Не нищая жена

Часть 1: Глава 1: Падение

Денни Смит

Не нищая жена

Эмили сидела в экипаже и молча прислушивалась к цокоту копыт по дороге. Карету стало покачивать сильнее — один раз девушку даже подкинуло вверх — за окном мелькнули очертания леса, а значит осталось уже не так долго. Но предстояло одолеть самый неприятный участок дороги.

Она вспомнила, как мужчины предпочитали этот последний кусок преодолевать верхом, отговариваясь тем, что в экипаже слишком мало места и женщинам будет удобнее переносить тяготы пути в одиночестве. Но в действительности лишь искали повод, чтобы выбраться наружу, подышать воздухом, стряхнуть с себя усталость и скованность. А женщины были обречены оставаться здесь, в этом ящике на колёсах, в котором почти нечем было дышать, из последних сил делая вид, что их ничуть не беспокоит тряска, что они ни за что не променяли бы свой удел на прогулку.

Ведь для них это тесное, душное пространство было последним оплотом приличия. Здесь, за закрытыми шторками, можно было позволить себе слабость, стереть с лица пыль и пот, поправить растрепавшиеся волосы, не боясь осуждающих взглядов, тогда как на воле, среди мужчин, каждое движение, каждый вздох становились достоянием чужих глаз и насмешливых пересудов. Да и сменить дорожное платье на амазонку в дороге было невозможно — потому терпели качку, молчали, улыбались и оставляли любые помыслы об освежающей прогулке верхом.

В тесной карете было душно, а от качки не спасали ни мягкая обивка, ни подушки. К этому времени, если только ехать из Лондона, а не из поместья, тело уже затекало и деревенело, и каждая кочка ощущалась как наказание за грехи. Воистину, Чистилище начиналось именно здесь.

Стояло самое начало декабря. Дороги еще не сковало льдом, не засыпало снегом, но после осенней распутицы почва чуть схватилась морозцем. И потому карета хоть и продвигалась тяжело и медленно, но завязла в грязи всего лишь несколько раз. В эти моменты Эмили приходилось выходить и терпеливо ждать, когда кучер вытащит увязшее колесо.

Её башмаки промокали, чулки покрывались грязью, но вознице не было никакого дело до ее злоключений. Джозеф предусмотрительно отправил с ней не Чака, с которым у нее сложились теплые отношения, а нанял для этой цели кого-то совершенно чужого — безликого, бессловесного исполнителя воли хозяина, для которого Эмили была всего лишь пассажиром, которого надлежало отвезти до конца пути.

Она была изгнанницей. А изгнаннице не полагалось сочувствия или поддержки. И местом изгнания предстояло стоять родовому поместью маркизов Крэмби, запущенному, ветхому и такому же забытому, как и она.

Сейчас девушка не чувствовала всех неудобств пути. Не смущал ее и холод, и давным-давно остывшая, врученная ей еще утром на постоялом дворе грелка, которую она держала в руках, и которая совсем не грела, а превратилась в огромный, холодный керамический горшок.

Ей было все равно, что станет с ней, потому что теперь она не представляла, что делать дальше.

Джозеф…

Имя его болью отозвалось в ее душе. Она вспоминала его зеленые лисьи глаза, в которых то вспыхивал насмешливый огонек, то — что-то другое, глубокое, человечное. На своих губах чувствовала его губы — жесткие, требовательные, и одновременно такие страстные, что весь мир исчез, а моральные устои стали казаться всего лишь жалкими предрассудками. Ей мерещились его руки — сильные, уверенные, скользящие по её спине, сжимающие её бедра, поднимающиеся выше, к груди и пробуждающие в ней то, чего она никогда не знала: желание.

Она вспомнила его слова: «Я не теряю надежды, что когда-нибудь вы скинете эту личину и станете нормальным, живым человеком».

Он хотел, чтоб она немного ожила, чтоб перестала походить на чопорную старую деву, холодную и замкнутую, и дала себе немного свободы. Он был готов пройти с ней этот путь и как умелый учитель приоткрыть те стороны жизни, что раньше были ей недоступны. Он видел в ней не «дурнушку», не «бесприданницу», и даже не замкнутого, одинокого человека, а женщину, которая только ждет того, чтоб кто-то разбудил в ней чувственность. И ему это удалось.

В какой-то момент Эмили думала, что у их отношений есть будущее. Что несмотря на скандальное начало, которое, казалось, исключало такую возможность, они вполне способны быть счастливы друг с другом. Что он, грубый, циничный делец, может стать для неё опорой. А она, холодная, закрытая, чопорная сможет стать для него всем.

«Вы назвали меня джентльменом. И мне неожиданно захотелось им быть» — признался он, и тем самым выразил все, к чему стремился: выбраться из образа нувориша, стать не просто богатым, а уважаемым.

А она унизила его и разбила мечты.

— Боже мой… — прошептала она, закрывая глаза. — Что же я наделала?

Она вспомнила, как он целовал её в карете. Как она уступила страсти, забывшись в его объятиях. Как все, чему учили суровые гувернантки, ушло в небытие, а самым естественным казалось отдаться тому жару, что сжигал ее изнутри. Она впервые почувствовала себя желанной. Настоящей. Впервые поверила, что достойна чужой любви.

А потом назвала его «дельцом». Оттолкнула. Растоптала его гордость.

— Я была глупа, — сказала она вслух, голос дрожал. — Я была жестока. Я уничтожила то, что между нами было.

Она вспомнила, как он навёл справки о её долгах. Это был его способ проявить заботу и защитить. А она восприняла это как наглость.

Теперь он ушёл. Отправил ее сюда. Оставил её в этом экипаже, как сломанную игрушку, которую нужно выставить на чердак и забыть о ней на долгие годы.

По лицу скатилась одинокая слеза. Потом ещё одна. Они бежали одна за другой по щекам, не вызывая ни стыда, ни попытки сдержаться. Зачем? Кому нужны слёзы замужней старой девы, чья репутация уже запятнана, чей отец — пьяница, а семья — разорена, которая всю жизнь обречена прожить в изгнании?

Она вспомнила коробку, перевязанную бантом, которую принесли посыльные. Как она дрожащими руками развязывала ленты, полная надежды, что он смягчился. И как лицо её побледнело стоило ей увидеть пожелтевшее от времени вульгарное платье с безвкусными оборками, как будто специально выбранное, чтобы унизить её перед всем светом.

Тогда она думала, что это просто месть мелочного, злопамятного человека. Сейчас же поняла: это был его способ показать, что она не дала ему шанса стать тем, кем он хотел быть. Что она разрушила его мечту стать джентльменом.

— Джозеф… — прошептала она

Но ответа не было. Только цокот копыт, скрип колёс и стук её сердца — тихий, болезненный, как стук капель в разрушенном доме.

За окном мелькнул знакомый поворот. Потом — очертания разваливающегося дома. Левое крыло было с обвалившейся крышей и заколоченными провалами окон. Эмили знала, что изнутри его покрывают черные следы плесени. У отца вечно не доставало средств, чтоб привести его в порядок.

Правое — было сносно, хотя и там гуляли сквозняки. Две-три комнаты содержались в более-менее приемлемом виде, чтобы жить, но уж точно не годились к приему гостей. Здесь же располагалась кухня, да маленькая столовая.

Карета остановилась.

Дверь открылась. Холодный воздух ударил в лицо.

— Вот и приехали, мисс, — сказал возница, помогая спуститься, но не глядя на неё. — Мистер Эттвуд сказал, чтоб я сразу возвращался обратно. Оставшиеся две кареты в пути. В первой — ваши вещи. Во второй — его милость лорд Крэмби.

Эмили горько усмехнулась. «Его милость…» Такое обращение к её отцу было насмешкой над самой титулованностью. Вечно нетрезвый, с дрожащими руками, с оплывшим лицом и фигурой, он меньше всего подходил на роль маркиза.

Она кивнула вознице. Он захлопнул дверцу, сел на козлы и хлестнул лошадей. Те рванули вперёд, оставив её одну посреди разбитой дороги.

Несмотря на холодный ветер, она не сразу вошла. Стояла, глядя на дом. На крышу, просевшую под тяжестью лет. На окна, заколоченные досками. На ворота, распахнутые, будто приглашая внутрь не гостей, а крыс и бродяг.

И сама чувствовала себя такой вот бродягой. Она достала из рукава платок, развернула его и чуть промокнула глаза.

Затем сделала шаг, потом ещё один, молча принимая свою новую судьбу.

Глава 1: Падение. (2)

Она вошла в особняк и оказалась в холле. В правую и левую стороны расходились темные коридоры, в которых гуляли сквозняки, шелестя обрывками обоев, словно призраки прошлого. По центру широкая лестница уходила на второй этаж, её перила были покрыты трещинами, как старое дерево под натиском времени.

В воздухе витали ароматы сырости, пыли и тот особый запах, который появляется, когда в помещениях долго не жили — смесь гнили, забвения и застоявшегося воздуха. Запах смерти, но не физической, а моральной.

На мгновение ей стало страшно. Когда в мрачном, покинутом всеми особняке никого больше нет, а в каминной трубе завывает ветер, поневоле подумаешь о призраках. О призраке матери, которая здесь улыбалась, пока болезнь не скрутила её. О призраке отца, который когда-то был маркизом, а теперь стал лишь тенью человека. О собственном призраке — девушки, что вернулась домой растоптанной и без будущего.

Несколько лет назад это место не навевало жути. В те времена дом был полон прислуги, везде ярко горели свечи, а крыша не проваливалась от тяжести снега. С кухни доносились ароматы выпечки, а из розария — запахи сотни роз, за которыми так любила ухаживать леди Крэмби. Эмили помнила, как мать в белом платье с зонтиком ходила между кустами, срезала ослепительно белые, пышные розы, которые так красиво контрастировали с ее черными волосами, на свету отливающими синевой.

После смерти ее матери, маркиз как будто почувствовал свободу и пустился во все тяжкие. Именно тогда и начались неуемные траты, скачки, азартные игры, а в довершение всего — пьянство. Он продавал картины, антикварную мебель, серебро. Потом — заложил землю и особняк. А потом — и свою душу.

Эмили встала посреди холла, рассматривая такую родную и одновременно чуждую обстановку. Пол был покрыт трещинами, как старое стекло. На стене когда-то висел портрет ее деда — строгий, с гордым взглядом, в парадном фраке времен Наполеоновских войн. Картина была давным-давно заложена в ломбарде. А о том, что она все-таки висела здесь когда-то, напоминали темные прямоугольники на выцветших на солнце обоях, да едва заметный ржавый гвоздь, торчавший из стены.

Таких участков было довольно много. Эмили помнила, что перед отъездом в Лондон не все они пустовали, но по-видимому маркиз продал или заложил все, что еще было в доме ценного, ради безумной поездки в столицу. Он был одержим идеей выдать ее замуж и поправить свои финансовые дела, а вместо этого завел сомнительные знакомства и кормил сброд из своего кармана.

Девушка тяжело вздохнула, вновь подумав о своем, крайне неудачном замужестве. Сейчас она еще острее почувствовала свое одиночество. Но, даже будь поместье полно людей, она бы все равно ощущала себя покинутой.

Потому что единственного человека, который был ей нужен, она выкинула из своей жизни.

Эмили повернула направо. Несколько шагов по темному коридору, и она оказалась в гостиной. В углу пылилось старое пианино, на котором в свое время она училась играть — не потому что хотела, а потому что так было принято. Но ни игра, ни пение никогда не манили ее.

Она ненавидела быть в центре внимания: когда все на тебя смотрят, притворно восхищаясь фальшивыми аккордами или дрожащим голосом. А ещё хуже было чувствовать себя невидимкой — стоять у фортепиано и петь, пока кто-то на другом конце зала рассказывает уморительную историю, и весь зал взрывается смехом, даже не оборачиваясь в её сторону.

Не желая оказаться ни в первой ситуации, ни тем более во второй, девушка проявляла поразительно мало рвения на музыкальных уроках. И никогда не жалела о том.

Сейчас пианино было расстроено. Клавиши просели, лак потрескался, а деревянный корпус покрылся пятнами сырости. Должно быть, со временем оно пришло в такую негодность, что даже отец не нашёл ему покупателя. В противном случае давно бы продал — за бутылку бренди или в оплату очередного долга в карты.

Эмили сдвинула крышку, прошлась по иссушенным клавишам рукой и вздрогнула, когда тишину разорвал аккорд. В пустом доме звук был слишком громок и казался чужеродным. Она вздрогнула и снова подумала о призраках.

Ветер рванул в трубу, вытягивая из камина протяжный, жалобный вой. Эмили нервно поежилась

Она подошла к грязному, в разводах окну и выглянула в сад. Там медленно умирал розарий. Часть кустов давно засохли, их ветви торчали, как костлявые пальцы. Остальные сплелись в дикий клубок, задушив друг друга. Она вспомнила его былое величие и удрученно вздохнула. Было жаль трудов матери, вложившей душу в эти цветы.

Неподалеку стоял небольшой фонтан. Постамент был испещрен сетью мелких трещинок, а чаша забита листьями, мхом и мусором.

— Раньше здесь пели соловьи. А теперь только ворона каркает, — прошептала Эмили, рассматривая огромную черную птицу, примостившуюся на скамье

Она поднялась наверх. Ступени скрипели под ногами, как будто стонали от каждого шага. Одна доска прогнулась под ногой, издав тревожный треск.

Её комната осталась прежней. Изжёванный молью стул, кровать с остатками балдахина, давно потерявшего свой цвет. Осколок зеркала, закреплённый на стене, как символ того, что целое уже не восстановить.

Не удержавшись, она посмотрела в него. Перед ней была бледная, как моль, старая дева. Волосы собраны в тот самый унылый пучок, который она так и не научилась делать сносно. Будь ее одежда дешевле, она бы запросто сошла за гувернантку или компаньонку.

Может быть, это был бы не самый плохой вариант. По крайней мере, у нее было бы занятие, и ей не пришлось бы прозябать в изгнании. Ей бы платили, и н пришлось бы ждать денежной подачки от мужа или отца.

Из комнаты чуть дальше коридор вел к кабинету маркиза. Здесь раньше он принимал арендаторов. Здесь же в дальнейшем играл в карты, напивался до беспамятства, подписывал расписки и векселя.

Кабинет пострадал меньше остальных комнат. Мебель осталась — потрёпанная, но целая. Ни единой книги не было, все давно растащены или проданы. Но стол, кресло, шкаф — всё стояло на местах. Должно быть, решив, что дочь рано или поздно выйдет замуж и уедет, маркиз решил сохранить то, что было дорого ему, а не ей. Он предпочёл распродать обстановку её спальни, но оставил себе свой маленький уголок, где все еще мог мнить себя крупным замлевладельцем.

Она подошла к шкафу, попыталась его открыть. Заперто.

Ключ нашёлся тут же. Лежал на столе, рядом с пожелтевшими бумагами, исписанными неразборчивым почерком отца. Их она просмотрит позже, когда станет светлее. А сейчас её внимание привлекло содержимое шкафа.

Что могло там быть ценного, чтобы запереть? И одновременно ненужного, чтобы оставить ключ на виду?

С противным скрежетом ключ повернулся в замке

Глава 1: Падение. (3)

Преодолевая отвращение, она стала разбирать содержимое коробки. Внутри царил хаос: обрывки пожелтевших черновиков с растушеванной подписью «Ваш преданный должник», сломанные перья, разбитая чернильница, черные капли которой испачкали дорогую кожу пары коричневых перчаток, которые подарил ей Джозеф и которые она не решилась снять. Была здесь и горсть мелкого мусора — осколки фарфора, засохшие листья, комочек пыли, похожий на гнездо мыши. Все это лежало как бессмысленный хлам, словно отец собирал его, чтобы чем-то заполнить пустоту.

А на самом дне — его главное сокровище. Початая бутылка портвейна.

Она была закупорена тряпкой и воском с такой тщательностью, будто от содержимого зависела жизнь хозяина. Девушке понадобилось много времени, прежде, чем она смогла наконец открыть ее, еще толком не понимая, зачем же делает это. Руки дрожали от усилий и ей пришлось снять грязные перчатки, оставляющие на бутылки пятна чернил. Воск цеплялся за пальцы, забивался под ноги, но, наконец, он была вознаграждена за свои усилия.

Запах ударил в нос. Густой, сладковато-кислый, с оттенком плесени и старого дерева. Аромат падения ее отца, пропитавший всю его жизнь и эти стены.

Он стал распространяться по кабинету, навевая воспоминания о тех днях, когда отец до беспамятства напивался в этом же самом кабинете, оплакивая свою никчемную жизнь, проигранную на скачках и уничтоженную в карточных играх.

В хорошие вечера напившись он засыпал на диване, завернувшись в потрепанное одеяло. В плохие — слонялся призраком по поместью, искал повода для ссор, кричал на слуг, бил посуду. А по утрам просыпался с головной болью, в дурном настроении, с глазами, полными ненависти ко всему живому.

Что же он нашел такого в этой бутылке? Утешение? Забвение? Или просто возможность перестать чувствовать?

Она снова принюхалась.

Джозеф иногда тоже вечерами мог выпить портвейн, хотя предпочитал виски. Но тот напиток, что подавали в его доме, был мягким, благородным, с глубоким букетом. А этот… этот был как бурда — кислая, грубая. И ни за что не сравнился бы с тем, что изредка пил ее муж.

Как и сам маркиз, хоть и был по рождению аристократом, не мог тягаться с Джозефом. Ни положением, ни достоинством, ни силой духа.

«Мой муж ни за что не притронулся бы к этой гадости», — подумала Эмили.

Но он в Лондоне, наслаждается своим положением, к которому так долго стремился. Наверняка посещает все балы в округе, договаривается о встречах и флиртует со вчерашними дебютантками. Горечь снова царапнула ее душу когтями. Хотя маркизом ему не стать пока жив ее отец, но это лишь вопрос времени. А она — в изгнанье в Кенте. И будет вести себя без оглядки на его мнение.

Она с осторожностью приблизила горлышко к губам и сделала глоток, стараясь не думать о том, чьи губы касались его раньше.

Содержимое неприятно обожгло рот, по пищеводу потекло в желудок, как расплавленный свинец. Она закашлялась, судорожно сглотнула и замахала рукой, но по телу начало расползаться тепло — тяжелое, искусственное, но настоящее.

И вместе с ним — умиротворение.

Такого раньше с ней не происходило. Ну, так и она не пробовала прежде портвейн. Впервые ей дали вино когда-то очень давно, наверное, в тот год, когда начали вывозить в свет. Тогда она не нашла его приятным на вкус. Второй раз — уже в доме Джозефа. Прохладное, темное, с терпким послевкусием.

Сколько времени прошло с того ужина? Годы…

Она сделала еще один глоток. Более глубокий.

Закашляла снова, но уже не так сильно. Тепло усиливалось. Горести — те, что давили на сердце, сжимали виски, рвались наружу слезами — начали отступать. Они не исчезли. Но стали дальше, как голоса, доносящиеся из соседней комнаты.

Она села на край стола. Бутыль — в руке.

— Вот ты где, — прошептала она, мутнеющими глазами глядя на темную жидкость. — Вот где ты прячешься.

Успокоение.

Впервые за долгое время ей стало почти легко.

Не потому что боль ушла.

А потому что теперь она знала, как ее заглушить.

Глава 1: Падение. (4)

Смеркалось, когда Эмили услышала звук колес по гравию подъездной дорожки. Не думая, что делает, она заткнула тряпьем горлышко бутылки и вернула ее на прежнее место, прикрыв обрывками писем и осколками фарфора. Любой человек с ясным рассудком заметил бы, что бутылка почти пуста, но девушка сомневалась, что отец вообще вспомнит о её существовании.

И не без основания.

Через несколько минут он вошёл в дом — шатаясь, с перекошенным лицом, глаза мутные, как грязная вода в канаве после

Эмили предпочла даже не думать, что это за пятно и где он его поставил. Он пошатывался, цепляясь за стену и широко расставив ноги, как будто находился на борту корабля во время качки.

— Ну вот и приехали! — дохнул он ей в лицо кислым, — Дом родной!

О каком доме он говорит? О тех жалких развалинах некогда богатого особняка, превратившегося в склеп благодаря его стараниям?

Эмили хотела взмахнуть рукой и развеять этот смрад, но не нашла в себе смелости. В памяти были еще свежи те моменты, когда вот точно так же он вваливался в комнату и крушил на своем пути все, до чего мог дотянуться. Он превращался в настоящее чудовище, стоило ему увидеть хоть один косой взгляд в свою сторону, или почувствовать презрение в тоне собеседника. И было совершенно не важно, мнимое или реальное оскорбление было ему нанесено.

— Ты что, не рада меня видеть? — вздохнул он и широко развел руки в стороны, как будто ожидая объятий, — Ну же, иди ко мне.

Он сделал по направлению к дочери несколько шагов, покачиваясь, как матрос на палубе. Эмили лишь отшатнулась, спина уперлась в лестничные перила.

— Я — твой отец! — выкрикнул он, голос дрожал между слезой и яростью. — Маркиз Крэмби! Я имею право быть здесь!

Она бы ушла прочь, да только куда? Поместье разрушалось на глазах: стены просели, двери болтались в петлях, замки давно сгнили. Сколько понадобится ударов кулака разъярённого мужчины, чтобы взломать её собственную спальню?

Но на ее счастье сейчас он был настроен не столь агрессивно. Взглянул на неё внимательно — впервые за долгое время. Посмотрел в её лицо, бледное, с красными веками, с тенью под глазами, выискивая что-то. И, словно прочитав в нём то, что напугало даже его — усталость, отчаянье и тень падения, лишь молча махнул рукой. Прошёл мимо, специально задев плечом, и, пошатываясь, двинулся наверх.

Эмили по-прежнему молчала, застыв статуей на ступеньках лестницы, боясь пошевелиться и поверить, что все так просто для нее закончилось. В голове ещё теплилось тепло от выпитого портвейна, но теперь оно смешалось с ледяным страхом, который медленно расползался по телу.

Как бы сейчас ей пригодился Донал, которому удавалось держать маркиза в узде. Благодаря ему, он почти перестал пить и несколько дней подряд до ее свадьбы был почти трезв. Но, видимо, оказавшись без присмотра, пустился во все тяжкие.

Очутившись в карете после своей позорной свадьбы, она нашла кошель с деньгами, которые очевидно, оставил для нее Джозеф. Было в этом что-то унизительное, но ей выбирать не приходилось. Без его денег ей даже было нечем расплатиться на постоялом дворе. В конце — концов, женившись на ней, Джозеф приобретал в будущем титул и положение, обещая ей не знать больше бедной жизни.

По-видимому, такой же кошель нашел и маркиз. И впервые за столько времени почувствовав нечаянную свободу, решил прокутить все в каком-то трактире. Она вспомнила его пропитое лицо и подумала, что уж он-то точно не мучился излишними сомнениями, разбрасываясь деньгами Джозефа, когда заказывал еду и выпивку.

Поэтому теперь ее сковал уже не только ужас от предстоящей участи жить с отцом бок-о-бок, не имея никакой защиты. Она экономила каждый пенни, найденный у себя, не понимая, на что ей рассчитывать в будущем. Джозеф не казался расточительным человек. Он мог не жалеть денег, чтобы пустить пыль в глаза. Но будет ли он так же щедр со своей собственной женой, отправленной им в изгнание?

Она в волнении схватила кошель и пересчитала в нем деньги. На сколько же их хватит?

Глава 1: Падение. (5)

Словно в ответ на не озвученную тревогу, на пороге появились две женщины в черных дорожных платьях и пальто. Она не видела их во время своего пути сюда, и совершенно не вежливо уставилась, как будто встретила призраков.

Одна была молода, едва ли сильно старше самойиЭмили. Лицо было испуганно, как будто она до конца не понимала, куда же едет, и столкнувшись с жестокой действительностью, отчаянно хотела вернуться назад.

Вторая была старше. На лице застыло суровое, совсем не почтительное выражение, словно она заранее готовилась навести здесь порядок железной рукой и держать непутевого маркиза и его не менее непутевую дочь в ежовых рукавицах. Она походила скорей на генерала в юбке, чем на горничную. Хотя, безусловно, являлась именно ей, судя по большим, с красноватой кожей натруженным рукам. И свои владения она оглядывала по-генеральски хозяйственно. Можно было не сомневаться в том, кто будет теперь хозяйкой в этом доме.

Неловко себя почувствовав под этим твердым взглядом, Эмили неуклюже поправила вазу с давно высохшими цветами — пыльными, обломанными стеблями, торчащими из треснувшего керамического горшка. И тут же увидела, с какой укоризной смотрит на нее та, что старше, словно выговаривая за глупый поступок и нарушение заведенного распорядка.

Женщины тем временем сделали быстренький книксен. Но только этот жест и мог служить символом уважения. На лицах застыло выражение холодного равнодушия.

— Миссис Эттвуд, — сказала старшая, сделав шаг вперёд. Голос её был твёрдым, как камень. — Мы привезли ваши вещи. Остальные — завтра. Мистер Эттвуд нанял нас в Лондоне в качестве горничных с тем, чтобы мы служили вам здесь. Меня зовут Лин, — женщина указала на свою спутницу, — А это Мод.

Эмили почувствовала, как ожила умершая было надежда.

Джозеф не забыл её. Он не бросил её одну в этом разваливающемся доме, как сломанную игрушку. Он послал людей. Он прислал её вещи. Он прислал слуг. Он не выкинул ее из своей жизни!

— А он? — спросила она, голос дрожал от волнения. — Где он?

— В Лондоне, миссис Эттвуд, — ответила старшая.

Девушка почувствовала, как мелькнувшая надежда тут же сгорела в пламени отчаянии. Словно кто-то протянул ей свечу в темноте, на мгновение осветив ее жизнь, и тут же от скуки задул ее.

— Он не говорил, когда собирается приехать? — спросила она, одновременно желая и боясь услышать ответ на свой вопрос.

— Боюсь, он не сообщил нам, миссис Эттвуд. — равнодушно ответила Лин, не понимая, что эти слова разрывают Эмили на части.

Женщины стали молча переносить вещи из экипажа в дом. Ящики, сундуки, коробки — всё, что осталось от её прежней жизни. Каждый предмет напоминал о том, что она потеряла. И о том, что

— Где оставить это, миссис Эттвуд? — робко спросила Мод, все еще казавшись испуганной.

— Оставьте пока здесь, — потерянно ответила Эмили.

Она наблюдала, как растет гора вещей. Коробки и свертки с платьями, шалями, перчатками и прочими вещами. Несколько книг были перевязаны веревкой и аккуратными стопками водрузились на грязный пол в ожидании того момента, когда им найдут место. Но только предстоит сделать это не Эмили, а именно Лин. Девушка не сомневалась, что именно за ней останется последнее слово во всех хозяйственных вопросах.

Наблюдая за ними, она заметила, как они о чем-то переговариваются, как та, что старше, раздает какие-то поручения Мод, жестами указывая, куда поставить те или иные вещи.

Их действия и вся ситуация в целом казались какими-то ненастоящими, искусственными, абсурдными. Настолько, что Эмили в какой-то момент показалось, что она сходит с ума. Что всё происходящее перед её глазами — лишь плод больного разума, порождённый одиночеством, страхом и выпитым.

Она замерла, наблюдая за их размеренными, по-хозяйски уверенными жестами и понимала, что все больше превращается в предмет интерьера. Как та ваза, что стоит на столе. Ее надлежит протереть от пыли раз в несколько дней, передвинуть с места на место, и тут же забыть. И хорошо будет, если ваза стоит на том же самом месте, где ее оставили, и не делает попыток изменить существующий уклад.

Интересно, именно такие распоряжения оставил Джозеф Лин?

Глава 1: Падение. (6)

Она ясно представила себе, как он стоит у окна в своем кабинете, одетый как фабрикант — в строгом сюртуке, без каких-либо украшений. Удивительно, что в обычной жизни он предпочитал строгие тона и аскетичный крой, но, стоило ему подумать, что на кого-то нужно произвести впечатление, так в ход шли ленты, кружево и яркие цвета.

Зеленые глаза обращены на улицу, но видят не Лондонскую грязь. В голове цифры, расчеты, контракты и письма. В руках — трость, которой он слегка поигрывает, как делает всегда в минуты задумчивости.

Позади него Лин. Перед ним она склонилась почтительно, как уж точно никогда не склонится перед ней — Эмили. Чуть отступила на шаг, руки сложены, взгляд прикован к его спине, внимательно слушает, не вздумав перебить или отмахнуться от указаний.

Он же говорит — коротко, жестко, без лишних слов, как делает обычно, когда отдает распоряжения. В своей излюбленной манере: не церемонясь, не выбирая выражений. Он называет тестя пьяницей, даже не подумав как-то смягчить грубость своих слов. Он приказывает следить за женой, мигом сообщая обо всем, что происходит вокруг нее.

Эмили взмахнула головой, прогоняя наваждение.

«Нет. Это лишь домыслы. Я слишком много выпила», — шептала она себе, но в глубине души знала, что это правда.

А бесцеремонные манеры Лин лишь укрепляли ее в своих домыслах. Она знала, что все было именно так. И Лин уж точно будет подчиняться не ей, а ее супругу, которому нет никакого дела до того, что сейчас происходит с ней, но который тем не менее собирается контролировать каждый вздох.

— Мой муж… он не оставил мне никаких указаний? — спросила она робко, всё ещё надеясь, что Джозеф не будет так жесток.

— Боюсь, что нет, миссис Эттвуд, — холодно отчеканила Лин, не прерывая своего занятия. Она даже не потрудилась посмотреть на Эмили, отвечая ей.

Сложно было судить о том, правда ли это. Но Эмили не удивилась бы, узнав, что Джозеф ничего не передавал ей.

У него всегда не ладилось общение с прислугой. Он отдавал приказы коротко, никогда не вдаваясь в подробности, а если уж и снисходил до пояснений, делал это в такой уничижительной, язвительной манере, словно сомневался в умственных способностях своих собеседников. И это еще, если был в хорошем расположении духа. В дни, когда дела не ладились, он был совершенно невыносим и раздражителен.

Может, он и хотел передать на словах жене что? А может не посчитал нужным. Строить догадки можно было целую вечность, но это было бессмысленно.

Маркиз тем временем исчез в своей комнате. С того места у лестницы, где стояла Эмили, ей было хорошо слышны его тяжелые, медленные шаги, потом из-за двери послышался шум, как будто что-то упало. Потом донеслось мычание, а вскоре — приглушенный храп.

А Эмили осталась стоять посреди холла, сбитая с толку и ошарашенная происходящим. Легкое опьянение улетучивалось, оставляя после себя неприятный привкус во рту, тяжелую голову и ледяное отвращение к самое себе.

Ей очень хотелось вернуться в кабинет отца, откупорить бутыль и сделать еще один большой глоток. Он бы дал ей сил пережить этот бесконечный день. Он бы подарил ей забвение хотя бы на этот вечер и предстоящую ночь.

Возможно, она так и сделает.

В этот момент она почувствовала почти зависть к отцу, который спал в своей комнате и совершенно не беспокоился о таких пустяках, вроде несвежего белья или того, что его жизнь больше не подчинена ему. Его уже давно не волновали такие мелочи.

И сейчас девушка почувствовала, что, возможно, он был не так уж и не прав. Потому что лучше быть пьяным, чем чувствовать, как за тобой наблюдают или еще хуже — игнорируют. Лучше утонуть в забвении, чем жить под присмотром. Этот выбор — выпить или нет — всегда будет зависеть только от нее. Потому что остальная жизнь будет распланирована чьей-то чужой, бескомпромиссной волей.

Глава 2: Дальше по наклонной

Через несколько дней она проснулась, почувствовав чужое присутствие в доме. Было раннее утро, рассвет только-только занимался. Серый свет, еле пробивавшийся сквозь тягостный мрак туч, чуть осветил очертания комнаты, проступая сквозь крупные прорехи в шторах. Воздух был неподвижен, но в нём витало что-то новое: движение, незнакомые голоса, стук по полу и стенам, доносившийся с первого этажа.

Сердце ускорило свой бег.

Эмили вскочила с кровати в радостном возбуждении, боясь поверить своему счастью.

— Это он, Джозеф, — шептала она себе, — Он здесь! Он простил меня!

На мгновение показалось, что ее горячие мольбы не остались без ответа. Что в эту минуту возможно все: прощение, объятия, слова, которых она ждала каждую ночь и не дождавшись засыпала в слезах.

Может быть, Джозеф осознал, что не может жить без неё? Что она ему дорога. Ну, не может же он быть столь суров, чтобы сначала жениться на ней и тут же отправить в пустое, холодное поместье в Кенте. Может, ему хватило нескольких одиноких дней в Лондонском доме,

Девушка быстро накинула самое простое домашнее платье — то, с которым могла управиться без помощи горничной — торопливо собрала волосы в тот самый унылый пучок, который единственно могла сделать, и, не дожидаясь ни завтрака, ни прихода слуги, поспешила вниз.

Но к её огорчению, в дом заходил не супруг, не слуги, которые могли бы приехать заранее и подготовить дом к его приезду, а совершенно незнакомые люди.

Несколько мужчин в грубых одеждах сновали по первому этажу, таскали ящики, измеряли стены, разбирали старые доски. А посреди холла, на правах полноправной хозяйки ходила Лин. Она указывала рукой, где что должно быть, что-то обсуждала с тем, кто явно был мастером, и делала это с такой уверенностью, будто сама была полновесной владелицей поместья.

По обрывкам разговоров, по тому, как бесцеремонно рабочие заглядывали в каждый угол, залезали под лестницу, трогали балки, Эмили поняла, что пришли рабочие. Чтобы отремонтировать дом.

А после того, как те принялись заносить в дом инструменты и материалы — доски, перевязанные холщевиной, длинные свёрнутые полотнища войлока, связки гвоздей, обвязанные веревками, — вопросы отпали сами собой.

Дом готовили к зиме.

Похвальное решение, вот только никто не посчитал нужным не то, чтобы посоветоваться с ней или маркизом, но даже хотя бы поставить их в известность.

Хотелось подойти к Лин и устроить той выволочку за самоуправство, топнуть ногой или надавать пощечин за наглость. Так иногда бывало делали ее знакомые, пытаясь внушить прислуге чуть больше почтения или добиваясь от них усердия. Вообще со слугами порой не церемонились.

Но Эмили никогда не решилась бы на подобное. И уже знала, что Лин ответит в свое оправдание:

— Мистер Эттвуд поручил мне все вопросы, касающиеся содержания имения. Вам не нужно ни о чем беспокоиться, — холодным тоном, не терпящим возражений, чуть снисходительно обычно говорила Лин в ответ на любые замечания или вопросы.

В глазах при этом будет светиться плохо скрытое превосходство, словно она объясняет несмышленому ребенку прописные истины и едва не теряет терпение из-за его непонятливости.

Это «не нужно ни о чем беспокоиться» звучало все чаще и чаще. И началось на второй же день по приезду в поместье.

Лин знала лучше, что есть на завтрак молодой, замужней леди. Как ей следует одеваться. Как заплетать волосы, проводить досуг и в какое время гулять. Дальше внутреннего двора ее никогда не отпускали, объясняя заботой о ее здоровье. Мол, на улице холодно, слякотно, а мистер Эттвуд поручил ей все заботы о здоровье супруги и ни за что не простит, если та заболеет.

По поводу этого замечания у Эмили было свое мнение. Впервые услышав этот вздор, хотелось рассмеяться в ответ. Ей показалось, что та издевается над ней.

Джозефу, по ее мнению, было глубоко плевать, даже если она умрет. Возможно, ее смерть наоборот развяжет ему руки, и он сможет наконец жениться на ком-то, чье присутствие по крайней мере способен выносить.

Интересно, как он проводит свое время в Лондоне? С кем встречается, что делает? Теперь, когда он стал зятем маркиза Крэмби, а в последствии унаследует и титул, он смог подняться в обществе. Доволен ли открывшимися перспективами? А может быть вокруг него кружит толпа поклонниц, соблазненные богатством и блестящим титулом? Может быть он уже завел содержанку?

Ревность полоснула когтями по сердцу. Она представила, как он расточает свои улыбки и обаяние другим женщинам, купает их в своем восхищении, делает им комплименты. А возможно целует. Прямо, как тогда, когда они были вдвоем в карете.

Эта картина сменилось другой. Теперь он в клубе, в окружении тех людей, что еще вчера презрительно морщили нос, завидев его. Теперь они приносят поздравления и желают заполучить в друзья столь богатого человека. Она словно наяву видела, как он смеётся, как говорит о своей жене, посланной в изгнание, с легкой насмешкой: «Миссис Эттвуд предпочитает деревенское уединение столичной жизни. Было бы жестоко лишать ее привычной жизни».

Затем он выкурит сигару, выпустит облачко дыма в воздух и снисходительно рассмеется. Словно это он от рождения принадлежал к аристократии и женился на нищей дурнушке из милости.

Она приуныла, но постаралась взять себя в руки. Ругая себя за робость и нерешительность, она заставила себя спуститься по лестнице на первый этаж и подойти к Лин. Она старалась выглядеть уверенно, но по тому, как экономка повернулась к ней, поняла, что это не удалось. Чувствуя себя нашкодившей девчонкой, что поддалась уговорам Мина, сбежала из классной комнаты и теперь несет ответ перед гувернанткой, Эмили обратилась к женщине.

— Лин, мне бы хотелось знать, что здесь происходит, — начала она твердо, но тон тут же скатился до нервного лепета.

Глава 2: Дальше по наклонной. (2)

Та нехотя оторвалась от разговора с мастером, посмотрела на нее с раздражением, как на того, кто путается под ногами и никак не может понять элементарных вещей.

— Все просто, миссис Эттвуд, — со вздохом ответила женщина, тяготясь необходимостью что-то кому-то пояснять, — Эти люди здесь, чтоб подготовить дом к зиме. Ваш супруг, мистер Эттвуд, перед моим отъездом распорядился, чтобы я позаботилась об этом.

У Эмили вертелась тысяча вопросов на языке: начиная от того, кто будет это оплачивать, и заканчивая тем, почему же Лин позволяет себе распоряжаться в этом доме и даже не собирается посвящать никого в свои дела.

Но она не посмела задать ни одного из них, находя себе оправдание в том, что в противном случае неизбежно возникнет ссора, а устраивать скандал перед малознакомыми людьми казалось отвратительным. Тем более, что она заметила, как к их разговору прислушиваются.

Один из мужчин покачал головой, как будто видел перед собой капризную, изнеженную девицу. Другой закатил глаза, словно она сказала невероятную глупость. А третий, что держал в руках сверток с инструментами, улыбнулся, будто нашел в происходящем что-то забавное.

Сам мастер выжидающе смотрел, чем закончится этот разговор. И по его нетерпеливым жестам, по тому, как он барабанил пальцами по стене и стучал носком ботинка по полу, Эмили поняла, что он стремится скорее продолжить прерванную работу.

Она почувствовала, как краснеет от стыда, как будто была маленькой девочкой, которую сейчас прилюдно отчитали. Она уже жалела, что столь неосмотрительно подошла к Лин и посмела оторвать ее от важных дел. Её попытка проявить интерес была воспринята как непозволительное своеволие или досадная задержка. От нее надлежало отмахнуться как от надоедливой мухи.

Так и

Лин, заметив её смущение, чуть склонила голову, будто в жалостливом жесте, но в глазах мелькнуло торжество. Её власть была непререкаема. И сейчас в присутствии столь большого количества людей, утвердилась окончательно. Сломав ее сейчас, ей уже не потребуется делать это повторно.

— Позвольте ещё спросить… — пролепетала девушка, тщетно пытаясь обрести хоть крупицу уверенности, — Когда начнут ремонтировать ….?

— Все по порядку, миссис Эттвуд, — грубовато перебила ее Лин, уже не обращая внимания, как будто та была досадной помехой. — Вы можете пойти к себе и немного отдохнуть, пока мы тут все так заняты. Мэри уже готовит завтрак и принесет его вам в комнату.

— Я могла бы остаться здесь. И помочь вам, — жалко пролепетала Эмили.

— Здесь сейчас будет очень пыльно и холодно, — тон Лин стал мягче, но эта мягкость была обманчива, — Вы же не хотите простудиться. Мистер Эттвуд никогда не простит мне, если вы заболеете.

Девушка все поняла. Ее просто убирали с доски как шахматную фигуру. И даже не считали нужным это скрыть.

— Что у нас на завтрак? — предприняла она еще одну слабую попытку вернуть контроль над своей жизнью, — Я бы хотела…

— То же, что и всегда, миссис Эттвуд, — со снисходительной усмешкой, словно разговаривая со слабоумной, ответила женщина, — Овсянка. Она полезна для вашего здоровья.

«Да с чего вы взяли, что у меня столь хрупкое здоровье? — хотелось ей закричать, — Я не больна, не слаба здоровьем, не скудоумна. Это мой дом!»

Но Лин уже было безразлично. Она повернулась к ней спиной, давая понять, что разговор окончен.

Глава 2: Дальше по наклонной. (3)

Понимая, что добиться ей больше нечего, Эмили пристыженно побрела на второй этаж, но только не к себе — не туда, где ее ждали безразличие, овсянка, а может быть и маленькая грелка, которая хоть и грела тело, но совершенно не согревала душу. Ее путь был в направлении отцовского кабинета.

Здесь все еще творился беспорядок, а шкафов и стола не касалась рука горничной. Пыль осела тонким слоем по полкам, а местами по углам паук сплел паутину, что придавало совсем уж заброшенный вид помещению. Но теперь Эмили нравилось это запустение. Только отцовский кабинет не был отправлен присутствием Лин. Только здесь она еще не навела свои порядки. Поэтому это был единственный уголок во всем доме, где Эмили чувствовала себя хозяйкой.

И не имело никакого значения, что в ее владении были лишь пыльные шкафы, несколько полу сломанных стульев да пожелтевшие старые бумаги, содержимое которых она так и не просмотрела. Здесь никто не следил за ней и не говорил «вам не о чем беспокоиться».

Прикрыв дверь и защелкнув ее на задвижку, она направилась к тому шкафчику, где в первый же вечер нашла початую бутыль с портвейном, заляпанную чернильными пятнами да чем-то жирным. Она достала из маленького кармана единственный свой ключ, который пока еще находился полностью в ее власти, повернула его в замке да вытащила новенькую бутылку, присыпанную черновиками, осколками фарфора, сломанными перьями да другим мусором.

Это была уже вторая. Кухарка использовала портвейн для готовки, поэтому было не сложно стянуть ее ночью, пока все были погружены в сон. Следовало соблюдать предосторожность, поскольку кухонная прислуга спала в комнатке прямо рядом с кухней. Но это оказалось не трудным.

В доме царила неразбериха. Словно по полю боя здесь сновали рабочие с инструментами, слуги таскали мебель, а посреди всего этого воинства как полководец командовала Лин. Поэтому Эмили не переживала, что кто-то хватится пропажи. В таком бардаке, вызванном уборкой, переездом и ремонтом, можно было потеряться самому, не говоря уже о какой-то бутылке портвейна…

Ну, хорошо: двух бутылках.

Да даже если кухарка обнаружит пропажу, никто никогда не подумает на нее. Всегда можно сказать, что это отец таскает по ночам алкоголь из кладовки. Глядя на его пропитое, одутловатое лицо, ни у кого бы не возникло сомнений, что это так.

А Эмили все еще молода, прилично выглядит. Как ее можно сравнивать с маркизом? Да, лицо теперь не так свежо, как прежде, а кожа приобрела землистый оттенок. Но так в этом вина Лин, которая не выпускает ее из дома, беспокоясь о ее хрупком здоровье.

А если вдруг поймут? Если обнаружат?

Да какая разница? Какое ей дело до них? Какое право они имеют судить ее?

В этом доме она — хозяйка. Ее слово — закон. А значит она имеет право делать здесь то, что пожелает. И никто ей не указ.

Привычным движением Эмили откупорила бутыль, и прямо из горла приложилась к ней. Этот напиток был не в пример лучше того, что она попробовала в первый вечер. Терпкий, глубокий, с оттенком старого дерева и пряностей. Она привыкла к его вкусу, и теперь он уже не обжигал ее.

Возможно, сам Джозеф не отказался бы разделить его с ней.

Он должен быть доволен. Когда-то он убеждал ее выпить вина, чтобы расслабиться. Интересно, она достаточно расслабилась? Или нужно добавить еще?

Она пьяно улыбнулась. На голодный желудок алкоголь творил чудеса, проливаясь внутри нее благословенным огненным потоком. Отступали горести, а та унизительная сцена внизу уже не казалась столь катастрофичной и почти забылась.

Какая разница, как себя ведет с ней Лин, и что о ней думают эти рабочие? Пока у нее есть это (она любовно погладила пузатую бутылку), ей ничего не страшно. Она способна выносить любые испытания.

С некоторых пор у Эмили появилась привычка на ночь делать несколько глотков портвейна. Она убеждала себя, что это помогает ей лучше спать. В самом деле, сон шел сразу же, стоило ее головы коснуться подушки. Но просыпалась на утро она зачастую в дурном настроении и с тяжелой головой.

Но сегодня впервые она выпила утром. Воодушевлению и легкости на смену вскоре пришли горькие слезы. Теперь она оплакивала свою несостоявшуюся, загубленную жизнь, предательство Джозефа. А через секунду горячо просила у него прощение, как будто он стоял в этой комнате и мог слышать все, что она ему говорит.

Что же сделать, чтобы заглушить эту боль глубоко внутри нее?

Правильно, выход прост.

Она улыбнулась — пьяно, безнадёжно — и снова приложилась губами к бутылке.

Глава 3: Одиночество

Через несколько дней после столь неудачной женитьбы Лондон сковали серые тучи, держа его словно в тисках. По улицам стлался туман, скрадывая очертания города. В мареве неясными тенями бродили жители, спеша по своим делам.

Джозеф сидел у окна своего

Этот сервиз выбирала Эмили.

Он хотел купить другой, что стоил раза в три дороже, с аляповатыми цветами и разводами из золота и серебра, созданным словно для королевского дворца. Но его жена — было странно так думать об Эмили — мягко, как это умела только она, настояла на совершенно обычных белых чашках, украшенных по ободку какими-то простенькими выращенными в поле цветочками.

Сам бы он в жизни не выбрал ничего подобного, посчитав его слишком просты и дешевым, но сейчас был вынужден признать, что она оказалась права.

Она вообще во многих вещах оказалась права. Но всегда делала это мягко, с присущим только ей тактом и достоинством. Грубого вмешательства в свою жизнь Джозеф никогда бы не потерпел и по-видимому Эмили хорошо поняла его натуру. Она не командовала, не требовала и не капризничала. Она просто была рядом и умело направляла его кипучую энергию.

Он стал мягче относиться к людям, перестал быть грубым со слугами. И наконец-то увидел, как из их глаз уходит отчуждение и страх.

Единственный раз, когда Эмили позволила себе прямолинейность, был тогда, когда она назвала его дельцом.

Из ее уст это прозвучало ужасным оскорблением. Он чувствовал, что она в нем разочарована. Черт! Да, он сам в себе был разочарован. А потому и поступил так отвратительно в последствие.

Не мог же он признаться себе, что поехал к мисс Грант из простого честолюбия. Что хотел бы, чтоб она была по гроб жизни обязана ему за то, что он достал эти чертовы письма. Что ему было бы приятно увидеть, как столь красивая, благородная, изысканная девушка, к которой в иные времена он и приблизиться не осмелился бы, шепчет ему горячие слова благодарности и со смущением смахивает навернувшиеся слезы. А он бы с достоинством настоящего аристократа предложил ей платок.

Это был бы его триумф. Маленький, мерзкий, но такой желанный.

Его желания не простирались дальше этой сцены. В иные времена он действительно мечтал, чтобы именно мисс Грант стала его женой. Она была бы чудесным украшением к нему. Как… булавка с бриллиантом, которую следует надеть на светский прием, чтоб подчеркнуть свой статус. Как красивый трофей. Но те времена давно прошли.

С некоторых пор в его жизнь прочно вошла Эмили, и он не променял бы ни на что на свете ее мягкое присутствие в своей жизни. Несмотря на не столь блестящую внешность, как у ее подруги, она была довольно миловидна. Для тех, конечно, кто способен оценить подобную красоту. Она не была создана, чтобы блистать в свете. Но так и Джозеф не был светским человеком и не стремился к этому.

Она была бы украшением в спокойной обстановке гостиной с мягким приглушенным светом или в стенах его кабинета вечером, когда он рассказывал о том, как прошел его день. Но, что было еще важней: она проявляла искренний интерес к его делам, быстро училась и была восхищена его хваткой и предприимчивостью.

С ней он мог бы разделить триумф своих побед. Она придавала вкус ко всему, что он делал. Ради ее восторженной улыбки хотелось достигать все большего. Ради взгляда — становиться лучше каждый день.

А что теперь?

Зачем ему богатый дом? Зачем акции железнодорожной компании? Зачем угольные шахты в Шотландии? Чтобы купить аляповатый безвкусный сервиз? Или приобрести очередную пошлую картину?

Кто способен это оценить?

Никто.

Его единственным другом был Чарли, но тот слишком занят собой. Все, что нельзя выпить или проиграть, ему не интересно. Его заботят пустые вещи, а сам он — в окружении глупых людей.

Ему никогда не приходилось самому зарабатывать на кусок хлеба, и он не знает, какого это — работать до полного изнеможения, вставать с рассветом и ложиться, когда глубоко за полночь. Он не понимает, что значит — бояться потерять все не из-за карточной игры или на скачках, а потому что был недостаточно расторопен и не предусмотрел все риски; когда решения приходится принимать за доли секунды, опираясь только на свое чутье.

А Эмили понимала. Господь наградил ее несвойственной ее кругу чуткостью. Джозеф считал, что ему повезло найти ее. И хоть причина для их знакомства изначально была не благородна, в конечном итоге ему удалось найти настоящий бриллиант в грязи.

Мыслями он был уже в Шотландии. Там предстояло много работы. И он был уверен, что обустройство захватит ее. Он предполагал уехать из Англии на год или два. И считал, что поездка пойдет на пользу его жене, которая как-то призналась, что не выносит Лондон.

Так зачем же тогда он вычеркнул ее из своей жизни? Как он мог быть таким дураком, что совершенно добровольно отправил в изгнание в Кент единственного человека, отношениями с которым дорожил? И что же ему теперь делать?

Глава 3: Одиночество. (1)

Он вызвал к себе дворецкого.

— Хитклиф, что у нас с особняком в Кенте? — обратился он к нему, не меняя позы и все еще рассматривая Лондонский туман за окном, когда мужчина вошел и претворил за собой двери.

Тот лишь облегченно вздохнул. Мистер Эттвуд мог задать абсолютно любой вопрос, когда вот так вот вызывал к себе в кабинет. И реакция была непредсказуема, если ответ не в полном ответе удовлетворял его. Отвечать надлежало четко, быстро и не пытаться увиливать от темы. Хозяин улавливал уловки и приходил в исступление, если кто-то пытался его провести. Раздражение вызывало и то, что он не мог тут же получить исчерпывающий ответ на свой вопрос.

Но, слава Богу, в этот раз он был готов.

На днях пришло письмо от кузины, где та в подробностях расписывала обстоятельства дел в особняке. Она впервые написала ему с тех пор, как уехала в Кент, поэтому мистер Хитклиф был несказанно благодарен провидению за то, что патрон с этим вопросом вызвал его к себе сегодня, а не пару дней назад.

— Мне передали, что все в полном порядке, сэр, — голос мужчины был ровным и спокойным, как у человека, который в полном курсе происходящего, — Дом в порядочном запустении, но благодаря стараниям миссис Стилл рабочие подготавливают его к зиме.

«Он должен был быть подготовлен к зиме еще три месяца назад!» — хотелось проворчать Джозефу, но в тот период времени этот дом еще

Все произошло совсем не так, как он представлял, затеяв эту женитьбу. Эмили надлежало пробыть в Лондоне до Рождества, затем они бы уехали в его загородный дом в Ричмонде, где прожили бы до весны. Именно оттуда он собирался вести дела свои дела, пожертвовав комфортам, чтобы доставить удовольствие супруге, которая предпочитала загородную жизнь. А уже в марте или апреле, когда станет теплее, они отправились бы в Эдинбург.

Боже, ну почему же все так получилось? Почему бы ему было не приказать отвезти ее в загородный дом в Ричмонде, вместо того, чтобы отправить в ссылку в Кент? Может быть, еще не поздно все переиграть?

— И что — особняк в самом деле удалось подготовить к зиме? В такие сжатые сроки? — спросил он, голос оставался ровным, но внутри всё сжалось. — Там не холодно? Миссис Эттвуд довольна своей жизнью?

Ему бы хотелось узнать, что там вовсе непригодные для жизни условия. Что крыша протекает, печи не работают, стены просели, а на маркиза не найти управу. Тогда маскируя тоску по жене заботой он бы смог распорядиться привезти девушку ближе к Лондону. А там — он бы что-то придумал, чтобы наладить отношения.

Он мог бы, например, сказать, что Лондонский воздух вредит его здоровью и перебраться в пригород. А, живя вдвоем под одной крышей невозможно оставаться безучастными друг к другу. Таким образом, первая действительно настоящая ссора могла бы затухнуть в течение месяца. Если бы только они были рядом друг с другом.

Ему очень хотелось бы узнать, что супруга спрашивала о нем. Или узнать, что она предалась меланхолии. Что грустит по нему так же, как и он по ней. Что нуждается в его присутствии.

Лоб дворецкого вмиг покрылся испариной, а безупречно-белая сорочка вмиг взмокла на спине. По правде говоря, Лин в своем письме утверждала, что особняк в ужасном состоянии и одно крыло вовсе не пригодно для жизни. И что нет ни единого шанса привести его в порядок до наступления действительно сильных холодов. Но в том крыле, где они живут, начались ремонтные работы. И оно вполне пригодно для жизни.

О настроении миссис Эттвуд она не писала вовсе, отговорившись лишь тем, что, следуя указаниям хозяина, заботится о ней как о собственном дитя, оберегая от волнения и сквозняков. Других подробностей он не знал, и сейчас отчаянно жалел, что не расспросил ее о состоянии здоровья или настроении девушки.

Но навряд ли мистеру Эттвуду стоит знать эти подробности.

— Да, сэр, она вполне довольна жизнью. Деревенский воздух, по словам миссис Стилл, благотворно действует на нее.

— Вот как? — равнодушно проговорил Джозеф и машинально кивнул, хотя на душе было неспокойно, словно он что-то упускал из виду.

Такое случалось с ним крайне редко. Последний раз так было перед тем, как всплыла афера с акциями судостроительной компании, в которые он, еще желторотый юнец, так неосмотрительно вложился на волне всеобщей эйфории.

— Она не просила мне что-то передать? Может быть, она писала что-то, но лакей забыл передать? — в последней попытке найти повод, чтобы уехать в Кент, при этом не уронить собственное достоинство и не выглядеть навязчивым дурачком, спросил он.

— Нет, сэр. Но, если доставят письмо от миссис Эттвуд, я сразу же передам его вам.

— Хорошо, — сказал Джозеф. — Вы можете идти.

В кабинете снова воцарилась тишина. Только часы на стене тикали. И туман за окном всё густел, будто пытаясь задушить город.

Джозеф смотрел на серую пелену, продолжал вертеть в руках чашку с отвратительной, остывшей бурдой и думал. Последний повод, чтобы уехать в Кент растаял. Да и зачем, если супруге и без него там не плохо.

Глава 3: Одиночество. (2)

Дни потекли своим чередом. Не так уж и сильно изменилась его жизнь с тех пор, как он стал зятем маркиза Крэмби. Месяц назад он воображал, что на следующий же день к нему выстроится толпа аристократов, желающая заполучить его в друзья, но чуда не произошло. Да, и он, признаться, не слишком искал встреч с ними. Тоскуя по жене, он загрузил себя работой так, чтоб не осталось времени на праздность.

Он уезжал в Сити затемно, пока Лондон еще спал под желтовато-серым покрывалом тумана. Проверял бухгалтерию, требовал отчеты и просматривал их с особой тщательностью, даже придирчивостью, как будто не доверял никому, смотрел документацию и без устали гонял секретаря, стряпчего и брокера. Обедал и ужинал, где придется, совсем потеряв вкус к еде, и возвращался затемно, чтоб поспать несколько часов и уехать снова.

Себя он убеждал, что накопилось слишком много дел, которые он запустил в пору ухаживания за Эмили, но в действительности пытался только отвлечься.

Вернулись опять несдержанность и грубость, и привычка с таким остервенением теребить трость, что окружающим казалось, что он сейчас воспользуется ею вместо дубинки. За несколько дней, почти не бывая в доме, он уволил нескольких горничных и повара. И теперь по особняку ходили неясные тени, стремящиеся слиться с окружающей обстановкой, стоило Джозефу вернуться из Сити.

Определенно невеста оказывала благотворное влияние на мужчину. Она смягчала его гнев, уравновешивала вспыльчивый, язвительный нрав, находила общий язык со слугами. Но теперь ее не было, и прежние дни неопределенности и тревоги наполняли роскошно-безвкусный, но мертвый дом.

Единственным, кто видел боль хозяина, оставался секретарь. Но он бы никогда не позволил себе вмешиваться в его жизнь. Каждую ночь, покидая кабинет патрона и унося с собой длинный перечень очередных распоряжений, он старался сохранить спокойствие перед очередным, полным хлопот днем, когда его выдержку, нервы и умения каждую минуту будут подвергать все новым испытаниям.

В один из таких дней, когда Джозеф уже собирался спуститься к завтраку, в холл на первом этаже ворвался Чарли. Об этом ему сообщил перепуганный, дрожащий лакей, вслед за которым в дверном проеме и возник виконт Фалмут, разнося вокруг себя аромат вина, табака и ночного кутежа.

Стоя перед зеркалом и собственноручно завязывая галстук, Джозеф бросил на него быстрый взгляд, подмечая мельчайшие детали. Его приятель, судя по помятому, совсем не свежему виду, так и не ложился в эту ночь. В руках он держал длинноватую бутыль с вином, которой размахивал так, словно читал лекцию на кафедре, расплескивая ее содержимое на все, что было вокруг.

Несколько винных пятен растеклись некрасивыми кляксами по персиковому жилету. Джозеф мимоходом подумал, что ни одной

Пустое бахвальство. Жизнь, положенная на то, чтобы пустить пыль в глаза и вызвать чужое восхищение. Эта мысль вертелась в самом уголке его сознания, вызывая какие-то неясные образы, но он отбросил ее, приходя все в большее раздражение.

В иное время, Джозеф с удовольствием поддержал бы беседу с приятелем и даже задержался бы ради приятеля на завтрак, но сейчас Чарли и его глупая, бесхитростная болтовня вызвали только досаду. К тому же он старался вырваться из удушливой атмосферы особняка, не желая задерживаться здесь ни на минуту сверх необходимого.

— А, новобрачный! — отсалютовал виконт, размахивая руками, будто приветствовал целую толпу.

Джозеф с укоризной заметил, как несколько бордовых капель упали на золотистый ковер с длинным ворсом. Он уже представил, как все горничные под предводительством миссис Хитклиф сбегутся к этому пятну, стоит ему уехать, и будут весь день усиленно тереть его, чтобы свести. Разумеется, безрезультатно.

— И тебе хорошего утра, — проворчал он, сдернул с шеи не желавший завязываться галстук и бросил его на столик. А затем подошел к приятелю, бесцеремонно выхватил у того бутылку с вином и поставил на тумбочку рядом, — Будь аккуратнее. Ты запачкаешь мне тут все вокруг, — совсем нелюбезно закончил он и вернулся к прерванному занятию.

— Неужели для тебя какой-то там ковер значит больше, чем настроение твоего лучшего друга? — Чарли рассмеялся, словно удачно пошутил.

Глава 3: Одиночество. (3)

— Нет, — всецело поглощенный своим занятием, процедил Джозеф, — Просто не хочу, чтоб дом напоминал дешевый притон после твоего отъезда.

Несколько минут он безуспешно сражался с галстуком, но накопившееся раздражение не прибавила ловкости пальцем. Ткань упрямо скользила между пальцами, узел разваливался, как будто норовя вконец доконать его.

Когда-то, еще не обзаведясь камердинером, он превосходно справлялся с этой задачей сам. Возможно, его узлы никогда не отличались особым изяществом, как у Рэндольфа, но безусловно не портили его облик. С тех пор прошло слишком много времени.

Решив дать себе время успокоиться, он перевел взгляд на приятеля.

— Почему вино, Чарли? У тебя вышел весь виски?

— Да, — легкомысленно ответил он, — а Смити не желает больше отпускать мне в долг, — он передернул плечами, как будто поражаясь жадности людей. — Говорит, что я не платил ему уже три месяца. Может он и прав. Я никогда не занимался подсчетами, — отмахнулся он и перевел тему, — А почему ты сам завязываешь галстук? — прищурился, ухмыляясь. — Старина Рэнди потребовал расчет?

Джозеф бросил на него яростный взгляд.

«Лучше бы ты молчал. А еще лучше — катился бы к дьяволу».

— Рэндольф сегодня занят другими делами, — нехотя ответил он, вспоминая, как четверть часа назад швырнул в лицо камердинеру пресловутую деталь гардероба и поток грубой брани.

Обычно тот был чрезвычайно аккуратен и педантичен, почти механически точен в каждом своем движении. Но сегодня проявил несвойственную прежде небрежность: слишком слабый узел на галстуке, складка на сорочке. Возможно, будь Эмили рядом, взрыва удалось бы избежать, но ее не было и Джозеф проснулся в крайне скверном расположении духа.

Чарли радостно засмеялся, разгадав истинную причину, и довольно потер руки.

— Собираешься дать ему расчет? Скажи мне. Я давно хотел сманить его, но тот не соглашался ни за какие деньги.

Справившись наконец с этой тряпкой, Джозеф посмотрел на приятеля, как на умалишенного, не понимая, как ему пришла в голову столь нелепая мысль.

Рэндольф был с ним с тех пор, как он еще не нажил своего состояния и только делал первые шаги в коммерции, оказавшиеся, впрочем, довольно успешными. Такой прислугой не разбрасываются, даже из-за одного отвратительного утра. Хотя нервозные движения, неуверенность и что-то странное во взгляде, возникшее совсем недавно, могли бы привести в ярость и более терпеливого человека.

— Какая глупость, Чарли, — холодно ответил он ему, — Ты бы никогда не смог платить ему больше меня.

— Какого ты обо мне невысокого мнения, дружище! — Чарли подошел к той тумбочке, где стояла бутылка с вином, пододвинул стакан, стоявший рядом на серебряном подносе вместе с графином с водой, и плеснул в него рубиновой жидкости до краев, — Может быть и не смог бы, — он чуть ли не залпом выпил вино, — но уж точно не грублю слугам так, как делаешь это ты.

Джозеф не мигая смотрел на приятеля, поражаясь его наглости. И одновременно понимая правдивость слов приятеля.

— Только не говори мне, что ты пришел в такую рань, чтобы сообщить мне о моем отвратительном характере. Зачем ты здесь? — вкрадчиво ответил Джозеф тем тоном, который обычно не сулил собеседнику ничего хорошего.

— Ну, как же. Я хотел поздравить своего дорогого друга с женитьбой, — он снова наполнил стакан и отсалютовал им, повернувшись к приятелю, — И засвидетельствовать почтение твоей супруге. Где она, кстати? Уж не собираешься ли ты тащить ее на биржу, — он зевнул, изображая крайнюю степень скуки, — Или ты все-таки отправил ее в деревню, как и хотел?

— Тебя не касаются мои отношения с супругой. — рявкнул Джозеф.

— Ах, вот как. Значит все-таки в деревню, — не чувствуя угрозы легкомысленно продолжил Чарли, даже не догадываясь, как он далеко от истины и одновременно близок к ней, — Признаться, я не думал, что тебе так скоро наскучит ее общество. Но в этом нет ничего удивительного: я с самого начала говорил, что она скорее унылая рыбина, чем живой человек.

— Для тебя она миссис Джозеф Эттвуд. Ты, конечно, глуп, но надеюсь, это запомнишь, — в запальчивости ответил Джозеф, прищурив глаза.

— Откуда столько уважения к собственной жене? — все еще думая, что с ним шутят, спросил Чарли.

Вино поистине сделало его безумцем.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Джозеф.

— Ну, как же, — Чарли сделал еще глоток, — Все видели твое истинное отношение к женитьбе и к невесте. Там, на венчании в церкви святого Павла, — он покрутил стакан в руке, словно вспоминая то утро, — Признаться, лучшего способа сделать так, чтобы зазнавшаяся девица помнила свое место, просто не существует.

— О чем ты?

Глава 3: Одиночество. (4)

— Ну, как же… обрядить ее в эти тряпки, — Чарли удивленно смотрел на приятеля, — выставить на всеобщее посмешище. Признаться, я тогда подумал, что это чересчур. Но многие

Джозеф побледнел. Он уже тысячу раз пожалел, что заставил Эмили пройти через это унижение. Он знал, что поступил мерзко и ранил ее. Очевидно, этот отвратительный жест напрочь перечеркнул все, чего он хотел добиться с помощью женитьбы. И отвратил от него жену.

Но он просто не представлял себе масштабов бедствия. В тот момент, ослепленный своими эмоциями, он совсем не подумал, что станет посмешищем для тех людей, которым так стремился понравиться.

В его воображении разыгрывающийся скандал касался только его и супруги, словно был чем-то личным. Он упивался ее унижением, напрочь выкинув из головы, что собирался провести с ней остаток жизни. В тот момент ему, казалось справедливым и даже остроумным так поступить.

Свою чудовищную ошибку он понял лишь тогда, когда поменять что-то было невозможно. Когда увидел, что Эмили глотает слезы, выходя их церкви. А вокруг приносят свои лживые поздравления гости, чуть в лицо не смеясь над ней. И ним.

И, разумеется, последнее, о чем он думал в тот момент, когда продумывал свой спектакль, было то, что общество с восторгом подхватит этот скандал и будет с удовольствием мусолить его на протяжении месяца.

Практичные люди, вроде него, не стали бы заниматься подобной ерундой, и выбросили сплетню из головы уже через пару дней. Джозеф никогда не стал бы тратить свое время на перетряхивание чужого грязного белья. Слухи интересовали его лишь в той степени, когда могли оказаться полезны для дела. А в остальном казались чем-то, на что не стоит тратить время. В этом и было их отличие.

Чарли выбрал самое неудачное время, чтобы напомнить об обстоятельствах венчания. Джозеф очень хотел забыть тот день, и теперь, благодаря неосторожности приятеля, его и без того дурное настроение стало портиться еще сильнее. Он почти перестал владеть собой.

— Убирайся, — прорычал он.

Слово повисло в воздухе.

Виконт не успел донести стакан до рта, его глаза изумленно округлились.

— Что? — спросил он с заминкой, подумав, что ослышался.

— Ты прекрасно слышал. Убирайся, или я позову лакея, и тебя спустят с лестницы как последнего проходимца.

— Джо, старина! Но мы же друзья! — все еще не понимая, что происходит, проговорил побледневший виконт.

— И только по этой причине тебя еще не выкинули отсюда. Если бы ты не был моим другом, твой тощий зад уже пересчитывал бы ступени на крыльце за то, что оскорбил мою жену. А теперь уходи. Пока я не передумал.

Чарли дрожащими руками поставил стакан обратно на тумбочку, расплескивая через край содержимое и оставляя на отполированной поверхности дерева рубиновые потеки.

— Ты действительно влюбился, — тихо проговорил он, мгновенно трезвея, с изумлением глядя на приятеля, будто видел его впервые, — Боже мой… Ты влюбился в эту бледную мышь. Не может быть! Ты сошел с ума!

Джозеф с яростью посмотрел на приятеля. Но в глубине глаз застыла боль.

— Не смей так отзываться о моей жене!

Чарли отступил. Впервые он увидел перед собой не того циничного дельца, что пару месяцев назад, сидя в ресторане, за чашкой кофе строил планы, как женится на нищей аристократке и тут же упрячет ее в деревню. Перед ним был совсем другой, незнакомый ему человек. Готовый на всё ради одной-единственной женщины, которую и красавицей-то не назвать.

Когда произошла эта перемена?

Он бы хотел остаться. Возможно, извиниться. Все, что он воспринимал как безобидную шутку, вдруг стало казаться неуместной грубостью. Но ведь он не знал... Даже не представлял, что эта неказистая девица, у которой за все эти три года так и не появилось ни одного поклонника, может вызвать в ком-то такие чувства. Что он упустил?

Чарли смотрел на Джозефа. Видел, как перекосилось его лицо, как в гневе раздувались ноздри, а зеленые глаза злобно прищурились. Возможно, у них получится когда-нибудь снова стать друзьями, но сейчас ему лучше уйти.

— Она тебя никогда не простит, — посмотрел он с грустью на приятеля и вышел, — Не после этого.

А Джозеф с размаху метнул полупустую бутылку, угодив в одну из тех безвкусных картин, что украшали стены. Брызги вина залили ковер, а осколки рассыпались по всей комнате, но сейчас ему хотелось спалить этот отвратительный, удушливый и мертвый особняк.

Глава 3: Одиночество. (5)

Ему пришлось присутствовать на этом вечере.

Близилось Рождество. То время, когда светская жизнь в Лондоне ненадолго разгоралась с новой силой, чтобы затухнуть через несколько недель уже до апреля.

Дома, магазины и даже лавки в Сити были нарядно украшены бумажными фонариками, венками и свечами. В воздухе висел аромат корицы, воска и уличного дыма. Общество жило в предвкушении праздника, когда бальные залы вновь наполнятся шуршанием шелка, дымкой дорогого парфюма, смехом, а также чадом свечей, духотой и пустыми разговорами о скачках, картах и скандалах.

Но Джозеф не находил веселья в происходящем. Нарядные улицы его раздражали, радостные лица вызывали досаду, а запах имбирного печенья, продаваемого на каждом углу уличными торговками, вызывал отвращение. Он сходил с ума в особняке от одиночества. Его дела не приносили ни удовлетворения, ни прибыли. Он продолжал работать, но прежний азарт потух, а кипучая активность и придирчивость сменились равнодушием к делам.

Он проверял бумаги машинально, даже не вчитываясь в слова, как будто перед ним были каракули, а не перезаключаемые на будущий год контракты. Секретарь перестал бояться его гнева и придирчивости, но теперь его пугала апатия хозяина. Он чувствовал, что стоит допустить ошибку — и мистер Эттвуд просто кивнет, не произнеся ни слова. А это было куда страшнее прежней несдержанности.

Штат прислуги поредел на половину. А оставшиеся не спешили показываться на глаза хозяину. Новый повар так и не был найден, поэтому кухарка готовила самые простые блюда. Теперь утро Джозефа начиналось с пресной овсянки на воде. Прежде он ее ненавидел и без раздумий уволил бы того, кто посмел ее подать, но теперь не чувствовал вкуса еды и, казалось, утратил вкус к жизни.

Горничные раньше исправно выполнявшие свою работу, стали относиться к своим обязанностям небрежно. Камин в гостиной давно не растапливали. На решётке — слой пепла и сажи, на полках — пыль, на столиках — оплывшие свечи, которые никто даже и не подумал убрать. Джозеф и не думал сделать миссис Хитклиф замечание за неряшливость. Он больше не видел смысла в том, чтоб поддерживать идеальный порядок.

Каждый вечер он возвращался в пустой дом. Эхо его шагов

Прежде живой особняк, где все кричало о богатстве, превратился в мрачный склеп, населенный призраками. Даже часы на стене стали тикать тише, словно боясь нарушить тишину.

Ему было все равно.

Поднос с визитками время-от-времени наполнялся новыми письмами и приглашениями. Какое-то время Джозеф просматривал их сам. Это было в первую неделю после свадьбы, пока любопытство и новизна впечатлений еще не отпустили его. Но по мере того, как апатия и отчаяние все больше завладевали им, поручил эту работу секретарю. Не интересуясь ей больше.

Но даже он не смог бы проигнорировать приглашение от баронессы Вестфорд на шумный прием, устраиваемый ею по случаю наступающего Рождества. Туда звали всех, кто имел хоть сколь-нибудь большой вес.

А Джозеф его имел. Трудно сбросить со счетов «железнодорожного магната», «угольного короля», как прозвали его газетчики. Когда-то его радовал этот интерес, теперь он бы предпочел, чтоб о его существовании забыли. Его отсутствие было бы слишком заметно, а выдумать достойный предлог, чтоб тот не выглядел вымученным на бумаге, он не сумел.

Пришлось приехать.

Глава 3: Одиночество. (6)

Особняк баронессы Вестфорд встретил Джозефа яркими огнями сотен свечей, плясавшими в золоченых канделябрах и люстрах, шумом музыки, доносившейся из нараспашку открытых окон, чтоб избавить гостей от духоты и запаха чуть чадивших свечей. Раздавался перезвон бокалов вперемешку со взрывами смеха. От расставленных по всему дому роскошных венков и букетов, украшенных разноцветными стеклянными бусинами и лентами, пахло хвоей и смолой. В воздухе витал аромат дорогого парфюма, вощеного пола и пряные ноты корицы и имбиря.

Входя в дом, Джозеф машинально отметил, что крыльцо было идеально очищено от наледи и снега, и представляло разительный контраст с тем, как это стали делать его слуги. Выходя из собственного дома утром, он неловко поскользнулся на одной из ступенек. Он тогда не сказал ни слова дворецкому. Какая, в сущности, разница?

В центре холла, предназначенного для танцев, возвышалась исполинская ель. От нее веяло морозной свежестью, словно еще утром она стояла в лесу, занесенная снегом, а на ветвях как будто замерли чудом не растаявшие снежинки. Обман раскрывался не сразу: лишь вблизи, присмотревшись, можно было увидеть, что они из мелко нарезанной бумаги.

Ветви гнулись под тяжестью стеклянных шаров, выкрашенных в золото и серебро орехов, яблок, сладостей и игрушек, сделанных так искусно, словно на дереве сидели настоящие, живые птицы, а по ветвям перескакивали белки. А между ними виднелись подрагивающие, чуть оплывшие свечи.

Хозяйка не поскупилась на прием: лакеи в темно-синих ливреях, расшитых серебром, и снежно-белых перчатках разносили изысканные закуски на серебряных подносах, предлагали дорогие вина и шампанское. Все было устроено так, как устроил бы сам Джозеф, желая пустить пыль в глаза и прослыть щедрым хозяином.

Музыканты начинали выводить мелодию, струны скрипок пели залихватски и печально одновременно. Кавалеры, выводили в центр нарядных дам, разодетых в кружева, бархат и парчу, чтоб через несколько мгновений с первыми аккордами музыки закружить их в бешеном ритме мазурки.

Они напоминали ему стаю ярких, пустоголовых мотыльков, чья жизнь — сплошной полет навстречу новому веселью, не омраченный мыслями о грядущем дне… вообще никакими мыслями.

И на фоне этого буйства жизни его собственный особняк предстал в памяти мрачным, холодным склепом. Там не ждал ни ужин, ни свет в окнах, ни тепло человеческого присутствия. Лишь эхо собственных шагов, гулко отдающееся в пустых парадных залах и темных коридорах, да запах затхлости давно не проветриваемых помещений. Не дом — гробница, где он заживо хоронил себя с каждым днем.

Он вошел в залу, когда танцы были в самом разгаре. Намеренно задержавшись, он надеялся раствориться в толпе, провести здесь как можно меньше времени, мелькнуть перед глазами хозяйки несколько раз, чтоб оставить в памяти след своего присутствия, и потом бесследно исчезнуть.

Но он напрочь упустил из виду, что манеру являться позже всех позволяют себе лишь отпрыски древних родов, чьи генеалогические древа во всей многовековой красе представлены в книге Дебретта.

Он же, со своим состоянием, от которого отчетливо несло смрадом угольных шахт и дымом паровозов, представлялся жалким выскочкой, чьи попытки попасть в общество смехотворны и нелепы.

Его запоздалое появление сочли не скромностью, а бесцеремонной попыткой мещанина придать себе несуществующего статуса и сравняться с теми, в жилах которых течет кровь воителей, что плечом к плечу с Ричардом Львиное сердце освобождали гроб Господень от еретиков и варваров.

«Выскочка, — еле уловил он обрывок разговора, проходя мимо кружка дам, веером скрывавших улыбки, — едва смыл угольную пыль с рук, уже мнит себя равным нам».

Глава 3: Одиночество. (7)

— А вот и наш железнодорожный король! — бесцеремонно раздался над самым ухом громкий, пропитанный хмельным весельем голос. — Честно говоря, я бы не удивился, увидев, как вы въезжаете в гостиную верхом на одном из своих дымящихся чудовищ.

Джозеф медленно, почти лениво повернулся к собеседнику. Он видел его прежде — молодой, благородного происхождения, одетый с той нарочитой небрежностью, к которой так тщетно стремился сам Джозеф. Но имя напрочь улетучилось из памяти. Как и десятки других имен людей, на которых он пытался произвести впечатление и в чей круг так хотел быть вхож. Сейчас он даже не мог вспомнить, какой был в этом смысл.

— Предпочитаю ходить пешком, — отрезал Джозеф, даже не думая придать себе чуть больше дружелюбия. Напротив, холодный тон должен был отбить желание продолжать беседу. Он уже собирался отойти, но не сдержал рвущийся наружу яд и добавил. — Надо же беречь достоинство тех, кто до сих пор пугается пара и свистка.

— Достоинство? — Собеседник фыркнул, и в его смешке прозвучала неподдельная надменность. — Пожалуй, времена и впрямь катятся к упадку, если уроки чести и достоинства нам будут преподавать те, кто родились в канаве. — Слова висели в воздухе откровенным оскорблением, если бы молодой человек не бросил с панибратским снисхождение, чуть похлопывая собеседника по руке, — Не находите, дружище?

Джозеф опешил. Так виртуозно, с таким изящным хладнокровием указать ему его место не удавалось еще никому. Прежде ему доводилось общаться в большей степени со слугами, служившими непреодолимой ступенью на пути к своим высокородным хозяевам. Никто их них так остроумно не жонглировал словами.

В этом выпаде было все — высокомерие, грубость, облеченная в форму светской шутки, и эта снисходительная фамильярность, будто он делает милость, бросив ему «дружище». Отчаянно хотелось возненавидеть наглеца, но вместо этого он, к собственному

Но ведь в эту игру можно играть вдвоем.

Джозеф нацепил на лицо излюбленную, насмешливую улыбку, которая делала его похожим на опасного хищника. Он выразительно посмотрел на руку своего собеседника, все еще державшую его и сделал едва уловимое движение, стряхивая ее.

Выразительным жестом, нарочито медленно, он поправил золотую запонку самой простой формы, словно молодой аристократ запачкал ее своими руками. Одновременно пытаясь выиграть лишние мгновения, чтобы продумать атаку.

— Как хорошо, дружище, — его голос стал бархатистым, как у кошки, готовящейся к прыжку, — что вы завели речь о достоинстве. Скажите, а много ли чести в том, чтобы состояние, собиравшееся поколениями, проигрывать за карточным столом? Или в том, чтобы портной, пошивший фрак, годами ждал оплаты, потому что джентльмен спустил фамильное серебро в борделе?

Лицо его собеседника начало темнеть от зарождающегося гнева, а в глазах просыпалась ярость.

— Да как вы смеете…

— Да полно вам, не нервничайте так, — Джозеф панибратски, как еще минуту назад собеседник, похлопал того по руке, — Уж мы то с вами благоразумные люди и понимаем, что так себя ведут лишь беспечные глупцы. Уж мы-то знаем, что люди из канавы творят будущее, развивают прогресс. Без них не было бы ни этих роскошных домов, — он широким жестом обвел пространство вокруг, — ни тепла в очагах, ни этой великолепной сорочке на вас, пошитой без сомнения какой-нибудь нищей белошвейкой. Без угля этот великолепный особняк превратился бы в холодную, убогую лачугу.

Он наклонился чуть ближе, и его шепот стал ядовито-сладостным.

— А потому советую вам завести знакомства среди выходцев из трущоб. Кто знает, возможно, через годы вы будете с гордостью вспоминать, что вам выпала честь... — Джозеф сделал театральную паузу и снова улыбнулся, — быть удостоенным вниманием одного из них, — закончил он, и в его глазах вспыхнули веселые искорки, будто он наблюдал за забавной зверушкой.

Глава 3: Одиночество. (8)

Молодой аристократ застыл в оцепенении. По его лицу волнами прокатывались краска гнева и мертвенная бледность унижения. Рука, что минуту назад так панибратски похлопывала Джозефа по рукаву, судорожно сжалась в кулак.

— Вы... вы... — он задыхался, не сумев подобрать слова, чтоб остроумно ответить наглецу и сейчас больше всего напоминал напыщенного юнца, кем в сущности и являлся.

Вся его светскость и напускное высокомерие улетучились. Получив отпор от того, кого менее всего считал способным на это, он не мог найти способ выйти из сложившейся ситуации изящно. Но больней всего ударило по самолюбию, что его затруднения не укрылись от Джозева, которыйй сложил руки на груди и даже не пытался скрыть своего торжества перед поверженным противником.

— Я? — мягко подсказал он, чуть наклонив голову в бок. — Я лишь ответил на ваш искренний интерес взаимностью. Ведь так поступают добрые приятели, не так ли? — ласковый, дружелюбный тон затягивал шею аристократа шелковой удавкой, — Вы, я вижу, уже последовали моему совету о пользе знакомств с выходцами из трущоб. Похвальная расторопность. Знаете, — он сделал вид, что задумался, и надменно улыбнулся, — не каждый мой служащий столь быстр при выполнении своих обязанностей. Дайте знать, если вам понадобится работа.

Джозеф выпрямился, его лицо вновь стало бесстрастным и холодным. Улыбка сползла, оставив хищный оскал.

— А теперь, если вы меня извините, — он слегка кивнул. Едва заметный жест, полный презрительной вежливости, — мне необходимо засвидетельствовать свое почтение хозяйке этого вечера. Негоже забывать о приличиях. Надо же уметь сохранять достоинство. — Последние слова прозвучали как пощечина. — Прекрасного вечера, дружище.

Не сумев сдержаться, он напоследок похлопал своего визави по плечу.

Едва Джозеф отвернулся, как его взгляд зацепился за группу молодых людей неподалеку. Они оживленно перешептывались, бросая на него взгляды — одни с любопытством, другие с нескрываемым осуждением.

Никакого восхищения, никакого желания сблизиться — лишь холодное любопытство к выскочке, осмелившемуся дать отпор. Внезапно его с пронзительной ясностью осенило — та самая горькая истина, о которой когда-то, с тихой грустью в глазах, говорила Эмили. А он, дурак, считал, что она сгущает краски.

Чтобы стать изгоем в их глазах, не нужно было проматывать состояние в борделях или спиваться в кабаках, подобно его тестю. Достаточно было не иметь десятков поколений блестящих предков за плечами.

Можно было стать железнодорожным королем, можно было затмить их всех богатством и влиянием, но для них он навсегда останется парией — человеком из канавы, чьё присутствие оскверняет их нежные чувства.

Внезапно его взгляд выхватил из пестрой толпы знакомую фигуру. Баронесса Вестфорд — дама внушительных размеров и столь же внушительных достоинств, неопределенного возраста где-то за пятьдесят — уверенно прокладывала путь через море гостей. Она не шла — она плыла, как линейный корабль под парусами, и казалось, само пространство расступалось перед её плавным, неспешным движением, будто волны расступаются перед капитаном.

Щеголеватые юнцы почтительно отступали, а убеленные сединами мужчины отвечали на ее мимолетные приветственные улыбки легким поклоном головы.

Баронесса, будучи в прошлом супругой адмирала Вестфорда, состояла в попечительском совете Гринвичского морского госпиталя. И являясь от природы женщиной, не лишенной смекалки и деловой жилки, самостоятельно, минуя посредников и светские условности, договаривалась о поставках угля в означенное заведение.

Джозеф почувствовал невольное облегчение. За годы деловых встреч между ними сложилось нечто вроде спокойного нейтралитета, где не было места игре или уловкам.

Баронесса никогда не позволяла себе прежде язвительных замечаний в его адрес, а ее ровная манера общения напоминала военную и могла бы стать глотком свежего воздуха в удушливой атмосфере ядовитой любезности. В ее обществе он мог рассчитывать на спокойную беседу — пусть и лишенную теплоты, но хотя бы не отравленную предрассудками. Мысленно он уже готовился к обмену ничего не значащими банальностями.

Глава 3: Одиночество. (9)

Он уже приготовился сделать шаг ей навстречу, когда встретился с ее взглядом — стальным, оценивающий, лишённым намека на светскую беззаботность. Серые глаза баронессы Вестфорд изучали его с холодной проницательностью. Именно с таким же пристрастием она изучала счета в его конторе, когда приходило время расплачиваться за угль, вчитываясь в каждое слово и выверяя каждую цифру.

— Мистер Эттвуд, — её голос, низкий и ровный, был лишён игривых ноток, свойственных любой светской женщине. — Признаться, не ожидала, что вы нарушите свое уединение. Надеюсь, ваши дела обстоят куда лучше, чем репутация в последнее время?

Джозеф не моргнул, хотя её прямая атака, особенно на людях, отозвалась внутри глухим раздражением. Эта манера — говорить все в лоб, без прикрас

— Мои дела, баронесса, превосходны, — ответил он, заставляя голос звучать ровно и холодно. — А репутацией пусть дорожат те, у кого нет иных достоинств.

— Любопытно, — уголки её глаз дрогнули, словно от тени улыбки. — А ваша молодая супруга? Поговаривают, она уехала в Кент готовить дом к зиме. Неужели это правда?

— Не знал, что моя семейная жизнь стала предметом столь пристального внимания.

— Наивно полагать, мистер Эттвуд, что подробности такого рода можно утаить, — она слегка пожала плечами, выражая свое недоумение от его ответа. — Я думала, вы понимаете правила игры. Иначе какой смысл был в том, чтобы купить титул, женившись на бедной, некрасивой девице и погасив долги её промотавшегося отца? — в её тоне послышалось разочарование, будто она не ожидала от него столь недальновидных поступков.

Джозеф почувствовал, как кровь прилила к вискам. К подобному разговору он точно был не готов, когда видел, как к нему приближается баронесса. Он ожидал пустой светской болтовни и уж совсем не думал, что его начнут распекать на людях, как провинившегося клерка.

— Возможно, я недооценил … сопутствующие риски, — сквозь зубы выдавил он, изо всех сил стараясь показаться равнодушным.

— Как непрофессионально. Я была уверена, вы просчитываете ситуацию на десять ходов вперёд. Неужели я ошиблась в ваших способностях?

— Боюсь, что в этом конкретном деле — да. Но я не допускаю оплошностей дважды.

— Очень на это надеюсь, — в её взгляде появилось нечто вроде материнской строгости. — Потому что ни одна женщина, и я сейчас не только о вашей жене, не захочет пережить подобное унижение во второй раз. То, что вы устроили на собственной свадьбе, не забывается. Ни ею, — она обвела взглядом зал, — ни ими.

— Вы считаете, что в этом только моя вина? — проворчал Джозеф, неожиданно для самого себя начав оправдываться, — То, что сказала мне супруга перед свадьбой, тоже не легко забыть.

— Да, полноте, — она похлопала его по руке, как могла бы сделать пожилая тетушка, если бы она у него была, — Мы, женщины часто говорим глупости. Особенно если влюблены. На то мы и слабый пол. А ваш долг, как мужчин, состоит в том, чтоб прощать нам наши маленькие ошибки. Удивительно, что вы не понимаете этого. Знаете, мистер Эттвуд, — она проницательно посмотрела на собеседника, чуть понизив голос, — я всегда считала вас умным человеком… Но этот поступок… Вы или дурак, или влюбленный дурень. — она с досадой посмотрела на своего визави, очевидно, испытывая раздражение от того, что ему приходится объяснять элементарные вещи.

Джозеф на мгновение потерял дар речи. Слова этой женщины звучали абсурдно. Он получил все, чего хотел, женившись на Эмили. С самого начала он не испытывал к ней никаких романтических чувств, так с чего бы ему тогда вести себя как влюбленному дурню?

Его волновал лишь титул. Со временем появилась привязанность и потребность в том, чтоб кто-то был рядом и мог оценить его по достоинству. Но так всем требуется немножечко тепла. Но любовь? Никогда! Он не наивный юнец, который с придыханием ждет встречи с возлюбленной и хиреет, когда ее нет рядом.

Глупость какая!

— Вы ошибаетесь, — сказал Джозеф поспешно.

Баронесса лишь равнодушно пожала плечами и улыбнулась.

— Это ваше дело — не мое. Могу лишь добавить, что вы зря стремитесь войти в наш круг, — она сделала широкий жест вокруг себя, охватывая взглядом сияющий зал, — Вы слишком отличаетесь от них. Вас никогда не примут по-настоящему. И никогда не дадут забыть, кто вы есть. Мне все равно, но я в том возрасте и положении, что могу позволить себе обращать внимание лишь на то, что считаю существенным. А посему, лучше бы вы занялись действительно важными делами, вместо того, чтобы тратить время на тех людей, кто никогда этого не оценит.

— Мне что же, следует считать, что мне указали на дверь?

— Господь с вами, мистер Эттвуд, — она приложила руку к пышной груди, будто пораженная тем, как он воспринял ее слова, — Мне казалось, что мы довольно хорошо знаем друг друга, чтобы не обижаться на подобные речи. Если бы я хотела, чтоб вы ушли, то прямо так и сказала бы. Нет, оставайтесь. Через час подадут ужин. Мне интересно узнать ваше мнение, ведь готовил его ваш бывший повар.

— Зачем же вы меня вообще позвали? — вырвалось у него, — Ведь не для того, чтоб я дал оценку работы того, от кого избавился.

— Мне захотелось посмотреть, как вы будете себя вести. — ее глаза сверкнули любопытством.

— И, разумеется, вы не расскажете, к каким выводам пришли.

— Разумеется, это останется моей тайной. А теперь извините, мне нужно идти к другим гостям.

С этими словами она развернулась и ушла, оставив его одного терзаться горечью, недоумением и осознанием того, что, возможно, баронесса была не так уж и не права в своих оценках.

Глава 3: Одиночество. (10)

Баронесса скрылась в толпе, оставив его одного. Джозеф еле уловимым жестом подозвал к себе лакея и взял у того бокал с шампанским и крошечную тарталетку с паштетом из гусиной печени и трюфеля, украшенную ягодкой брусники.

Теперь после разговора с ней он чувствовал страшный голод, чего не случалось с ним уже несколько дней, и попытался вспомнить, когда же ел в последний раз. Это была овсянка… Пресная, на воде, поданная кухаркой в отвратительной аляповатой посуде, расписанной каким-то безвкусным, золотистым рисунком, тщетно претендующим на роскошь.

Вот только когда это было? Сегодня или вчера? Да, впрочем, какая разница? Дни в его сером, безрадостном особняке ничем не отличались, походя друг на друга как братья-близнецы.

Он откусил от тарталетки. Она была идеальна, насколько это было возможно. Йен превзошел себя. Нежный вкус печени, смешался с землисто-ореховым вкусом трюфеля и дополнился кислыми ягодами. Должно быть, она пришлась по нраву любому, кто здесь ее попробовал. Сам Джозеф обязательно распорядился бы подать ее на своем столе, чтоб произвести впечатление на родовитых гостей.

Вот только сейчас он бы предпочел съесть полдюжины устриц не первой свежести, которыми промышляли торговки в беднейших районах, вылавливая их из Темзы, или обычный картофельный пирожок, добыть который считалось великой удачей в его детстве.

Он до сих пор помнил вкус горячих пирожков, завернутых в промасленный пергамент, которые невозможно было удержать, и приходилось постоянно перекидывать их из одной руки в другую, дуя на обожженные пальцы. Он помнил, как на бумаге оставались серые следы вечно немытых рук. Он даже помнил их запах.

За привилегию съесть

Он вспомнил, как в десятилетнем возрасте сцепился с пареньком на год или на два старше него самого. Он всегда отличался тщедушным телосложением. Еще в детстве его дразнили рыжей девчонкой. А потому, казалось бы, у худенького мальчишки не было ни единого шанса отбиться от более крепкого, коренастого верзилы. Но в тот раз он дрался так, как никогда прежде. В тот день он не ел с утра, а день близился к вечеру, и дрался с таким отчаянием, как будто от этого плохо пропеченного куска теста с картошкой зависит его жизнь. Возможно, так оно и было.

Из той схватки он вышел победителем, заплатив сломанным носом, разбитой губой, но получив в награду вожделенный, помятый и запачканный в грязи пирожок. Именно тогда в нём что-то изменилось — не только звериная решимость выжить, но и первая, смутная уверенность: если он смог отстоять своё здесь, во дворе, среди грязи и равнодушных людей, то сможет сделать все, что захочет. Может быть именно ему под силу изменить свою жизнь и вырваться из этой удушливой нищеты.

Кто бы мог подумать тогда, что спустя без малого два десятка лет, стоя в бальной зале и рассматривая нарядных людей, он будет нос воротить от самых изысканных кушаний, подаваемых на приеме у настоящей баронессы, и желать снова почувствовать вкус и запах того самого сыроватого, а местами подгорелого, вываленного в уличной грязи пирожка с картошкой.

Он с отвращением посмотрел на тарталетку.

Идеальный вкус, идеальная форма песочной корзинки посреди идеальной жизни и идеальных людей. В ней, как и во всем вокруг, не было ни капли настоящей жизни, ни искры подлинного чувства. Одно сплошное, выверенное до миллиметра притворство.

Он медленно обвел взглядом зал: кружащиеся в танце пары с заученными улыбками, глуповато хихикающих девиц в облаках французских духов, мужчин, лениво перемывающих кости отсутствующим друзьям в полутемных уголках.

Некоторые из них поглядывали на него — и он уже не сомневался, что его персону этим вечером обсуждают чаще среди прочих. Эти надушенные, безупречные болваны, все достоинство которых — их благородные предки, сами не сделали ничего в жизни, кроме как умения портить воздух. Они пожинали плоды трудов таких, как Джозеф, и при этом свысока смотрели на него, считая себя лучше.

Горькая ухмылка исказила его лицо. Так зачем же он так отчаянно стремился в их круг? Чтобы стать одним из них? Чтобы его дни заполонили пустые разговоры о скачках, злоязычные сплетни и обязательная содержанка — этот пошлый атрибут настоящего джентльмена? Чтобы окончательно забыть вкус того картофельного пирожка и запах настоящей, пусть и жестокой, жизни?

Глава 3: Одиночество. (11)

Словно в подтверждении его мыслей к нему направилось несколько молодых аристократов. Он заметил их издалека, еще тогда, когда они переговаривались у колонны, загадочно поглядывая на него и гаденько ухмыляясь, предвкушая, очевидно, занятное развлечение.

Не трудно было догадаться, что они, как и напыщенный идиот, чьего имени от так и не вспомнил, в начале вечера, затевают какую-то пакость. Тому удалось застать его врасплох, но даже это не помешало Джозефу в конечном итоге выйти из словесной баталии победителем.

Возможно, час назад он предпочел бы отступить, избегая публичного скандала. Одно дело — спонтанная стычка с одним выскочкой, и совсем другое — заранее спланированная атака группой недоброжелателей.

Но теперь, разгоряченный шампанским и откровениями баронессы Вестфорд, Джозеф и не думал избежать столкновения. Напротив, в нем закипало холодное, радостное ожидание.

Он отставил на ближайший столик недоеденную тарталетку — которую не смог доесть, даже несмотря на терзавший его голод. Лениво сделал небольшой глоток кисловатого шампанского, которое сейчас с большим удовольствием заменил бы недорогим, дерущим горло джином с содовой и непринужденно прислонился к стене. Внешне он был расслаблен, его взгляд будто бы рассеянно скользил по танцующим парам в другом конце зала, но на самом деле он не упускал из виду приближающуюся группу. Каждый нерв был напряжен, ум — чист и остер, как отточенная бритва.

Они хотят зрелища? Что ж, он его устроит.

Он знал по именам по крайней мере троих из них и посчитал это неслыханной удачей. Они обступили его полукругом, словно гончие на охоте, готовые растерзать зверя. Вот только этот зверь мог раскидать всю свору, если оказывался достаточно силен.

Первым, с медовой улыбкой, заговорил высокий блондин с томными глазами — лорд Харрис.

— Ми-стэр Эттвуд, — намеренно растянул он обращение, будто пробуя на вкус несоответствие между простым титулом и роскошной обстановкой. — Вот уж не думал встретить вас здесь. Поговаривают, вы не покидаете пределов собственного особняка, словно готическое привидение, охраняющее свой золотой клад. А еще хвалят ваш... безупречный вкус.

Он сладко улыбнулся, обводя взглядом своих замерших в предвкушении спутников.

— Мы с друзьями решили разглядеть ваш наряд ближе и воздать ему должное, — с приторной любезностью добавил он, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. — Вы не могли бы продемонстрировать его? Повернитесь, прошу вас. Покажите во всей красе этот... уникальный фасон.

Джозеф замер на мгновение, чувствуя, как десятки глаз упиваются его неловкостью. Интересно, месяц назад он обрадовался бы столь бесцеремонной, граничащей почти с оскорблением просьбе, или распознал бы за сахарной улыбкой издевку? Он не мог ответить на этот вопрос.

Джозеф лениво сделал глоток шампанского, насмешливо рассматривая молодых людей, и с удовлетворением отметил, как они поежились под его немигающим взглядом. Даже сахарная улыбка на губах зачинщика — лорда Харриса — утратила всю свою самоуверенность и казалась скорей застывшей гримасой.

Затем медленно, с преувеличенной церемонностью, призвав на помощь все свое самообладаниее, он выполнил просьбу, сделав полный оборот. Золотая вышивка, обильно украшавшая его сюртук, заиграла в свете свечей.

Закончив демонстрацию, он застыл лицом к своему «поклоннику», и на его губах расплылась холодная, змеиная улыбка.

— Удовлетворены? — мягко спросил он и смахнул несуществующую пылинку с лацкана самым изящным жестом, на который только был способен в этот миг, как будто невзначай продемонстрировав в купе с богатой одеждой массивный золотой перстень, — Хорошо понимаю ваше восхищение. Вам, должно быть, особенно интересно разглядывать работу мистера Портера, ведь любоваться его творениями — все, что вам теперь остается, к сожалению. — Джозеф притворно вздохнул, — Он великолепен, но берет за

Лорд Харрис побледнел, будто его ударили, и чуть отступил, а Джозеф с холодным интересом обвел взглядом присутствующих, словно интересуясь, кто же будет следующим.

Глава 3: Одиночество. (12)

Он хотел уже было отвернуться от молодых людей, предполагая, что разговор окончен, и охотников пикироваться с ним больше не найдется. Но тут самый молодой из их компании, отличавшийся по-видимому неуемной энергией и чрезвычайной обидчивостью, сделал шаг вперед, желая продолжить прерванную неловким молчанием беседу.

Джозеф не знал его имени и на секунду почувствовал себя неуютно. Легко ставить оппонента на место, когда ты знаешь его слабые места, гораздо сложнее — бить на удачу, рассчитывая, что тот в своих пороках ничем не отличается от приятелей.

Он видел, как молодой человек, прежде чем обратиться к нему, кинул насмешливый взгляд на тарелку, на которой так и лежала забытая надкушенная тарталетка с паштетом и трюфелями, но даже предположить не мог, что речь пойдет о ней.

— Я вижу, изысканные закуски пришлись вам не по вкусу, мистер Эттвуд, — с притворным участием заметил он, кивнув на брошенное угощение. — Неужели даже такая простая в приготовлении пища показалась вам слишком... утонченной? Должно быть в своей жизни вы привыкли к еде совсем другого сорта. Что же это? Наверное, картошка, репа? А может быть селедка, выловленная в Темзе? Просветите нас, мистер Эттвуд.

Он обвел своих спутников широким, не лишенным изящества жестом.

«Должно быть вовсю упражнялся перед зеркалом.» — ядовито отметил про себя Джозеф.

— Быть может, вам не по нраву это великолепное французское шампанское? Скажите же об этом лакею. Вам принесут обычной воды. Или джина? Не знаю, что предпочитают в вашем кругу.

Молодой человек гаденько ухмыльнулся, весьма довольный собой, думая, что попал в цель, и с торжествующей улыбкой повернулся к своим спутникам.

«Ничего сложного, друзья мои.» — словно говорил он.

На их присмиревшие после недавнего поражения лица возвращалось привычное надменное выражение.

А Джозеф ошарашенно стоял, думая, что ослышался. Рассматривать чужие тарелки и так во всеуслышание нагло заявить об этом, рассчитывая тем самым припереть оппонента к стенке, мог только законченный идиот. Но по-видимому так думал только он, поскольку к своре молодых болванов, уязвленных его предыдущими репликами, возвращалась прежняя самоуверенность по мере того, как молчание затягивалось.

— Любопытная привычка — изучать содержимое чужих тарелок, — наконец произнес Джозеф с легким недоумением. — В светских кругах это считается признаком изысканного воспитания? Простите, — он сделал вид, что смутился, — Я не обучался ни в Оксфорде, ни в Кембридже, ни даже в Эдинбурге и не знаком с тонкостями этикета, принятого среди вас. Но среди моих знакомых подобное поведение посчиталось бы дурным тоном, — Он сделал небольшую паузу, давая собеседникам осмыслить свои слова. — Со стороны кажется, что этот некто недоедает и не может себе позволить досыта поесть. Но вас-то это, разумеется, не касается. Вы же не собираетесь утянуть у меня из-под носа недоеденную тарталетку, если я отвернусь.

Он непринужденно рассмеялся, как будто находя свою шутку крайне забавной, а вот глаза оставались совершенно серьезными.

— Давайте-ка проверим.

Джозеф демонстративно отвернулся, а затем резко, как будто намереваясь застать вора на месте преступления, повернулся вновь.

— Так я и думал, — одобрительно проговорил он, — Должно быть это ваше увлечение — разглядывать объедки? В конце — концов, каждый развлекается в меру своих возможностей.

Молодой человек побагровел, словно его ударили по лицу. Его надменная улыбка исчезла, уступив место растерянной гримасе. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но не смог издать ни звука, отступая на шаг назад, словно ища убежища за спинами приятелей.

— Мистер Эттвуд, какой у вас своеобразные акцент, — зло выпалил один из них, по-видимому не желая признавать поражение, — Где же вы приобрели столь … необычное произношение? Вы говорили, что…

Джозеф поднял руку вверх, желая прервать этот поток неуемного остроумия.

— Милорды, вы что же пришли на этот дивный вечер, чтобы провести его подле меня? — он прервался, сделал еще небольшой глоток шампанского, желая подчеркнуть свои следующие слова, — Кто-то может подумать, что вы питаете нездоровый интерес к моей скромной персоне.

Эти слова произвели эффект разорвавшегося посреди поля боя снаряда. Молодые люди замерли, с ненавистью поглядывая на мистера Эттвуда, но молчали, запоздало понимая, что любая их реплика встретит достойный отпор.

А тот, непринужденно допив свое шампанское, поставил пустой уже бокал на столик рядом со злополучной тарталеткой и ушел вглубь зала, бросив на прощание:

— Хорошего вам вечера, милорды. Надеюсь, вы найдёте себе занятие поинтереснее, чем разглядывать чужие тарелки.

Он ловко лавировал между другими приглашенными, а сам со злым торжеством прокручивал в голове произошедшую сцену. Он всегда чувствовал упоение, если выходил из схваток победителем. И было совершенно не важно, финансовые ли это были битвы, словесные баталии или вульгарная уличная драка.

В толпе он вдруг увидел заметил баронессу. На ее лице он ожидал увидеть выражение глубокого презрения или гнева, ведь об их перепалке должно быть гудел уже весь зал, но вопреки оно светилось… одобрением и удовлетворением.

Позднее Джозеф понял: эта сцена добавит популярности вечерам баронессы. Но здесь была тонкая грань. Устрой он некрасивый скандал — это запятнало б ее репутацию. А подобная изящная пикировка между родовитыми гостями и безвестным угольщиком — станет пикантным событием, которое с упоением будут пересказывать в салонах друг другу как презабавное происшествие.

Он подошел к ней и поцеловал руку, прощаясь.

— Я вижу, вы решили последовать моему совету и не тратить время на пустых людей? — одобрительно спросила она.

— Да, миледи, вынужден откланяться, — ответил Джозеф, — Каждый должен быть на своем месте. А насчет вашего нового повара. Я не жалею, что уволил его, но в вашем доме — он вполне на своем месте. И вы, и ваши гости способны по достоинству оценить его искусство. Примите мои поздравления с наступающим Рождеством и искренние пожелания счастья. Всего доброго.

Глава 3: Одиночество. (13)

Карета плавно катила по темным улицам, серебрившиеся снегом там, куда отбрасывали тусклый свет фонари. Из окон

Нет-нет, на его губах проскальзывала самодовольная улыбка. Но не та, которую так ненавидела Эмили — не оскал самовлюбленного чудовища, а выражение самоуверенного мальчишки, которое когда-то добавляло ему обаяния в ее глазах. Сегодня он снова почувствовал себя тем, кем был до всей этой мучительной погони за признанием.

Он всегда презирал откровенную лебезящую лесть. Ни за что не унизился бы до явного заискивания перед аристократами, не позволил бы себе уронить достоинство. Но сегодня, с поразительной ясностью, наступившей после разговора с баронессой, он осознал: его безвкусный наряд, произношение, над которым он столько работал, само его появление на этом балу — все это было той же лестью, только еще более унизительной. Жалкими, крикливыми потугами выдать себя за того, кем он не является.

Что с того, что он унаследует когда-нибудь титул маркизов Крэмби и станет полноценным хозяином особняка в Кенте. Это не добавит ему в их глазах ни капли признания, ни уважения. Наоборот, его намерения купить титул, станут еще более явными.

Об этом его когда-то предупреждала Эмили — тихо, без упреков, словно стараясь щадить его самолюбие. Но он отмахнулся от ее предупреждений. А сегодня ту же истину баронесса вбила в него с прямолинейной грубостью человека, которому действительно без различно, что думают о ней. И наконец-то он услышал.

Он откинулся на спинку сиденья, внезапно ощутив невероятную легкость. Словно сбросил с плеч тяжелый, нелепый груз, который таскал все эти месяцы.

«Довольно, — сказал он себе. — Довольно заискивать. Довольно ловить их снисходительные взгляды. Довольно неудобных сюртуков и фраков. Сегодняшний вечер стал последней каплей».

Теперь-то все переменится.

Он смотрел в темное окно, где отражалось его лицо с насмешливой, мальчишеской улыбкой и мечтательностью в глазах, и строил новые планы, честолюбивые и дерзкие.

Он не просто богач. Он — тот, кто несет развитие в эту насквозь проеденную лицемерием и предрассудками страну. Он — тот, чей угль обогревает каждый дом, чьи пароходы перевозят грузы, чьи паровозы бороздят всю страну, связывая ее воедино.

И пусть они презирают его акцент, высмеивают его наряды, им без него не обойтись. Скоро они сами начнут искать его расположения, оббивать пороги его особняка. Но не потому что он станет маркизом. А потому что им без него не обойтись.

Его разум захватила новая идея. Банковское дело — вот где настоящая власть. Он свяжет их своими финансами, возьмет в железную хватку. Он станет их лучшим другом. Его будут бояться и ненавидеть, но теперь после лицемерия нескольких светских вечеров ему было все равно. Эти люди в принципе не способны на искренние чувства.

Никогда прежде он не рассматривал для себя банковское дело, считая, что его удел лишь уголь да железная дорога. Но этот вечер дал ему решимость сунуться во что-то, что он считал пока для себя слишком тонким искусством.

Он был благодарен приему у баронессы. Он позволил скинуть с плеч апатию и хандру, что захватила его в последние недели. Вернул ему прежнюю энергию, жажду жизни.

«Вот только зачем?» — шепнул ему внутренний голос.

Он мгновенно сник. Какой во всем этом смысл? Кому он поведает о своих идеях? Призракам в особняке, ставшим мертвым, словно склеп?

Ему нужна Эмили. И не только для того, чтобы делиться с ней своими триумфами. Не для того, чтоб разделить горечь побед. Не как близкий человек, который за столь короткое время стал дорог. И уж вовсе не для титула, который теперь стал казаться навязчивой идеей, красивой картинкой.

Он любит ее.

Когда это произошло? И почему он был слеп столько времени? Почему он позволил гордости и самолюбию так с ней обойтись?

Он был зол. Позволил своим обидам перечеркнуть все то хорошее, что стало зарождаться между ними. Унизил ее перед лицом ее же круга.

Нужно было сразу же ехать в Кент и вымаливать прощение. А теперь слишком поздно. Прошло столько времени. Она не простит его. Об этом прямо говорил Чарли и намекнула баронесса.

Но он все равно попытается. Он придумает, как заслужить ее прощение. Нужно только найти повод, чтобы поехать в Кент. Потому что, если ехать туда, прямо просить прощение, он получит лишь отказ.

Он что-нибудь придумает.

Глава 3: Одиночество. (14)

Карета отъехала, оставив его одного на подъездной дорожке. Проклиная себя за то, что приказал кучеру остановиться так далеко от входа, Джозеф брел, зарываясь до блеска начищенными вечерними туфлями, пошитыми из тончайшей кожи, в снежную грязную кашу. Каждый шаг отзывался леденящим влажным холодом, проникающим сквозь подошву. Он зачерпывал снежные комья там, где дорожка была совсем не расчищена, и с яростью отмечал, что даже в самых проходимых местах снег лишь кое-где сгребен в неаккуратные, уже почерневшие по краям сугробы.

Особняк встречал его провалами темных окнами и гнетущей тишиной. Крыльцо и ступени, покрытые неровным, бугристым слоем наледи, казались ему теперь злой насмешкой. Он с трудом удержал равновесие, поднимаясь по ступенькам, и раздраженно вцепился в обледеневшие перила, которые так никто и не удосужился очистить или хотя бы посыпать песком после утреннего происшествия, когда он чуть не свернул себе шею, поскользнувшись на верхней площадке.

И кого он мог в том винить? Миссис Хитклиф, не удосужившуюся дать приказание горничной навести здесь порядок? Или самого себя, позволившего запустить и собственную жизнь, и свой дом до такого состояния?

С досадой он окинул дом придирчивым взглядом, как будто впервые за несколько недель по-настоящему его разглядывая. Словно живое существо, дом казался запущенным, нелюбимым и никому не нужным. И это видение болезненно отзывалось в нем самом, находившем в этом холодном, темном здании точное отражение собственного опустошенного состояния.

Его встретил сонный лакей, едва державшийся на ногах и явно разбуженный его возвращением. Ливрея была расстегнута, волосы всклокочены. Какой поразительный контраст с домом баронессы, где вышколенная прислуга бесшумно скользила меж гостей. Или даже с тем, как это было заведено у него прежде. Но сил устраивать скандал у Джозефа уже не осталось.

Он чувствовал себя опустошённым. Проходя анфилады комнат, находя везде лишь пыль и запущенность, он не мог поверить, что докатился до такого состояния, когда перестал замечать вот эту грязь вокруг. И что важнее — позволил и

Он остановился посреди гостиной, окидывая злым взглядом дорогой, но безвкусный беспорядок. Позолоченные часы, стрелка застыла на пяти часах — кто знает утра или вечера, и сколько дней назад это произошло; мраморный камин, полный холодной золы, носящий сероватые следы копоти; книги в роскошных переплетах, которые он даже ни разу не открыл, на корешках которых лежал серый пушистый налет. Все кричало о забвении. Не о бедности — нет, на все это были потрачены внушительные суммы, — но о полном равнодушии.

И самым невыносимым было то, что этот хаос был лишь отражением того, что творилось в его душе. Он, всегда ценивший контроль и порядок в делах, допустил, чтобы его собственная жизнь пришла в такой же упадок.

Рука сама сжала тяжелую хрустальную пепельницу, и он с силой швырнул ее в камин. Грохот разбившегося хрусталя оглушительно прозвучал в тишине. Он, тяжело дыша, смотрел на осколки, чувствуя внезапное облегчение, словно наконец-то избавился от того, что неподъемным грузом лежало на его плечах.

Он оглянулся вокруг: его окружили тяжелые, неповоротливые жирные уродцы со стрелами с недоумением взирали на него с полок, столиков и каминной решетки, словно не понимали причин его ярости; аляповатая, безвкусная мазня на стенах; позолоченные мраморные вазы; золотые подсвечники с оплывшими огарками свечей.

Все запущенное, покрытое пылью.

Вслед за пепельницей в камин полетела огромная, в китайском стиле ваза, а затем небольшая статуэтка, изображающая заплывшего жиром путти.

В свое время антиквар уверял, что это шедевр, что подобная есть лишь у Его Величества. Какой же он был дурак, веривший, что позолота и безвкусица смогут купить ему место в обществе, которое всегда будет презирать выскочку.

Когда он стал таким? Изнеженным хлыщом, подкладывающим вату в сюртук. Тем, кто заказывает фрак с такими фалдами, что на них невозможно не наступить, и талией настолько узкой, что приходится утягивать ее в корсет. Давно ли он забыл вкус картофельного пирожка и запах несвежих устриц, которыми торговали у его дома?

Эмили... Она принимала его любым. Видела и нувориша с вульгарными замашками, из кожи вон лезшего, чтобы произвести впечатление на людей, которым до него не было никакого дела. И наверняка могла разглядеть того мальчишку с окровавленными костяшками и разбитым носом. Но никогда не смотрела свысока.

Он должен помириться. Но как?

Может быть, написать письмо? Он тут же отбросил эту мыслю. Эмили могла швырнуть его послание в камин, даже не развернув. Даже если бы он написал, ответа пришлось бы ждать неделю, а его деятельная натура не выносила неизвестности.

Что вообще он знает о примирении супругов?

Чарльз предпочитал закидывать свою содержанку дорогими подарками, когда она устраивала ему очередной скандал. И Джозеф подозревал, что та устраивает их ради нового браслета или серег.

А мистер Робертс, управляющий банка, читал длинную нудную проповедь об обязанностях жены, делая вид, что вымаливает прощение, на самом деле — отчитывая супругу. Один раз присутствуя при этой сцене, Джозеф сам готов был признаться в каких угодно прегрешениях, лишь бы прекратить этот длинный поток бессвязной, монотонной речи.

Память услужливо подкинула другую картину: отец, ввалившись пьяным, швырял на сундук кусок дешевого кружева.

«На, женщина, заткнись!» — говаривал он и валился в кровать, не раздеваясь и не снимая грязных сапог.

Мать молча подбирала подарок. Никогда нельзя было сказать, удовлетворена ли она этим грубым жестом или нет. Это не было примирением — это было унизительное перемирие, купленное на гроши.

Джозеф с отвращением отверг все эти образы. Он не станет ни подкупать Эмили, ни читать ей нотации, ни унижать жалкими подачками.

Мысль пришла внезапно, как озарение. Рождество! Оно было совсем скоро. Что может быть естественнее, чем муж, желающий провести праздник с женой? Он не унизит себя мольбой о прощении, но и не заставит Эмили выслушивать лицемерные речи о супружеском долге.

Он резко дернул за шнур колокольчика. На пороге снова возник заспанный неопрятный лакей.

— Поднять всех! — отрезал Джозеф. — Завтра с утра едем на Бонд-стрит, — назвал он улицу, всю подсвеченную огнями дорогих магазинов, где было принято покупать подарки, — А затем — в Кент!

Глава 4: Сочельник

Сочельник. В Крэмби-Холле царила полная тишина. Только откуда-то издалека, с половины слуг доносился приглушенный шум — смех, рождественские куплеты, звон посуды — все праздновали. И это лишь усиливало чувство одиночества, терзавшее Эмили.

Она проснулась утром со смутной надеждой на примирение с супругом, надеясь, что Джозеф проявит сострадание и не оставит ее одну в такую ночь. Почти весь день она простояла у окна, разглядывая внутренний дворик, воображая, будто слышит стук копыт или видит знакомые очертания экипажа. Но утро сменилось днем, день клонился к вечеру, а на подъездной дорожке, щедро усыпанной белыми хлопьями снега, ведущей к дому, так и не появился его экипаж.

Несколько раз ей казалось, что она видит приближающуюся к поместью дорожную карету, сердце на мгновение замирало, чтоб тут же начать биться сильнее, а сама она была готова броситься мужу навстречу, пренебрегая всем тем, что с детства вдалбливали в ее голову гувернантки.

Она бы сбежала вниз по лестнице, и как была с непокрытой головой, без перчаток, в домашнем платье и разношенных башмаках кинулась бы к подъезжающей карете. Но уже через несколько мгновений видение растворялось в морозной дымке, оставляя после себя лишь привкус несбывшихся надежд.

Эмили положила лоб на холодное стекло, и смотрела, как сумерки поглощают сад. Надежда окончательно угасла, оставив после себя горький, знакомый осадок. Следовало признаться и не тешить себя напрасными иллюзиями: Джозеф не приедет. Он вычеркнул ее из своей жизни.

Она постояла еще немного, вглядываясь в ночную мглу, не понимая, зачем же до сих пор делает это. И наконец, когда уже ничего нельзя было разглядеть, задернула шторы и подошла к шкафу, в котором все так же стояла одинокая бутыль портвейна.

Какая по счету? Пятая, десятая, а может быть двадцатая?

Да какая в сущности разница?! Они исправно справлялись со своей задачей — притупляли боль, заглушали стыд. Правда, по утрам теперь раскалывалась голова, а отражение в зеркале вызывало тошноту. Но Эмили быстро поняла, что утренний глоток портвейна не только снимает похмелье, но и помогает справиться с отвращением к самой себе.

Поначалу она еще пыталась скрыть свою привычку от прислуги. Она попросила — в этом доме она не имела права приказывать — принести ей в комнату таз с лимонной или розовой водой, чтоб полоскать рот и умывать лицо. Аромат

В отце она могла бы обрести хоть и не союзника, но хотя бы единомышленника. Возможно вдвоем у них бы получилось противостоять тирании Лин, но каждый предпочитал замыкаться в себе.

Маркиз был слишком увлечен собственными бедами, жалел себя. Совсем забыв, как унизительно он уговаривал Джозефа жениться на дочери, он теперь при случае обвинял ее, что та сумела заполучить в мужья лишь угольщика, а не какого-нибудь герцога. Да хотя бы виконта. Да хоть кого-нибудь, к кому надлежало обращаться «сэр». Видят Небеса, он сделал все, чтобы помочь ей взлететь так высоко, как это только было возможно.

А Эмили не могла перечеркнуть месяцы унижений, страха, пренебрежения и физической расправы, чтобы попытаться сблизиться с отцом.

Так и скитались они по особняку двумя неприкаянными призраками, делая вид, что не знакомы друг с другом. Хотя маркиз, в отличие от дочери, пользовался куда большей свободой и мог ненадолго покинуть этот ад, бродя где-то в одиночестве.

Она налила янтарную жидкость в щербатый стакан, который был найден на развалинах кухни, пока Лин не навела там свои порядки, и принесен сюда специально для этой цели. Вскоре ей будет уже все равно, откуда пить, но сейчас, пока алкоголь не затуманил сознание, она еще старалась сохранить остатки благопристойности, твердо веря, что только совсем уж опустившиеся пьяницы пьют из горла.

Хотя, какая разница? Есть ли в целом свете хоть один человек, которому есть до нее дело?

Она выпила залпом стакан, и тут же налила еще один, но не спешила пить, в задумчивости рассматривая кабинет отца. С момента приезда тот так и не переступил его порог, по-видимому посчитав, что разобрать бумаги и заниматься делами поместья — теперь обязанность его зятя, которому он оказал высокую честь, милостиво разрешив жениться на дочери. Не разобрала их и Эмили.

В кабинете по-прежнему царили беспорядок и запустение, а по углам свисала паутина, как и в первый день. Но это было единственное место, неприступная крепость, которая пока не пала под напором экономки.

Вдруг у самого входа раздалась шаркающая неуверенная поступь маркиза. Дверь, негромко скрипнув, отворилась, а Эмили пожалела, что позабыла ее закрыть сегодня. Сквозь дверной проем выглянула голова отца.

— А, вот ты где, — проговорил он заплетающимся языком и уставился на стакан в ее руке.

Эмили по привычке попыталась прикрыть его, но тщетно. В глазах мужчины она уже успела разглядеть нездоровый, алчный блеск.

— Что это у тебя? — проговорил он и медленно, еле стоя на ногах, подошел к дочери.

Та сжалась, не понимая, чего же от него ожидать. А маркиз выхватил у нее из рук бутылку, принюхался и неожиданно вернул.

— Я так и знал, что этим все закончится, — гордо проговорил он, как будто в том, что дочь одна в Сочельник пьет дрянной портвейн есть хоть малейший повод для гордости, и потрепал по растрепанным, давно не расчесанным надлежащим образом волосам — Вечно строила из себя благородную, — добавил он, совсем позабыв о фамильной гордости, и приложился к ее виску в отвратительном, влажном поцелуе, — Я знал, что ты моя плоть от плоти. Хорошего праздника, дочка.

Он удалился, оставив Эмили в оцепенении. Та долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить, что только что произошло, но не находя ответа. Наконец опомнившись, она решила забыть об этой сцене и залпом выпила второй стакан, призванный помочь ей в этом.

Горло и грудь обжигало, но тоска начинала развеиваться, отчаяние отступило. Но не пришла обычная легкость, а лишь какое-то тупое равнодушие, готовое сорваться и проступить не то слезами, не то яростью, не то бесшабашным весельем.

Завтра она опять будет мучиться тошнотой, головной болью и жалостью вперемешку с отвращением, но это будет только завтра, а сегодня, в эту ужасную, отвратительную ночь ее не будут волновать такие мелочи.

И только когда бутылка была почти пуста, а сознание начало плыть, она услышала, как в коридоре по направлению к ее убежищу раздалась чья-то твердая уверенная поступь. Во второй уже раз за эту ночь она подумала, что зря не закрыла дверь, но кто бы мог подумать, что кому-то захочется нарушить ее уединение тогда, когда каждый стремиться провести время в кругу друзей или родных.

А затем в темном дверном проеме, где света от догоравшего камина еле хватало, возникла огненно-рыжая голова ее мужа.

Он стоял на пороге, засыпанный снегом, в дорожном плаще, с лицом, исчерченным усталостью и тенями, залегшими под глазами. Его взгляд скользнул по комнате — по пыльным полкам, по почти пустой бутылке у нее в руках, по ее распущенным тусклым волосам, по одутловатому нездоровому лицу, на котором, она знала, застыла маска пьяного оцепенения. Он видел ее всю — униженную, опустившуюся, потерявшую последние остатки достоинства.

Эмили попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она могла лишь сидеть и смотреть на него, на своего мужа, явившегося словно призрак из той жизни, которой для нее больше не существовало.

Джозеф сделал шаг внутрь. Его глаза не отрывались от нее.

— Эмили, — произнес он и впервые в его словах прозвучала растерянность как у человека, который не понимает, как же так получилось и что теперь делать.

Но она была слишком пьяна, чтобы это понять.

Глава 4: Сочельник.(2)

Джозеф замер на пороге, словно вкопанный. Эта нерешительность так контрастировала с его обычно властной манерой держать себя, что казалась почти гротескной. Он стоял посреди комнаты, застыв мраморным изваянием между дверью и женой, машинально перебирая в руках ветку омелы — символ праздника, любви и примирения.

Абсолютно неуместный сейчас.

Он чувствовал густой запах портвейна, пыли и не ухоженности, как бывает в тех местах, в которых никогда не прибирают и не проветривают. И меньше всего ожидал найти жену в такой обстанвке.

Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался животный страх, будто перед ней возникло привидение. Но первый шок быстро прошёл, сменившись пьяным остервенением. Её губы искривила безобразная усмешка, особенно отвратительная тем, что была совсем не в ее характере. Былое равнодушие испарилось, уступив место чему-то тёмному и злобному. Казалось, впервые за всю её жизнь в мутных от хмеля глазах вспыхнул настоящий, ядовитый огонь.

— Наконец-то … удостоил визитом свое поместье? — её голос прозвучал хрипло, словно у заядлой пропойцы.

Язык заплетался,

Эмили резко взмахнула рукой. Щербатая кружка с остатками портвейна с грохотом слетела с подлокотника кресла и покатилась по полу к Джозефу, оставляя за собой багровую, мокрую дорожку. Мужчина молча наблюдал за этим, не делая ни малейшей попытки поднять её или приблизиться к жене. Растерянность на его лице сменилась ледяной бесстрастностью — будто он выжег в себе все эмоции дотла.

— Приехал… проведать свою … любимую супругу? — она гаркнула в попытке усмехнуться.

Ее дыхание перехватило от собственной наглости, но через мгновение она продолжила.

— Или просто… полюбоваться на то, как я тут… умираю заживо?

Джозеф вздрогнул, словно от пощёчины. А Эмили, в театральном пафосном жесте подняла бутылку, издевательски отсалютовала мужу и приникла к горлышку губами, сделав долгий, шумный глоток. Потом залилась пьяным, надрывным смехом.

И так же внезапно смех оборвался. Её лицо исказила гримаса чистого гнева.

— Что же ты молчишь, чёртов угольщик! — прохрипела она, с силой тряся почти пустой бутылкой. — Доволен тем, во что ты меня превратил?! Доволен тем, что я стала как отец?

Злость угасла так же мгновенно, как и вспыхнула, оставив после себя лишь горькую, пьяную иронию. Губы Эмили вновь исказились в кривой усмешке, полной саморазрушительного отчаяния.

— Я его плоть от плоти, — прошептала она, запрокинув голову. Плечи её затряслись, а затем комната огласилась её шумным, надрывным хохотом. В этом смехе не было ни капли веселья — только горькое осознание собственного падения. — Плоть от плоти моего дорогого папочки! — выкрикнула она, размахивая бутылкой. — Разве не ясно? Та же слабость, то же дно… Ты ведь этого и хотел, да? Чтобы я окончательно превратилась в это?

Она поднялась с кресла, пошатываясь сделала к нему шаг. В её осанке, во взгляде, в оскале губ было что-то дикое, почти нечеловеческое — словно всё подавленное годами прорвалось наружу в этом отчаянном бунте. Пьяные глаза блестели мокрым, вызывающим блеском.

— Ну что, дрогой мой супруг? Надеюсь, ты доволен собой? — её голос сорвался на визгливую ноту. — Ты хотел сломать меня? Поздравляю! Ты преуспел! Теперь у тебя есть настоящая Крэмби — пьяная, жалкая и совершенно… бесполезная. Титул у тебя есть! Зачем тебе такой неприятный довесок, как я?

В каком-то отчаянном жесте она бросила в его сторону бутылку, не целясь толком. Она не хотела его ранить, и, возможно, угоди бутылка ему прямо в голову, вмиг протрезвела и поспешила бы залечивать раны, но та просвистела рядом и разбилась, врезавшись в стену за его спиной, осыпавшись на пол мокрыми осколками.

Джозеф по-прежнему молчал и не делал попыток ни приблизиться, ни наоборот уйти. Он стоял и смотрел, не узнавая свою хрупкую, рассудительную и полную достоинства жену, какой она была в Лондоне.

— Зачем ты подошел ко мне тогда? Зачем ты заставил поверить, что я тебе не безразлична?

На глазах проступили пьяные слезы, покатились по щекам. Эмили со злостью смахнула их тыльной стороной ладони.

— А знаешь, что самое жалкое? Я ведь любила тебя! Безродного угольщика! — она сорвалась на крик и подбежала к нему, осыпая его грудь ударами своих маленьких кулачков.

Джозеф не пытался ни укротить ее ярость, ни защититься. Ее удары не причиняли ему ни малейшего физического вреда. До того она обессилела за этот месяц. Но каждое движение, каждое слово, каждый удар причиняли ему куда более сильную боль.

— Рейчел никогда бы даже не взглянула на тебя! Она бы никогда не стала твоей женой. Слышишь? — она остановилась и подняла голову, взглянув ему в глаза, — С первого же взгляда она возненавидела тебя! — захлебнулась криком, — А я тебя любила! Но теперь ненавижу! Ненавижу! Боже! Зачем же ты приехал? Не хочу тебя больше видеть! Уходи!

Она продолжала бить его, но ярость постепенно угасала, уступая место рыданиям. Плечи сотрясались, тело обмякло. Почувствовав, что Эмили сейчас упадет, Джозеф подхватил ее на руки — и сердце его сжалось от внезапного открытия: она стала совсем легкой, почти невесомой, словно за эти недели одиночества и отчаяния она и впрямь начала медленно таять.

Он опустился в то самое кресло, где сидела раньше его жена, бережно прижимая ее к себе. Укачивая, как малое дитя, он сидел с ней на руках. А она уткнулась ему в грудь, орошая слезами и слюной дорогой жилет. Но сейчас это волновало его менее всего. Когда рыдания наконец стихли, плечи перестали вздрагивать, а измученная супруга затихла, он молча поднялся и направился к двери, неся ее на руках.

Лакей поджидал его у входа — и, без сомнения, слышал каждое слово, мельком отметил про себя Джозеф, пообещав разобраться с этим позже.

— Где покои миссис Эттвуд? — тихо спросил он, не желая тревожить и без того беспокойный сон жены.

Глава 4: Сочельник.(3)

Лакей застыл на месте, его лицо выражало тупое недоумение. Он уставился на хозяина с разинутым ртом, словно перед ним было невиданное диво.

— Почему я должен повторять дважды? — сквозь зубы процедил Джозеф, чувствуя, что терпение, и без того почти исчерпанное тяжелой утомительной дорогой и мучительной сценой с женой, подходит к концу.

Лакей беспомощно заморгал, его мозг явно с трудом перерабатывал простейшую информацию.

— Покои... миссис Эттвуд... — он бессмысленно поводил взглядом по темному коридору, словно пытаясь сообразить, кто же такая эта загадочная миссис Эттвуд. — Ах... эта... — Наконец, тусклая искра понимания мелькнула в его глазах. — Туда! — он ткнул пальцем куда-то темноту и сделал шаг.

«Ах эта…» — злорадно отметил про себя Джозеф столь непочтительное обращение к своей жене. Ему предстоит увлекательнейшая беседа со здешней экономкой.

— Возьми канделябр, болван, — не удержавшись рыкнул Джозеф, не желая на ощупь пробираться этими темными мышиными ходами, где никто не додумался повесить на стену хоть бы один светильник.

Лакей судорожно ухватился за подсвечник, но от неловкости чуть не уронил его. Воск капнул на рукав его ливреи, но тот, казалось, даже не обратил на это внимание.

Он засеменил вперёд, держа канделябр так неровно, что тени плясали на стенах, превращая и без того мрачный коридор в некое подобие преисподней. Время от времени он оступался, бормоча что-то невнятное себе под нос, неуклюже переваливаясь, то замедляя, то ускоряя шаг, и постоянно оглядывался с глуповатой ухмылкой, словно ожидая одобрения за свою расторопность.

Джозефу приходилось сдерживать новый взрыв ярости. Казалось, само Провидение издевается над ним, подсовывая в столь сложный момент его жизни самого бестолкового слугу во всём Кенте. Чем этот недоумок заслужил доверие мисс Хитклиф?

Отправляя её сюда, он дал ей самые четкие инструкции,

Его взгляд упал на спящую жену. Он бережно нёс её, ступая с невероятной осторожностью, боясь разбудить. Эмили доверчиво прижалась щекой к его плечу, её прерывистое, шумное дыхание обжигало шею. Оно отдавало дрянноватым виски, бутылку которого она по-видимому приговорила в одиночестве за эту ночь, щекотало его. Но странным образом этот запах не вызывал у него отвращения, лишь щемящую боль в груди.

Ему доводилось видеть прежде допившихся до бесчувственности людей. В детстве они вызывали страх, иногда какое-то бесшабашное мальчишеское веселье, а позже — брезгливость, как бывает, когда видишь, как грязь из зловонной лужи липнет к начищенным ботинкам. Но Эмили… Эмили сейчас вызывала иные чувства, понять которые он пока не мог.

Войдя в комнату, он на мгновение застыл, окидывая взглядом скромную, почти аскетичную обстановку. Ни единого канделябра, ни единого украшения, ни намека на уют, как должно было бы быть. Стылый камин давно не растапливался.

В Джозефе тихонько начала закипать ярость.

Он, выросший в нищете и холоде, ненавидел зимнюю стужу больше всего на свете, вспоминал детские дни, когда особенно морозными ночами не мог заснуть и прижимался к родителям в тщетной попытке согреться. Поэтому-то в его особняке всегда ярко пылали натопленные камины. На содержание Крэмби-холла он выделил достаточно денег, чтобы здешние обитатели не знали холода. Так почему тогда здесь не топят камин?

Ремонтные работы обошлись дороже, чем он думал? Почему ему не доложили об этом? Уму не постижимо, жена угольного короля мерзнет в родовом поместье, экономя на угле!

Продолжая двигаться с той же неестественной для него осторожностью, он опустился на колени у кровати и так же медленно, словно хрустальную вазу, положил Эмили на простыни.

Лакей стоял посреди комнаты, бестолково озираясь и переминаясь с ноги на ногу, явно не понимая, что делать дальше.

— Убирайся отсюда! — вновь рявкнул ему Джозеф, — Да оставь свет!

Тот поспешил ретироваться, напуганный свирепостью хозяина, оставив подсвечник у входа в комнату.

Джозеф перевел взгляд на жену. Поправил чуть задравшееся платье, смахнул со лба растрёпанные волосы. Его пальцы на мгновение задержались на её щеке, ощущая влажный след слёз.

Он сидел так, казалось, целую вечность, всматриваясь в её бледное, искажённое следами страдания лицо и вспоминал, как еще час назад она кричала, что ненавидит его. Наверное, он заслужил это.

Потом, с тихим, почти неслышным вздохом, он поднялся, накинул на неё одеяло и, не оглядываясь, вышел.

Спускаясь на первый этаж в гостиную, он чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлой волной.

Он провел в дороге почти трое дней, останавливаясь на постоялых дворах лишь для того, чтобы переночевать да поменять лошадей. Дороги занесло снегом и ему приходилось каждые несколько миль останавливаться, чтобы разгрузить карету, вытащить ее из очередного сугроба и продолжить путь. После первого же дня он нанял еще один экипаж, где оставил купленные в Лондоне к Рождеству безделицы, наказав Рэндольфу позаботиться о них, чтобы дальше ехать налегке, пустив второй экипаж следом.

Он не жалел ни себя, ни секретаря, ни кучера, ни лошадей — так отчаянно он хотел успеть до Рождества оказаться в Крэмби-Холле.

Но опоздал. Опоздал на целый месяц.

Заметив у лестницы снова того туповатого лакея, одно присутствие которого вызывало в нем бешенство, он рявкнул:

— Мисс Хитклиф! И Томаса! Немедленно!

Глава 4: Сочельник.(4)

Лакей стоял, беспомощно моргая. Его лицо выражало тупое недоумение, словно он пытался решить сложнейшую задачу.

— Кого-кого? — глуповато спросил он, еще толком не знакомый с нравом хозяина, который не выносил таких вопросов.

Джозеф медленно повернулся к нему. В его глазах вспыхнули опасные огоньки.

— Ты что — не знаешь имен тех, кому служишь? — голос стал опасно тихим и зловещим, — Мисс Хитклиф. Экономка. И Томас — мой секретарь, с которым я приехал. Если через пять минут я их не увижу, — он сделал паузу, давая лакею возможность обдумать свои слова, — ты будешь искать новую работу. На шахтах в Шотландии. Ты меня понял?

Лакей резко выпрямился, на его лице наконец-то появилось подобие осмысленного выражения. Он кивнул и бросился прочь по коридору, его неуклюжие шаги гулко отдавались в тишине.

Джозеф с отвращением проследил за ним взглядом. Каждый момент в этом доме приносил все новые доказательства полного запустения и беспорядка. И в этом была и его вина. Слишком доверившись другим, он позволил произойти этому хаосу.

Обычно подобная беспечность была не в его характере — он всегда держал всё под контролем, вникал в каждую деталь. Но здесь … он почему-то решил, что все как-то сам устроится без его участия.

Горькая усмешка тронула его губы. Какая наивная глупость. Он, всегда полагавшийся только на расчёт и холодный разум, вдруг решил положиться на что-то иное. И получил закономерный результат — хаос, разруху и жену, спивающуюся в одиночестве.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ярость снова подступает. Но в отличие от того, как он старался вести себя наверху, мягко и деликатно, из опасения потревожить Эмили, здесь уже можно было не сдерживать свой гнев.

В ярости он сбросил с себя дорожный плащ, снег на котором растаял и теперь стекал холодными каплями на пол, скомкал испачканный жилет, бросил все на ближайший стул и опустился в кресло у камина. Хоть здесь еще тлели угли и чувствовалось тепло, скудно отдаваемое ими, — подумал он, с раздражением отмечая, что предпочел бы холодный камин в гостиной, но жарко натопленный — в комнате своей супруги.

Он потер переносицу, чувствуя, как веки наливаются свинцом и слипаются. Последнюю ночь ему пришлось провести в третьесортной гостинице — единственной на несколько миль вокруг.

Признаться, с тех пор как он разбогател, его тело отвыкло от жёстких матрасов, несвежих простыней и этого постоянного ощущения, что по коже ползают насекомые, мнимые или настоящие. И даже щедро обещанная плата не смогла сделать условия чуть более приемлемыми. Поэтому пришлось делать выбор между кроватью с клопами, стылой каретой или соломой в конюшне.

К тому моменту, как в гостиной оказались секретарь и экономка, Джозеф успел задремать, а потому вздрогнул, когда мисс Хитклиф обратилась к нему.

— Мы не ждали вас, сэр, — произнесла она бесцветным голосом, держа эмоции при себе, хотя внимательный взгляд уловил бы бледность и нервозность, вызванную столь внезапным приездом хозяина, — Если бы вы предупредили о своем приезде, мы бы подготовились

Джозеф стряхнул навалившуюся дремоту.

— В этом и был смысл внезапного приезда, — ядовито ответил он, не собираясь упоминать, что причина изначально была совсем иная, — Или вы ждете, что я начну оправдываться перед собственной прислугой?

— Простите, сэр, — еще больше бледнея ответила экономка, — Я совсем не то имела в виду. Я хотела сказать…

— Мне это не интересно. — оборвал ее Джозеф, — Через пять минут принесите мне самого крепкого кофе и что угодно, что осталось от ужина. Для меня и секретаря. Можно холодным.

Решив, что сказал достаточно, он перевел взгляд на Томаса, намереваясь дать указания уже ему, но был прерван.

— Простите, сэр. Мы не держим кофе дома.

— Что? С какой это стати?

— Это расточительство, — поджав губы, упрямо ответила женщина, твердо уверенная в своей правоте.

Джозеф в замешательстве посмотрел на нее, думая, что ослышался. Он снова схватился за переносицу, чувствуя, как головная боль, отпустившая его за несколько миль до поместья, снова возвращается с еще большей силой.

— Это какая-то шутка?

— Нет, сэр. Кофе слишком дорог, поэтому мы не покупаем его.

— Почему вы не доложили мне, что у вас заканчиваются деньги?

— Они не заканчиваются, сэр. Я вела хозяйство экономно и поэтому соблюдала умеренность в тратах.

Внезапная догадка осенила Джозефа.

— Я правильно понимаю, что холодный камин в комнате миссис Эттвуд — не необходимость, а ваше желание сэкономить мои деньги?

— Все верно, сэр, — с гордостью ответила она, радуясь, что плоды ее усилий наконец-то заметили, — Разумно расходуя угль, я смогла сэкономить...

Она не успела договорить. Джозеф двинулся вперед с такой стремительностью, что Томас, стоявший рядом с Лин, инстинктивно отступил. Лицо его хозяина, прежде выражавшее усталое раздражение, теперь исказилось холодной яростью.

— Вы... сэкономили?! — он уже не сдерживал эмоций, крича в полный голос. — Кто вам приказал экономить? Вас поставили сюда, чтобы вы вели хозяйство, обеспечили комфорт моей жены, а не играли в счетовода!

Мисс Хитклиф так и не поняла свою оплошность, твердо уверенная, что все делала правильно.

— Сэр, я действовала в ваших интересах...

— Молчать! — его рев заставил её вздрогнуть. — В моих интересах в этом доме должно было быть тепло, как в аду, — Лин суеверно перекрестилась при этих словах, — здесь должен был быть самый лучший кофе. А моя жена не должна была бы валяться в беспамятстве от пьянства в какой-то кладовке! — и, не делая перехода, продолжил, — Чая! Крепкого и сладкого! Сию же минуту! Или вы и на чайных листьях экономили?!

— Да, сэр, — ответила Лин и пятясь побрела к двери.

— Заберите с собой этого недоумка! — сказал Джозеф, заметив в углу нервно переминающегося с ноги на ногу лакея, который так взбесил его, — И пришлите кого-то толкового в комнату к миссис Эттвуд. Чтоб не отходил от нее, пока я сам не поднимусь туда!

Глава 4: Сочельник.(5)

Когда за экономкой и лакеем закрылась дверь, Джозеф снова сел на кресло, в котором сидел до их прихода. Пламя от единственной свечи в подсвечнике отбрасывало тусклые отблески на его уставшее лицо. Он, казалось, напрочь забыл о существовании секретаря, но тот знал, что это впечатление обманчиво. Нужно дать хозяину немного времен, чтобы он собрался с мыслями. Поэтому молодой человек замер в почтительной позе, ожидая указаний.

— Томас, я хочу, чтобы ты завтра к обеду просмотрел отчетные книги и подробно доложил, что здесь происходит, — несмотря на усталость в голосе слышались стальные нотки, — Я хочу знать, куда был потрачен каждый пенни. И так ли уж экономна эта дура, как хочет показать. Или за этой бережливостью кроется что-то иное.

— Слушаюсь, сэр, — едва заметно поклонился молодой человек и сделал себе памятки на листке бумаги, который неизменно носил с собой.

Джозеф с одобрением прикрыл глаза. Этот секретарь начинал оправдывать ожидания. Первые месяцы работы с ним были сущим испытанием — робкий, неуверенный, вечно переспрашивающий. Но теперь, кажется, молодой человек начал наконец понимать суть своих обязанностей. Приятно видеть, что хоть кто-то способен выполнять работу должным образом.

Тем временем послышались шаги. А затем в комнату нырнула кухарка или горничная с подносом. По случаю приезда хозяина, ее обрядили в белоснежный передник и чепец, который, очевидно, она игнорировала остальную часть времени.

Она молча расставляла на столе нехитрую еду: холодное мясо, хлеб, сыр. А где-же рождественский гусь? Где кекс, щедро пропитанный ромом? Имбирное печенье на худой конец? И где же, кстати, ель?

Джозеф лишь поморщился, представив, что мисс Хитклиф на все упреки скажет, что придерживалась разумной экономии и не посчитала нужным тратиться на такую ерунду.

Нечто подобное говорили дамы из благотворительно общества, принося в дом его матери вместо еды и угля свои наставления и брошюрки, в которых проповедовали отказ от излишнего чревоугодия и роскоши. Листовки эти, отпечатаны были на качественной бумаге, которая стоила совсем не дешево, как он выяснил уже в последствие. Впрочем, они были действительно полезны: превосходно горели в печи и из них получались чудесные кораблики, которые долго не тонули в грязном ручье, протекавшем у дома.

Не для того он зарабатывал свое состояние, чтобы ночевать в гостинице с клопами, сидеть в полутемной и холодной гостиной, а в качестве праздничного ужина получить хлеб с сыром, как в нищем детстве. Но спорить с экономкой, доказывая ей абсурдность ее поступков, не имело никакого смысла. По крайней мере сейчас.

Он жестом дал понять секретарю, чтоб тот составил ему компанию за трапезой. И к его удовольствию тот не заставил себя долго уговаривать. Еда, впрочем, хоть и скудная, казалась, добротной. И этот нехитрый полуночный ужин привел его в благодушное настроение.

— Мисс Хитклиф, распорядитесь, чтобы развели огонь в камине здесь и у моей жены в покоях. Я хочу, чтобы в поместье всегда было жарко натоплено. Надеюсь, это не разорит меня? — язвительно заметил он, видя, как она недовольно поджимает губы, — А также пошлите кого-нибудь за доктором для моей жены. Я хочу, чтобы в течение часа-двух он был здесь. Я заплачу в десять раз больше обычного, если это потребуется.

К его удивлению вместо того, чтобы тут же кинуться выполнять его поручение, женщина застыла, скривилась в неповиновении, что тут же попыталась скрыть, и проговорила:

— Сэр, это... невозможно. Сейчас глубокая ночь. Да ещё и Сочельник... - ее голос звучал неестественно сладко, но в нем явственно читался вызов.

Глава 4: Сочельник.(6)

Джозеф уже успел набрать в грудь воздуха, готовый обрушить на экономку весь свой гнев. В это мгновение

В Лондоне она вела себя иначе, с молчаливой почтительностью, на грани подобострастия. Впрочем, Джозеф никогда не умел подбирать прислугу. Сказывалось происхождение. Приятное исключение составил только секретарь, да еще пара человек.

Интересно, как с ней справлялась Эмили…

И справлялась ли вообще?

— Позвольте мне, — торопливо проговорил Томас, желая, очевидно, погасить в зародыше вспышку ярости своего хозяина.

Джозеф с удивлением посмотрел на молодого человека. Подобная инициатива его порадовала бы, окажись они в более мирной обстановке, но сейчас он мог лишь устало кивнуть, требуя продолжения.

— Я родом из здешних мест, — быстро объяснил он, — Доктор Мэтьюз закончил практику, но я думаю золотой соверен заставит его передумать и отказаться от рождественского ужина. И он… — молодой человек замешкался и продолжил с легким смущением, — достаточно деликатен.

Дождавшись молчаливого одобрения от своего патрона, Томас вышел, а Джозеф откинулся на кресле и прикрыл глаза, задумчиво вертя в руках чашку с недопитым чаем.

Поездка в Кент стала напоминать какой-то дурной сон. То ли всему виной усталость, то ли головная боль, которая волнами ввинчивалась в его мозг, но он просто не мог поверить в реальность происходящего. И не находил в себе сил для борьбы.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось бы подняться наверх и лечь спать, но по-видимому он будет этого лишен еще пару часов, пока не удостоверится, что с женой все будет в порядке.

По-видимому, вторую часть распоряжения мисс Хитклиф все-таки соизволила выполнить, поскольку через несколько минут он услышал грузный топот ног лакея, который принес уголь для растопки камина. Вскоре по комнате разлилось долгожданное тепло.

Джозеф зажмурился от наслаждения. Когда он открыл глаза, его взгляд упал на чашку в его руках.

Ярко-бордовая чайная пара, расписанная золотыми завитками и серебряными гирляндами. Точно такой же сервиз он распорядился купить в Лондоне. Он стоил довольно дорого, и в купе с вычурным рисунком, претендующим на аристократизм, должен был демонстрировать его статус.

Но здесь, в этом поместье посреди полутемной и прохладной гостиной, где экономили на угле и даже на еде, посчитав традиционный рождественский ужин глупой причудой, эта безвкусная роскошь смотрелась особенно уродливо. И даже ему с его тягой к вульгарным кричащим безделицам виделась нелепой попыткой выдать дурной вкус за аристократическую изысканность.

Впрочем, все его прошлые привычки смотрелись жалкой пародией.

Он начал это понимать, только когда в его жизни появилась Эмили. Именно она, мягко, но настойчиво, заменила эти кричащие сервизы простым белым фарфором с тонкой синей каймой и полевыми цветами — изящным в своей скромности. Он бы в жизни не обратил на них внимание.

Именно она поменяла тяжелые расшитые вензелями и лилиями портьеры на однотонные — светло коричневые. И, не смотря на все его сопротивление, он был вынужден признать, что так значительно лучше.

Именно Эмили убрала с каминной полки нескольких ужасных мраморных уродцев, которых он приобрел, польстившись на угодливые комплименты антиквара, но не мог смотреть без содрогания — настолько чудовищно вульгарны они были.

Он позволил ей вести переписку с поверенным в Эдинбурге, и нисколько не сомневался, что дом, который он предполагал там снять, будет сильно отличаться от крикливого, вульгарного чудовища, в которое он превратил свой Лондонский особняк.

Так откуда же в Крэмби-Холле, родовом гнезде маркизов Крэмби, взялась эта безвкусная чашка? Он окинул взглядом гостиную. Откуда этот пухлый херувим с неестественно румяными щеками? Эта фарфоровая пастушка с неправдоподобно пышными формами, грудь которой буквально распирала тесный лиф платья?

Его хрупкая, изящная супруга со строгими моральными принципами, граничащими с чопорностью старой девы, с безупречным вкусом никогда не допустила бы подобного в своем доме.

Мысль пронзила его с внезапной ясностью: вся эта безвкусица — дело рук мисс Хитклиф. Именно она с лицемерной убежденностью фанатика твердила об экономии и лишила Эмили тепла, рождественского ужина и даже елки, но не пожалела средств на эту вульгарную похабщину.

Вот, кто настоящая хозяйка Крэмби-Холла. Вот тот человек, кто обладал реальной властью в этом доме.

Но в этом открытии крылась своя особая горечь. Почему Эмили позволила этому случиться? Почему его несгибаемая жена, которая не боялась бросить ему вызов Лондоне, не страшилась уколов судьбы и смогла сохранить холодное достоинство, находясь под одной крышей с пьющим, опустившимся отцом в доме, который наводнил всякий сброд, сейчас позволила захватить власть какой-то там экономке? Почему не написала ему хоть строчку? Почему не поставила мисс Хитклиф на место?

Грызущее сомнение впилось в него. Неужели он обманулся в ней? Да, изначально их помолвка казалась ему фикцией. Титул в обмен на деньги. Красивая приставка к имени для нувориша и выскочки на одной чаше весов, а на другой — комфортная жизнь обнищавшей аристократки. Но вскоре он отказался от своего намерения, смог разглядеть в Эмили ум и волю. Воспринимал ее как равную самому себе. Потом влюбился…

Неужели он влюбился в фантом? В холодное достоинство, которое выдумал для себя, в ум, которого вовсе не было, в несгибаемую волю, которая маскировала упрямство и скудоумие. Может быть она унаследовала пороки своего отца?

От злости он швырнул на пол чашку с недопитым чаем. Та рассыпалась стеклянными брызгами к его ногам, бордовые осколки вензелей разлетелись по полу, будто капли крови. Он смотрел на них с мрачным удовлетворением, но потом перевел взгляд на экономку. Та вздрогнула, отступила на шаг, в потрясении рассматривая устроенный им беспорядок, а потом перевела взгляд на него. В ее глазах он прочитал ужас перед буйством дикого зверя.

Ну, наконец-то. Исчезло то выражение превосходство, которое он прочитал, едва она переступила порог гостиной, и которое так раздражало его. Слабость его жены она приписала и ему. Что ж, ей предстоит понять, что это не так.

Если у Эмили не получилось поставить ее на место, это сделает он. А может не станет тратить время на бесполезное перевоспитание. Единожды почувствовав власть, такие женщины как мисс Хитклиф никогда не отпускают бразды правления. Они годами взращивают в своих нанимателях покорность, а в слугах — лестью и угрозами — страх или лояльность, пока сами не превращаются в полноправных хозяек.

Жаль только, что вместо долгожданного отдыха ему предстоит вести эти утомительные игры. В иное время он, возможно, даже получил бы удовольствие, ломая чужую волю, — но сейчас, по злой иронии судьбы, он был меньше всего расположен к подобным баталиям.

Плечи и спину ломило от долгой дороги,

— Мисс Хитклиф, — спросил он вкрадчиво, — как в этом доме появилась эта чашка?

Та побледнела, по ее лицу прошла тень понимания, она съежилась от страха как будто в ожидании удара. Но замешательство длилось недолго — уже через несколько мгновений на лице появилось знакомое упрямство.

— Миссис Эттвуд сама выбрала этот сервиз, — не желая признавать поражение, промолвила мисс Хитклиф.

Глава 4: Сочельник.(7)

— Врешь как ирландец на исповеди! — к Джозефу все-таки вернулся ненавистный кокни, от которого он пытался избавить вот уже столько времени, — Это твоих рук дело, старая карга!

Экономка побледнела. По-видимому, никто никогда при общении с ней не переходил на столь просторечное, грубое наречие. Она снова съежилась, с ужасом смотря на своего нанимателя, не понимая, что теперь ждать от этого незнакомого, дикого человека.

Но Джозеф не делал никаких попыток приблизится к ней. Он по-прежнему сидел в кресле, насмешливо смотрел на нее. Теперь, не скованный светскими условностями, он выглядел уже не столь уставшим, как несколько минут назад.

— Что вылупилась? Здорово тут все обустроила на мои кровные? Ты хоть советовалась с моей леди?

Судя по шокированному лицу мисс Хитклиф, та поняла далеко не все, но, как и маркиз Крэмби когда-то, уловила общий смысл.

— Да, я интересовалась мнением миссис Эттвуд, — наконец ответила она, голос дрожал, — Но… между нами… Она совсем не приспособлена для ведения хозяйства. Она не желала вникать в дела. Днями не покидала пределов своей комнаты. Или запиралась в старом кабинете. И… мне неприятно об этом говорить. Но у кухарки пропадал портвейн.

Джозеф медленно поднялся со стула. В полумраке комнаты его рыжие волосы казались отсветом адского пламени, а в зеленых глазах вспыхнул тот самый дикий огонь, что делал его похожим на демона. Миссис Хитклиф суеверно отшатнулась и машинально перекрестилась, будто перед ней стоял не человек, а дьявол во плоти.

— Ах ты, паршивая дрянь, — обманчиво тихо проговорил он, — Я поставил тебя сюда, чтоб ты заботилась о миссис, а ты все к чертям развалила.

— Мистер Эттвуд, я старалась как могла! — взвизгнула экономка, — Я как могла заботилась о доме. Без меня все пошло бы прахом!

— Лучше бы ты не делала ничего. А еще лучше — написала бы мне в Лондон, ничего не приукрашивая, — злобно ответил Джозеф, вновь обретя хладнокровие, — Как вернется Томас, передай ему все учетные книги, а потом убирайся отсюда, — он снова сел в кресло и вытянул ноги к огню, но по-прежнему не сводил с нее своего взгляда, — И молись, чтоб он не нашел недостачи. Иначе я найду тебя, даже если ты под землю спрячешься.

Он отвернулся от нее и стал рассматривать огненные лепестки в камине. За его спиной послышался шорох платья по полу и приглушенные, торопливые шаги. Когда звуки затихли, Джозеф медленно выдохнул. Воздух в комнате, казалось, стал чище — будто вместе с экономкой из нее ушла та удушливая атмосфера самоуправства, что сопровождала ее везде.

Он провел рукой по лицу. Усталость снова навалилась на него. Но теперь она не была отягощена яростью или отчаянием. Пусть ненадолго, но он мог просто сидеть и смотреть на огонь, не чувствуя на себе взгляда той, что довела его жену до такого состояния.

Мысль об Эмили снова пронзила его острой болью. Завтра... завтра ему предстоит разобраться со всем этим. С отчетами в книгах, с новой прислугой, со своим отношением к жене, поведение к которой — чем больше он узнавал подробностей — все больше разочаровывало его. И со своим отношением к самому себе, потому что он натворил столько ошибок, сколько не делал, кажется, за всю свою прошлую жизнь. И по-видимому часть из них, если не все, оказались фатальны.

Но это будет только завтра. А сейчас он может провести час — полтора в этом кресле, блаженно вытянув ноги к огню, чувствуя, как тепло от огня разливается не только по его телу, но и по комнате, вытесняя остатки холода и сырости.

Он задремал, когда стук копыт по подъездной дорожке известил о том, что Томас вернулся. Слегка потянувшись, он встал и направился ко входу, намереваясь встретить секретаря лично, не доверяя даже такой малости здешним лакеям.

Наверняка, в приступе бешеной экономии мисс Хитклиф наняла всех деревенских дурачков в округе, не желая тратиться на действительно компетентную прислугу. Как неудачно, что он не в Лондоне. Там этот вопрос решить было бы проще.

Хотя… Он вспомнил свою последнюю удачную, как ему думалось, находку — в лице злополучной экономки. Ему никогда не везло с прислугой. Почему подобных сложностей никогда не возникало при найме конторских служащих?

Дверь открылась, впуская порыв холодного воздуха и две фигуры. Первым вошел Томас, его обычно безупречный костюм был помят, а лицо выражало крайнюю усталость. Но за ним, к огромному облегчению Джозефа, стоял пожилой господин с кожаным саквояжем.

— Сэр, — молодой человек с трудом перевел дыхание, и указал на своего спутника. — Это — доктор Мэтьюз, о котором я вам говорил.

Пожилой врач смерил Джозефа холодным взглядом:

— Вырывать человека из-за рождественского стола — неслыханная наглость, сэр, — сварливо начал тот, снимая плащ, на который налипли редкие снежинки, пока он шел от кареты до дома, — Я приехал только потому, что ваш секретарь предложил сумму, равную моему прежнему полугодовому доходу. Да и к покойной маркизе Крэмби я всегда хорошо относился, — он перекрестился. — Упокой Господь ее душу.

Он выжидающе посмотрел на Джозефа, как будто требуя подтверждения фантастическим обещаниям юнца, который посмел отвлечь его от рождественского гуся и восхитительных бараньих отбивных, приготовленных его женой. Ничто не указывало, что этот донельзя уставший мужчина в совсем не свежей одежде, владевший к тому же полуразрушенным поместьем, способен на это.

— Простите, сэр, я взял на себя смелость пообещать вознаграждение, — поспешно вмешался Томас, отвлекая внимание на себя, когда увидел, как темнеет лицо хозяина от столь неучтивых слов доктора.

— Не извольте беспокоиться о такой мелочи, — сквозь зубы процедил Джозеф, прекрасно понимая причину скептицизма доктора. В его голосе зазвучали стальные нотки, которые обычно заставляли трепетать деловых партнеров. — Ваша задача — помочь моей жене. Все остальное — моя забота. И поверьте, — он медленно выпрямился, и внезапно в его позе появилась та самая властность, которую не могли скрыть ни усталость, ни помятая одежда, — я всегда плачу по своим счетам, если удовлетворён результатом.

Глава 4: Сочельник.(8)

Пожилой мужчина хмыкнул, по-своему оценив этот выпад. Он передал плащ секретарю, пребывая в легком замешательстве от того, что поблизости не оказалось никого другого.

— Что ж, ведите меня к моей пациентке. Мне передали, что у нее нервное истощение, — Доктор Мэтьюз поправил очки, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Что еще я должен знать? Приступы меланхолии? Бессонница? Истерия? Что-нибудь еще?

Джозеф хмыкнул, испытав горькую благодарность к Томасу за его деликатность. Конечно, тому были не известны подробности, но уж точно состояние миссис Эттвуд никак нельзя было охарактеризовать всего лишь нервным истощением. Перед глазами снова встала сцена с катящимся к нему полупустым стаканам и разбитой бутылкой.

— Я надеюсь, что все, что происходит в этом доме останется между нами, — сказал он и остановился на полпути, взглянув на доктора.

Голос был тих и спокоен, но даже так в нем чувствовались невысказанный вопрос и предупреждение.

Доктор Мэтьюз спокойно выдержал его взгляд. За время своей практики ему встречались совершенно разные люди. И с такими вот выскочками — напыщенными, грубыми, вечно что-то скрывающими и считающими, что все в этом мире можно купить и продать — тоже приходилось иметь дело. Но в этом человеке, несмотря на усталость и помятый вид, была не только наглость, но и искренняя забота о близком человеке. А это нельзя было игнорировать.

— Мистер Эттвуд, — произнес в ответ пожилой мужчина, и в его тоне послышалась холодность, — Я врач, а не сплетник. Моя задача — облегчать страдания, а не усугублять их пересудами. Состояние здоровья моей пациентки — касается только меня, ее и вас как мужа. Остальное... — Он многозначительно окинул взглядом полутемный холл, заколоченное окно в глубине коридора. — Остальное не моя забота. — он выразительно посмотрел на своего визави, показывая, что считает это его упущением.

Доктор поправил свой саквояж, полагая, что эту тему можно считать исчерпанной.

— Теперь, когда мы все выяснили, будьте добры, проведите меня наконец-то к своей жене. И расскажите по дороге то, что считаете нужным. Чем полнее картина, тем эффективнее будет помощь. Даже если некоторые детали покажутся вам..., - он сделал паузу, подбирая слово, — неприглядными.

Через четверть часа Джозеф спускался на первый этаж, разыскивая секретаря. Он нашел его в гостиной. Молодой сидел на своем прежнем месте. Никто и не подумал убрать тарелку с объедками, стоящую перед ним.

Будет ли конец беспорядкам, царящим в этом доме? И где вся прислуга? Попрятались как мыши, стоило в доме появиться коту?

Подойдя к секретарю, он заметил, что тот дремлет. При обычных обстоятельствах он бы уже отчитал его за несобранность и сонливость, но сейчас лишь сделал вид, что не заметил оплошности. Давая ему время собраться с мыслями, он кашлянул. Молодой человек испуганно вздрогнул, проснулся, секунду соображал, что происходит и резко поднялся на ноги, зацепив стол, который тут же зашатался.

— Томас, — обратился он к секретарю и его голос прозвучал резко в тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием из камина, — я был вынужден расстаться с мисс Хитклиф. Завтра утром она покинет Крэмби-Холл, но сейчас мне бы хотелось, чтобы вы проследили, что она не уничтожает учетные книги, — тон стал хлестать кнутом, словно он воочию представил, как та занимается этим.

Помолчав, он добавил:

— Напомните, ее рекомендовал мой дворецкий?

— Да, мистер Эттвуд, — насторожился молодой человек, сонливость с в миг спала с него, — Она его кузина.

— Увольте и его. Вместе с женой. Все равно от них не было проку в последнее время. — голос Джозефа заледенел. В нем не было ни колебаний, ни сомнений. Таким тоном он обычно отдавал приказы конторским служащим.

Секретарь оторопел. Он замер, пытаясь осмыслить жестокость этого распоряжения.

— Будет... будут ли еще указания, мистер Эттвуд? — наконец выдавил он. — Может быть мне следует подготовить для них рекомендательные письма?

Джозеф медленно повернулся к нему. Его взгляд был тяжелым и неумолимым.

— Хватит нести чушь, — одернул он его, — Никаких рекомендаций. Никакого выходного пособия. Пусть убираются к черту с моих глаз.

Томас побледнел. Чувство сострадания пересилило осторожность.

— Но, мистер Эттвуд... простите мою дерзость. Без рекомендаций в такое время года... они будут обречены. У них не будет шансов устроиться хоть куда-то продолжительное время.

Джозеф замер, пристально разглядывая молодого человека.

— Это меня не касается, — проговорил он наконец без тени сожаления и сделал паузу, подчеркивая важность следующих слов. — И вас тоже. Если вы, конечно, все еще планируете работать на меня.

В последней фразе явно чувствовалась невысказанная угроза.

Секретарь опустил глаза, тщательно анализируя каждое слово. Он прекрасно понимал: хозяин не терпел споров и непослушания. И в эту ночь, которая казалась бесконечной, любая мелочь могла довести его до исступления.

Но сейчас он ограничился лишь холодным предупреждением, не переходя к откровенным угрозам или унизительным разносам. И в этой сдержанности Томас с удивлением распознал нечто вроде благодарности за все, что он сделал за эти дни.

Да, несколько удачно выполненных поручений и проявленная инициатива не давали ему права на панибратство, но, похоже, все же добавили ему лояльности и определенного уважения к его исполнительности.

Он приосанился, принимая свой новый статус.

— Слушаюсь, — твердо ответил он. — Когда мне нужно выезжать?

В его голосе не было ни подобострастия, ни страха — лишь деловая собранность, которую Джозеф ценил больше всего.

— Послезавтра утром, — Джозеф еле заметно улыбнулся. Хоть что-то хорошее подарил ему этот вечер.

— Завтра к обеду я жду отчет о делах поместья. И принесите мне все, что найдете, — он отвернулся к окну, разглядывая запущенный сад, — Я сам взгляну на бумаги. А теперь — идите.

Глава 5: Утром

Эмили проснулась от того, что в щель между ставнями пробился робкий луч зимнего солнца. Он был бледным и холодным, но все равно заставил ее зажмуриться. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус, а в душе — тяжелый, давящий стыд.

С некоторых пор каждое ее утро начиналась точно так же, и всегда неподалеку находилось отличнейшее средства справиться с последствиями вчерашних возлияний. Привычным движением, машинально она сунула руку в дальний угол у кровати, где всегда находилась бутыль с портвейном, но ее там не оказалось. Пальцы нащупали лишь пыльную поверхность дерева да паутину.

Паника, острая и тошнотворная, сжала горло. Нужно было скорей добраться до кабинета отца — там в потайном уголке шкафа ждала ее очередная бутылка. Но тело не слушалось, прикованное свинцовой тяжестью похмелья. И сквозь эту тяжесть на нее обрушились обрывки вчерашнего.

Рыжие волосы, влажные

Когда она уже отчаялась, он приехал. Он был свидетелем ее вчерашней истерики. Видел ее униженную, пьяную и совершенно безумную.

Что же она вчера кричала ему? Боже, что же она говорила ему в своем безумии? Она кажется запустила в него бутылкой.

Эмили зажмурилась, пытаясь прогнать ввинчивающуюся в голову боль и накатившую дурноту, но у нее ничего не получалось. Воспоминания ускользали от нее. Стыд вновь накатил удушающей волной. Ей показалось, что он выжег остальные эмоции дотла.

Она с трудом поднялась с кровати, ее тело дрожало от слабости, а голова кружилась. Взгляд упал на рукава вчерашнего платья — они были аккуратно разрезаны вдоль шва. Сердце на мгновение замерло. Она с ужасом уставилась на собственные запястья. Кожа на них была испещрена частыми круглыми красными отметинами, похожими на ожоги.

И тут память услужливо вытащила еще один образ. Пожилой мужчина с усталым, неумолимым лицом, похожий на доктора. И отвратительные, мерзкие твари, которых он приставил к ее коже. Пиявки.

Она пыталась вырваться, но ее удерживали чьи-то твердые руки. А потом, когда сил почти не осталось, — лишь провал в забытье, оказавшееся единственным спасением.

Дверь скрипнула — оглушительно, как показалось Эмили, которую раздражал сейчас любой звук — и в комнату вошла незнакомая девушка в простом, но чистом платье, неся таз с парящей горячей водой.

— Доброе утро, миссис Эттвуд, — она говорила почти шепотом, но от этого не менее отчетливо. — Я Сьюзи, ваша сиделка. Мистер Эттвуд распорядился, чтобы я ухаживала за вами. Доктор Мэтьюз ждет внизу и поднимется, как только вы будете готовы его принять.

Эмили молча кивнула, чувствуя, как щеки пылают. На языке вертелось слишком много вопросов, но сейчас она была не в состоянии задать ни одного из них, ни тем более выслушивать пространные ответы.

Сьюзи оказалась удивительно проворной и тактично молчаливой. Было ли это природной сдержанностью или профессиональным умением сиделки понимать состояние пациента, Эмили не знала, но была безмерно благодарна за эту сдержанность.

Сиделка аккуратно сняла с девушки запачканное и помятое платье, в котором та провалялась всю ночь, и помогла надеть свежую, мягкую ночную сорочку. Затем так же ловко и бесшумно сменила постельное белье. Когда она принялась расчесывать спутанные, тусклые волосы девушки, движения ее были удивительно нежными, не дергающими и без того воспаленную кожу головы.

В довершение всего Сьюзи подала ей стакан с водой.

— Прополощите рот, миссис Эттвуд, — тихо пояснила она, — Это вода с лимоном и мятой. Вам должно стать легче.

Этот прием был до боли знаком. Сколько раз за последние недели она сама, дрожащими руками, добавляла в воду лимон или розовое масло в надежде скрыть запах перед прислугой? И теперь то же самое делал для нее кто-то другой, но не для того, чтоб скрыть последствия ночной попойки, а чтобы умерить похмелье.

Эмили не требовалось повторять дважды. Кисловатая прохлада действительно на мгновение перебила мерзкий привкус во рту, даровав призрачное, но столь необходимое ощущение свежести. Вода смыла следы ночного кутежа, подарила облегчение, но не умерила стыд.

Убедившись, что миссис Эттвуд готова принять доктора, Сьюзи бесшумно удалилась. Возвращаясь в сопровождении пожилого мужчины — того самого, что фигурировал в ее смутных воспоминаниях и действительно оказался доктором — она на мгновение задержалась у входа в спальню, пропуская его вперед. И в этот миг Эмили сквозь дверной проем увидела его.

Он выглядел едва ли лучше, чем она сама. Обычно безупречно опрятный — будь то в строгом сюртуке для поездок в Сити или в вызывающе дорогом фраке для светских приемов — сейчас он был неузнаваем. Рыжие волосы беспорядочными прядями выбивались из небрежно собранного хвоста, сорочка с закатанными до локтей рукавами была мятая и явно несвежая, темные брюки покрылись заломами, а на сапогах застыли грязные разводы. Но даже так он держался с куда большим достоинством, чем она сама.

Джозеф застыл в дверях статуей, не делая попыток войти, словно не желая переступить невидимую преграду, и смотрел на жену. Когда их взгляды встретились, Эмили почувствовала, как леденеет кровь.

В его глазах она увидела пустоту. Она ожидала встретить отвращение, ярость, гнев … хоть что-то, но они не выражали ничего, как будто Джозеф действительно превратился в кусок мрамора, перестав быть живым человеком. На его обычно столь выразительном лице эта застывшая, безжизненная маска смотрелась зловеще и неестественно. И не сулила ничего хорошего.

Он смотрел на супругу секунду или две, длившиеся вечность. Затем, не проронив ни звука, не изменившись в лице, он сделал один бесшумный шаг назад, вглубь коридора, и плотно притворил за собой дверь.

Глава 5: Утром. (2)

В комнате остались Эмили, Сьюзи и доктор Мэтьюз. Тот примостил свой потертый кожаный саквояж на небольшой прикроватный столик из темного дерева и тяжело опустился на стул, который Сьюзи заранее предусмотрительно поставила для осмотра.

С его появлением комната, казалось, наполнилась запахом камфоры и старой кожи, а атмосфера стала деловито отстраненной. И даже потрескивающие в камине поленья не наполняли ее уютом и теплом.

Эмили, поймав его профессиональный, оценивающий взгляд, с трудом подавила желание натянуть одеяло до подбородка.

— Ну-с, миссис Эттвуд, — его голос был низким и на удивление мягким, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Меня зовут доктор Мэтьюз. Ваш супруг вчера вечером был весьма... настойчив, чтобы я взял вас под свое наблюдение.

Он принялся неторопливо вытирать очки носовым платком, и его взгляд без стекол казался усталым и немного рассеянным.

— Я имел честь знать вашу покойную матушку, леди Крэмби. Прекраснейшая женщина. А вас я видел несколько раз, когда вы были совсем юной барышней — резвились в саду с куклами. Времена, увы, неумолимы.

Он замолчал, и его пальцы замерли вокруг дужек очков, словно пытаясь ухватиться за ускользающий образ из прошлого. Взгляд, устремленный в окно, где медленно кружились снежинки и на миг выглянуло зимнее солнце, стал мягким и рассеянным. В эти несколько мгновений он и впрямь напоминал доброго деревенского дедушку, готового достать из кармана леденец для внука.

Но иллюзия длилась недолго. Резким, отработанным движением он водрузил очки на переносицу, и тень ностальгии рассеялась, как дым. Мягкие складки вокруг глаз напряглись, взгляд снова стал острым и внимательным, а губы собрались в сосредоточенную тонкую линию. Движения вновь приобрели твердость и лаконичность. Добродушный старик исчез, уступив место строгому доктору, который не потерпит капризов своих пациентов.

— Что ж, простите мечтательность

Он провел рукой по лицу, окончательно стряхивая остатки далеких образов.

— Но нельзя постоянно греться прошлым. Нужно возвращаться и в настоящее. Отныне ваше здоровье — моя прямая ответственность. Вы будете соблюдать режим, принимать лекарства и следовать всем предписаниям.

Доктор с почти отеческой теплотой посмотрел на сиделку, молча стоящую рядом и внимательно прислушивающуюся к каждому его слову.

— Сьюзи, — произнес он мягко, — я полагаюсь на вас в этом полностью. Вы знаете, как я трепетно отношусь к здоровью своих пациентов.

Затем он перевел взгляд на Эмили, и тот снова приобрел непроницаемо-строгое выражение.

— И ваш супруг, миссис Эттвуд, солидарен со мной в этом вопросе. Он очень обеспокоен состоянием вашего здоровья. И будьте уверены, мы оба хотим, чтобы вы поскорее поднялись на ноги.

Эмили готова была с ним поспорить. Еще четверть часа назад взгляд ее мужа не выражал ничего, кроме холодного равнодушия. Она могла бы поклясться, что ему все равно, жива она или при смерти.

— Обеспокоен? — горько вырвалось у нее, прежде чем она успела обдумать слова. — Простите, доктор, но вы заблуждаетесь.

Доктор Мэтьюз вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Внешность обманчива, миссис Эттвуд. Вы еще очень молоды и не понимаете: иногда самое сильное беспокойство и самая острая боль прячутся за равнодушием. Но не будем об этом. — он помолчал, но через несколько мгновений деловито щелкнул замком своего саквояжа, — Позвольте мне осмотреть вас.

Пожилой врач достал отполированную долгими годами использования деревянную трубочку — стетоскоп, как он назвал его. При виде незнакомого инструмента Эмили охватили смешанные чувства стыда и смирения одновременно.

— Сьюзи, помогите миссис Эттвуд приподняться и приготовьтесь записывать, — распорядился доктор, разглядывая свою пациентку.

Пока сиделка аккуратно поправляла подушки, Эмили отрешенно смотрела в окно, стараясь не думать о предстоящем осмотре. В ней все еще крепло убеждение, внушенное с самого детства, что это отвратительная неприличная процедура. Почти так же недопустимо, как раздеться перед собственным мужем.

И потребовалось приложить некоторые усилия, чтоб не воспротивиться этому. Но доктор к счастью не заставлял снять сорочку, по-видимому заметив легкий румянец, проступивший на щеках у девушки, и правильно истолковав ее смущение.

Он прислонил холодную деревянную трубочку к ее спине, и Эмили невольно вздрогнула.

— Глубоко вдохните... Теперь задержите дыхание... Снова, — команды доктора звучали четко, пока он перемещал стетоскоп по ее спине, внимательно прислушиваясь.

Затем его пальцы принялись осторожно, но настойчиво прощупывать живот через ткань сорочки, нажимая в разных местах. Эмили показалось это совсем уж неуместным, почти вульгарным, но она продолжала бороться с подступающей дурнотой и не нашла в себе сил воспрепятствовать этим манипуляциям.

— Здесь болит? А здесь? — спрашивал он, и Эмили лишь молча качала головой, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу.

Доктор сделал несколько пометок на листке бумаги, что-то вполголоса проговорил сиделке, затем попросил девушку высунуть язык, внимательно его осмотрел, после чего проверил реакцию зрачков на свет, поднеся к ее лицу зажженную свечу.

— Организм сильно ослаблен, — наконец заключил он, отодвигаясь. — Налицо нервное истощение. Но я не вижу ничего, что могло бы представлять серьезную угрозу вашей жизни. Все поправимо.

Он аккуратно взял ее руки, внимательно рассматривая круглые ранки на запястьях, оставшиеся от пиявок.

— Сьюзи, — обратился он к сиделке, — обработайте их отваром коры дуба, как делала это ваша тетушка. И приготовьте компресс с лавандовой водой — это снимет воспаление. По вечерам давайте по три капли валерианы для крепкого сна. Ничего жирного и соленого. Лучше всего легкий бульон — он быстрее восстановит силы. А позже, когда миссис Эттвуд окрепнет, — прогулки на улице.

Доктор снова повернулся к Эмили, и в его взгляде читалась не осуждение, а озабоченность.

— Должен вам сказать, что с этого дня до полного выздоровления вам противопоказан любой алкоголь. Ни капли вина, ни глотка бренди, ничего, чем вы успокаивали нервы в последние дни, — он снял очки с переносицы и принялся их протирать, хотя в этом не было никакой нужды, — Не знаю, что толкнуло вас на этот путь, но способ вы выбрали наихудший.

Он снова надел очки, и его взгляд стал особенно проницательным.

— Мистер Эттвуд в общих чертах описал мне ситуацию. Поверьте, за долгие годы я видел множество джентльменов, топивших в бутылке свои неудачи, и леди, искавших утешения в хересе после семейных драм. Никому из них это не помогло. Напротив — вино лишь усугубляло их беды, превращая временные трудности в непоправимые катастрофы.

Эмили стыдливо опустила взгляд. Теперь утром, когда хмель почти выветрился и возвращалась способность мыслить здраво, ее собственное поведение представлялось ей недостойным. Чувство вины, подогретое обрывочными воспоминаниями, разрывало сердце на части. К счастью, доктор не стал продолжать нравоучения.

— Сьюзи, — переведя взгляд на сиделку, сказал он уже совсем другим, деловым тоном, — сегодня я пришлю с посыльным травяной сбор. Приготовьте из него отвар и давайте миссис Эттвуд дважды в день: утром и перед сном.

Девушка молча кивнула, в очередной раз делая пометку на листе, который почти не выпускала из рук весь осмотр.

— Ну, что ж, миссис Эттвуд, — доктор Мэтьюз снова обратился к своей пациентке, собирая инструменты, — на этом наш осмотр закончен. Я буду у вас завтра в это же время. — Он повернулся к сиделке, и в его голосе прозвучала привычная деловитость, — Сьюзи, проследите, чтобы миссис Эттвуд была готова принять меня завтра.

Эмили молча наблюдала, как пожилой врач захлопнул свой саквояж и покинул комнату. На этом ее силы закончились. Она безвольно опустилась на подушки, сраженная физической и душевной усталостью. Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в тяжелый сон, как Сьюзи, чуть слышно шелестя платьем, подошла к ее кровати и осторожно протянула чашку с каким-то горьковатым, терпким отваром.

Глава 5: Утром. (3)

Дни потянулись однообразной вереницей, сливаясь в череду одинаковых утренних процедур, дневного отдыха и горьких микстур. Разнообразие вносили лишь посещения доктора Мэтьюза.

Сначала он появлялся каждый день с неизменным саквояжем, от которого пахло потертой кожей и горьковатыми травами. Он выслушивал ее дыхание, проверял пульс и задавал свои вопросы. Постепенно визиты становились все короче, превратившись скорей в дежурные осмотры, длившиеся едва ли треть часа, и становились все реже. Теперь он посещал ее не чаще раза в несколько дней.

Все эти дни Эмили много спала, ее кормили питательными бульонами и легкими

Понемногу телесная слабость отступала, щеки приобрели легкий румянец и приятную округлость, возвращались силы. В последний свой визит доктор Мэтьюз, довольный тем, как обстоят дела, даже разрешил ей недолгие прогулки в окрестностях — когда установится подходящая погода. Пока же Эмили не решалась на этот моцион, не чувствуя себя достаточно окрепшей.

Возможно, если бы Джозеф переборол свою холодную отстраненность и хотя бы изредка навещал жену, ее восстановление пошло бы еще стремительнее. И, разумеется, предложи он свою компанию при этих рекомендованных доктором прогулках, она бы нашла в себе в силы пойти с ним, пусть даже за окном была бы снежная буря. Но он упрямо игнорировал существование супруги, чем вгонял ее в еще большее отчаяние.

Незримой тенью он постоянно присутствовал в ее жизни. Жарко натопленная комната, где теперь не приходилось просыпаться ночами от холода; вкусная, хоть и приготовленная без изысков еда; новые простыни из мягчайшего полотна — вот далеко не полные свидетельства его постоянной заботы о ее благополучии. С его появлением дом действительно обрел деятельного хозяина. И Эмили мучилась стыдом, вспоминая, что не смогла добиться здесь того же, хотя именно ее семья владела поместьем долгие годы.

Это молчаливое попечение, лишенное малейшего человеческого тепла, изматывало куда больше, чем открытая неприязнь. Она терялась в догадках, гадая о причинах его поведения и в конце концов решила, что, однажды увидев ее в столь отвратительном состоянии, Джозеф не может побороть отвращения при виде нее и единственно исполняет свой долг как мужа, не находя в этом никакого удовольствия.

Каждый день она робко спрашивала у Сьюзи, приносившей ей завтрак, о муже. Но неизменно слышала одно и то же:

— Мистер Эттвуд очень занят, миссис Эттвуд.

В такие минуты очень хотелось вернуться к прежним привычкам. Прокрасться пока никто не видит к кабинету отца и раздобыть вожделенную бутыль с портвейном. Она точно знала, что там осталась одна, спрятанная в пыльном секретере от всего света мусором и желтоватыми листками бумаги.

Но только неизменное присутствие сиделки, а также опасения, что о ее дурном поведении будет доложено мужу, или, не приведи Господь, тот сам воочию увидит последствия ее слабости, останавливали ее эскападу. Мысль о том, чтобы снова встретить его взгляд, полный того же ледяного разочарования, что и в тот памятный день, когда он вызвал врача, была невыносима. Этот страх оказывался сильнее любой тяги к выпивке.

Несколько раз, погружаясь в дневную дремоту под влиянием успокоительных микстур, ей чудилось, будто в полумраке комнаты возникает его худощавая, рыжеволосая фигура. Она ощущала легкое прикосновение к руке, слышала обрывки нежных слов, которые он, казалось, шептал ей, и даже чувствовала мимолетное, почти невесомое прикосновение его губ к своему лбу.

Но всякий раз, когда сознание прояснялось, она обнаруживала себя в полном одиночестве, и никогда не могла быть уверена — было ли это обрывками сна, порожденными ее страстным желанием примирения, или же он действительно навещал ее, не желая выдавать своего присутствия.

Последнее предположение казалось нелепым. Что могло быть естественнее для мужа, решившего провести время у кровати больной жены? Зачем тогда скрываться?

Поступок казался лишенным смысла, а потому Эмили окончательно убедила себя, что его посещения — не более чем плод ее воспаленного воображения, порожденного одиночеством и тоской.

Неизвестно, сколько бы еще продлилось это тягостное отчуждение, если бы однажды утром Сьюзи, вместо того чтобы поставить перед ней привычный поднос с завтраком, не произнесла тихо, но четко:

— Мистер Эттвуд просил передать, что будет ждать вас в малой гостиной, если только вы пожелаете разделить с ним завтрак.

Глава 6: Под одной крышей

Эмили на миг потеряла способность дышать. Она уж и не думала, что муж пошлет за ней.

— Он действительно ждет меня? — на выдохе спросила она, боясь, что воображение и надежда сыграли с ней злую шутку.

— Да, миссис Эттвуд, — мягко ответила Сьюзи и подошла к окну, желая приоткрыть его и впустить немного свежего воздуха в натопленную комнату.

Эмили в который уже раз пожалела, что сиделка не отличалась разговорчивостью. Любая другая уже фонтанировала бы подробностями и домыслами, но только не Сьюзи. И хоть саму Эмили легкомысленная болтовня порядком раздражала, сейчас она бы все отдала за каждую казавшуюся лишней деталь.

— Передай ему пожалуйста, что я спущусь.

— Хорошо, миссис Эттвуд, — скупо кивнула Сьюзи, — Помочь вам одеться?

— Да, пожалуйста.

Она выбрала темно-синее, почти черное платье. Одно из самых аскетичных в ее гардеробе. В нем она была похожа скорей на гувернантку, чем на дочь маркиза или супругу преуспевающего фабриканта. Джозеф его порядком недолюбливал, не понимая, для каких целей вообще предназначены подобные наряды.

Но остальные платья отличались более ярким, жизнерадостным кроем и только добавили бы ее и без того истощенному виду болезненности. Кроме того, оно было самым закрытым и хоть немного скрадывало нездоровую худобу и позволяло спрятать изуродованные кровопусканием руки и острые, выпирающие ключицы.

Самый простой, исключающий любую мысль о легкомыслии или прежних пороках пучок завершил образ скромной, не привлекающей внимание гувернантки или компаньонки. Она бросила на себя взгляд в зеркало и увидела молодую, очень бледную девушку с тусклыми, темными волосами. И хоть ее отражение уже не напоминало пропойцу с одутловатым лицом, до цветущей молодой женщины ей было также далеко. Решив, что лучше, чем сейчас, она выглядеть все равно не сумеет и даже не стоит прикладывать к этому усилий, Эмили в сопровождении сиделки спустилась вниз.

Еще на лестнице до нее донеслись сводящие с ума, аппетитные запахи свежего хлеба и яблочного пирога, щедро приправленного корицей. Подобные ароматы не разносились в этом доме давно, а уж корица была слишком дорога для их семейства.

Что ж, по крайней мере Джозеф остался верен себе и не собирался экономить на том, что считал необходимым.

Эмили остановилась у двери в столовую, внезапно охваченная нервозностью. Ладони вмиг стали влажными, и она судорожно обтерла их о темную ткань платья, мысленно ругая себя за это проявление волнение.

— Миссис Эттвуд, вам нехорошо? — заметила Сьюзи ее волнение, — Может быть нам стоит подняться в комнату?

— Нет, нет, все в порядке, — противореча своим словам, нервно ответила Эмили.

Глубоко вздохнув, борясь с собственными демонами, она приоткрыла тяжелую дубовую дверь и вошла в маленькую столовую.

Но теперь Джозеф переоборудовал ее для таких вот приемов еды тесным кругом. Места здесь хватало едва ли для десятка человек и большую часть пространства занимал стол, застеленный белоснежной скатертью, сервированный простым, но изящным сервизом с единственной золотой каймой по краю. Таким, какой могла бы выбрать скорее она сама, нежели ее муж.

Стараниями Лин поместье наполнялось вызывающими, вульгарными вещицами. Столы были застелены прежде таким же аляповатым столовым бельем, как и в Лондонском доме Джозефа, посуда была расписана отвратительными рисунками всех цветов радуги, а каминные полки украшали фарфоровые уродцы. А потому Эмили, не успев обойти весь дом, поразилась переменам, произошедшим хотя бы здесь.

Кто мог выбрать все эти, претендующие на элегантность и изящный вкус вещи? Сам Джозеф ни за что не купил бы настолько простые и дешевые на его взгляд предметы. На мгновение она ощутила укол ревности, но отогнала от себя глупую мысль. Вот уж точно не время предаваться нелепым подозрениям.

Супруг стоял к ней спиной, заложив руки за спину в совершенно не свойственной ему прежнему позе. Он рассматривал пламя в камине. В его облике появилось что-то новое, чего она не видела раньше.

В позе не было и тени той расслабленности, которая всегда отличала его. Он напоминал дельца, которому предстоит провести тяжелые переговоры, исход которых предугадать невозможно.

Услышав её шаги, он медленно обернулся. В его зеленых глазах на миг мелькнуло что-то, что Эмили не успела распознать. Лицо тут же приняло бесстрастное выражение, так не вязавшееся с его взрывным, эмоциональным темпераментом и живой мимикой.

— Я очень рад, Эмили, что вы смогли составить мне компанию, — с холодной отстраненностью, как он мог бы говорить с малозначимым деловым партнером, отозвался Джозеф.

Супруга смотрела на его лицо, пытаясь найти признаки этой радости, о которой он заявил, но не находила. По-видимому, желая приобщиться к высшему обществу, он в первую очередь перенял их худшие повадки — стал бездушным, черствым, чопорным сухарем.

Этот Джозеф был ей не знаком.

Он сделал приглашающий жест в сторону стола, где дымился чай и на тарелках лежали всевозможные яства, а в центре, как венец искусства кухарки, на огромном блюде лежал тот самый пирог, источавший вокруг себя умопомрачительный аромат яблок и корицы.

— Прошу, присаживайтесь. Сьюзи заверила меня, что к вам вернулись не только силы, но и аппетит. — с той же самой безукоризненной холодной вежливостью, что он продемонстрировал ранее, обратился к ней муж.

Вот только в этот самый момент Эмили почувствовала, что не готова проглотить ни кусочка.

Каким-то неуловимым взмахом руки он отпустил стоявшего у двери, незнакомого ей лакея, тем самым оставляя их наедине. И это подтвердило зародившиеся подозрения, что завтрак лишь предлог, чтоб обсудить действительно серьезные вещи.

Он сам отодвинул стул, помогая Эмили сесть. В иных обстоятельствах ее бы только обрадовала подобная предусмотрительность, но от его фигуры повеяло таким холодом, что девушка невольно зябко передернула плечами, ее руки мелко задрожали. По-своему истолковав ее реакцию, Джозеф подошел к камину и собственноручно, не вызывая лакея, подбросил в огонь еще одно полено. Пламя на миг стало тусклее, выбросив сноп искр, но вскоре разгорелось ярче.

Глава 6: Под одной крышей. (2)

Удовлетворившись этим, мистер Эттвуд вернулся к столу, его тень легла на белую скатерть.

— Прошу, Эмили, не стесняйтесь, — произнес он, занимая место напротив. — Я не был уверен в ваших нынешних предпочтениях, поэтому распорядился подать все, что могло бы вам понравиться. Уверен, что-то из этого обязательно придется вам по вкусу.

С этими словами он развернул льняную салфетку и принялся за овсянку. В точности такое же блюдо стояло и перед Эмили. Присмотревшись, она разглядела в белоснежной массе разварившиеся ломтики яблок и темный изюм.

Лин никогда не одобрила бы подобного расточительства. Все, на что можно было рассчитывать по утрам — тарелка сваренной на воде пресной сероватой каши, которая, по ее словам, улучшала пищеварение. Такая мелочь, как то, что Эмили частенько не притрагивалась к своей порции, ее не волновала. Все в доме должно было жить по правилам, придуманным Лин, и не мешать ей.

Эмили медленно зачерпнула ложкой кремово-белую массу, источавшую тонкий аромат сливок и меда, и поднесла ко рту. Нежность тающей на языке каши, сладость идеально приготовленных яблок — все было безупречно. От этого одного глотка аппетит не проснулся, но на душе стало чуть светлее. Хотя бы в еде Джозеф оставался верен себе — он никогда не позволял экономить на качестве.

Она украдкой глянула на мужа, который наблюдал за ней и ждал хоть какой-то реакции.

— Благодарю вас, каша действительно превосходна, — тихо произнесла Эмили, пытаясь улыбнуться, — Не ела ничего вкуснее с тех пор, как покинула Лондон.

Она внимательно следила за Джозефом. На его бесстрастном лице, казалось, мелькнула тень улыбки, когда она похвалила завтрак, но сразу же появилась едва заметная складка у губ, когда она упомянула об отъезде из Лондона. Запоздало Эмили подумала, что последнюю фразу он мог истолковать превратно, сочтя ее упреком, но поделать уже ничего не могла.

Между ними было слишком много недосказанности, но как выйти из этого порочного круга, она не понимала.

Воцарилось гнетущее молчание, прерываемое лишь стуком ложек о тарелки. Джозеф справившись со своей порцией овсянки, принялся собственноручно разливать чай из пузатого фарфорового чайника. Теперь уже пришел черед Эмили почувствовать невысказанный упрек, ведь это считалось обязанностью хозяйки дома, жены.

Она с досадой наблюдала, как его изящные, как у музыканта руки, с длинными тонкими пальцами разливают чай по чашкам, и ругала себя за то, что не сообразила сделать это прежде.

Боже, ну почему все было так просто в Лондоне и стало таким невыносимо сложным теперь?

Наконец Джозеф закончил свою неторопливую церемонию и поставил перед женой чашку, откуда поднимался тонкий аромат дорогого чая, точь-в-точь такого, как в его Лондонском доме.

Лин никогда не позволила бы себе подобной роскоши, да и достать эти редкие сорта в местной глуши было практически невозможно.

Неужели Джозеф действительно отправил посыльного в Лондон ради мешочка с чайными листьями? Мысль показалась одновременно и нелепой, и вполне вероятной. Это было бы очень в характере супруга: не останавливаться ни перед какими расходами ради собственного комфорта.

Она медленно поднесла чашку к

Девушка посмотрела на мужа. Тот сидел напротив, меланхолично вертя в руках свою чашку, и о чем-то думал.

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом о том, где ваш отец, — отрываясь от своих мыслей, наконец проговорил он, нарушая гнетущую тишину.

К своему ужасу Эмили и думать забыла о маркизе. Последние два года ее дочерняя привязанность к отцу истлевала, чтобы в конце-концов смениться отчуждением. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы он внезапно нарушил их с мужем уединение, пускай и мучительно-неловкое для них обоих.

Эмили не нашла в себе духа признаться. Она сделала большой глоток чая, отрезала себе и мужу кусок яблочного пирога и лишь затем произнесла.

— Признаться, я полагала, что он в своих покоях. В последнее время он редко покидал их. Его нет в поместье? — она надеялась, что голос звучит достаточно убедительно, чтобы скрыть ее ложь.

— Маркиз отбыл в Уитморскую лечебницу три дня назад, — ответил Джозеф, — Доктор Мэтьюз считает, что горный воздух и... подходящее общество пойдут ему на пользу.

— Лечебницу? — Эмили почувствовала, как холодеют ее пальцы, — Сколько же он там пробудет?

Она понимала, что должна возмутиться самоуправством супруга. Но на самом деле почувствовала облегчение. Видит Бог, что-то подобное следовало предпринять уже очень давно.

— Столько, сколько потребуется, — уклончиво ответил Джозеф с таким равнодушным видом, что становилось жутко, — Доктор Мэтьюз считает, что случай достаточно сложный, и, возможно, ему потребуется несколько месяцев, чтобы прийти в себя.

Говоря о ее отце, Джозеф непроизвольно скривился, а его глаза на мгновение вспыхнули таким неприкрытым отвращением, что Эмили стало не по себе. По-видимому, пока Эмили восстанавливалась обитатели Крэмби-Холла становились свидетелями не одной отвратительной сцены между ее мужем и отцом. Вероятно, именно эти унизительные столкновения и стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Джозефа.

— Ну, а теперь, — произнес он почти без перехода, отодвигая от себя пустую чашку, — Я полагаю, нам стоит обсудить наши отношения.

Глава 6: Под одной крышей. (3)

Рука, подносившая чашку ко рту, на мгновение замерла в воздухе. И лишь усилием воли Эмили завершила начатое движение. Тон ее мужа был равнодушен и отстранен, как будто он зачитывал положения очередного контракта. Должно быть именно c таким нейтрально-деловым видом Джозеф отдавал приказ, чтобы устроить ее отца в лечебницу.

Что же он приготовил для нее?

— Я слушаю вас, — вторя ему, точно также равнодушно ответила Эмили, хотя внутри все сжалось от волнения.

— Прежде всего я должен извиниться, — неожиданно ответил ее муж, вертя в длинных пальцах изящный фарфор, — Мое поведение на свадьбе было недостойным. А решение отправить вас сюда одну — опрометчивым и жестоким. Мне следовало сохранить самообладание и придерживаться первоначального плана. — с горечью заключил он.

— Какого плана? — выдохнула потрясенная Эмили.

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — он отвел глаза, рассматривая зимний пейзаж за окном.

— И все-таки?

Джозеф откинулся на спинку стула и посмотрел на жену. Его взгляд встретился с ее.

— Я предполагал задержаться в Лондоне до Рождества, чтобы уладить неотложные дела. А потом отправиться в Ричмонд в мой загородный дом. Вы как-то говорили, что не выносите Лондон, а там свежий воздух. Я думал, перемены развлекут вас. А весной, в апреле или в мае, мы должны были уехать в Эдинбург, — он тяжело вздохнул, — Но все обернулось прахом. И я несу ответственность за это. Поэтому прошу у вас прощения.

Эмили в молчании смотрела на мужа, не находя нужных слов. Сколько раз, она проклинала себя за те необдуманные слова, что сказала ему после стычки с Рейчел. А в другое время ей отчаянно хотелось высказать все, что она думает о его мнимых обидах. Но сейчас, когда разговор в самом деле зашел об этом, все слова как будто испарились из головы. Все, что она могла, — это смотреть на Джозефа и слушать, что он говорит.

Ее муж замолчал, его взгляд пристально изучал ее лицо, словно он ждал — надеялся — увидеть хоть какую-то реакцию. Но Эмили оставалась недвижима, ее черты застыли в бесстрастном выражении.

«Как было бы проще, выражай она свои эмоции хоть сколь-нибудь свободнее,» — в который уже раз подумал Джозеф.

Разочарованно сжав губы, так ничего и не дождавшись, он продолжил:

— Я совершил ошибку, доверив вас заботам мисс Хитклиф, — и не удостоверился в надежности этой женщины. Заброшенный дом, изгнание, унижение, которое я заставил вас пережить на свадьбе. Все это — моя вина, — подчеркнул он последние слова.

Воцарилось тяжелое молчание. Джозеф продолжал покручивать в тонких пальцах чашку, а Эмили ждала продолжения, интуитивно понимая, что его речь далека от завершения.

— Но знаете, Эмили, — как будто в задумчивости продолжил Джозеф, — Я не могу понять одной вещи, — он вдруг наклонился вперед, и его взгляд, из равнодушного в миг стал полон мучительного недоумения, — Почему вы не написали мне о самоуправстве экономки? Почему не написали ни строчки о том, что вообще здесь происходит? Ни жалобы на холод, запустение и одиночество?

Он снова умолк, давая время ей ответить, но Эмили лишь сжала губы, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к ее щекам.

— Допустим, вам показалось унизительным написать собственному мужу, который обошелся с вами столь жестоко. Но, видит Бог, я ждал! — внезапно вырвалось у него, и в голосе вновь зазвучали сдерживаемые чувства, — Каждый чертов день я скрупулезно проверял бесконечную гору почты сам, как последний клерк, в надежде увидеть ваше письмо. Любого слова было бы достаточно — гнева, упрека, просьбы о помощи. Да хоть пространных рассуждений о погоде! Лишь бы знать, что вы живы и помните о моем существовании!

После этой вспышки он снова откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу, и внезапно показался невероятно уставшим. Прошедший месяц, очевидно, был для него не менее мучительным, чем для нее.

— Но даже если вы сочли за лучшее молчать... почему, Эмили, ради всего святого, вы не положили конец этому безумию самостоятельно? Вы — хозяйка этого дома! Вы — дочь маркиза, будущая леди Крэмби! Где потерялась та гордая, несгибаемая женщина, которую я встретил в Лондоне. Та, что даже в самой унизительной ситуации сумела сохранить достоинство? Я думал, мы станем партнерами, а вы предпочли роль жертвы. — он оборвал себя на полуслове, и в его глазах вновь прочитался гнев.

Она вдруг с пронзительной ясностью поняла, что

Как будто прочитав ее мысли, Джозеф продолжил.

— Я ожидал от вас большего. Гораздо большего. Я видел в вас силу. Умение держать удар. Тот самый стержень, что не сломали ни бедность, ни пьянчуга-отец. А вы нашли утешение в портвейне и позволили какой-то экономке взять над собою верх.

Он не смотрел на нее с упреком, но в его словах была тихая грусть.

— Я не осуждаю вас, Эмили. Упасть может каждый. Но я надеялся, — он запнулся, — что вы не тот человек, который позволит обстоятельствам и людям сломать вашу волю. Мне не хотелось бы думать, что я обманулся.

Эмили почувствовала, как горит лицо. Стыд был таким острым, что перехватывало дыхание.

— Я... - начала она, но голос дрогнул.

— Не оправдывайтесь, — мягко, но твердо остановил он ее. — Это не обязательно. Я говорил со слугами и все видел своими глазами. Мне было больно узнать, что вы выбрали именно легкий путь. Тот самый, что ведет в пропасть. Если бы вы знали, сколько раз в моем детстве жизнь заставляла меня делать подобный выбор. Сколько раз я мог пойти по пути отца и найти забвение в бутылке. Но каждый раз мне все-таки удавалось взять себя в руки и продолжать бороться. Я-то думал, мы одного поля ягоды. Оба упрямые, оба несломленные. А оказалось, я ошибся.

В его тоне не было пустого бахвальства, как можно было бы подумать, зная этого человека. Он не гордился тем, что смог противостоять тяготам судьбы. Сейчас он говорил равнодушно, просто делясь переживаниями прошлого.

Эмили продолжала скорбно молчать, обдумывая его слова. Все, что он сказал, было лишь прелюдией для чего-то другого. И это было не свойственно ее мужу. Не в его манере было плести словесные кружева для того, чтобы сообщить о каком-то решении.

И тут она поняла, что решение было принято задолго до того, как она переступила порог этой комнаты. Возможно, в один из тех дней, когда она восстанавливалась после своей болезни. А может быть и в Сочельник, когда он нашел ее в кабинете отца. И он лишь просто подводит ее к этому, готовит для того, чтоб сообщить о чем-то.

Она видела, что слова даются ему чрезвычайно тяжело. Снова вспыхнула ревность. Может, он уже нашел ей замену. Какую-нибудь решительную аристократку без гроша в кармане, но с железной хваткой. Ту, что не станет плакать в кабинете и заливать горе портвейном, а возьмет бразды правления в свои руки. Ту, что оправдает его надежды. Это объяснило бы изящный фарфор и обставленную с претензией на вкус малую гостиную.

Джозеф тем временем изучал лицо своей жены. Нельзя было сказать наверняка, о чем она думает. В какой-то миг ему показалось, что он уловил ее мысли, но нет — странное выражение, которое он не успел прочитать, сменилось непроницаемым.

Как бы ему хотелось, чтобы Эмили бросилась ему в объятия, дала бы волю слезам, зашлась в крике, гневе, ярости, бросила бы ему в голову чашку, сделала бы хоть что-то, чтобы не напоминать больше это каменное изваяние. Чтобы она сказала, что все, что было сказано в ту ночь, что она больше не любит его, было лишь досадной ошибкой, эмоциями воспаленного разума.

Но нет…

Она продолжала сидеть статуей, лишь слегка подрагивали руки, сжимая чашку с уже остывшим чаем. Она сохраняла выражение лица таким, как будто речь шла о совершенно посторонних вещах. В то время, как ему, Джозефу, с трудом удавалось сохранять бесстрастность.

— Нам нужно время, — вздохнув, наконец произнес он, и в его голосе прозвучала решимость. — Я уезжаю в Эдинбург завтра утром. Томас сообщит вам мой новый адрес, если вам потребуется связаться со мной. Ремонт будет продолжен, я буду исправно высылать деньги — это мой долг как мужа. С большим трудом мне удалось найти управляющего, но вы можете отказаться от его услуг и найти другого. Можете вообще вести дела самостоятельно. Помнится, в Лондоне вы проявляли к этому интерес. Если захотите, можете вообще все переделать в доме по своему вкусу, — он посмотрел на нее устало, — Решайте сами, Эмили, будете ли гостьей здесь или хозяйкой. Я не могу решить это за вас.

Он встал, ощетинился, подобрался и сейчас напоминал торговца, что разговаривает с кредитором:

— Но запомните одно, — его голос стал тихим, но в нем зазвучала та самая сталь, что заставляла трепетать его деловых партнеров. — Я не потерплю еще одной подобной выходки. Никогда.

Договорив, он резко развернулся и направился к выходу. Помедлить — значит дрогнуть. Увидеть в ее глазах хоть каплю тепла — значит отречься от своих слов и начать вымаливать прощение. А он не собирался унижаться. Сделка была предложена, все остальное — излишне. Теперь ее очередь решать.

А потому он вышел стремительно, почти выбежал из гостиной, не дав Эмили и секунды на то, чтобы обдумать ответ или остановить его.

Глава 6: Под одной крышей. (4)

Эмили осталась сидеть в гостиной, застыв, как мраморное изваяние. Последние звуки шагов Джозефа — быстрых, решительных, без тени сомнения — давно растворились в тишине коридора, но их отзвук все еще отдавался в ее голове навязчивым, мучительным ритмом.

Она не делала попыток броситься ему вслед и отговорить от нелепой затеи. Что бы ни говорил Джозеф, у нее все еще сохранялась гордость, и она не собиралась втаптывать ее в землю в бесплотных попытках уговорить мужа не уезжать.

Ее супруг, и надо отдать ему в этом должное, единожды приняв решение, редко отказывался от него так скоро. Лишь новые обстоятельства могли поколебать его решимость, но что может произойти за несколько часов? А бросившись к нему с мольбой или — не дай Бог — истерикой она лишь окончательно утвердилась бы в его глазах как слабая, несдержанная, жалкая женщина.

Ну, уж нет!

И едва это осознание пришло к ней, как всепоглощающий стыд, не отпускавший ни на секунду прежде, внезапно отступил. Оцепенение, неумолимо державшее своей ледяной хваткой последние недели, пошло трещинами. И из самых потаенных уголков ее сознания, из-под годов внушенных условностей и запретов, поднялось нечто забытое, дикое и первозданное.

Гнев.

Он вспыхнул не яростным пожаром, а холодным, медленным пламенем, постепенно заполняя

Когда в последний раз отдавалась она этому чувству? Не легкому раздражение, не досаде, а именно всепоглощающей, сметающей все на своем пути ярости?

Она не могла вспомнить точно. В глубоком детстве, должно быть. До того, как чопорные гувернантки не вбили в нее намертво: леди не гневается. Леди снисходительна. Леди всепрощающа. А благонравная леди — та и вовсе не имеет права на гнев, ибо гнев — удел плебеев и недостойных. Гнев — это уродливо, неприлично, вульгарно. Это смертный грех!

И не имело никакого значения, что та же Рейчел частенько выходила из себя из-за какого-нибудь пустяка. Это она могла вспылить из-за того, что чай был слишком горяч, а на платье появилась неопрятная складочка, заметная только ей.

Она красавица, каким прощают все. Эмили же, лишенная этого преимущества, была обязана компенсировать свои недостатки безупречным характером. Быть тихой, скромной, послушной, сдержанной. Всегда.

Какая чушь!

Сейчас, сидя в этой хоть и элегантной, но чуждой гостиной, покинутая мужем, не получив от него ни тепла, ни прощения, ни понимания, а только порцию обвинений, упреков и унизительный ультиматум, она внезапно осознала всю лживость этих правил.

Ее гнев — не грех. Это ее друг. Единственное честное чувство, поднимающее ее со дна, доказывающее, что она — не «тухлый кусок мяса», не снулая рыбина, а живой человек. После недель душевной апатии он вернул ей желание жить. И она не намерена от него отказаться, потому что кто-то когда-то говорил, что это недостойно леди.

Нет, она не кинется вслед за супругом и не запустит в него тяжелой пепельницей. Так могла бы поступить только избалованная, глупая, несдержанная девица, вроде той же Рейчел.

Она займется делами поместья, наконец-то разберет бумаги отца, что нашла в его кабинете в первый же вечер, вплотную займется обустройством в доме. Она докажет Джозефу, что он обманулся на ее счет. И гнев будет ее лучшим советчиком.

А пока она продолжала сидеть в гостиной, пытаясь как можно лучше, в мельчайших деталях запомнить подробности и этого разговора, и обстановки, что ему сопутствовала.

Она будет помнить горьковато-сладкий вкус чая и аромат яблок с корицей так и не съеденного пирога, эту безупречно-белую скатерть и даже этот элегантный сервиз. Она поменяет все в этом доме, избавится от ненавистных фарфоровых путти и вульгарных пастушек, сорвет пестрые обои и уничтожит портьеры.

Но ничего она не поменяет здесь, в этой чужой комнате. И в минуты слабости, когда равнодушие и усталость будут подступать вновь, она будет возвращаться сюда, чтобы заново пережить унижение и разжечь в себе спасительную ярость.

Она никогда не простит ему этих слов. И однажды он пожалеет о них.

На ее отрешенном лице ярко вспыхнули гневом и тут же погасли голубые глаза. Больше ничего не выдавало обуревавших ее чувств.

Посидев еще несколько минут, Эмили поднялась и поспешила наверх, в кабинет отца. Она отчаянно надеялась не встретить по пути мужа. Ее била лихорадка, щеки горели, и она боялась, что его проницательный взгляд сразу заметит это странное, несвойственное ей возбуждение.

К счастью, коридоры были пусты. Воровато оглядываясь, как будто собираясь совершить преступление, она проникла внутрь помещения. Здесь все было совсем не так, как до ее болезни. Паутину смахнули с углов, изломанную мебель выкинули, а пыль тщательно стерли. Повсюду царил тот же жесткий, безликий порядок, что и в лондонском особняке Джозефа.

На миг сердце Эмили замерло, стоило ей представить, что ее тайник обнаружен. Она кинулась к укромному уголку, где устроила свое прежнее сокровище. Сюда под половицу, она сунула небольшую бутылку с портвейном. Она уже и не помнила, зачем припрятала ее, ведь необходимость скрываться отпала. В те дни она настолько опустилась, что уже не пыталась замаскировать розовой или лимонной водой скверный запах, пропитавший все ее существо.

К ее облегчению бутылка оказалась на месте. Даже удивительно, что слуги не обнаружили ее во время уборки. Ей было важно самостоятельно уничтожить связь с прежней жизнью. Девушка достала ее, откупорила и принюхалась. Тяжелый, сладковатый запах все еще манил, обещая забвение. Но тут же вмешался гнев, а вместе с ним и отвращение.

Резко распахнув окно, она выплеснула содержимое бутылки в снег. Начавшийся снегопад уже к обеду скроет рубиновое пятно, но, даже если и нет — ей теперь все равно. Она была хозяйкой в этом доме, а не гостьей!

И пора было начинать вести себя соответственно.

Мысль о том, чтобы сразу погрузиться в учетные книги и разбираться с управляющим, вызвала у нее приступ паники. Нет, не с этого. Слишком резкий переход от полной апатии к финансовой отчетности был ей не по силам.

Начнет она с малого. С инспекции кухни. Решит, что именно подадут на ленч и обед. Это показалось одновременно и простым, и символичным жестом. Еда — основа дома, а контроль над столом — первейшая обязанность хозяйки.

Затем она проконтролирует, как идут сборы в дорогу Джозефа. Меньше всего ее сейчас волновал его комфорт, но внешняя забота о муже — ее долг перед ним как жены. Она исполнит его безупречно и не позволит себя отчитать.

А завтра... Завтра, когда она наконец избавится от его давящего присутствия, она вызовет управляющего. Будет медленно, шаг за шагом, постигать тонкости управления поместьем. Возможно, со временем она найдет в себе силы и знания, чтобы вовсе отказаться от его услуг, но сейчас она отдавала себе отчет — ей не хватает ни опыта, ни уверенности, чтобы вникать в дела самостоятельно. Эту уверенность предстояло взрастить в себе самой, и начинать лучше с самого простого.

Часть 2. Глава 1: Неожиданная встреча

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густой полог июльской листвы, заливали лес золотистым сиянием. Воздух был густ и сладок, пах хвоей, нагретой за день сосновой корой. Вокруг стояла та особенная, звенящая тишина, что бывает только в самый разгар лета, когда даже птицы затихают в полуденном зное. Лишь изредка откуда-то издалека доносился ленивый перестук дятла.

Эмили сидела на телеге, ловко, хоть и без особого изящества, управляясь со старой клячей по имени Белла. В начале весны она, неверной рукой взяв вожжи впервые, боялась даже подойти к лошади. Теперь же вполне управлялась одна. И хоть любой кучер из Лондона высмеял бы ее навыки, ей было вполне достаточно и этих скромных умений. Эта была ее маленькая победа над собой. Одна из многих за последнее время.

Пока Белла неспешно брела по знакомой дороге,

С того памятного разговора, что перевернул ее жизнь, прошло полтора года. Полтора года упорного труда в стремлении доказать и себе, и супругу, что она что-то да значит. Но в какой-то неприметный момент ушла мучительная потребность в его одобрении. Она больше не нуждалась в его похвале и не ждала с ужасом порицания. Мнение Джозефа, когда-то имевшее над ней такую власть, потеряло свою ценность, уступив место чему-то гораздо более важному — тому, как она сама стала оценивать себя.

Теперь лишь ее собственное мнение и понятие о разумности играло роль. Чужие советы не довлели над ней. А приучив себя проводить методичный анализ, замечать детали и больше доверять собственным ощущениям, она добилась того, что казалось невозможным еще каких-то восемнадцать месяцев назад.

Поместье уже не походило на ту унылую развалюху, какой было при ее отце. Ремонт, начатый Джозефом, был завершен, и теперь Эмили с упорством истинной хозяйки занималась его обустройством. Ее вкус стремился к изящной простоте. Она избегала как нарочитой аскетичности, так и аляповатой роскоши, которую так обожал ее супруг.

Именно в поисках подходящей мебели она время от времени наведывалась в Лондон, с каждым разом убеждаясь все больше, каким раздражающим он может быть. Грохот экипажей, уличный шум, грязь, смрад из сточных канав, зловонное дыхание летней Темзы, бесконечный рыжеватый туман, пропитавший собой все вокруг: это вызывало у нее теперь отвращение. Как можно жить в этом городе? И почему столь многие стремятся уехать сюда?

Даже несколько дней, проведенных в столице, оборачивались для нее нестерпимой мукой. Угольная грязь как будто намертво въедалась в ее кожу, голова невыносимо раскалывалась от боли. Каждый раз она с облегчением возвращалась в родные стены Крэмби-Холла, где единственным шумом были птицы за окном.

На лондонских аукционах и в мастерских она выискивала предметы, соответствующие ее вкусу — изящные, но лишенные вычурности вещицы. Она не позволяла себя усыпить сладким, льстивым речам, призванным выдать очередного жирного херувима за произведение искусства. Английский секретер красного дерева с чистыми линиями, строгий комод орехового дерева, пара кресел с прямыми спинками, несколько тонкокостных изящных пастушек в окружении полудюжины овечек — вот, что пополнило интерьеры поместья.

На местных ярмарках ее внимание привлекали детали, способные оживить интерьер теплом ручной работы: плетеные корзины для цветов, деревенские глиняные кувшины, вышитые салфетки сельских мастериц и даже один старинный гобелен, волею судьбы пылившийся у пожилой вдовы, желавшей от него избавиться. Он украсил стену ее кабинета, раньше принадлежавшего маркизу, в котором по первости она провела столько пьяных часов.

Постепенно, шаг за шагом, она обустраивала особняк, наполняя его теми вещами, которые отражали ее вкус, чуждый выраженной роскоши, и сдержанный спокойный нрав.

Арендаторы, почувствовав перемены, постепенно стали возвращаться обратно. В Эмили они обрели не просто землевладелицу, а внимательную хозяйку, которая не отмахивалась от их просьб высокомерным жестом. Она не только знала в лицо — она помнила имена всех своих арендаторов и членов их семей. И если ей и недоставало порой практического опыта, это с лихвой компенсировалось неподдельным желанием вникнуть в суть проблемы и немедленно найти разумное решение. Для людей, привыкших к высокомерному безразличию старого маркиза, такое участие стало лучшим доказательством того, что в Крэмби-Холле наступили новые времена.

Прислушавшись к доводам управляющего, которого нанял еще Джозеф, и который оказался вполне разумным человеком, умевшим дать дельный совет, она, вопреки тому, как это было заведено у отца и деда, распорядилась привести в порядок дальние пастбища и отдать их под разведение овец породы ромни-марш, чья шерсть пользовалась стабильным спросом.

Другую территорию, где прежде царил дремучий, непроходимый лес, приказала расчистить и распахать под пшеницу и ячмень. На самых солнечных склонах заложили яблоневые сады. В будущем предстояло наладить производство сидра.

Но больше всего она гордилась своим решением открыть лесопилку на запруженной речке. Эта идея, рожденная из простой необходимости избавиться от леса после расчистки земель, превратилась в ее первое самостоятельное предприятие. Часть досок и бруса уходила на нужды поместья, что было неизбежно при ремонте, другая — находила покупателей среди местных жителей и ремесленников. И вот уже несколько месяцев как это маленькое предприятие стало приносить небольшую прибыль.

Суммы были незначительными, почти символическими. Человек вроде ее мужа, вероятно, счел бы это предприятие недостойным внимания — слишком мелким, слишком провинциальным. А прибыль — не стоящей усилий, затраченных на ее получение. После уплаты налогов и вычета купонного дохода по облигациям эти деньги и вовсе могли показаться жалкой подачкой.

Но Эмили, впервые увидев положительные суммы в бухгалтерском балансе, была как никогда довольна собой. Разглядывая аккуратные столбики цифр, она испытала ни с чем не сравнимое чувство. Это был ее маленький триумф, по сравнению с которым все остальное казалось неважным. В тот момент она впервые представила, что через несколько лет сможет стать независима от мужа и обеспечивать нужды поместья самостоятельно.

Глава 1: Неожиданная встреча (2)

В иные минуты она была даже благодарна Джозефу за ту выволочку, что он ей устроил. Кто знает, что было бы с ней без его унизительного ультиматума. Ну, и уж разумеется, теперь она лучше понимала, какая жизнь ей уготована была, стань она компаньонкой или гувернанткой, как наивно предполагала в ту пору. И грустная история дочери Чака, забеременевшей от своего хозяина, лишь подтверждала это. Ей была неизвестна дальнейшая судьба женщины и ее троих детей, но хорошо помнился тот тягостный, полный неловкости визит.

За эти полтора года они с мужем обменялись едва ли полудюжиной писем. Все они носили сухой, лаконичный характер и были самого официального толка. Некоторые из них были написаны явно почерком секретаря, выводящего изящный завитушки. О том, что Джозеф их читал можно было судить лишь по его размашистой, уверенной подписи. Хотя, возможно, он их подписывал, не глядя.

Супруг скупо отчитывался о перечисленных средствах, она в той же краткой манере — о состоянии поместья и необходимых тратах. Ни единого лишнего слова, ни намека на чувства. Иногда ей казалось, что она слышит в этих строчках отзвук его холодного, ровного голоса, и тогда сердце сжималось от знакомой горечи. Но время шло, и подобное пренебрежение уже не столь тяготило ее, как в самом начале.

В конце — концов, она смогла устроить свою жизнь без Джозефа.

Поместье отнимало много времени и сил. Лесопилка — еще больше. А ведь еще была и своя, местная, деревенская светская жизнь. К весне, когда дом был уже довольно приведен в порядок,

Не обладая ни природной, ни приобретенной живостью, не умея и не любя светских бесед девушка не знала, чем занять немного численных гостий. И, как могла, отказывалась от ответных встреч, выдумывая одну за другой нелепые причины.

В Лондоне ее бы уже давно оставили в покое, сочтя подобное поведение оскорбительным, а саму ее слишком надменной. Но в деревне не происходило ничего интересного, особенно зимой, поэтому к ней отнеслись со снисхождением.

Понемногу Эмили вовлеклась в круговорот светской жизни. Ярмарки, благотворительность, местный вязальный кружок, на котором она, не имея склонности к рукоделию, читала вслух, маленькие вечера, импровизированные концерты, на которых она присутствовала в качестве благодарного зрителя. Роскошному Лондону эти мероприятия показались бы провинциальной чепухой, но робкая Эмили научилась сполна наслаждаться деревенской жизнью.

А уж, когда дела в поместье пошли на лад, а она научилась поддерживать разговоры о видах на урожай и обсуждать овец, переняла привычку местных небогатых леди собственноручно выпекать печенье, больше не отсиживалась в молчаливости в самом темном углу, стала желанной гостьей на каждом мероприятии.

Рейчел, Минерва или Джин пришли бы в ужас от подобного образа жизни. Но о прошлых подругах не было почти никакой информации. А Эмили наконец-то перестала жить, постоянно оглядываясь на чужое мнение.

Жившие по соседству Идены, совсем забросили фамильное поместье и перебрались куда-то еще. Ходили слухи, что Рейчел вышла замуж за Джеймса, который был давно влюблен в нее. Злые языки утверждали, что брак не был счастлив. Также говорили, что Джин сбежала в Гретна-Грин со своим возлюбленным, что наделало впоследствии много шума. А вот от Мины с тех пор, как она уехала в Шотландию, Эмили не слышала ничего. Можно было бы предположить, что Джозеф знает о ее жизни чуть больше, все-таки он часто по мнению Эмили пересекался с ее мужем, но спросить его она не решалась. И не только из-за их натянутых отношений, но и по той причине, что, желая Мина рассказать о себе, уже давно завалила бы подругу письмами.

Со стороны казалось, что она ведет счастливую жизнь. И никогда на людях она не позволяла себе грустить или предаваться печальным мыслям, но в глубине души она все еще продолжала тосковать по мужу. В первые месяцы ее снедала обида и даже гнев. Но, стоило им улечься, ее захватил одиночество. Днем она забывалась заботами, но вечера и ночи были невыносимы.

Со временем она научилась жить, усилием воли заглушая тоску. Теперь ей казалось, что она и вовсе ничего не чувствует по отношению к супругу, лишь легкое чувство недосказанности.

Но сегодня, наперекор всем заботам и планам, Эмили позволяла себе насладиться теплым, щедрым днем и редкой роскошью внезапно выпавшего отдыха. Она возвращалась от Браунов — семейства старых, уважаемых арендаторов, с которыми она за чашкой крепкого чая обсуждала не столько дела, сколько здоровье детей и предстоящую ярмарку. В этой простой, лишенной суеты беседе было что-то невероятно умиротворяющее.

День едва перевалил за половину, у нее не было никаких срочных дел, и в поместье ее не ждали раньше ужина, а значит не было никакого смысла куда-то спешить, и можно было в умиротворяющей послеобеденной лесной тиши предаться мечтаниям. Подобная возможность выпадала редко, и Эмили не собиралась лишать себя ее.

Тем более, ей было, о чем подумать. Точнее, о ком.

Сэр Альберт Лассел.

У него было скромное поместье, с которым ее собственные земли граничили по одной из дальних границ. Он был сыном одного из младших баронетов и не мог похвастаться ни большими доходами, ни длинной родословной, чьи корни уходили бы в глубину веков. Его имя наверняка затерялось бы в книге пэров меж сотен подобных — почтенных, но ничем не примечательных. Однако Эмили давно перестала судить о людях по звучности их титулов. Она научилась оценивать их по поступкам, по тому, как они ведут себя.

А сэр Альберт Лассел заслуживал ее самого искреннего уважения. Спокойный, добропорядочный, разумный — полная противоположность ее шумному, взрывному, непредсказуемому мужу. Он был человеком, на которого можно было положиться, он был надежен. С ним было тепло и безопасно. Между ними не висела тяжелая завеса недосказанности, обид или взаимных упреков.

Впервые он появился в Кенте в апреле, на скромном званом вечере у соседей. Его внимание к ней было не навязчивым, но полным искреннего интереса. Ее же поразило его естественное достоинство — не горделивое, напоказ, а какое-то внутреннее, глубинное, доставшееся, судя по всему, от предков.

Проговорив с ним весь тот вечер о сельском хозяйстве, новых книгах и тихих радостях деревенской жизни, она с удивлением обнаружила, что чувствует себя так, будто знает его много лет. Уже через месяц она сама невольно искала его общества на общих собраниях и грустила, если не находила там.

Она не была влюблена в него. Не было того головокружительного вихря, той всепоглощающей страсти, что когда-то свела ее с ума из-за Джозефа. Но ей нравилось его общество. Она ценила эти тихие, разумные беседы, в которых чувствовала себя услышанной и понятой. С ним она могла быть просто собой, не боясь, что тот посчитает ее робкой тихоней. И он, казалось, понимал ее с полуслова, с одного взгляда.

И вот теперь, по прошествии трех месяцев их спокойного, постепенного сближения, вчера вечером, во время вечерней прогулки по залитому лунным светом саду, сэр Альберт Лассел сделал ей предложение. Без излишней патетики, но с искренней теплотой в голосе, глядя на нее своими спокойными, серьезными глазами. Не было преклонения коленей и уверений в страсти, как мечтала бы любая легкомысленная девица. Но именно это позволило убедиться в искренности и глубине его чувств к ней.

Он предлагал ей не всепоглощающую любовь до гроба, а партнерство, дружбу, уважение и ту тихую, предсказуемую жизнь, о которой она когда-то мечтала и которой не получилось с Джозефом. И теперь это предложение висело в воздухе между ними, требуя ответа.

В первое же мгновение Эмили была готова отказаться. Она же замужем! Это скандал! Это немыслимо!

Но с течением времени мысль казалась все более соблазнительной. И теперь она была склонна ответить согласием. Джозефу она по-видимому не нужна и никогда не станет нужна. К нему самому она тоже уже давно ничего не чувствует. Так не

Быть может, для них обоих это лучший выход. Развод позволит им обоим устроить свою жизнь наилучшим образом, а не мучить друг друга до скончания века.

Погруженная в эти мысли, она совсем перестала следить за дорогой, и вдруг телега с оглушительным скрежетом и треском резко накренилась набок, замирая на месте. Белла громко фыркнула, забив копытами и натянув упряжь.

Инстинктивный, короткий вскрик вырвался из груди Эмили, вожжи выскользнули из ее ослабевших пальцев. Сердце бешено заколотилось, но не от былой беспомощности, а от внезапности и адреналина. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь, она спрыгнула на землю.

— Тихо, девочка, тихо, — ласково проговорила она, стремясь успокоить кобылу, проводя ладонью по ее теплой, взмокшей холке. Только успокоив животное, она обошла повозку. И увидела причину беды: заднее колесо, налетев на скрытый в рыхлой земле корень, оторвалось и лежало в стороне, как отброшенная игрушка. Ось, на которую оно крепилось, была сломана.

Первой пришла отрывистая, почти дерзкая мысль: всего лишь колесо. Пустяк! С ним справится любой из ее работников. Это же не пожар, не падеж скота, не наводнение. Всего лишь кусок дерева и железа, сошедший со своей оси.

Но тут же накатила растерянность, заставившая ее обвести взглядом плотную стену леса. Да, колесо можно починить. Но здесь, сейчас? Она осталась одна посреди глухого леса, в нескольких милях от дома. До ближайшего жилья — той же семьи Браунов — идти никак не меньше полутора часов. До самой усадьбы — добрых три или четыре.

Мысль о долгой пешей прогулке по лесным тропам в одиночестве заставила ее внутренне содрогнуться. Это было не страшно, дорога была знакома, но неразумно и утомительно. Она взглянула на Беллу. Старая кляча мирно щипала траву у дороги, пригодная лишь в своей роли упряжной лошади. Она не была приучена ходить под седлом, да и седла-то с собой не было. Да даже если бы и было — Эмили сомневалась в своих силах удержаться на спине неподготовленного животного.

Она стояла посреди лесной дороги, и внезапная беспомощность положения, такая контрастная по сравнению с ее обычной деловой уверенностью, накрыла ее с новой силой. Она была хозяйкой поместья, у которой был ответ на любой хозяйственный вопрос. Но здесь, перед сломанной телегой, она была просто женщиной, застигнутой врасплох капризом старого дерева.

Прошло никак не меньше получаса, а Эмили все еще раздумывала, как поступить. И тут в мирной тиши разморенного послеобеденной жарой леса она услышала топот конских копыт по дороге.

Глава 1: Неожиданная встреча (3)

Ветер, неумолимо продувавший открытые равнины Ланаркшира, нес в себе едкий запах фабричного дыма, доносившийся с десятка металлургических и ткацких фабрик Глазго, смешанный с мельчайшей угольной пылью. Джозеф Эттвуд стоял на вершине искусственного склона, завороженно глядя на свое новое детище — шахту «Глен-Айрон». Этому промышленному Левиафану он посвятил последние полтора года жизни, и помнил каждый бесконечный день этой борьбы.

Началось все с бюрократического ада. Шотландские стряпчие и чиновники, безошибочно, что, впрочем, и не удивительно, распознали в нем сассенах и чинили препятствия на каждом шагу. Каждая печать, каждая подпись требовали невероятных усилий и унизительных ухищрений. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь тогда, когда в ход пошло громкое имя его нового покровителя — герцога Ротсей — да полдюжины написанных им рекомендательных писем, скрепленных внушительной гербовой печатью. Лишь эти атрибуты заставили местные власти скрепя сердце отступить.

Но едва закончилась чиновничья волокита, начались война иного рода. Местные геологи отказывались с ним работать, демонстративно ссылаясь на занятость. Это выглядело совсем уж нелепым, поскольку с точки зрения Джозефа он предлагал им хорошее жалование, а они вместо этого предпочитали коротать дни в пабе. Пришлось выписывать специалистов из Лондона, платя им втрое больше.

Затем подняли голову профсоюзы, чьи агитаторы видели в нем не того, кто создаст рабочие места и привнесет развитие в регион, а эксплуататора-чужака. Проблемы сыпались, как уголь из переполненного вагонетки: поломки оборудования, саботаж наемных рабочих, подозрительные пожары на складах.

Джозеф с холодной яростью подозревал, что львиная доля этих напастей возникала лишь по одной причине: он был чужаком. Не шотландцем, а сассенах.

Прежде, в Англии, в обществе лондонских аристократов, он чувствовал себя чужим из-за своего происхождения и акцента. Как же он ошибался. Там ему, в худшем случае, с надменностью, замаскированной под маской ледяной вежливости, указывали на место, но не чинили препятствий с такой ожесточенностью.

Здесь же, в Ланаркшире, ему не давали забыть ни на секунду о том, что он пришелец. Каждый взгляд от уличного мальчишки до убеленного сединами старца словно говорил: «Ты — англичанин. Мерзкий, надоедливый захватчик. И твое место на юге среди тебе подобных».

Ему, выросшему на мифах о единой Британской империи, искренне казалось, что шотландцы давно примирились с англичанами. Ведь с момента последних серьезных восстаний и окончательного подчинения прошло... сколько?

Он терялся в веках. В его нищем детстве никакой гувернер не озадачивался историческими экскурсами, а сейчас объемные труды мистера Маколея о судьбах Британии интересовали его куда меньше, чем сухие экономические выкладки Адама Смита. Он знал лишь, что все это было давно, в седой старине, оставшейся в книгах и балладах. Он не ожидал, что шотландцы могут быть столь злопамятны.

Эта стена отчуждения оказалась прочнее всего, с чем он сталкивался прежде. И он, с присущим ему упрямством день за днем пытался сломить ее. Не ради прибыли, которая и так была обеспечена другими его предприятиями. И даже не ради новой империи, которую он строил здесь, или власти. А из принципа. И из неистребимой потребности — что-то доказать себе и другим и не позволить оставить себя в дураках. Доказать, что он сильнее обстоятельств, предрассудков, истории. Что он здесь хозяин. И эта изматывающая, одинокая война за место под чужим солнцем лишь недавно дала первые плоды.

Встречая его на улице, местные уже не отводили глаза и не сворачивали в переулок при его приближении, не отсаживались демонстративно в пабе, куда он заходил иногда вечерами, и не сплевывали презрительно в его в сторону, стоило ему повернуться к ним спиной, как делали бывало в самом начале. Он добился того, чтобы его перестали открыто ненавидеть. Но Джозеф из кожи вон лез, чтоб переменить к себе отношение местных.

Он платил не просто хорошо — по местным меркам, это были баснословные деньги. Возле шахты «Глен-Айрон» он выстроил не просто бараки, а целый рабочий поселок,

Но его главным, почти маниакальным проектом стала школа. Небольшое, но прочное здание из дерева для мальчиков из семей шахтеров. Идею встретили в штыки. Зачем отдавать сына учиться грамоте и счету, если уже в восемь лет он мог бы таскать уголь, чистить вагонетки и приносить лишнюю монету домой? Рабочие руки ценились выше книжных премудростей.

Тогда Джозеф, не моргнув глазом, учредил стипендию для каждого ученика. Теперь семья, отправляя ребенка в школу, не теряла, а зарабатывала. Учеба вдруг стала выгоднее, чем детский, плохо оплачиваемый труд.

Любой другой инвестор, любой делец из Сити назвал бы его сумасшедшим благотворителем, разбрасывающимся деньгами. Но Джозеф мог себе это позволить. К тому же, глубоко внутри, под грубой оболочкой нувориша, жила старая, неутоленная жажда: он сам, не получив никакого образования, пробивался наверх, постигая науку ценой собственных ошибок и провалов. Он знал, чего стоит настоящее знание. И он видел в этих мальчишках не будущих чернорабочих, а потенциальных счетоводов, инженеров, а может и чиновников. Талант, взращенный в его школе под его покровительством и обласканный его деньгами, навсегда сохранил бы лояльность к своему создателю. А для преданных и умных людей в его растущей империи всегда найдется место.

В этом и был расчет. Это была дальновидная, жестокая в своей прагматичности инвестиция в свое будущее, облаченная в добродушную маску благотворительности.

Он давно перебрался из величественного, но душного Эдинбурга в грязный, пропахший дымом, закопченный Глазго и был только рад тому. Только в таких вот промышленных городах, где воздух гудел от пара и стука молотов, он чувствовал себя по-настоящему живым.

Здесь не было чопорных аристократов, томно похваляющихся своим генеалогическим древом, и не перед кем было ломать комедию, доказывая свою значимость. После того памятного разговора на рождественском приеме у баронессы Вестфорд он окончательно понял: затея с покупкой титула через женитьбу провалилась. В тот замкнутый круг, куда он так рвался, ему дороги не было. И — к его собственному удивлению — это его больше не волновало.

Какой смысл рядиться в чужие перья и подражать этим изнеженным столичным мотылькам, чьи главные таланты — сплетничать, объедаться и проигрывать состояния в карты? Его прежние честолюбивые мечты теперь казались ему нелепыми, лишенными всякой притягательности.

Реальная власть пахла углем, паром и металлом горячих денег, а не пудрой, пошлым парфюмом и тем самым старым вином в бальных залах. Том самом, что с важным видом дегустируют, выискивая в нем «древесные нотки» и «оттенки спелой сливы». Джозефу, выросшему на дерзком, обжигающем горло джине, теперь стало казаться, что большая часть этой аристократической кислятины отдает не благородной выдержкой, а простой гнилью дубовой бочки. Но теперь ему стало окончательно все равно — пусть пьют свою кислятину и лгут друг другу о ее достоинствах. Он подозревал, что половина из них вовсе не отличит бордо от бургундского, а пьет лишь потому, что так положено, свято веря в собственную изысканность.

Раз в месяц, а затем и реже, к нему наведывался Томас с отчетом из Кента. Секретарь обстоятельно описывал все, что происходило в Крэмби-Холле. Джозеф слушал, и в душе, под толщей усталости и цинизма, шевелилось нечто похожее на гордость.

Он радовался ее успехам. Эмили показала себя хозяйкой — неопытной, но на редкость энергичной и вдумчивой. Особенное облегчение он почувствовал, узнав, что она не вернулась к пагубной привычке. Эта мысль почему-то беспокоила его больше, чем что-либо еще.

Но настоящим сюрпризом стала новость о ее лесопилке. Он воспринял это с недоумением, а когда Томас доложил, что миссис Эттвуд не просила денег, а разместила на Лондонской бирже облигации для финансирования затеи, его изумлению не было предела.

Узнав условия выпуска, он лишь покачал голову, подивившись ее коммерческой наивности. И тут же, не раздумывая, отдал приказ: выкупить большую часть этого выпуска. Разумеется, через третьи руки, на несколько имен, без малейшего шума и так, чтобы Эмили ни за что не догадалась о его причастности.

Он часто вспоминал о жене. В редкие минуты затишья, глядя на задымленные силуэты Глазго, его пронзала мысль: не был ли он слишком суров с ней тогда? Не сломил ли этот последний разговор ее окончательно? Но узнав, какие успехи делает супруга, отбросил эти сомнения.

Уезжая тогда в Эдинбург, он рассчитывал вернуться к марту. Но жизнь распорядилась иначе. Ланаркшир не отпускал. Несколько раз он уже был готов отправить в Англию, но его удерживали то авария на шахте, то срыв поставок, то новый виток противостояния с местными. Оставить все на Томаса в такой обстановке он не мог. В Лондоне, где все работало как часы, секретарь, который теперь по праву мог считаться управляющим, справлялся блестяще. Но здесь, где каждый день был наполнен борьбой с бюрократией и предрассудками, требовалась его, Джозефа, железная воля и многолетний опыт. Это выматывало даже его, что уж говорить о молодом протеже.

Но теперь, полтора года спустя, почва под ногами упрочилась. Шахта работала, поселок жил, в школе наладилось обучение. Джозеф наконец почувствовал, что может доверить Ланаркшир поднаторевшему за это время Томасу.

К тому же, в Глазго прокладывали железную дорогу, и путь из Лондона сокращался в разы. Вернуться сюда, если бы потребовалось его срочное присутствие, было бы не в пример легче, чем прежде.

И все же он медлил. Откладывал решение, будто боялся этой встречи или ждал какого-то знака. Этим знаком стало письмо от самого Томаса.

Оно было странным, нетипичным для всегда точного секретаря. Полное деликатных намеков и тягостных недоговоренностей, оно касалось его супруги. Томас, видимо, из самых лучших побуждений, сглаживал острые углы, сообщая о некоем джентльмене, который оказывает знаки внимания хозяйке Крэмби-Холла и пользуется определенным расположением в местном обществе. Ни имен, ни фактов, только туманные намеки и чувство тревоги, читающееся между строк.

Джозеф перечитал письмо трижды, и с каждым разом холодная ярость нарастала. В этот момент он ненавидел Томаса за эту проклятую деликатность! Уж лучше бы он написал прямо: «Ваша жена принимает ухаживания соседа-баронета». Эта туманная, полная скрытого смысла записка привела его в состояние неистовства. Она ничего не проясняла, а только запутывала, намекала на какую-то тайну, в которую он не был посвящен.

Неужели его чопорная, порой до ханжества, жена оказалась настолько лицемерной? Неужели под маской холодной добродетели скрывалась обыкновенная, скучающая в деревне женщина, готовая принять ухаживания первого встречного?

Джозеф яростно отбросил эту мысль, чувствуя, как она разъедает рассудок. Думай он в этом направлении дальше, он бы

Но остановиться уже не мог. Ощущение, что от него что-то скрывают, что в его собственном доме, за его спиной, разворачивается какая-то пошлая, вульгарная пьеса с участием его жены, добило последние сомнения.

Ответным письмом он приказал Томасу, каким бы важным ни были лондонские дела, бросить все и немедленно явиться в «Глен-Айрон».

Ждать было пыткой. Когда же молодой человек, запыленный и бледный с дороги, наконец предстал перед ним, Джозеф не стал тратить времени на объяснения. Он вручил ему толстые пачки бумаг, испещренные своим размашистым, неистовым почерком — подробнейшие инструкции на все случаи жизни, планы, приказы. На следующее утро, едва занялась заря, он уже покидал Глазго.

Внезапно все, что он строил полтора года — шахты, планы, империя, — померкло, отступило на второй план, стало фоном. Его гнала вперед слепая, первобытная, собственническая ярость, смешанная с чем-то еще, чего он не желал признавать. Именно эта буря в крови и привела его на эту глухую лесную дорогу в Кенте, прямо к месту, где его жена сидела на сломанной телеге, обдумывая свое незавидное положение, и еще не знала, что ее одиночеству пришел конец.

Глава 1: Неожиданная встреча (4)

Лесная тишина снова сомкнулась вокруг нее, стоило всаднику показаться из-за поворота и остановиться в нескольких шагах от нее. Вороной конь недовольно захрипел, перебирая копытами, возмущенный внезапной задержкой. А изящный всадник склонился и похлопал его по шее, успокаивая, затем ловко спешился и направился к ней.

Эмили перевела взгляд на молодого мужчину. Он разительно отличался от всех, кто составлял круг ее общения. Несколько мгновений она пристально рассматривала его. На мгновение ее сознание отказывалось складывать знакомые черты в целое. Затем тень узнавания скользнула по ее лицу.

Джозеф. Неужели он?

Но не тот Джозеф, каким она запомнила его. Вместо аляповатых сюртуков, расшитых золотом и серебром, или аскетичных темных одежд, присущих ему в Сити, на нем была свободная льняная рубашка и светлые брюки, заправленные в высокие сапоги, чуть присыпанные дорожной пылью. Но в этом расслабленном, не лишенным даже некоторой небрежной элегантности, образе скорее походил на аристократа, чем за все то время, когда так к этому стремился.

Его движения показались ей даже более уверенными, чем прежде, как у человека, который наконец-то определился, какое место ему надлежит занимать в этом мире, и не тратит силы, чтобы выдать себя за того, кем не является.

Раньше за его спиной развивались огненные пряди, собранные в низкий хвост, делая его похожим на дьявола в языках пламени. Теперь волосы были коротко острижены, хоть и чуть длиннее столичной моды, открывая шею и резкую линию скулы. Это придавало его лицу какое-то новое выражение, но Эмили пока не разобралась, что оно означает.

Лицо его, прежде казавшееся почти по-девичьи нежным, преобразилось. Неласковый ветер и солнце Высокогорья отшлифовали кожу, наложив на нее легкий золотистый загар и едва заметную сеточку морщин у глаз — что его удивительно не портило, а скорее придавало характер. Высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок — не смягчились, а, напротив, обрели ту самую твердость, которую прежде чувствовалась только во взгляде и воле.

Исчезла и худощавость, присущая скорей дебютантке, чем взрослому мужчине. Ее место заняла жилистая, поджарая крепость. Теперь в нем чувствовалась не просто неукротимая воля, но и некоторый атлетизм.

Определенно, пребывание в Шотландии пошло ему на пользу. Пребывание в этих варварских краях придало ему какую-то диковатую форму, убрав весь тот аляповатый, с претензией на светскость, лоск, который был ему чужероден. А ловкость, с которой он управлялся с мощным вороным жеребцом, красноречиво говорила о том, что он привык ездить верхом.

Где-то глубоко внутри загорелись те самые чувства, что, оказывается, были не забыты и тлели угольками, чтобы теперь пробудиться вновь. Эмили думала, что похоронила их глубоко в душе под слоем дел, обязанностей и новых забот. К тому же у нее теперь появился сэр Альберт, надежный, спокойный и благоразумный. Но следовало признать, что при его появлении она не испытывала и десятой доли того трепета, что за одно мгновение разжег в ней Джозеф.

Девушка тряхнула головой. Это ничего не значит. Она взрослый, разумный человек и не позволит чувству возобладать над разумом.

А пока она молча смотрела, как супруг приближается к ее телеге. Он, очевидно, не узнал ее.

* * *

Джозеф резко натянул поводья, едва выскочив из-за поворота и наткнувшись на остановившуюся посреди дороги телегу. Первым порывом было выругаться — кто так, черт возьми, останавливается, перегораживая путь? — но он тут же разглядел фигуру на облучке: женщина.

Должно быть вдова или старшая дочь в семье, оставшейся без кормильца — цинично подумал он, решив проехать мимо и бросить равнодушный взгляд на незнакомку.

В Крэмби-Холле он найдет кого-нибудь и отправит сюда на помощь, но сейчас ему не терпелось быстрее оказаться в поместье. Он давным-давно отказался от мысли устроить супруге скандал, обвинив в неверности, едва переступив порог особняка.

За эти дни, что он провел в дороге, он здраво рассудил, что Томас мог что-то напутать, к тому же прямого обвинения не было, а выставлять себя ревнивым дураком на потеху слугам и супруге не хотелось. И тем не менее каждая минута, проведенная вне поместья, казалась прожитой зря, словно в его отсутствие все могло пойти наперекосяк. Он очень спешил.

Уже почти проехав мимо, он бросил мимолетный взгляд на женщину. Что-то в ее фигуре привлекло его внимание и показалось смутно знакомым. В том, как свет падал на ее профиль, в наклоне головы, в завитках иссиня-черных волос было что-то до боли знакомое. В том, как она пристально посмотрела на него своим совершенно невежливым, и даже вызывающе-грубым, будь она фермершей, взглядом синих глаз, похожих на сапфиры.

Кто смотрел на него так же совершенно такими же глазами?

Он замер, рассматривая ее несколько долгих, тянувшихся вечность секунд, пока с внезапной ясностью не осознал очевидное.

Эмили. Совсем одна. И, кажется, вовсе не узнает его.

Он легко спрыгнул с седла и направился к ней, стараясь придать своей походке небрежность случайного прохожего. Но внутри все было напряжено. Его взгляд скользил по ней будто бы мимоходом, но на самом деле жадно впитывал каждую деталь, каждый штрих ее преображения.

Контраст был ошеломляющим. Он оставил здесь бледный, надломленный призрак, существо, медленно растворяющееся в алкогольном мареве и собственной жалости. А перед ним стояла… женщина. Пышущая здоровьем, энергией и скрытой силой. Щеки горели живым

В своей простой юбке и свободной блузе она напоминала жену обычного фермера, а уж никак не угольного короля. Но эта проста невероятно шла ей. Волосы были заплетены на прежний манер, как в те времена, когда ей приходилось делать это самой, поскольку рядом не было умелой горничной. Прежде это делало ее похожей на скромную гувернантку или бедную родственницу, но сейчас ни у кого не хватило бы духу упрекнуть ее в том же.

Эта подчеркнутая простота выдавала в ней женщину, уверенную в собственных силах и знавшую, на что она способна. Она не будет часами прихорашиваться перед зеркалом, стремясь стать лучше, чем есть, чтобы ввести в заблуждение окружающих. Ей просто нет до этого никакого дела. Своим видом она словно говорила: принимайте меня такой, какая я есть, или уходите.

В той самой Эмили, которую он знал прежде, этой уверенности не было и в помине. Когда он только встретил ее в Лондоне, в ней еще тлели остатки былой гордости и бравада неискушенной девочки, но не больше. Сейчас же перед ним была женщина, которая знала цену своим победам и поражениям. Которая за полтора года обрела себя, найдя ту самую внутреннюю силу, о которой он когда-то, в порыве гнева и разочарования, ей твердил.

Ситуация была столь иронична, что при других обстоятельствах он бы посмеялся, если б мог. Он требовал от нее стойкости и воли — она их обрела. И теперь смотрела на него совершенно спокойно, излучая уверенность, а ему приходилось прилагать все усилия, чтобы не выдать себя, чтобы скрыть под маской праздного любопытства случайно проезжавшего этой дорогой путника смесь чувств из признания, восхищения и ревнивой тревоги, что бушевала у него внутри.

И тут же он подумал о том, что его положение от того, что Эмили не узнает его, дарует ему немалое преимущество. Ну просто грех не воспользоваться открывшимися перспективами.

Он для нее всего лишь незнакомец. Она не видит в нем своего супруга. А что, если воспользоваться ее неосведомленностью и посмотреть, что из этого получится?

Эта мысль зажглась в нем не только азартом, но и тлеющей, неутоленной ревностью, что гнала его сюда из Ланаркшира. Томас своими туманными намеками посеял тяжелые сомнения. А что, если проверить их лично, прикрываясь чужим именем? Посмотреть, как она ведет себя с незнакомцем. Услышать, что она говорит о себе, о своей жизни… о своем муже. Уловить в ее глазах или тоне хоть тень того интереса, который, по слухам, вызывал у нее этот самый сэр Лассел.

Авантюризм вместе с ревностью, тягучие и пряные, заструились по его жилам. Он сделал еще шаг вперед, и на его губах непроизвольно появилась легкая, непринужденная улыбка незнакомца, готового предложить помощь. Игра началась.

Глава 1: Неожиданная встреча (5)

Джозеф приблизился. Он не нарушил приличий, но сократил расстояние явно больше, чем того требовала бы простая вежливость между двумя незнакомцами на лесной дороге. Настолько близко — чтобы Эмили не смогла не почувствовать странное притяжение, возникшее между ними и усиливающее по мере того, как Джозеф становился ближе.

На его губах тем временем заискрилась улыбка — фривольная, раскованная, какой Эмили никогда не приходилось видеть у него прежде. Зеленые глаза светились не привычной сталью или насмешкой, а открытым дружелюбием и каким-то игривым огнем. В этом взгляде читался неподдельная заинтересованность, но вовсе не та холодно-пристойная, что она привыкла видеть у сэра Альберта, а совершенно иного толка.

И вопреки рассудку и данному когда-то самой себе обещанию не обращать внимание на все, что делает Джозеф, это наблюдение неприятно укололо ее ревностью и сожалением. И эта улыбка, и этот теплый, заинтересованный блеск в глазах — все это предназначалось вовсе не ей. Не миссис Эмили Эттвуд, а некой мнимой незнакомке, должно быть служанке или дочери фермера, за которую он, очевидно, ее принял.

Откуда у него вообще взялось это мягкое, кошачье обращение и гипнотизирующий взгляд? В Шотландии он перенял у кого-то из горцев подобные манеры? Сколько же было таких вот беззащитный девушек, попавших в беду на горном перевале, на которых он оттачивал свое обаяние?

Уж для своей настоящей жены он, должно быть, приберег совсем иное выражение лица. Презрение, ледяную ярость, упреки — все что угодно, но только не эту обезоруживающую и немного, совсем чуть-чуть, непристойную симпатию.

— Похоже, Фортуна сегодня не на вашей стороне, — проговорил он с легкой бархатной хрипотцой от долгого молчания, продолжая улыбаться, — Но, возможно, на моей. Джон Блейк. К вашим услугам. Чем могу помочь вам, мисс…?

Невинные слова, сказанные в таком тоне с тем блеском в глазах, что она видела, показались не простой любезностью, а самым настоящим флиртом. А его поза, легкий наклон корпуса в ее сторону, лишь подтверждали очевидное. Это было внимание мужчины, заметившего привлекательную женщину и не желавшего это скрывать. Щеки Эмили обдало жаром и предвкушением чего-то волнительного, какого-то увлекательного приключения, а вкупе к тому, что это предназначалось не ей, а мнимой незнакомке, она позволила вовлечь себя в эту игру.

Будет весьма интересно узнать, куда она их приведет. А еще девушка предвкушала, как вытянется лицо у Джозефа, когда он узнает, что именно свою жену, забытую и брошенную, он встретил в лесу. Только этой причины достаточно, чтобы выдать себя за кого-то другого и сполна насладиться тем моментом, когда супруг поймет, кого он спас.

Она растянула губы в открытой, чуть дерзковатой улыбке, слегка откинула голову, обнажив шею — жест, который никогда не позволила бы себе дочь маркиза Крэмби, но который казался естественным для веселой, разбитной служанки.

— Мэри, — выдохнула она, назвав первое пришедшее в голову имя, и тут же поразилась своей глупости.

Ну как в самом деле можно было назваться столь просто? Джон и Мэри. До смешного банально.

Не лучше ли было сказать настоящее имя? Но тогда она ни за что не сможет насладиться торжеством своей победы в Крэмби-Холле. Да и отступать теперь поздно.

— Да, вы правы. Это колесо, — продолжала храбриться она и, не в силах выдержать пристальный взгляд мужа, посмотрела на то место, где ось пошла трещинами, а упомянутое колесо сиротливо лежало на земле, — решило, что с него хватит.

— Мэри? — переспросил Джозеф, и в его зеленых глазах на мгновение мелькнуло не недоумение, а что-то острое и ликующее — как у охотника, загнавшего лань. Но ресницы дрогнули, и

Эмили, захваченная вихрем противоречий, не успела это заметить.

— Джон и Мэри, — протянул он уже совершенно иным тоном, низким и обволакивающим, как теплый дым, сделал едва уловимый шаг вперед, сверкнув глазами. — Звучит как начало очень … увлекательного знакомства. Такого, знаете ли, которое может закончиться чем-то совершенно безрассудным. — он открыто, как опытный соблазнительно, посмотрел ей в глаза, а затем перевел взгляд на губы, — Вы так не думаете, Мэри?

Потрясенная и уязвленная его провокационными действиями Эмили тщетно боролась со смущением, окрасившим ее щеки красным.

— Прежде, чем вы ответите, я должен признаться, — он перевел взгляд на колесо и сломанную ось, как будто говорил о них, — Я люблю сложности. Они придают… непередаваемую пикантность моему существованию.

Фраза повисла в воздухе, а Эмили терзалась в догадках, пытаясь сообразить, какой смысл он в нее вложил. Он говорил о колесе? О ее положении? Или о чем-то совсем ином? Его взгляд, скользнувший по ее фигуре, казалось, не оставлял сомнений в том, что он имел в виду. И все же...

«Чертов делец! Сэр Альберт никогда бы не позволил себе ничего подобного!».

— Что вы, сэр? — хрипловато от подступившего к самому горлу волнения выдохнула Эмили, теряя браваду и выходя из роли разбитной служанки, — Зачем такому важному господину тратить время на такую, как я?

Ее играла дала трещину. Грубоватая служанка, коей она решила притвориться, не стала бы мучиться подобными сомнениями. А будь даже и так — задала бы вопрос с веселым легкомыслием и непринужденностью опытной кокетки, уверенной в своей неотразимости, которая привыкла вести подобные речи со всеми мужчинами вокруг и не видела в том ничего предосудительного.

Тон, каким она спрашивала, был слишком наивен, но в нем была невысказанная боль самой Эмили. Она как будто обращалась к мужу напрямую, требуя прояснить, зачем же он здесь.

Джозеф, казалось, ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил, списав все на робость деревенской простушки перед горожанином. Он лишь прищурился, и в его взгляде вспыхнул азарт, будто он наконец-то нащупал слабое место в ее броне.

— Важный господин? — повторил он, и в его голосе зазвучала теплая, насмешливая нотка. Он сделал еще один, совсем уж до неприличного сокращая дистанцию. Теперь между ними не было и фута. Эмили чувствовала исходящее от него тепло и легкий, пряный запах кожи и лошади. — Продолжайте, Мэри. Каким же еще я вам кажусь?

Он замер, разглядывая ее и будто ожидая ответа. А Эмили в который уже раз подумала, что не стоило позволять втягивать себя в эту авантюру. Но теперь назвать — значит бессовестно, позорно проиграть.

Как было бы проще, веди он себя как сэр Альберт. Расспрашивай он о делах поместья, ее планах на будущее, об успехах ее лесопилки. Словом, веди Джозеф себя как нормальный, цивилизованный, благородный человек, с ним было бы несоизмеримо проще себя вести.

Он же спрашивал о впечатлении, которое производит как мужчина. И своим тоном, своим напором и двусмысленностью вопросов сам же и навязывал ответ.

Эмили онемела. Роль грубоватой, веселой служанки разваливалась на глазах. Она не могла флиртовать в ответ с той же прямолинейной легкостью, как это делал Джозеф, непонятно где нахватавшийся этих пошлых, оскорбительных манер. Ее душила горечь от осознания, что это обаяние, этот гипнотический взгляд доставались вымышленной девушке, а не ей.

Она заставила себя поднять на него взгляд. Синие глаза встретились с зелеными. В его не было и намека на узнавание, только заинтересованный огонек и вызов. А еще они неожиданно потемнели. Его дыхание стало более глубоким и тяжелым. Он непринужденно оперся на повозку, на которой она сидела, почти касаясь ее.

— Вы кажетесь… — начала она, но голос предательски дрогнул, выдав волнение. Она сглотнула и выпрямила спину, пытаясь найти опору в собственном возмущении. — Вы кажетесь человеком, который привык получать то, что хочет. Без лишних церемоний.

Последнее она бросила с вызовом, звучащим скорей как обвинение.

Уголок его рта дернулся вверх, но улыбка не стала шире. Она стала… опаснее.

— Без лишних церемоний, — медленно повторил он, и его взгляд вновь опустился на ее губы, задержавшись там на долю секунды дольше приличия. — Мне нравится, как это сказано. Вы правы. Я действительно люблю добиваться своего. И не люблю тратить много времени и сил, обходя бесполезные препятствия. Особенно когда вижу, что результат… удовлетворит обе стороны.

— Меня удовлетворит, если вы сможете помочь мне с колесом, — приглушенно ответила Эмили, тщетно стараясь придумать на ходу остроумную, уместную реплику, теряясь все сильней от его слов и в особенности — от взглядов.

— Я что же по-вашему похож на кузнеца? — усмехнулся ее муж и наклонился почти к самому уху, — О, нет, дорогая Мэри, я силен совсем в иных вещах. Но должен предупредить, что ничего не делаю просто так. И потребую за свою помощь плату.

Эмили замерла. Полуденный воздух вдруг налился жаром и стал вязким, удушливым. Его тон, при всей своей наглости, заставлял кровь бежать быстрее.

— Какую же помощь вы готовы предложить? И что потребуете взамен? — голос прозвучал хрипло.

— Дув молод и вынослив, — он кивнул на вороного коня, нетерпеливо переминавшегося позади. — И вполне способен вынести двоих. Я доставлю вас туда, куда вам нужно. А за кобылой и телегой пошлете людей, когда вернетесь. Вряд ли кто-то позарится на эту ценность в ваше отсутствие, — добавил он чуть насмешливо. — А насчет платы… — Он сделал паузу, и его улыбка стала чуть менее опасной. — Я не потребую ничего, что вам не понравилось бы. Может, пикник… наедине. А может что-то более личное, — сказал он как будто предыдущее предложение таковым не являлось, — Все зависит от того, насколько щедрой окажется ваша благодарность, — он сделал паузу, изучая ее реакцию, — и от того, сколь приятной и решительной спутницей вы решите стать для меня в пути. Возможно, мы оба останемся в выигрыше. Возможно, я даже останусь в долгу.

Он протянул обе руки, чтобы перехватить ее за талию и помочь спуститься с телеги.

— Решайтесь, — сказал он, видя сомнение, — В конце — концов ваш выбор не велик. Вскоре стемнеет, а с наступлением ночи в лесу опасно, особенно когда поблизости бродит голодный хищник, — он снова блеснул глазами, давая понять, о каком хищнике идет речь.

У Эмили не было выбора. Но помимо этого было что-то еще. То самое чувство, что владело ей в карете после скандала в театре, а потом и в его кабинете как-то раз. Какой-то жар, что зарождался внизу живота и разливался

Ничего подобного она не испытывала уже очень давно и думала, что навсегда похоронила в себе эти ощущения. Рядом с сэром Альбертом она не чувствовала и половину подобного, но должно быть он был слишком благороден, чтобы вызывать столь порочные чувства.

Это только лишний раз говорит о его безупречном воспитании и подчеркивает, какая пропасть лежит между ним и ее мужем.

Она подумает об этом позже, а сейчас — примет помощь. Возможно, миссис Эттвуд никогда бы не воспользовалась услугами незнакомца со столь сомнительным поведением, но сейчас она всего лишь Мэри, и будет действовать так, как повела бы себя грубоватая служанка.

До тех пор, пока не переступит пределов Крэмби-Холла.

Там она вновь превратится в чопорную, преуспевающую хозяйку поместья и с наслаждением посмотрит, как слетит с лица Джозефа самодовольная, наглая улыбка, когда он осознает свою ошибку.

— Кажется, у меня не так много вариантов, — наконец сказала она, привстав, чтобы дать возможность супругу спустить себя на землю.

Его руки сомкнулись вокруг ее талии — сильно, уверенно, совсем по-хозяйски, а затем точно так же он помог ей взобраться на коня, а сам сел позади. Ее спина оказалась тесно прижата к его груди.

— Уверяю вас, нам предстоит увлекательный путь, — прошептал он ей прямо в ухо. — Держитесь крепче, Мэри. Дорога может показаться ухабистой.

Эмили чувствовала каждый его мускул, каждое движение, жар его тела через тонкую ткань его сорочки и собственной блузы. Разум лихорадочно соображал, что же делать дальше и как себя вести, но предчувствие подсказывало, что в Джозефе она не найдет молчаливого, целомудренного спутника. Она почувствовала, как он прижался к ней еще теснее. Его руки, обхватившие уздечку вороного, скорее обнимают ее, чем направляют коня, которому, кажется, вовсе не требовалась никакого контроля. Его голова склонилась к ее шее и обжигает дыханием.

Но любопытство и проснувшаяся чувственность не позволили ей воспротивиться его действиям.

Глава 1: Неожиданная встреча (6)

Дорога, казалось, сжалась до размеров пространства между их телами. Каждый шаг вороного коня отдавался в Эмили глухим, ритмичным стуком, вторившим бешеному биению ее сердца. Они билось так громко, что, казалось, невозможным, чтобы супруг не слышал его.

Лес, еще минуту назад такой знакомый и безмятежный, сузился до глухого туннеля из зелени без единого просвета, где не было ничего, кроме жара тела Джозефа за ее спиной, запаха кожи, лошади и чего-то неуловимого, чисто мужского.

Он правил конем одной рукой с уверенностью и мастерством бывалого наездника. Умениями, которые он, несомненно, приобрел в Шотландии. Другая лежала у нее на талии, чуть придерживая — жест, формально оправданный теснотой седла, рассчитанного на одного седока, и ее дамской посадкой, но ощущавшийся как нечто что-то очень чувственное. И хоть Эмили до сих пор не могла похвастать отличными навыками верховой езды все же эта забота была излишней.

Она довольно уверенно держалась и без этой подстраховки, хотя седло было тесновато для двух всадников, но была слишком смущена, чтобы воспротивиться этому невинному со стороны жесту. Восприняв ее молчание за благосклонность, Джозеф лениво, словно в задумчивости принялся слегка поглаживать ее талию сквозь тонкую ткань блузы. Сначала это было почти целомудренно — будто жест, призванный успокоить ее тревогу от езды на здоровенном, нетерпеливом вороном жеребце. Но затем поглаживание стало более осознанным и все больше напоминало ласку.

— Куда вы направлялись Мэри, пока столь удачно для меня не остановились на дороге? — прошептал он ей почти в самое ухо.

Эмили потребовалось несколько мгновений, чтоб к ней вернулась способность говорить спокойно.

— В Крэмби-Холл, сэр.

Тот усмехнулся.

— Вы часто ездите одна по этим дорогам, Мэри? — его голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у ее виска. Губы почти касались ее кожи. — Это довольно… смело. Неужели поблизости не оказалось никого, кто указал бы на безрассудность этого поступка?

Его горячее дыхание обжигало и щекотало его, но, словно этого было мало, он почти склонился к ее шее в поцелуе. Эмили сделала еще один глубокий вдох, цепляясь за выдуманную роль как за спасительную соломинку.

— У меня были поручения. Хозяйка отправила меня к арендаторам, чтобы я отвезла им вещи для малыша. Они со дня на день ожидают пополнение в семье. — она намеренно сделала голос чуть грубоватым, пытаясь скрыть свою неуверенность и смущение. — А вы, мистер Блейк? Часто оказываете помощь попавшим в беду путешественницам?

Она с нетерпением ожидала ответа на свой вопрос, как будто ее жизнь зависела от этого.

— Только самым привлекательным. — прозвучало у нее за спиной и его рука чуть сильнее прижала ее к его груди. — А ваша хозяйка миссис Эттвуд, если я не ошибаюсь? Она всегда так внимательна к своим арендаторам и всегда отправляет к ним столь прелестных посланниц?

Мысль о том, что он говорит о ней самой в третьем лице, вызвала внезапную вспышку злого торжества.

— Она совсем одна управляется со столь большим поместьем, — запальчиво ответила она, вновь выходя из роли, и продолжила, — Стремится быть справедливой и заслужить благосклонность тех, с кем ей приходится иметь дело. Ее можно понять. Она многое пережила и может рассчитывать только на себя! — закончила она ядовито с головой выдавая свои истинные чувства как миссис Эттвуд.

Воцарилась молчание. Джозеф сел прямо, очевидно, уязвленный этой отповедью, а рука, хоть и замерла на талии, но перестала поглаживать ее.

— Вот как? — его голос стал холоднее, — А где же ее муж в таком случае? Возможно он занят делами? Миссис Эттвуд совсем не получает от него поддержки?

— Она справляется со всем самостоятельно, — продолжала Эмили ядовито, понимая, что ничего не может с этим поделать, — А что касается мистера Эттвуда. Поговаривают, что он в Шотландии. Что-то связанное с шахтами, или что-то в этом духе. Но, возможно, он занят чем-то совершенно иным… чем-то более интересным.

— Любопытно. — в его тоне прозвучала неожиданная, острая горечь. — Возможно, мистер Эттвуд поступил весьма опрометчиво, оставив свою супругу одну на столь длительное время. Ведь, как известно, женское сердце склонно к переменчивости, а одиночество как нельзя больше способствует проявлению… легкомыслия или возникновению излишней симпатии к какому-нибудь, живущему по соседству джентльмену, — в тоне звучало небывало много яда.

Эмили сглотнула. Откуда ему стало известно о ее взаимоотношениях с сэром Альбертом? Она не чувствовала себя ни в чем виноватой, и никогда не позволяла никаких вольностей никому вокруг. А ее общение с сэром Альбертом мог бы назвать поощрением или неверностью лишь отъявленный ханжа.

До недавнего времени она и не

— А вы, сэр? — Эмили резко сменила тему, чувствуя, что теряет почву под ногами. — Женаты ли вы? Или ваше умение приходить на помощь и утешать одиноких путниц отточено в долгих, свободных от уз брака, путешествиях?

Он невесело, с примесью горечи рассмеялся. От игривого настроя не осталось и следа. Эмили облегченно выдохнула. Играть свою роль становилось все сложнее, а не терять головы — и вовсе невозможно, особенно, когда он дышит ей в затылок или склоняется к шее.

— О, я слишком люблю свою свободу, дорогая Мэри, — наконец ответил он, — чтобы добровольно надеть такую смирительную рубашку. Брак — это сделка. А кто в здравом уме станет заключать сделку с существом, чьи слово и чувство меняются, как ветер?

Глава 1: Неожиданная встреча (7) 18+

— Не все столь ветрены, как вы утверждаете, — возразила Эмили, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — Да и верность среди мужчин не так уж часто встречается, как мне известно.

Джозеф усмехнулся.

— И кто же, дорогая Мэри, умудрился разочаровать вас в мужчинах столь безнадежно? — его рука на ее талии замерла, а сам он застыл, словно ответ на этот вопрос был очень важен.

Эмили уже готова была кинуть мужу обвинение в лицо. Хотя бы в том, что он, её собственный муж, в эту самую минуту нагло соблазняет в лесу якобы служанку своей жены. Но сейчас было слишком рано, и потому она сдержалась, стараясь ответить на вопрос уклончиво, чтоб не разрушить свою легенду.

— Говорят, что хозяин не отличается безупречным поведением и целомудренными манерами. Никто не знает, как он проводит время в Шотландии.

Джозеф рассмеялся, но тон добродушным не был.

— Вот как? — его голос утратил бархатистость, стал ниже и резче. — В Крэмби-Холле, значит, обитатели коротают время, перемалывая косточки своему отсутствующему хозяину? Любопытное развлечение. Чертовски неосмотрительно.

По её спине пробежал холодок. Это был уже не игривый незнакомец — это был тот самый Джозеф, каким она запомнила его в последние дни в Лондоне: властный, вспыльчивый, беспощадный. И судя по всему, ее слова сильно уязвили его.

Эмили прокляла свою несдержанность. Следовало оставить выяснение отношений до того момента, как они окажутся в Крэмби-Холле, а не заниматься этим на лесной дороге под выдуманными личностями.

Но через несколько мгновений гнетущего молчания его настроение, казалось, вновь переменилось. Напряжение растаяло, как утренний туман под солнцем.

— Но довольно об этом, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та же ленивая, соблазнительная нота. — Дорога всегда наводит на меня излишнюю задумчивость. Давайте оставим философию и сплетни о тех, кого здесь нет, — Ей показалась в его словах насмешка, но она не была в том уверена. Его рука, все это время лежавшая неподвижно, снова пришла в движение. Большой палец начал медленно выводить круги на ее боку, сквозь ткань блузы, — и поговорим лучше о нас.

Он притянул ее еще ближе, настолько, что между ними не осталось и намека на приличную дистанцию. Его тепло и сила полностью окружили Эмили. А затем он наклонился, и его губы коснулись ее виска — уже не мимолетно, а осознанно, чувственно, властно. Не было никакой возможности сделать вид, что это произошло случайно.

Эмили едва сдержала стон, который рвался наружу. Голова закружилась, кровь застучала в висках. Ей стоило невероятных усилий сохранить остатки самообладания.

Увидь их кто вместе, и ее репутация была бы разрушена невзирая на то, что позади нее сидит законный муж. А уж, что бы сказал сэр Альберт, возникни он на этой дороге, не хотелось и думать.

— О… о нас? — ее собственный голос прозвучал хрипловато, чуть сбивчиво и, казалось, совсем не принадлежал ей. Она заставила себя сделать вид, что это от тряски в седле. — А что… что с нами может быть, сэр?

Он снова усмехнулся, и на этот раз в его смехе чувствовалось торжество — того, кто почувствовал, что все барьеры разрушены или будут разрушены совсем скоро.

— А вот это, моя дорогая Мэри, — прошептал он, перемещая свои губы чуть ниже, к чувствительному месту за ухом, — нам как раз и предстоит выяснить. Дорога еще длинна. А лес, как говорится, полон… возможностей.

— О каких возможностях вы говорите? — Эмили постаралась вложить в голос легкое, девичье любопытство, но внутри все замерло. Его губы за ее ухом обжигали поцелуями, спускаясь ниже к шее.

— Конечно, — его голос стал еще тише, превратившись в теплый шепот, — Возможность узнать друг друга лучше. Например, каково это — нашептывать что-то не слишком приличное в ухо незнакомке и понимать, что она почти перестает дышать. Или чувствовать, как все ее тело вздрагивает от одного только прикосновения, даже если она из последних сил делает вид, что это не так.

— Вовсе нет. Вам показалось, — почти не владея собой, слабо запротестовала Эмили.

Джозеф насмешливо хмыкнул. Его рука, лежащая на ее талии, медленно, но неотвратимо, по-хозяйски, скользнула вверх, почти подбираясь к ее груди. Эмили застыла, не в силах пошевелиться, парализованная противоречивыми чувствами: возмущением, стыдом и тем самым предательским жаром, что пульсировал внизу живота.

Разум яростно твердил, что нужно остановить это немедленно. Она слишком легко поддалась, слишком быстро забыла свои обиды под напором его внезапного вторжения. Но ее тело, изголодавшееся по прикосновениям, благодарно отзывалось на каждое его движение, предавая ее с головой.

Было бы безумием с ее стороны упорствовать в том, что его действия ничего для нее не значат. Как и глупостью с его — поверить, что она совсем равнодушна к нему.

— Лгунья, — прошептал Джозеф ей в самое ухо и слегка прикусил мочку уха.

Эмили негромко вскрикнула, чуть не задыхаясь, и прикрыла глаза. Мир сузился до этого звука, до его дыхания, до жара его тела.

А его рука не остановилась. Она легла прямо под ее грудью, выводя причудливые узоры на ее коже, скрытой лишь тонкой, но сейчас казавшейся слишком толстой и совершенно лишней блузой.

Он водил рукой по самой нижней границе ее груди, лишь изредка, с хищной небрежностью, чуть касаясь ее снизу, но все же не переходя границы. И вовсе не из целомудрия или дурацких приличий, на которые ему было, очевидно, плевать.

Это было обещание. Мучительное, сладостное обещание того, что будет дальше, если она захочет этого. Он дразнил ее, манил саму просить о большем, признать свое поражение в этой немой, чувственной дуэли.

Глава 1: Неожиданная встреча (8) 18+

— Пожалуйста перестаньте, я не хочу, — взмолилась она, но даже дураку стало бы понятно, что это простая бравада, последний довод рассудка, готовый рассыпаться под натиском чувственности.

Ее тело говорило красноречивее любых слов. Каждый вздох вырывался из груди прерывисто и глухо, грудная клетка вздымалась под его ладонью. Слабый, предательский звук — нечто среднее между подавленным стоном и сдавленным выдохом — вырвался, когда его палец преодолел последний дюйм и коснулся не ткани, а тугого, отчетливого бугорка соска, уже твердого и болезненно чувствительного. Он очертил его контур через тонкую материю, и этого легкого прикосновения хватило, чтобы по ее коже пробежали мурашки.

Он все услышал и почувствовал. И этого было достаточно.

— Ты так и не научилась лгать мне, — прошептал он, и его голос был переполнен от торжества и желания, а Эмили была слишком поглощена ощущениями, чтобы осознать, что он только что сказал, — Твое тело всегда выдавало тебя... Мэри.

Одним резким, отточенным движением, которого она не успела ни предугадать, ни остановить, его пальцы нашли застежку у ворота. Щелк — прохлада вечернего воздуха коснулась ее обнаженной кожи, но Джозефу этого было мало.

Он расстегнул пуговицу, потянул ткань в сторону, и тонкая батистовая сорочка — одна их тех, что он выбрал для нее когда-то в Лондоне в те дни, когда казалось между ними не было недосказанности, — теперь была единственной преградой между его рукой и ее грудью. Сквозь полупрозрачную паутинку ткани ее сосок проступал темно-розовым. Он тут же накрыл это место своей широкой, горячей ладонью. Ее кожа под его рукой вспыхнула жаром.

Эмили вскрикнула — коротко, глухо, — и ее голова откинулась назад, бессильно упав на его плечо. Она потеряла всякий контроль.

— Тише, — прошептал он с легкой, не злой усмешкой, целуя уголок ее дрожащего рта, скулу, возвращаясь к раковине уха, чуть кусая мочку. — Ты же не хочешь, чтобы весь Кент услышал, как тебе противны прикосновения первого встречного?

Но на этом он не остановился. Его другая рука, до этого державшая поводья, отпустила их. Конь и до того двигавшийся шагом, пошел еще медленнее.

Благодаря дамской посадки в седле, юбки Эмили выглядели опрятно и создавали иллюзию пристойности, но это вовсе не устраивало ее мужа. Его рука опустилась на ее колено, скользнула под нагромождение юбок. Десятки метров ткани оказались бессильны перед его напором. Он нетерпеливо, почти грубо, погрузил руку в это нагромождение, раздвигая их, пока его пальцы не наткнулись на тончайший шелк чулка, обтягивающий ее ногу.

Эмили вздрогнула всем телом, когда его обжигающая, лишенная перчатки ладонь прикоснулась к ее обнаженной коже выше колена. Его пальцы впились в нее, властно и неумолимо, и начали движение вверх по внутренней стороне бедра.

Она замерла, ее протест застрял в горле. Это было уже за гранью. Ее разум кричал из последних сил, чтобы она схватила его за руку, оттолкнула, свела ноги вместе и спрыгнула на землю. Сделала все, что угодно, чтоб прекратить эту вопиющую сцену порочности и разврата и падения ее гордости.

Но ее тело, разбуженное и жаждущее, предательски приоткрылось навстречу этому движению. Мышцы бедра дрогнули, но не сжались, чтобы помешать ему.

— Нет… — выдохнула она ему в губы, но это возражение потонуло в сладостном стоне.

От волнения она едва не сваливалась с коня, но Джозеф показал себя уверенным наездником, а его вороной — на редкость спокойным животным.

— Да, — возразил он, и его пальцы достигли самой верхней, невероятно чувствительной точки на внутренней стороне бедра. Они остановились в сантиметре от того места, где тонкий шелк панталон уже был влажным от ее возбуждения. Его ладонь накрыло это место, пока еще не делая попыток ворваться внутрь, но обещая это. — Ты же вся дрожишь от желания.

Он не двигался дальше. Он держал ее на самой грани, где ожидание было даже острее любого действия. Его большой палец на ее груди, уже под сорочкой, крутил и щипал сосок, заставляя ее выгибаться в немой судороге наслаждения. Эмили была полностью в его власти. Зажатая, распахнутая, обнаженная для него в полумраке леса.

Меньше всего в этот момент ее волновала ее репутация, если вдруг кому-то из соседей или из ее собственных работников посчастливится застать их вдвоем. Как дым улетучились мысли о сэре Альберте, о его предложении и о разводе, который она собиралась потребовать у Джозефа в тот же миг, как встретит его. Все это сейчас казалось вовсе неважным, а существенным был лишь этот момент, который связывал их воедино.

Джозеф низко склонился к ней, и его губы, обжигающе мягкие, приникли к ее виску, к влажной от возбуждения коже.

— Чувствуешь? — прошептал он, его голос был хриплым и густым от возбуждения. В нем сплелись безжалостное торжество победителя, животная похоть и что-то иное — похожее на признание, — Кто знает, не сломайся у тебя в лесу колесо, как сложилась бы наша встреча.

Глава 1: Неожиданная встреча (9)

Эмили не успела осмыслить весь оглушительный смысл его слов, как вороной сделал несколько плавных шагов вперед, и вышел из чащи.

Перед ними, на холме, в розовом предзакатном небе предстал Крэмби-Холл. Было еще слишком далеко, чтобы кто-то с балкона или из окна мог различить их фигуры, но сам вид поместья — солидного, строгого, даже мрачноватого, застывшего в каменной благопристойности, помнившего каждое поколение ее высокородных предков — обрушился на нее, как ушат ледяной воды. Он мгновенно воскресил в памяти не только ее собственные суровые обеты, данные себе в тот самый день, когда он уехал в Шотландию, но и степенную, безупречную фигуру сэра Альберта Лассела.

Что она только что позволила? Мысль пронзила ее, внезапная и постыдная. Еще утром она взвешивала разумное, достойное предложение соседа, а теперь ее тело помнило каждый жаждущий, властный жест мужа под сенью деревьев. Контраст был ошеломляющим и унизительным. Стыд вспыхнул на ее щеках жгучим, пунцовым румянцем, несмотря на уже прохладный воздух.

Прежде чем продолжить свое путешествие и появиться на глазах у прислуги, следовало привести в порядок одежду. Очевидно, к подобным выводам пришел и Джозеф.

Медленно, с видимой неохотой он вытащил свою руку из-под тяжелого нагромождения ее юбок. Его движения стали практичными, почти безличными. Он ловко, сильными рывками, расправил и опустил складки ткани, вернув ее силуэту подобие пристойности. Затем взял поводья. Другая рука, лишь минуту назад сжимавшая ее грудь под тонкой сорочкой, выскользнула из-под расстегнутой блузы и легла на ее талию — теперь уже

Последнее, что он сделал, прижался к виску супруги в легком, сухом поцелуе, без какого-либо намека на прежнюю страсть, и отстранился.

Эмили, на миг поддавшейся иллюзии, почудилось в этом жесте сожаление. Она подняла голову, будто рассматривает вечереющее небо, а на самом деле, украдкой заглянула в лицо мужа, но увидела лишь жесткую, бескомпромиссную маску дельца. Теперь даже самой зоркой соседской кумушке не пришло бы в голову заподозрить что-то неладное.

С Джоном Блейком было покончено. И Эмили, к собственному ужасу, ощутила в глубине души не облегчение, а щемящую, нелепую грусть, но тут же одернула себя. С самого начала ей было ясно, что игривость и страсть предназначены служанке, а для супруги припасены лишь упреки и холод. Следует ли удивляться, что перспектива скорой встречи с женой так явно испортила его настроение?

Дрожащими руками она принялась застегивать пуговицы на блузе, оправила воротник, пригладила волосы. Спусти он ее с лошади, она бы одернула юбку, блузу и вернула бы себе совсем уж приличный, чопорный вид, но у Джозефа, очевидно, были иные планы.

Вопреки всякой логике и приличиям, он не остановил коня у окраины поместья. Он направил вороного прямо к парадным, главным воротам, ведущим к широкому подъезду. Эмили недовольно поежилась в седле, проявляя нетерпение, но спросить напрямую не решалась, застряв где-то посередине между своей настоящей ролью и только что сыгранной.

Он уловил ее движение. Не поворачивая головы, сквозь почти сомкнутые зубы, ровным, лишенным интонаций голосом бросил:

— Не дергайся, Эмили.

Ей потребовалась минута или две, чтобы прийти в себя.

Он назвал ее по имени!

Спокойно, твердо, без всякого притворства. Тем тоном, каким делают замечание расшалившемуся ребенку, который зашел слишком далеко. Как хозяин говорит непослушной собаке. В этом не было ни ярости, ни даже раздражения — лишь холодное, абсолютное превосходство того, кто с самого начала видел все ее карты насквозь и теперь, наконец, устал притворяться. Тон не обещал ничего хорошего. Он предвещал лишь одно: разговор, который он собирался вести на своих условиях, перехватив инициативу у нее.

Эта мысль обожгла ее гневом.

Ах так! Холодно ставить на место? Ну что ж, мистер Эттвуд, и у меня для вас припасен сюрприз.

Вороной тем временем мерной поступью подошел к самым парадным дверям, словно возвращаясь с триумфального парада, а не с лесной тропы. Дверь распахнулась раньше, чем кто-либо успел к ней подойти, и на пороге возникла прямая, как жердь, долговязая фигура мистера Дэниэлса.

Лицо пожилого дворецкого, обычно бесстрастное, как и подобает хорошо вышколенной прислуге, с одинаковой мимикой выражающее удивление, гнев и радость, сейчас было тревожно.

Между аккуратно подстриженными бакенбардами залегла глубокая складка, а в глазах, обычно устремленных в нейтральную точку где-то за спиной собеседника, читалось неподдельное, почти паническое беспокойство. И Эмили сейчас прекрасно понимала его чувства. Утром она выезжала на телеге с визитом к своим арендаторам, а возвращалась уже ближе к вечеру в компании совершенно незнакомого мужчины, сидя на его коне.

Она постаралась придать себе уверенности, выпрямилась в седле, расправила плечи. Ее голос, когда она заговорила, прозвучал удивительно ровно и холодно, и в равнодушии и спокойствии мог бы поспорить с голосом Джозефа.

— Мистер Дэниэлс, — тон был достаточно тверд и формален, — Позвольте представить вам мистера Эттвуда. Будьте любезны немедленно подготовить для него комнату. Гостевую спальню в восточном крыле. Кажется, его поездка в Шотландию завершилась несколько преждевременно.

Она не смотрела на Джозефа, но всем существом ощущала, как он раздражен. Его рука на ее талии вздрогнула, когда он услышал, как она назвала его по имени. Крошечная, ядовитая искорка торжества вспыхнула в ее груди.

Не дожидаясь, пока он соизволит спешиться и помочь ей спустись с коня, она резким, почти небрежным движением соскользнула с крупа вороного сама. Выглядело это далеко не грациозно — ее юбки зацепились за седло, она чуть не оцарапала спину, спускаясь куда менее изящно, чем это представлялось в ее воображении. Но искренне надеялась, что эти маленькие промахи останутся не замеченными. Внешне это должно было выглядеть как решительный, независимый жест.

Подобрав подол, не оборачиваясь, она гордою, прямой походкой направилась к дверям.

Последнее, что донеслось до нее, прежде чем тяжелая дверь захлопнулась за ней, приглушая внешний мир, был голос ее мужа. Низкий, сдавленный, в котором кипело плохо сдерживаемое бешенство.

— Позвольте поинтересоваться, Дэниэлс — раздалось сзади, и Эмили услышала, как Джозеф спрыгивает с коня на землю, — с какой стати вы решили, что мои распоряжения можно игнорировать, и позволили миссис Эттвуд разъезжать по лесам в гордом одиночестве?

Ледяная волна, будто ее внезапно окатили водой из ведра, прошла по ее спине, когда она зашла в дом. Торжество испарилось, сменившись колючей досадой. По-видимому, она слишком рано начала праздновать свою победу.

Глава 2: В поместье

Обычно, едва Эмили переступала порог своей комнаты, к ней тут же приходила Сара — ее личная горничная, расторопная, хоть и молоденькая девочка, которой едва минуло шестнадцать лет. Несмотря на юный возраст, справлялась она превосходно. Возможно, в Лондоне ее навыков было бы недостаточно, но здесь, в провинции, Эмили, и без того никогда не отличавшаяся требовательностью, не видела смысла в каких-то ухищрениях.

С некоторой тревогой Эмили вспоминала ее миленькое, серьезное лицо, большие доверчивые глаза и по-девичьи тонкую фигуру. Возможно, Джозеф, если он в самом деле, как продемонстрировал это в лесу, так падок на хорошеньких служанок, обратит свое внимание и на нее. Но Эмили постаралась прогнать навеянный ревнивыми мыслями образ. Она не будет, подобно другим обезумевшим женам, отсылать девушку куда-нибудь или устраивать сцены. И потом, если все-таки ее супруг обратит на Сару внимание, она найдет способ защитить ее, а заодно получит дополнительные аргументы в пользу развода. Не для суда, буде такой состоится, а для самой себя.

Обычно Сара уже через пять минут появлялась с медным тазом теплой розовой воды, мягкими полотенцами, помогала смыть дорожную пыль и усталость, сменить запыленный наряд на чистое, отглаженное платье, пропитанное запахом сушеных лаванды и мяты, которыми она перекладывала белье. Потом она расчесывала длинные, спутанные после дороги волосы хозяйки.

Сейчас же Эмили пришлось ждать ее никак не меньше получаса. Она уже собиралась отправиться на ее поиски сама, рискнув покинуть свое убежище и не ощущая себя готовой к тому, как Сара все-таки пришла.

На лице застыло испуганное выражение, а

— Боже мой, Сара, что случилось? — не обращая внимания на мокрые лужи, которые оставляла горничная, с тревогой спросила Эмили.

Ей еще никогда не приходилось видеть Сару в таком состоянии.

Причину паники девушки Эмили поняла сразу же, как только та начала свой рассказ.

Едва переступив порог дома, ее муж распорядился собрать всю прислугу — от невозмутимого обычно, но уже порядком посеревшего от тревоги, мистера Дэниэлса до самого юного кухонного мальчишки — прямо в главном холле.

Он ходил между ними как генерал среди войск, хотя, упоминая Джозефа, уместнее было бы сказать — как фабрикант, нагрянувший с внезапной проверкой в цех. Короткие, отрывистые вопросы сыпались на каждого: имя, должность, круг обязанностей. Пространные рассуждения, заминки и неуверенность начинали раздражать его. И хоть он пытался сдерживать свой нрав (удивительно тактично для Джозефа) прислуга чувствовала, что хозяин не в полной мере удовлетворен всеми ответами.

«Можно было бы сделать это деликатнее», — пронеслось в голове у Эмили, пока она слушала. Но тут же мысленно поправила себя. Джозеф, казалось, не знал, что такое деликатность и мягкость. Его методы были грубы, прямолинейны и шокирующе эффективны, но абсолютно пугающи для всех, кому удавалось впервые столкнуться с ними. Чудо, что он не кричал и не уволил никого за первый же час пребывания в Крэмби-Холле. Может быть ему удалось хоть чуть-чуть обуздать свою вспыльчивость за эти полтора года?

Сара, все еще бледная, с дрожащими руками, продолжала свой рассказ, и картина вырисовывалась все яснее.

Внимание мистера Эттвуда, бродившего между рядами слуг, тем временем привлек грум, Билли, — долговязый, веснушчатый паренек лет четырнадцати, который обычно возился на конюшне. Увидев его среди кухарок и горничных, Джозеф замер как вкопанный.

— Вы, — его голос, ровный до сих пор, приобрел стальной оттенок. Эмили живо представила, как кровь отливает от лица мальчишки, делая его веснушки еще более заметными. — Грум?

— Д-да, сэр, — неуверенно выдавил из себя Билли, как будто сомневаясь в этом.

— И что, по установленному здесь порядку, входит в обязанности грума? — должно быть в любимой язвительно-ядовитой манере, которую так хорошо помнила Эмили, поинтересовался ее супруг.

— Уход за лошадьми, сэр, — прошептал мальчик.

— Тогда что, черт возьми, вы делаете здесь? — голос Джозефа был обманчиво спокойным.

Пока.

Последовало тягостное молчание. Эмили могла представить, как Билли в эти секунды тысячу раз проклинает свою судьбу.

— Мой конь, — продолжил Джозеф, растягивая слова, словно разговаривая с непроходимым тупицей, — тот самый, на котором я только что прибыл, был вверен вашим заботам. А вы вместо исполнения прямых обязанностей предпочли прохлаждаться здесь.

— Но, сэр — несчастный мальчишка попытался возразить, еще не осознавая, что роет себе могилу поглубже, — Мне было приказано явиться сюда.

Наступила тишина. Та самая, что бывает перед взрывом. По словам перепуганной Сары, следующий выкрик мистера Эттвуда был слышен, должно быть, всему Кенту, хотя из своей комнаты Эмили не уловила ни звука.

— Я что, должен разжевывать каждому, какие из моих приказов следует исполнять в первую очередь?! — прогремел он. Это была не истерика — лишь чистая ярость от столкновения с вопиющей, по его мнению, глупостью. — Разумный человек понимает это без слов! Чтоб духу вашего здесь не было! Вон!

Лицо Билли покрылось безобразными красными пятнами. Не дожидаясь повторения, он, спотыкаясь, бросился прочь, в сторону конюшни, под оглушительную, хоть и безмолвную, тишину потрясенных слуг.

Разумно было предположить, что после этой выволочки прислуга станет отвечать на вопросы хозяина еще более сбивчиво, запинаясь и путаясь. Так и произошло. Джозеф мрачнел все больше, явно проявляя раздражение и нетерпение.

И вот, наконец, очередь дошла до Сары. Узнав, что эта бледная, дрожащая девушка с почти бескровными от волнения губами — личная горничная его жены, Джозеф не сорвался на крик. Возможно, пощадил ее чувства, принимая во внимание, что она девушка, и сдержался. Но его голос, ставший тихим и приглушенным, от этого не звучал менее убийственно.

— И позвольте поинтересоваться, — произнес он тоном, каким прокурор мог бы зачитывать обвинение подсудимому на суде, — почему вы находитесь здесь, а не в покоях миссис Эттвуд, помогая ей после дороги?

Он выдержал небольшую паузу.

— Вас же наняли именно для этого? — закончил он ледяным тоном, прежде чем отрезать, — Наверх. К вашей хозяйке. Сию же минуту!

Глава 2: В поместье. (2)

Все, что оставалось бедной Саре, — это стоять, открывая и закрывая рот в немом, беспомощном ужасе. Любые слова застревали в горле комом стыда и страха. Ни попытки оправдаться, ни единого слова, чтоб как-то защитить себя — все потонуло в животном ужасе перед этой незнакомой, сокрушительной силой.

Она просто развернулась и спотыкаясь, едва не падая и путаясь в собственных юбках, побежала прочь по лестнице, чувствуя на спине пристальный, тяжелый взгляд хозяина, способный, как выяснилось, поселить тревогу и растерянность даже в душе столь искушенного и невозмутимого человека, как мистер Дэниэлс.

Рассказывая обо всем Эмили, Сара не сдержалась и разрыдалась, всхлипывая в ладони. Для Джозефа подобный тон был обычной деловой манерой — так, и даже более несдержанно, он разговаривал с любым, кто казался ему нерасторопным или недостаточно сообразительным. Это была не вспышка гнева, а всего лишь требования, высказанные в привычной жесткой манере, призванные навести порядок в соответствии с его собственными представлениями.

Но прислуга Крэмби-Холла, привыкшая к размеренному, пусть и чуть сонному ритму поместья, еще не знала этой его черты. Эмили с горечью представила, как ближайшие дни наполнятся испуганными перешептываниями в коридорах, укоризненными взглядами и, возможно, тихими требованиями расчета от самых чувствительных и наименее нуждающихся в этой работе.

Она всегда поражалась этому контрасту: как муж, правивший своей империей железной рукой, не зная серьезных поражений, терпел полное фиаско во всем, что касалось управления домом. Его методы, возможно, пригодные для шахт и контор, здесь выглядели как грубые, топорные попытки вмешаться и разрушить до основания то, что и без него работало.

А для Сары, выросшей в простой, пусть и бедной, но предсказуемой среде, где хозяйский гнев был редок и понятен, эта ледяная, безличная ярость прозвучала как окончательный и бесповоротный приговор. В испуганном воображении уже вырисовывалась безрадостная картина: утром ее, бесцеремонно выпроводив за ворота с узелком жалкого скарба, оставят одну на большой дороге — без гроша в кармане, без спасительных рекомендаций, обрекая на ту самую беспросветную

Эмили мягко, но твердо взяла заплаканную девушку за плечи, заставив ее поднять взгляд.

— Успокойся, Сара, — ее голос звучал ровно, почти бесстрастно, чтобы внушить служанке уверенность, которой той так отчаянно не хватало сейчас. — Ты моя личная горничная. Твои обязанности и твоя работа находятся в моем ведении. Отчитываться ты будешь только передо мной. Мистер Эттвуд может иметь свое мнение, но распоряжаться тобой могу только я.

Она видела, как тонкие плечи девушки под ее ладонями продолжали вздрагивать. Сара была чересчур впечатлительна и юна — а потому грубость, привычная для шумных доков или душных контор Сити, здесь, в тишине кентской усадьбы, оборачивалась для этой милой, деревенской девочки настоящим кошмаром. Впрочем, для любого из прислуги, привычного к тихому, размеренному провинциальному укладу, Джозеф с его неуемной энергией, непомерной требовательностью и желанием, чтобы окружающие читали его мысли, покажется настоящим тираном.

Успокаивая Сару, она ловила себя на мысли, как важно сейчас сохранить серьезное лицо, не сказать ничего лишнего и ни в коем случае не подорвать авторитет мужа — каких бы глупостей тот ни натворил. Если Джозеф почувствует, что прислуга игнорирует его распоряжения, и не дай бог решит, что это с ее молчаливого одобрения, войны не миновать. А в открытом противостоянии он куда опытнее и беспощаднее нее самой.

Кроме того, с детства ей внушали неписаный закон: перед слугами супруги должны демонстрировать единение. Разногласия, ссоры, горечь — все это должно оставаться за плотно закрытыми дверьми семейных покоев. Давать пищу для перешептываний на кухне, для косых взглядов и глухих усмешек — верх неприличия и слабости.

Но нельзя было и позволить ему превратить Крэмби-Холл в очередную фабрику, где каждый будет трепетать перед его окриком. Подобная атмосфера совсем не годилась для дома, а Эмили по праву гордилась мягкой, спокойной, уютной обстановкой, царившей в поместье, где так приятно проводить дни.

В глубине души, однако, теплилась упрямая надежда. Она не верила всерьез, что Джозеф захочет вникать в домашние хлопоты. Он не проявлял к этому ни особого интереса, ни талантов в Лондоне. И потому в свое время именно она, не будучи ни его невестой, ни женой взялась распоряжаться в особняке в столице. И, нужно отдать должное, справлялась она с этим куда лучше. По крайней мере, вечных придирок стало меньше, а сам Джозеф, не занятый ежедневными разборками с прислугой, казался спокойнее, почти умиротвореннее.

И здесь будет то же самое. Через несколько дней, устав от домашних хлопот, Джозеф займется традиционно мужскими делами, в которых разбирается не соизмеримо лучше, — беседой с управляющим и арендаторами, налаживанием производства сидра, осмотром стад овец, а ей оставит сугубо женские обязанности — благоустройство дома и сада. Ну, и ее дорогую лесопилку, разумеется.

При мысли о ней, Эмили в глубине души, хотя никогда не призналась бы в этом ни себе, ни другим, понадеялась, что Джозеф оценит по достоинству ее успехи на этом поприще.

В любом случае — скоро он уедет. Его кипучая, ненасытная натура не вынесет провинциального затишья надолго. В Лондоне и Йоркшире его ждут неотложные дела, в Шотландии — шахты. Скоро железная дорога, очередной контракт или скандал на бирже захватят его внимание, и он покинет Крэмби-Холл, оставив ее вновь наедине с ее тихой, упорядоченной, правильной жизнью, которую она так ценит.

Кроме того… И это было самое важное…

Ей следует сегодня же, не откладывая, поговорить с ним. Прямо и честно. Сэр Альберт Ласселл обещал навестить ее через несколько дней, чтобы услышать окончательный ответ. Не в ее правилах было набивать себе цену, как какой-нибудь легкомысленной кокетке, и дурить голову поклоннику месяцами, не говоря ни «да», ни «нет». Следует к его приезду обговорить все с Джозефом и прийти к какому-то решению.

Хотя… что тут решать? Мысль пронзила ее с ясностью, от которой на мгновение перехватило дыхание. Она уже знала свой ответ сэру Альберту. Тот всегда вел себя безупречно, и уж никогда не стал бы запугивать прислугу, пытаясь утвердить свою власть. Тот всегда вел себя благородно, никогда не выходил из себя и был неизменно вежлив и уж конечно не стал бы разыгрывать в лесу пошлые комедии в попытке соблазнить первую попавшуюся служанку. С ним ее ждет спокойная, умиротворенная сельская жизнь.

— Приведи себя в порядок, — как можно более мягко сказала она Саре и улыбнулась самой ободряющей своей улыбкой. — Возвращайся скорей. Мне не обойтись без твоей помощи.

Отпустив девушку, Эмили прислонилась лбом к окну, глядя на залитый медовым светом угасающего дня розарий. Полтора года назад это были чахлые, умирающие под слоем снега кусты с разбитым фонтаном и изуродованными дорожками.

Но теперь она могла гордиться собой.

Заботливые руки садовников по ее распоряжению и под ее неусыпным контролем высадили десятки новых кустов, проложили новые тропы в саду, засыпав их гравием, избавились от треснувшей гранитной чаши, заваленной мусором, по центру. До былого великолепия, который царил в розарии при жизни ее матери было еще далеко, но Эмили не собиралась останавливаться на достигнутом.

В ее планах, аккуратно записанных в кожаную тетрадь в кабинете, значилось многое: уютные беседки, увитые диким виноградом, где можно будет укрыться с книгой в летний зной или принимать дам из местного благотворительного рукодельного кружка; небольшой, зеркальный пруд с порхающими над ним стрекозами, где в глубине будут плавать золотые карпы, а на поверхности раскроются кувшинки.

Она глубоко вздохнула. Каким бы ни был предстоящий разговор, она уже не та, потерянная душа, какой была полтора года назад. Под ее рукой поместье расцветало, восстанавливалось после ущерба, нанесенного пьянством и неумелым управлением ее отца. Арендаторы ее ценят, лесопилка начинает приносить доход. Она не тот жалобный, загнанный зверек, каким была когда-то. Она уверена в себе, умна, со временем способна стать совсем независимой.

Вот только почему руки предательски дрожат при одной мысли об этой встрече? И почему сердце, стоило ей лишь на миг вспомнить то, что произошло в лесу, начинало биться с такой бешеной, постыдной частотой, будто бы снова отдаваясь в плен тем же жгучим прикосновениям? Это воспоминание было одновременно ужасно и сладко, оно прожигало ее изнутри стыдом и заставляло кровь бежать быстрее. Тут же вспомнились его руки, бесстыдно ласкающие ее тело. И при одной только этом воспоминании она снова словно наяву почувствовала их на себе, а низ живота тут же предательски сжался тугой, тяжелой волной. Она ненавидела

Сэр Альберт никогда не вызвал бы в ней ничего подобного. Он был слишком благороден, целомудрен и сдержан, чтобы унизить ее этой животной страстью, этой постыдной похотью, свойственной животным, и это лишь подчеркивало порочную натуру Джозефа.

От этих мучительных мыслей ее отвлек робкий стук в дверь. Вошла Сара. Теперь она выглядела иначе: лицо было умыто, волосы аккуратно поправлены под чепцом, в осанке читалась неловкая решимость. Следы слез еще отпечатались легкой припухлостью на веках и краснотой у переносицы, но паники в глазах больше не было. Вместо нее — сосредоточенная, почти мучительное желание угодить, будто девушка пыталась каждым своим движением, каждым безупречно выполненным поручением загладить прежние оплошности, которых по сути не было.

Она помогла хозяйке облачиться в домашнее платье — до аскетизма простое, строгое, жемчужно-серого оттенка, с глухим и до невозможности узким, закрывающим ключицы воротником и длинными, такими же узкими рукавами. Ни кружев, ни лент, ни отделки, ни вышивки. Наряд, в котором она напоминала не то слушательницу грамматической школы, будь оно темнее, не то гувернантку.

Эмили поймала на лице Сары тень искреннего удивления — обычно для вечера, даже без гостей, хозяйка выбирала что-то чуть более нарядное. Но сегодня она поставила своей целью выглядеть как можно более невзрачно, и именно это платье отвечало всем требованиям. Она старалась одеться так, чтоб полностью вытравить из памяти свое легкомысленное поведение и провести черту между Мэри и Эмили.

И насколько ей запомнилось, Джозеф терпеть не мог подобный фасон и этот безликий серый цвет.

«Пусть не ждет, что я стану для него рядиться в шелка и увешивать себя фамильными драгоценностями с головы до ног, как последняя дурочка, жаждущая внимания! Пусть видит ту самую старомодную, чопорную серую мышку», — мстительно думала она, пока Сара застегивала мелкие пуговицы у нее на узком лифе.

Когда туалет был завершен, а волосы убраны в тугой, невыразительный узел, Эмили сделала глубокий вдох, выпрямила спину и отдала следующее распоряжение. Голос ее звучал чуть громче, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение:

— Передай, чтобы обед подали в малой столовой. На два прибора.

Именно в той самой комнате, где полтора года назад, в тягостном, морозном полумраке, Джозеф отчитал ее и выразил свое разочарование ее поступками. С тех пор она ничего в ней не меняла. Мебель стояла на тех же самых местах, те же занавеси висели на окнах, тот же ковер лежал на полу. Специально для столовой в Лондоне было заказано несколько одинаковых скатертей, точь-в-точь как та, что была на столе в тот памятный день.

Казалось, Эмили намеренно оставила здесь все, как было, чтоб никогда не дать забыть себе о том унизительном дне. Располагай она большим временем или знай наверняка, что Джозефу вздумается вернуться в Крэмби-Холл, она непременно приказала бы кухарке приготовить тот же самый яблочный пирог с корицей, как тогда. Но Джозеф, Бог знает по какой причине, должно быть из-за отсутствия должного воспитания или грубых, совершенно бестактных манер, и не подумал предупредить ее о своем приезде.

Она давно не переступала порог этой комнаты. Но сейчас чувствовала, что ей, как никогда, необходимо напоминание о том самом дне.

Глава 2: В поместье. (3)

В малой столовой было душно. Глухие, темно-синие портьеры, наглухо задернутые на окнах, не пропускали ни единого луча закатного солнца, ни вечернюю прохладу. Воздух стоял тяжелый, насыщенный запахом старого дерева, воска и легкой пыли, которая свойственна любой комнате, которую хоть и убирали, но которой никогда не пользовались.

На столе, застеленном безупречно-белой скатертью с тонкой синей каймой, стояли два прибора: один — во главе стола, другой — по левую руку. Серебряные ножи и вилки тускло поблескивали в скудном свете свечей, чье пламя даже не колыхалось в застоявшейся атмосфере комнаты, даря полумрак.

Когда Эмили вошла, Джозеф уже сидел во главе стола, рассчитывая по-видимому, что она сядет рядом. Его рыжие волосы казались темнее, почти медными, в полумраке тускло освещенной комнаты. На загорелом лице резче выделялись скулы и упрямая линия подбородка.

На нем был все тот же запыленный дорожный наряд — свободная льняная рубашка с чуть расстегнутым воротом и светлые брюки, в которых он появился в лесу. Эмили про себя еще раз отметила, что даже с дороги, в пыли — он выглядит гораздо изящнее, чем в Лондоне, нацепив на себя бархат, кружево и ленты. Интересно, как скоро он сменит эту небрежную элегантность на свои вычурные, пестрые, абсолютно безвкусные наряды?

Перед ним лежали какие-то бумаги, которые он читал, ожидая ее, не желая впустую тратить время. Но при появлении супруги он тут же отложил их на столик, который стоял рядом и который был, очевидно, принесен сюда по его приказу. Выглядел он расслабленно, по-хозяйски и вовсе не чувствовал себя здесь чужаком.

И именно это ее и взбесило.

— Надеюсь, ты в курсе, — без излишних церемоний начала она ядовито, занимая свое место напротив мужа, и резким движением позвонила в колокольчик, вызывая лакея, — что к обеду в приличном доме принято переодеваться. Или ты так много времени провел в Шотландии, что перенял их дикарские привычки?

Ее голос прозвучал грубее, чем она хотела. Эмили вовсе не планировала поддаваться эмоциям, но отступать было поздно. Один вид по-хозяйски развалившегося на стуле, абсолютно спокойного мужа, вертевшего в длинных тонких пальцах бокал с вином, в той самой комнате, где он когда-то унизил ее, мгновенно вывел ее из равновесия.

— Передвиньте пожалуйста прибор, — обратилась она к лакею, который зашел в комнату, указывая на место прямо перед собой.

Слуга, бросив взволнованный взгляд, принялся исполнять распоряжение и через несколько минут ушел.

— И тебе доброго вечера, Эмили. — наконец произнес Джозеф, когда они остались вдвоем, — Помнится, раньше ты была куда снисходительнее к шотландцам и не считала их дикарями. Интересно, — его взгляд стал пристальным, изучающим, — эта реплика — желание досадить лично мне или чье-то постороннее, дурное влияние?

Он чуть помолчал, выдерживая паузу, пристально рассматривая ее лицо.

— Что касается, моего дорожного костюма. Рэндольф со всем багажом едет следом. Пожалуйста, проследи, кстати, чтобы его должным образом устроили. Судя по всему, он прибудет не раньше, чем глубокой ночью. А до той поры тебе придется терпеть мое общество в том виде, в котором я есть.

Эмили уже открыла рот для гневной тирады, возмущенная его намеком на чье-то влияние, но дверь в этот момент открылась. На

С мрачным удовлетворением Эмили подумала, что для Джозефа, привыкшего на обед есть ростбиф или отбивные, столь легкий суп покажется недостаточным.

«Сам виноват — надо было следовать хорошему тону и предупредить о своем приезде», — мысленно бросила она ему упрек.

Эмили посмотрела на мужа, но тот к ее досаде не выказал никаких признаков неудовольствия. Казалось, еда вовсе не занимала его. Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по ее жемчужно-серому, аскетичному платью с глухим воротником. Но обратился к ней он только тогда, когда за слугой закрылась дверь.

— К слову, глядя на твой выбор туалета, я вижу, что ты тоже не слишком-то старалась. Нарочитая невзрачность, — заметил он, и уголок его рта пополз вверх. — Но должен отметить, милая жена, даже этот наряд замечательно обрисовывает твою фигуру. Следовало надеть что-то более бесформенное, что не дает представления о твоей фигуре настолько хорошо, чтобы не выделяться. Попытка продемонстрировать свой протест не удалась. Ты лишь привлекла мое внимание.

Щеки Эмили вспыхнули от двусмысленного колкого комплимента. Он, как всегда, видел ее насквозь. Ее уколы были для него детскими щипками, от которых он лишь отмахивался.

— Милая столовая, кстати, — светским тоном, за которым тем не менее читалось нечто хищное, сказал Джозеф, — Вижу, ты настолько доверилась моему вкусу, что решила сохранить здесь все в точности, как и в нашу… последнюю встречу. Я так понимаю, комнатой не пользуются, — задумчиво сказал он и продолжил размышлять, — Интересно, почему ты распорядилась накрыть обед именно здесь?

— Чтоб не забыть, что ты оскорбил меня тогда так, как никогда никто до этого! — вырвалось у нее, прежде чем она осознала смысл своих слов.

— Я думаю, ты ошибаешься. Унижение не было моей целью. Возможно, был иной способ донести мою мысль до тебя, но он мне до сих пор неведом.

Несколько минут они ели в гробовом молчании. Звук ложек о фарфор — лишь подчеркивал тягостную отчужденность между супругами. Напряжение сжимало горло Эмили. Готовясь к этому разговору, она прокручивала в голове все, что хочет сказать. Но, как всегда наедине с ним, слова испарялись, оставляя лишь смятение. Она начала с упрека, по неосторожности превратив мирную трапезу в поле боя. И, как следовало ожидать, Джозеф тут же перехватил инициативу, начисто переиграв ее.

Следовало все же что-то сказать, чтоб не позволить ему остаться победителем.

Глава 2: В поместье. (4)

— Надеюсь, гостевые покои тебе подходят, — наконец нашлась она, призывая на помощь все свое самообладание, чтобы вопрос не звучал слишком язвительно. — Если что-то не так, мистер Дэниэлс, разумеется, распорядится.

Джозеф отложил ложку. Тихий звук серебра о фарфор в гробовой тишине прозвучал как выстрел.

— Вполне, — ответил он, глядя на нее поверх свечи. Его зеленые глаза в отблесках пламени показались совсем нечеловеческими. — Хотя я, признаться, ожидал размещения в покоях хозяина. Рядом с женой.

Эмили почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она сделала глоток воды, чтобы выиграть время и попытаться обрести то самое равновесие, которое было ей так необходимо.

— Ты появился без предупреждения, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без каких-либо обвиняющих ноток. — Я не была готова к твоему приезду. Да и учитывая обстоятельства нашей последней встречи и долгой разлуки, я сочла такое размещение более уместным. Чтобы избежать… неловкости.

— Неловкости? — Он слегка наклонил голову и прищурился. — О какой неловкости ты говоришь? Несколько часов назад на лесной дороге между нами было поразительное взаимопонимание. Не так ли?

Щеки Эмили вспыхнули. Она сжала пальцы под столом так, что ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы. Она бы предпочла, чтоб Джозеф забыл и об этой сцене, и о ее слабости.

— Ты говоришь о поведении некоего Джона Блейка, — холодно бросила она, чтобы он не заметил, как же она смущена. — Человека, который позволил себе неслыханные вольности с первой попавшейся ему на дороге девицей. Мне бы не хотелось, чтобы мой муж вел себя столь же распутно, забыв об элементарных правилах приличия.

Уголок его рта дрогнул в усмешке, будто она произнесла нечто наивно-забавное.

— Джон Блейк, — медленно произнес он, сделав глоток вина, — был куда более искренен. Он видел перед собой красивую, растерянную женщину и действовал в соответствии со своими желаниями. Он не прятался за условностями и не играл в ханжеские игры.

— Он вел себя как похотливый развратник, а не как джентльмен! — вырвалось у Эмили, и она тут же с ужасом закрыла рот, ругая себя за столь необдуманные слова.

Полтора года назад, за гораздо меньшую дерзость, Джозеф опозорил ее на ее же собственной свадьбе перед всем светом, а затем в наказание сослал в полуразвалившееся поместье. Что он сделает теперь?

Но вопреки ее ожиданиям, он выглядел по-прежнему расслаблено и, казалось, вовсе не придал значения ее словам. На секунду ей даже показалось, что она увидела, как в его глазах вспыхнуло удовлетворение. Словно он скорее наслаждался этой перепалкой, чем действительно злился.

— Не нервничай так, Эмили, — прозвучало почти снисходительно. — Я давно примирился и со своим происхождением, и со своим прошлым. А вот ты, дорогая жена, — он откинулся на спинку стула, продолжая смотреть на нее с той же невыносимой, выводящей из себя насмешкой, которая сопровождала все их пикировки в Лондоне, — похоже, наоборот, пытаешься обмануть и себя, и меня. Мэри была куда как честнее. И это нравилось мне в ней куда как больше.

— Тогда поищи ее где-нибудь, дорогой муж, — парировала она тем же язвительным тоном, заставляя себя улыбнуться холодной, безжизненной улыбкой, — Только не думаю, что в этом доме ты найдешь хоть кого-нибудь, с кем тебе удастся повторить подобный фарс. Но не отчаивайся — кругом полно девиц. Возможно, среди них найдется более сговорчивая особа.

Джозеф наконец подал первые признаки гнева. Его глаза, в спокойном состоянии отливавшие зеленью молодой листвы, внезапно потемнели и сгустились, словно глубокая, застоявшаяся вода в лесном омуте, куда не проникает свет. Они стали темно-зелеными, почти черными, скрывая зрачки, и в них не было ни искорки прежней насмешки. Это был холодный, тяжелый взгляд человека, чье терпение подходит к концу.

— Не много ли ты себе позволяешь, Эмили? Или ты приняла мое спокойствие за слабость?

— Ты называешь спокойствием то, что ты устроил моей прислуге выволочку в моем же собственном доме? — ее голос

— Твоей прислуге? В твоем доме? — его голос оставался тихим, но в нем звенела сталь. — Интересно. Когда я уезжал, это было мое поместье. Выкупленное благодаря моим деньгам. Отремонтированное по моему распоряжению. И содержащееся на мои средства. А теперь, я смотрю, здесь уже появилась твоя прислуга, твои порядки и твое поместье.

— Я управляю поместьем в твое отсутствие, — сказала она, выговаривая каждое слово. — И делаю это хорошо. Арендаторы довольны, доходы растут. Кроме того, я здесь выросла. Крэмби-Холл принадлежал моим предкам. С твоей стороны, мелочно напоминать мне о том, что ты его купил. И кроме того, однажды я смогу сама содержать его без твоей помощи. Ты можешь вкладывать в него деньги, но душа этого места — моя. У меня нет причин отчитываться перед тобой за каждый шаг, как у твоих клерков в Сити.

— Нет? — он поднял бровь, и в его позе появилась та самая опасная, хищная собранность, которую она помнила по их лондонским стычкам. — А как же наш брак, Эмили? Или ты уже настолько отвыкла от мысли, что у тебя есть муж, что считаешь себя вдовой? Или, что еще интереснее, — вольной женщиной?

Вот оно. Главное. Она уж и не думала, что разговор свернет к этой теме.

— О нашем браке, — начала она, и голос вдруг обрел ту уверенность, которой ей не доставало весь этот вечер, — хорошо, что ты сам заговорил об этом. Наш брак исчерпал себя, Джозеф. Ты сам дал это понять, когда уехал. Полтора года — большой срок. Возможно, ты преследовал благую цель. Но добился того, что я научилась жить без тебя.

Он не отвечал, только смотрел. Его лицо было каменной маской, но в глубине зеленых глаз что-то шевельнулось — что-то опасное, как у раненного зверя, которого загнали охотники. Эмили чуть заметно тряхнула головой, прогоняя этот нелепый, пугающий образ.

— Я встретила человека, — продолжила она, заставляя себя говорить дальше, хотя каждое слово обжигало горло. — Достойного, благородного человека. Он сделал мне предложение. И я собираюсь его принять.

Наступила тишина, более страшная, чем любой крик. Казалось, даже пламя в свечах замерло. Эмили вдруг почувствовала небывалую, почти детскую робость перед своим мужем, но отступать была не намерена.

— Ну же, продолжай, — холодно бросил Джозеф, разом допивая свое вино, — Мне интересно знать, как при живом муже ты собираешься выйти замуж за кого-то еще.

— Я прошу у тебя развода, Джозеф, — выдохнула она, впервые произнося это вслух. Звучало это одновременно и как освобождение, и как приговор. — Наш брак, — она замялась, ее щеки покраснели, — не консумирован. Добиться его аннулирования не должно быть слишком сложно.

Глава 2: В поместье. (5)

— Не консумирован… — Джозеф медленно повторил ее слова, и в его зеленых глазах вспыхнул не просто огонек, а целый пожар — дикий, хищный, лишенный всяких условностей. — Знаешь ли, это… поправимо. Более того, твои слова звучат почти как приглашение.

— Ты не посмеешь! — вырвалось у Эмили, но в ее голосе прозвучала паника.

— Не уверен, — он холодно усмехнулся, слегка откинувшись на спинке стула, но его поза была подобна позе хищника, готового к броску. — Ты весь этот вечер без устали твердишь мне о моей испорченности, о дурных манерах, о недостатке благородства. Почему бы не дать тебе окончательный, неопровержимый повод для таких обвинений? — Он сделал движение, будто собираясь встать, не отводя от нее взгляда. — Ну? Желаешь убедиться, что я соответствую твоему самому худшему представлению и готов на любую гнусность?

— Нет! — ее крик был резким, инстинктивным. Она отпрянула, вжавшись в стенку стула

— Не глупи, — голос Джозефа внезапно стал тише, но от этого не менее опасным. — Существует с десяток способов оказаться с тобой в одной постели, и ни один из них не начинается с того, что ты себе сейчас представила. Насилие — удел слабаков и дураков. А я, при всех своих недостатках, не являюсь ни тем, ни другим.

— Тогда… что ты имеешь в виду? — проговорила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Предоставь такому циничному и испорченному субъекту, как я, позаботиться о деталях, — его улыбка стала шире, но в ней не было ни капли тепла, только вызов и холодная самоуверенность. — Но не сейчас. Потом.

— Ты не понимаешь. — Эмили постаралась, чтоб голос звучал равнодушно, но ей это плохо удалось, — Я не люблю тебя больше, Джозеф. Ты опоздал. Лучше развестись сейчас, пока мы не испортили друг другу жизнь.

— Снова этот пафос, — усмехнулся Джозеф, прищурившись. — Мы не на театральных подмостках. Я-то думал, ты теперь стала деловой женщиной, со здравым смыслом вместо романтических бредней. Высокопарность тебе не к лицу.

— Так в чем же я не права?

Джозеф пожал плечами.

— Посмотрим. — отмахнулся он, лениво покрутив длинными пальцами пустой уже бокал. — Ну, и кто же твой новый рыцарь? Уж наверняка полная моя противоположность. Какой-нибудь паршивый аристократ с тощим кошельком, но безупречными манерами. Тот, что вовремя переодевается к обеду, сыплет заученными любезностями и всем вокруг улыбается. С куриным дерьмом вместо мозгов и сладкими, лживыми речами.

— Сэр Альберт Лассел вовсе не такой, — вспыхнула Эмили, — Он добрый, благородный и уважает меня! Он не станет запугивать прислугу, устраивать похабные сцены в лесу и бросать жену на полтора года без единого слова!

— Ах, вот оно что, — Джозеф медленно поднялся и начал обходить стол. С каждым шагом он становился к ней ближе, и Эмили чувствовала ореол властности, исходящий от него. Когда он остановился совсем рядом и склонился над ней, ей пришлось невольно откинутся на стуле и задрать голову, чтобы видеть его лицо.

— Тебе нужен предсказуемый, тихий муженек, который будет гладить тебя по головке, заглядывать в рот и восхищаться твоими достижениями. Который не потревожит твой чопорный, упорядоченный мирок, — он говорил нарочито медленно, — Так это не муж, Эмили. А управляющий. Слуга с титулом. Предмет обстановки. Как, — его взгляд на секунду оторвался от ее лица и обвел взглядом обстановку, — Как этот стул. Убери его из комнаты — и картина не поменяется.

— Ты ничего о нем не знаешь — он вовсе не такой! — вырвалось у нее, и она тут же поняла, как эта реплика звучит глупо и по-детски для ее мужа, — Уж ты-то, разумеется лучше, — добавила она ядовито и продолжила, — Муж-тиран, который считает жену своей собственностью!

— Собственностью? — он удивленно рассмеялся. — Я никогда не считал тебя собственностью. Я считал тебя партнером. Равной себе. И представь мое изумление, когда ты сначала предпочла роль жертвы, заливающей горе портвейном, а

— Если ты считал себя моим партнером, то ты самый худший партнер из всех, которые только могут быть, — запальчиво ответила Эмили.

— Возможно, — неожиданно согласился он, и в его тоне впервые за вечер прорвалась не язвительность, а горечь. — Я всего лишь человек. И могу быть глупым, недальновидным… и потом сожалеть об этом. Горько сожалеть.

Эмили замерла, удивленно глядя на него.

«Это что же — его попытка извиниться?» — подумалось ей.

Возможно, скандал на этом был бы исчерпан. По крайней мере после этих слов девушка не чувствовала в себе прежней воинственности. Но Джозеф прервал затянувшееся молчание.

— Но что же мы все обо мне, да обо мне, — ядовито продолжил он, — Ты же так благонравна, так хорошо воспитана. В тебе одни лишь достоинства. А между тем, мне известно, что за эти полтора года ты ни разу не написала письмо отцу в лечебницу. Ни разу не поинтересовалась его состоянием. Как это соотносится с твоей святостью?

Глава 2: В поместье. (6)

Эмили почувствовала себя так, будто ее окатили ледяной водой. Воздух резко вышел из легких, оставив внутри пустоту и боль. Она замерла, не в силах пошевельнуться, уставившись на мужа широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, всепоглощающий стыд и яростное, беспомощное возмущение.

Джозеф был прав. Она даже не имела четкого представления, как называется та лечебница, в которую был помещен маркиз и на каких условиях он там содержится. Ей было вполне достаточно знания, что отец жив, находится там и ее муж оплачивает счета за его содержание.

Временами, она с ужасом представляла, как тот появляется на пороге Крэмби-Холла и вносит сумятицу в ее размеренный, спокойный мир. Слышала его шаркающие по коридорам шаги, пьяные песни и чувствовала отвратительный смрад, исходящий от него.

В такие мгновения она малодушно надеялась не встретиться с ним больше никогда. И тут же ругала себя за проявление совсем не дочерних чувств.

Она должна была поехать в лечебницу. Или хотя бы написать директору сама. А вместо этого трусливо искала оправдания самой себе и выдумывала поводы, чтоб не покидать пределов поместья.

— Откуда тебе это известно? — выдохнула она, едва шевеля губами, — Ты следил за мной?

Голос прозвучал хрипло и казалось вовсе не принадлежал ей.

Джозеф посмотрел на нее с ледяным спокойствием.

— Мне нет в этом нужды, — тон был столь же беспощаден, — В отличии от тебя, я получаю регулярные и весьма подробные отчеты от директора заведения. Раз в месяц он пишет мне, чтоб сообщить о состоянии маркиза и прислать счет. И ни в одном из писем не значится, что некая молодая особа, приходящаяся ему дочерью, соизволила навестить его, черкануть хотя бы пару строк или прислать третье лицо с пожеланиями здоровья и скорейшего выздоровления. Скажи, ты предпочла бы, вовсе забыть, что у тебя когда-то был отец?

Эмили продолжала молчать, чувствуя, как румянец стыда заливает ей лицо. Джозеф видел ее насквозь. Он прекрасно понимал, как рада она тому, что кто-то другой взял на себя труд следить за состоянием отца и избавил ее от этих обязательств.

— Ты просто вычеркнула из своей жизни то, о чем не хотелось вспоминать, — продолжал тем временем Джозеф, — Сначала отца, потом по всей видимости меня. Только я-то примирился со своим прошлым. Я хорошо помню грязь и смрад Лондонских трущоб. А вот ты, как я погляжу, нет. Разумеется, нужно выглядеть достойно перед новым благородным, высоконравственным супругом. Все лишнее — за борт! — язвительно закончил он.

— Ты не имеешь права меня судить! — вырвалось у нее, голос сошелся на крик, — Ты не знаешь, какого это — не есть несколько дней, бояться выйти из комнаты и чувствовать на себя ощупывающие взгляды. Видеть, как отец тащит к ростовщику последнее, чтобы устроить очередную попойку, и не понимать, что делать дальше. Ты не знаешь, что значит жить в постоянном страхе и беспомощности. И ты не можешь меня упрекать в том, что я хотела этого избежать. Ты не знаешь, через что я прошла!

Джозеф усмехнулся и скрестил руки на груди.

— А может это ты не знаешь, через что я прошел? В отличие от тебя я не родился с золотой ложкой во рту. Да, мне не приходилось видеть, как отец проматывает состояние, но только потому что мы жили в такой нищете, о которой ты и представления не имеешь. А дни, когда я ел досыта, можно перечислить по пальцам. Мне всего приходилось добиваться самостоятельно.

— Ну, так и я добилась всего сама! — парировала она, пытаясь обрести почву под ногами. — Без тебя! Даже ты не сможешь этого отрицать!

Джозеф зажал переносицу двумя пальцами и издал короткий, обреченный звук, нечто среднее между вздохом и усмешкой.

— Мы движемся куда-то не туда, — сказал он наконец и опустил руку, — Я вовсе не собирался заканчивать нынешний вечер скандалом и состязаться в том, кто страдал больше.

Он развернулся и медленно прошел к тому месту, где сидел ранее. Теперь, когда он больше не нависал над ней, Эмили почувствовала себя спокойнее и вздохнула свободнее. Она посмотрела на мужа и увидела перед собой бесконечно усталого человека, которому также надоела эта перепалка.

— Джозеф, я тоже не хотела скандала, — сказала она, стараясь, чтобы тон звучал примирительно и спокойно. В нем слышалось искренне желание закончить эту ужасную сцену. — Но ты же сам видишь, что мы зашли в тупик. Наш брак был обречен с самого начала. Мы всегда ругались и не могли понять друг друга. Но полтора года отчуждения лишь усугубили пропасть между нами. Развод — это единственное разумное и достойное решение для нас обоих. Мы можем расстаться цивилизованно.

Джозеф не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, устремив взгляд куда-то поверх ее головы. Его пальцы начали бесшумно барабанить по полированной поверхности стола. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Эмили уже мысленно собиралась встать и покинуть малую гостиную, вернувшись к себе, когда он наконец сказал.

— Скажи мне, Эмили, — проговорил он мягко, — а твой сэр Само-Совершенство в курсе относительно определенных моментов твоей жизни в прошлом? Он в курсе, как и где ты жила в Лондоне? Кто приходил в ваш дом? С кем водил дружбу твой отец? И где же он сам теперь и почему не здесь?

Эмили почувствовала, как кровь разом отливает от лица.

— Можешь не отвечать, — супруг кивнул, очевидно подмечая ее замешательство и нахлынувшую внезапно неестественную бледность, — Я прекрасно вижу, что

— Все, что происходило тогда, произошло не по моей вине! — вырвалось у нее сдавленно, — Я ничего не могла сделать!

— Так почему тогда ты ничего не рассказала? — все также мягко поинтересовался Джозеф, — Почему не доверилась его великодушию?

Эмили молчала, превратившись в статую. Все, что ей оставалось — рассматривать крошечный цветочный узор на тарелке перед собой.

— Не потому ли, — Джозеф налил себе вина и сделал глоток, — что это поставит под угрозу его намерения в отношении тебя? Испортит идеальный образ добродетельной, провинциальной леди, который ты пыталась создать? Ему должно быть нужна респектабельная жена — скромная, почтительная и с безупречной репутацией. Представь, если кто-то из твоих Лондонских знакомых окажется здесь и просветит его. Просто ужас! Я боюсь представить масштабы катастрофы…

— Ты… — потрясенно начала Эмили.

— Не я, — отрезал Джозеф, понимая, в чем собирается его обвинить жена, и испытывая досаду от того, что она предположила эту гнусность, — Я хочу, чтоб ты поняла одну вещь. Мы с тобой — люди. Я не дьявол во плоти, каким ты меня, очевидно, считаешь. А ты — не ангел с сияющими крыльями, каким хочешь казаться. Мы оба не идеальны. Я не осуждаю тебя. Ни за то, через какой ад ты прошла в Лондоне. Ни за пьяницу-отца, которого ты не смогла и не захотела спасать. Ни… — он сделал едва заметную паузу, — ни даже за твою попытку найти мне замену. Хотя, видит Бог, другие мужья на моем месте за куда меньшие провинности давно пустили бы в ход кулаки.

— И это, очевидно, должно делать тебе честь? — выдохнула она, и в ее голосе послышалась старая, знакомая горечь.

Джозеф коротко рассмеялся, но в его смехе проскользнула обреченность, которая не укрылась от Эмили.

— Это не делает мне чести. Меня бы посчитали слабым. Тем, кто не умеет держать в узде собственную жену, — он насмешливо улыбнулся, но было не понятно, на кого направлена эта насмешка, — Ты, очевидно, именно так и думаешь.

— Нет, Джозеф, ты не прав, — мягко ответила Эмили, — Я думаю, что мы просто не подходим друг другу. Вспомни, с чего все начиналось. Мы слишком разные, поэтому брак был плохой идеей с самого начала. Тем более, что ты женился на мне только ради титула. Спасибо, кстати, за эту честность.

Она встала и молча вышла, претворив за собой дверь, оставив Джозефа одного в полумраке догоравших свечей.

Глава 2: В поместье. (7)

С уходом Эмили в комнате воцарилась гнетущая тишина, на контрасте с только что бурным выяснением отношениям воспринимаемая еще более тягостно. Джозеф сидел на прежнем месте, не шелохнувшись и не изменив позы. Он не бросился вслед за супругой, в попытках заставить ее изменить свое мнение или остаться, справедливо полагая, что это бесполезно. По крайней мере, сейчас.

Можно было бы последовать примеру отца. Тот всегда знал, как поставить мать на место. Несколько звонких пощечин, а в особых случаях — ударов кулаком в лицо. И вот она стоит перед ним — смиренная, покорная, любящая. Криками, слезами, кровью покупалось это послушание. Джозеф был уверен, что и в аристократических кругах подобные методы не чужды некоторым главам семейства. Но сам он не собирался делать ничего подобного. Одно дело — язвить, совсем другое — избивать жену.

Он закрыл глаза, давая отдых глазам. Теперь, когда никого не было рядом, можно было наконец сбросить маску, надетую им на этот вечер — уверенного в себе, насмешливого хозяина поместья, который контролирует всех и вся. И позволить себе обнажить истинное лицо — бесконечно уставшего, отчаявшегося одинокого человека, чья семейная жизнь, толком не начавшись, сгорела как уголек в печи.

Покидая Шотландию, он успокаивал себя тем, что Томас преувеличил слухи относительно того внимания, которое некий джентльмен оказывает его супруге, но теперь понимал, что тот был даже слишком сух и тактичен в выражениях. Черт возьми, промедли он пару месяцев, и в Глазго его разыскивал бы не секретарь со стопками аккуратно составленных, выверенных отчетов, а стряпчий от его же собственной супруги с требованием развода.

Он чувствовал опустошение. Занимаясь развитием «Глен-Айрон» в Ланаркшире, он приучился к мысли, что в Кенте его ждет Эмили. Полуофициальный, холодный тон писем мало смущал его. Он был уверен, стоит ему появиться в Крэмби-Холле, и все недопонимание, что было между ними, развеется как дым. А вместо этого Эмили без устали весь вечер твердит о том, что считает брак ошибкой и просит у него развод.

Как же чудовищно он просчитался. И теперь сожалел об этом. Надо было действовать иначе. Надо было бросить шахту и вернуться раньше.

Но самое отвратительное заключалось в том, что он вообще не представлял себе, кто этот его соперник — этот безупречный сэр Само-Совершенство.

Как она его назвала? Ласселл. Имя ничего не говорило Джозефу, а он ненавидел действовать вслепую. Он терпеть не мог ситуации, когда не обладал всей полнотой информации. Завтра же он разошлет письма в Лондон — своим информаторам, друзьям, банкирам, стряпчим, даже вечно пьяному, но все еще полезному в подобных делах Чарли. Он узнает все: состояние, репутацию, долги, любовниц. Каждый грязный секрет этого благородного джентльмена окажется у него на столе, потому что даже самый благонравный человек, особенно, если он свят как ангел, скрывает пару-тройку грязных, отвратительных секретов.

Это была его привычная тактика в Сити — найти слабое звено в обороне конкурента и ударить точно туда. Только теперь на кону был не очередной контракт, а его жена. А потому проигрыш был немыслим.

Черт, как же не хватало здесь Томаса! Ему можно было поручить почти любое дело, и быть уверенным, что через несколько дней утром на столе перед ним будут лежать листки бумаги, исписанные его аккуратным почерком с исчерпывающей характеристикой любого, к кому он проявил интерес.

Он снова подумал о жене. И отчаяние, темное и липкое, накатило новой волной. Какой смысл искать скелеты в чужом шкафу, если он больше ей не нужен? Очернив, пусть и по справедливости, другого, он не вернет ее любовь.

А вдруг… И эта новая мысль привела его в состояние исступленной ярости. Вдруг она испытывает к этому выскочке физическое влечение, а может быть уже даже отдалась ему? Позволяла ему

В гневе он запустил бутылкой с остатками вина в холодный камин, нисколько не заботясь о том, что шум привлечет прислугу или даст понять Эмили степень его отчаяния. Стекло разлетелось на тысячи мелких осколков, забрызгав и камин, и пространство перед ним, произведя оглушительный в тишине засыпающего дома грохот. Ему показалось, что выстрели он из ружья, и то поднял бы меньший шум.

В дверь робко просунулась бледная физиономия лакея.

— Вон! — рявкнул Джозеф, и голова мгновенно скрылась.

Этот всплеск ярости отрезвил его. Вернул способность думать рационально.

Что это с ним происходит? Неужели простая перепалка с женой выбила его из колеи? Разве он бросал дела на полпути, если что-то шло не так? Нет. Если бы он сдавался — остался бы нищим и никогда не покинул Лондонских трущоб. Не стал бы «угольным королем». Не смог бы прорваться сквозь стену предрассудков и откровенного презрения в Ланаркшире.

Он вспомнил, как сегодня в лесу Эмили таяла в его объятиях. Как едва слышный, тщетно сдерживаемый стон вырывался из ее полу сомкнутых губ. С какой страстью отдавалась она его ласкам, с какой готовностью отвечала каждому его движению.

Нет.

Она может твердить, что не любит. Может требовать развода. Может даже утверждать, что хочет выйти замуж за кого-то другого. Она научилась врать лучше за эти полтора года, но все еще недостаточно хорошо, чтоб обмануть его.

Еще ничего не кончено.

Глава 3: Хрупкий мир

Первые неяркие лучи рассвета, пробиваясь сквозь плотные портьеры, разбудили Джозефа. Спросонья ему показалось, что он оглох. Тщетно пытался уловить он мерный гул работающих фабричных машин, свистки паровозов, доносившиеся в любое время дня и ночи с вокзала в нескольких кварталах от его дома, стук тележных колес по брусчатке, крики разносчиков, брань или хотя бы шумные зазывания мелких торговцев. Все то, что сопровождало его день ото дня в Лондоне и Глазго.

Но в ответ — тишина, непривычная и оглушительная.

Он прислушался и слух начал улавливать затерянные в тиши, еле уловимые звуки. Щебет птиц за окном, ленивый шелест листвы, постукивание ветки о стекло где-то вдалеке. Потом — обычный шум просыпающегося дома. Где-то далеко приглушенно хлопнули дверью, по коридору в другом крыле раздался шорох шагов, а следом чья-то уверенная поступь. Тихие, спокойные, размеренные звуки сельской, а не индустриальной жизни. И ему придется к ним привыкнуть. Если он, конечно, рассчитывает остаться здесь.

Обычно ему было несвойственно долго лежать в постели после пробуждения. Какой в этом смысл? Пусть праздные аристократы, которым некуда девать время и незачем выбивать себе место под солнцем, лежат в кроватях хоть до ленча. Хоть до обеда. У него есть сотни дел, которые за него никто не сделает.

Но сегодня утром он позволил себе эту слабость. Ему нужно было подумать.

Он лежал на спине, рассматривая потолок, и медленно вспоминал события предыдущего вечера. Гнев, обида, холодное отчаяние — все это развеялось, оставив лишь смутное напоминание о себе. Сохранение брака уже не казалось нерешаемой задачей, а представлялось скорей сложным, возможно, долгим, не невозможным делом. А вот твердая решимость начать все с начала и уверенность в своих силах, охватившие его еще вчера, лишь окрепли. Он не собирался сдаваться. Никогда.

Но какой выбрать подход?

Он не станет бросаться к Эмили с ворохом драгоценностей и прочими глупостями. Такая женщина, как она, мгновенно распознает его попытки купить ее расположение и посчитает это унизительным. Как было бы просто, будь она чуть глупее и чуть более тщеславнее, но ветреная кокетка никогда не привлекла бы его внимание.

Не стоит бросаться ей в ноги и вымаливать прощение. Это еще хуже. Во-первых, он слишком горд для этого фарса, а во-вторых, опустившийся жалкий слизняк скорее вызовет жалость и брезгливое раздражение, но никак не привязанность или тем более уважение.

Значит, нужна новая стратегия. Спокойная, выверенная, терпеливая. Можно сделать вид, что вчерашнего разговора вовсе не было. Во всяком случае, он точно не заговорит об этом первым.

Она не любит этого своего сэра Само-Совершенства, в этом он был почти уверен. Она уважает в нем идеал, созданный скорее всего ею же самой. Вот только Джозеф не верил, что тот безупречен. Еще ни разу в жизни ему не приходилось сталкиваться с непогрешимыми людьми, а раз так … Он обязательно наведет о нем справки, как и намеревался вчера. Тихо, без шума. Он вывернет наизнанку каждую его тайну, найдет все его слабости. Каждому святоше есть, что скрывать.

А если Эмили снова заговорит о разводе? Тогда он просто попросит отсрочку. Как делал это на заре своей карьеры. В те времена ему приходилось договариваться, увещевать и упрашивать таких жестких, циничных людей, что его собственная жена, которой хочется выглядеть упрямой и непреклонной, будет казаться по сравнению с ними невинным ягненком. Конечно, он не делал этого много лет и, возможно, не будет столь ловок, как прежде. Но ради Эмили и их брака он попытается.

Наметив в голове план, он вздохнул свободнее, его настроение улучшилось, и сил как будто прибавилось. Он сделал глубокий вдох. Воздух в комнате был прохладным, пахнущим старым деревом и воском — совсем не так, как в его кабинете в Глазго, где всегда витал едкий запах дыма, от которого невозможно было избавиться.

Солнце за окном еще не успело полностью подняться, окрашивая горизонт в бледно-золотистые тона. Он провел в постели не так уж долго, и это вполне его устраивало. Пора было вставать.

Он перешел в смежные покои — небольшую комнатку, служившую гардеробной. Здесь, как он и ожидал, уже висела часть его вещей. В кресле, придвинутом к холодному камину, сидел Рэндольф. Камердинер застыл в неестественной, неловкой позе, голова его откинулась на спинку, рот был чуть приоткрыт. На лице, обычно бесстрастном и подтянутом, застыла маска крайней усталости. Бессонная ночь в тряской карете сделала свое дело.

Рядом на столике стоял медный таз с водой, мыло, бритва, полотенце — все было приготовлено с привычной для Рэндольфа тщательностью, даже в состоянии полного изнеможения.

Джозеф нарочно хлопнул дверью, давая слуге возможность проснуться. Тот нервно вздрогнул, вскочил и заморгал красноватыми, воспаленными глазами, но уже через несколько мгновений взял себя в руки.

— Простите, сэр, — голосом, лишенным любых эмоций, как и обычно, проговорил он, — Неприемлемая небрежность с моей стороны.

— Во сколько прибыл? — поинтересовался он, садясь в то кресло, в котором до недавнего времени дремал камердинер, — И не говори, что дорога была приятной.

— Если верить часам в холле, то мы прибыли около трех часов ночи, сэр, — ответил он, неторопливо намыливая щеки хозяина. Его движения были чуть замедленны из-за недостатка сна, но рука была по-обычному тверда. Джозеф расслабился, — А дорога… Довольно тряско, сэр, если мне будет позволено пожаловаться. Последние несколько миль мне хотелось выйти и продолжить путь пешком. Навряд ли я был бы сильно позднее, если бы поступил так.

— Дороги здесь — отдельный вид наказания. Именно поэтому я и выбрал коня, — задумчиво ответил Джозеф, наблюдая, как камердинер ловкими, отточенными движениями точит лезвие бритвы, — Нужно решить этот вопрос, — тихо, скорее для самого себя добавил он.

— Как вам будет угодно, сэр, — ответил Рэндольф, приступая к бритью, — Попрошу вас не шевелиться.

Вода в тазу оказалась идеальной температуры. Не слишком горячо, не слишком холодно — именно так, как он привык. И Джозеф, в который уже раз, подумал, что камердинер превосходно изучил его привычки.

— Ты меня знаешь, пожалуй, слишком хорошо, Рэнди, — проговорил он, когда бритье было закончено, и камердинер вытирал его лицо прохладным полотенцем.

— Вы человек привычек, сэр, — сдержанно ответил слуга, хотя в его глазах на секунду промелькнула профессиональная гордость опытного слуги, — А привычки делают человека предсказуемым.

— Предсказуемым? Пожалуй, ты единственный, кто так думает обо мне, — ответил он и провел ладонью по гладкому, идеально выбритому подбородку, — Ты уже изучил дом?

— Боюсь, нет, сэр, — ответил Рэндольф, приводя бритвенные принадлежности в порядок, — У меня не было такой возможности. Какая одежда вам понадобится сегодня?

— Уверен, ты уже решил этот вопрос за меня, — Джозеф подошел к окну и резко дернул шнур, раздвигая портьеры. Золотисто-розовый свет залил комнату, подсветив танцующие в воздухе мелкие пылинки.

Рэндольф чуть заметно поклонился и безмолвно разложил на спинке дивана приготовленную одежду: коричневые брюки из мягкого твида, жилет на пару тонов светлее, песочную сорочку из тонкого батиста и шелковый платок нежного голубого оттенка.

— Я осмелился предположить, что вы захотите осмотреть поместье верхом, и приготовил то, что может потребоваться.

— Верно, — ответил Джозеф, расстегивая вчерашнюю, пропахшую лошадью и дорогой сорочку, в которой ему пришлось провести ночь, — Я способен одеться сам. Твоя задача сейчас — позавтракать и затем лечь спать. До обеда ты мне не понадобишься.

На безэмоциональном лице камердинера на миг мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся признательностью.

— Благодарю вас, сэр. К обеду все будет готово.

— Не сомневаюсь. Иди.

В тот момент, когда Рэндольф повернулся к двери, его профессиональная маска окончательно сползла. Плечи слегка ссутулились, походка стала менее упругой. Джозеф не удивился бы, узнав, что тот, едва переступив порог гардеробной, рухнет на первую попавшуюся кровать или даже на пол и провалится в глубокий, мертвый сон.

Оставшись один, Джозеф быстро переоделся. Старую одежду он бросил на кресло — к вечеру она бесследно исчезнет, а комната будет сиять безупречной чистотой. Светло-голубой платок он завязал простым, практичным узлом, как делал это в юности, когда не было денег на слуг и приходилось самостоятельно справляться со всем. Затем натянул высокие черные сапоги для верховой езды, слегка постучав каблуком о пол, проверяя, хорошо ли они сели.

Затем подошел к зеркалу. В отражении на него глядел не лондонский щеголь и не суровый промышленник из Глазго. Смотрел человек в простой, хоть и не бедной одежде, готовый к работе и осмотру своих владений. Тот, кто намеревался вернуть себе то, что принадлежало ему по праву. Взгляд его зеленых глаз в холодном утреннем свете был твердым и ясным. Ни тени вчерашней ярости или смятения. Только спокойствие уверенного в своих силах человека.

Глава 3: Хрупкий мир. (2)

Спускаясь вниз по широкой, скрипящей под ногами лестнице, Джозеф почти столкнулся с дворецким, Дэниэлсом. Тот стоял, застыв в неестественной позе, будто занимался каким-то важным делом, но внезапно передумал. На его бесстрастном, неподвижном лице, каким оно было за секунду до того, как он заметил хозяина, отражалась теперь целая гамма эмоций: приглушенная тревога, почтительная настороженность и та самая скованность, граничащая со страхом. Страхом, который он, казалось, вызывал во всех слугах, независимо от их возраста, опыта или места службы.

«Опять, — мелькнула в голове Джозефа короткая, досадливая мысль. — Везде одно и то же.».

Он почувствовал, как хорошее настроение, с которым он спускался по лестнице, улетучивается, уступая место зарождающемуся раздражению.

— Дэниэлс, — произнес он, и не мог не заметить, как плечи дворецкого под его взглядом чуть ссутулились, будто под невидимой тяжестью, а в глазах мелькнула плохо скрываемая паника.

— Сэр? — откликнулся он, и его голос чуть дрогнул, выдавая внутреннее смятение.

— Распорядись, чтобы в библиотеку подали завтрак, — сказал Джозеф, не повышая тона, но металлические нотки все равно прорвались наружу. — На два прибора. И позови ко мне управляющего. Сейчас же.

— Управляющего, сэр? — Дэниэлс невольно переспросил, и на его лице мелькнуло неподдельное замешательство. Видимо, здесь не было принято вызывать управляющего в столь ранний час, да еще и до того, как хозяин дома позавтракает в одиночестве. Его профессиональный, годами отточенный маскарад пошел первыми трещинами, обнажив растерянность человека. — Но, сэр, в такой час…

Он не успел договорить. Джозеф не повысил голос, не сделал резкого движения. Он просто замер, повернув к дворецкому лицо, и его зеленые, холодные в утреннем свете глаза впились в него неподвижным, тяжелым взглядом, красноречивее слов говорившим, что неповиновение даже в мелочах оскорбительно.

Мгновенная, ледяная тишина повисла между ними. Дэниэлс побледнел, его челюсть сжалась. Он понял.

— Завтрак на два прибора, — приглушенно повторил Джозеф, прищурив глаза, медленно и четко, как будто объясняя элементарные вещи глуповатому ребенку. — И управляющего. В библиотеку. Ты меня понял?

— Так точно, сэр. Немедленно, — голос дворецкого вновь обрел профессиональную бесстрастность, но казался голосом не живого человека, а скорее каменного истукана. Он отступил на шаг, склонив голову в почтительном кивке, и быстро засеменил прочь, явно радуясь тому, что может скрыться. Его шаги по каменным плитам холла отдавались торопливым, отрывистым стуком. Можно было не сомневаться, что уже к завтраку среди слуг этот эпизод обрастет живописными и даже нелепыми подробностями, а его самого начнут сторониться.

Джозеф проводил его взглядом, полным невысказанной горечи. Он ненавидел

Постояв еще несколько мгновений и обдумывая эту мысль, он направился к библиотеке. Тяжелые, дубовые двери с замысловатой резьбой вели в нее, словно в сокровищницу. Еще в первый свой совершенно неудачный приезд он отметил, что это символично.

Самым ценным в жизни были не земли и фабрики и даже не деньги, а знания, заключенные в книгах. Не глупые романы, а настоящие труды, из которых можно почерпнуть мудрость, опыт и силу. Было приятно думать, что маркизы Крэмби, по крайней мере в далеком прошлом, разделяли его идеи.

В Лондоне он по праву гордился своей библиотекой. И потому в свой первый приезд сюда принялся с интересом ходить между стеллажами, рассматривая их содержимое. К несчастью, в то время в библиотеке царило запустение. Стараниями мисс Хитклиф, которая все-таки старалась сохранить в доме порядок, здесь было чисто, но комната все равно производила гнетущее впечатление, навевая мысли о склепе. Наверное, в каком-то смысле это было так.

В нее приходили несколько раз в месяц, чтоб смахнуть пыль и тут же уйти. Многие полки были пусты, как если бы последние несколько маркизов Крэмби постепенно распродавали книги ради очередной бутылки или в уплату карточного долга. Другой мебели не было вовсе, а на стенах, где раньше были картины, чернели пятна.

А теперь? Как устроила все здесь Эмили? Быть может по примеру отца, она не сознавала ценность книг и даже не старалась заполнить пустые пространства. Или все-таки, как и он сам, стремилась к знаниям. А быть может заполнила свободное место разного рода чувствительной литературой. Он почувствовал, что невольно надеется на второе.

Задержавшись на мгновение перед резными дубовыми створками, он уверенно распахнул их. Двери отворились бесшумно, впуская его в просторное помещение, погруженное в полумрак из-за плотно задернутых портьер. Но воздух, встретивший его, был свеж и чист — в нем не было запаха затхлости и забвения, лишь легкий аромат воска, старой бумаги и едва уловимые нотки сухой лаванды.

Он замер на пороге, медленно обводя взглядом комнату.

Стены были украшены, как он смог судить, третьесортной акварелью, но в этой непритязательности скрывалось свое милое очарование. Обстановку дополнял массивный письменный стол и пара стульев вокруг него, которыми, очевидно, не пользовались, а поставили исключительно, чтоб заполнить пространство, а также диван, небольшой столик перед ним и несколько кресел.

Он сделал шаг вперед, его шаги глухо отдавались по дубовому паркетному полу. Джозеф прошел вдоль стеллажей, бегло рассматривая книги, наполнявшие их. Философия Локка и Юма соседствовала с трактатами по рациональному земледелию Артура Янга. Тома по истории Англии стояли рядом с руководствами по ветеринарии и садоводству. Он с удовлетворением узнал несколько книг по экономике и банковскому делу — те самые, которые когда-то, в Лондоне, в шутку рекомендовал ей для чтения. Он взял одну из них — труд Адама Смита, поклонником которого был, и он сам. Загнутые страницы и пометки на полях — книгу явно читали. Он поставил ее обратно.

И тут его взгляд упал на небольшую, отдельно стоящую полку у самого дивана. Там, вперемешку с поэтическими сборниками, реди которых он разглядел Бернса и Байрона, лежали несколько потрепанных, зачитанных до мягкости томов. Он наклонился, чтобы разглядеть названия. Сентиментальные романы. Не самые изысканные, хотя с точки зрения Джозефа чтение их — всего лишь пустая трата времени, но явно любимые. Уголки страниц были загнуты, корешки аккуратно подклеены.

На его губах, против воли, дрогнула тень улыбки — не снисходительной, а какой-то нежной и хитрой одновременно. Так вот ты какая, Эмили. Практичная, умная хозяйка, способная разбираться в отчетностях и управлять лесопилкой… и в то же время женщина, которая по вечерам, устроившись на этом самом диване, позволяет себе уноситься в мир вымышленных страстей. Женщина, в глубине души все еще ждущая не просто партнерства, а любви.

Эта простая, житейская деталь внезапно показалась ему важнее всех ее слов и своих предположений. Вот оно — наглядное свидетельство, что его жена — хрупкая, ранимая девушка, которую он когда-то встретил в Лондоне и которую так безжалостно ранил. И которая, несмотря ни на что, где-то глубоко внутри смогла сохранить восторженность и тягу к романтике.

Он отвернулся от полки, чувствуя, как знакомое, гложущее чувство вины вновь поднимается из глубин памяти. Но вместе с ним лишь крепло осознание. Сэр Альберт Лассел со своими должно быть безупречными, но абсолютно скучными манерами мог предложить ей тихую, размеренную жизнь. Но удовлетворится ли Эмили этим? Эти потрепанные, зачитанные до дыр романы, яснее любых слов свидетельствовали, что его супруга может выглядеть и вести себя как чопорная старая дева, но в глубине души жаждет большего. Страсти, противоречий и огня.

А огонь — это как раз по его части.

Внезапно за его спиной раздался скрип. Джозеф резко оглянулся, как будто был застигнут на месте преступления, но облегченно выдохнул, увидев лакея. Ему ба совершенно не хотелось, чтобы Эмили стало известно о его находках и тем более умозаключениях. Вернув книгу на прежнее место, он подошел к письменному столу и, сев спиной к окну за стул, стал наблюдать за действиями слуги.

Молодой человек, и без того бледный, под этим взглядом словно начал выцветать на глазах. Руки его, расставлявшие серебро, стали дрожать так, что ложки зазвенели нервным перезвоном. Джозеф смотрел, как тот тщательно, с почти панической почтительностью начинает сервировать стол.

Вопреки своим желаниям, он вновь почувствовал поднимающуюся из самых недр души досаду. Будет ли когда-нибудь этому конец?

Лакей тем временем стал расправлять безупречно-белую скатерть с мелко вышитыми цветками. Затем принялся расставлять тарелки, да не просто два блюдца, а целые сервизы. Как выстраивает армию никому не нужных столовых приборов, серебряные подсвечники, хотя за окном уже рассвело и дополнительные источники света были не нужны. Все выглядело так, как будто на завтрак ожидают герцогиню. Джозеф же рассчитывал быстро съесть и одновременно по старой своей конторской привычке просмотреть бумаги и обсудить дела с управляющим.

— Что ты делаешь? — вдохнув и потерев

Молодой человек выронил вилку. Она упала на самый краешек стола, а затем не удержалась и с оглушительным звяканьем грохнулась на деревянный пол. Наступила тишина, густая и тяжёлая. Лакей замер, уставившись на лежащую вилку взглядом человека, видящего перед собой собственную погибель. Затем его глаза, полные животного страха, медленно поднялись на Джозефа.

Тот закрыл глаза, прикрыв их ладонью.

— В-ваш... ваш завтрак, сэр, — выдавил из себя лакей голосом, в котором не было ничего, кроме леденящего ужаса, и бросился поднимать злополучную вилку.

— Неужели не понятно, что, когда я говорю завтрак, я имею в виду овсянку, бекон, яйца и чашку крепкого чая? Кто приказ подать сюда эту мишуру? — еле сдерживая рвущееся бешенство проговорил Джозеф, убирая руку от лица.

— М-мистер Дэниэлс, сэр! — выпалил лакей, прячась за это имя, как будто это могло его спасти. — Он сказал все должно быть безупречно. По высшему разряду.

— Безупречно? Тогда у нас разное понимание о том, что такое безупречно! Это, — он обвел рукой стол, — пустая трата времени. Унеси это немедленно! И принеси то, что я сказал!

Молодой человек с неслыханным рвением, выдающим скорее желание быстрее сбежать отсюда, бросился сгребать лишнее в полы своей ливреи, а затем бросился к двери.

— И сообщи управляющему, что я не собираюсь ждать его здесь до полудня! Если у него есть более важные дела, я с удовольствием узнаю, какие именно, — бросил он ему вдогонку.

Дверь захлопнулась за убегающим слугой. В библиотеке снова воцарилась тишина. Только теперь она была гнетущей и тягостной.

Джозеф подошел к окну. Со стороны могло бы показаться, что он рассматривает открывающийся вид. В действительности он думал. Это утро совсем никуда не годилось.

Он не был готов начинать каждый свой день с распрей с прислугой. Подобные скандалы, кто бы что ни думал, никогда не приносили ему удовлетворения, оставляя после себя недовольство не только другими, но и самим собой. Кроме того, он ожидал, что с минуты на минуту в библиотеку заявится разгневанная Эмили и отчитает его за дурное, по ее мнению, обращение. Ведь вчера мимоходом она упрекнула его в чем-то подобном.

Еще час назад он строил планы и разрабатывал стратегии. И уж вовсе не планировал скандал из-за такой мелочи. Тем более сегодня. Следовало исправить ситуацию.

Глава 3: Хрупкий мир. (3)

Всю ночь Эмили ворочалась в постели, не в силах уснуть. Ужин, вчера казавшийся ей триумфом, оставил после себя лишь гадкий осадок и вовсе не принес радости. Ощущение было таким, будто это именно она оказалась проигравшей стороной.

Эмили переворачивалась с боку на бок, вспоминая подробности ужина, пока не поняла, что же ее тревожит. Джозеф был прав. При всех своих недостатках, грубости и самоуверенности ее он читал как открытую книгу. И когда она, наконец, заставила себя честно взглянуть на отношения с сэром Альбертом, ее охватил холодный ужас.

Она боялась не соответствовать тому безупречному, идеальному образу добродетельной супруги, который он, несомненно, ждет от нее. Она боялась, что тени ее прошлого — неприятные подробности жизни в столице, вечно пьяный отец, те ужасные люди, с которыми он стал водить дружбу, скандальный брак, унизительное изгнание — все это когда-нибудь станет известно ему и навсегда отвратит его.

Можно было бы положиться на его великодушие и самой рассказать неприятную правду, но она, и осознание вдруг обожгло ее, знает его слишком мало и не может предугадать реакцию. Люди разрывали помолвки и по куда менее веским причинам. А сэру Альберту с его безупречными манерами и воспитанием будет сложно принять жену со столь постыдным прошлым. В конце — концов Мина, став герцогиней, очень легко отказалась от дружбы с ней, хотя какое-то время Эмили еще питала иллюзии, что она продолжат общаться. Потерять же единственного настоящего друга в лице сэра Альберта, проявившего к ней интерес, в деревне, и так не пестрящей новыми лицами, было бы невыносимо.

Эмили шумно вздохнула. Джозеф видел ее насквозь. Полтора года он отсутствовал, ни разу даже не намекнув о скором визите, и стоило ему появиться на пороге — как все то, что она тщательно оберегала от него, стало достоянием его холодного, аналитического ума. Вот уже который раз он врывается в ее тихую, размеренную, устоявшуюся жизнь и сметает все ураганом. По какой-то своей, только ему известной прихоти.

Эта внезапная, сумасбродная вспышка его внимания была всего лишь капризом, мимолетной блажью уставшего от дел человека, решившего со скуки что-то изменить. Он вспомнил о своей забытой игрушке, поиграл с ней, разозлился, что она не сломалась, а научилась обходиться без него — и скоро снова забудет. Уедет туда, где кипит настоящая жизнь: в Лондон, в Глазго, к своим шахтам и контрактам, оставив ее в тягостной тишине Крэмби-Холла.

А ей была нужна настоящая семья. Твердое, надежное плечо. Муж, который ценил бы ее. Дети, что подарили бы ей счастье быть матерью. Ее ровесницы уже давным-давно обзаводились детьми, и ей давно хотелось бы узнать, что значит держать на руках своего малыша и чувствовать детские ручки на шее. Сэр Альберт Лассел прекрасно подходил на роль мужа и мог бы дать ей все это. Вот только Джозеф не готов отпустить ее.

Возможно, вчера надо было надавить сильнее. Требовать развода, пока он не согласится. Пообещать ему отдать земли, отказаться от претензий на титул и этот проклятый особняк — лишь бы он дал ей развод и оставил только лесопилку. Все равно это было крошечное, пока еще развивающее предприятие, имеющее ценность только для нее самой. Быть может, тогда Джозеф, циник и делец до мозга костей, увидел в этом выгодную сделку и согласился?

Сон так и не шел. Она со стыдом подумала о том, что ей нечего будет сказать сэру Альберту, когда тот явится за ответом. Они не обговаривали, когда встретятся в следующий раз, но он дал понять, что это произойдет скоро. И теперь Эмили малодушно надеялась, что встреча все же отложится до той поры, пока она не заручится согласием Джозефа.

Следовало признать, что супруг, этот циничный, взрывной, ядовитый, совершенно невыносимый человек, вопреки всему обладал над ней той властью, о которой она даже не подозревала. И которую навряд ли обретет когда-нибудь сэр Альберт.

Удалось ей заснуть лишь перед самым рассветом.

Потому не было ничего удивительного в том, что проснулась она от яркого дневного света, заливавшего комнату. Солнце стояло уже

Едва осознав, что проспала, Эмили почувствовала стыд, словно снова вернулась в дни детства, когда могла получить нагоняй от гувернантки за то, что опоздала на урок. За неимением гувернантки она ожидала подобных упреков от Джозефа.

Тот обладал по истине сумасшедшей энергией, и, как она помнила по жизни в Лондоне, казалось, совсем не нуждался в сне. Она вдруг вспомнила нервозного молодого человека, служившего у него секретарем, который как-то пожаловался, что хозяин спит едва ли четыре часа в сутки и требует того же от него.

В отличии от мужа, Эмили была живым человеком и жестко страдала от недостатка сна. Но тот, очевидно, посчитает это слабостью и ленью. Ему невозможно угодить. И его отношение к прислуге — лишнее тому доказательство. Оставалось только гадать, как рабочие и клерки выносят его невыдержанный характер.

Словно перекликаясь с ее мыслями в комнату заглянула белокурая головка ее горничной.

— Миссис Эттвуд, вы уже проснулись? — спросила она.

— Да, Сара, — Эмили села на постели и откинула одеяло. Голова наливалась свинцом, — Входи.

Пока горничная помогала ей одеваться, она сообщила, что мистер Эттвуд уже давно уехал с управляющим осматривать владения. Эмили почувствовала досаду. Ну, разумеется, пока она прохлаждалась в постели, ее супруг с привычной энергичностью приступил к управлению поместьем. Через несколько дней он перестроит заведенный порядок под себя, поэтому следует как можно скорей остудить его пыл пока он не прибрал к рукам лесопилку и дом.

Вдруг кое-что привлекло ее внимание. Она стала наблюдать за движениями Сары — за тем, как та неслышно перемещается по комнате, слегка ссутулив плечи, как будто стараясь стать меньше и незаметнее. В этой новой, осторожной манере себя вести было что-то до боли знакомое, но абсолютно чужеродное. Что-то, чего не было еще вчера утром.

Спускаясь вниз, в столовую, она встретила дворецкого Дэниэлса. Он стоял в холле, безупречно прямой и собранный. Казалось бы, ничего не изменилось, но во взгляде, прежде спокойном, читались тревога и неуверенность.

По всему дому слуги двигались как призраки — бесшумно, с опущенными головами, стараясь слиться с окружающей обстановкой. В их движениях не было прежней, пусть и провинциальной, непринужденности. Были смутно знакомые ей прежде нервозность.

В столовой лакей, расставлявший посуду, вздрогнул, услышав ее шаги, и замер, затаив дыхание. Он поспешно оглянулся на нее, на его лице на секунду промелькнуло затравленное выражение, сменившееся облегчением, когда он осознал, кто перед ним.

И тут она поняла.

Джозеф!

Не пробыв в доме и суток, он превратил прислугу в бестелесные тени, как сделал это когда-то и в Лондоне. Она остановилась посреди столовой, сжав кулаки и молча наблюдая за лакеем, продолжавшим сервировать стол.

Вот и еще одна причина переговорить с мужем и как можно скорее.

Но сейчас его не было, и никаких указаний о том, когда вернется, он не оставил. А потому — сначала завтрак. Несмотря на время, больше подходившее для ленча, ей принесли привычную овсянку со сливками, лесными ягодами и медом. Эмили, привыкшая к умеренности, обычно довольствовалась этим, запивая все крепким чаем.

Она уже заканчивала трапезу, когда в столовую, словно порыв свежего, беспокойного ветра, ворвался Джозеф. От него веяло прохладным утренним воздухом, лошадьми и энергией, заряженной до предела. От неожиданности Эмили вздрогнула, едва не уронив чашку с недопитым чаем.

— Добрый день, Эмили, — бросил он, мельком глянув на нее и без церемоний опускаясь в кресло напротив. Тон его был на удивление миролюбив, глаза горели воодушевлением, а осанка выражала полнейшую расслабленность. Словно вчерашнего изматывающего противостояния вовсе не было.

— Добрый день, — сухо ответила Эмили, за сдержанностью пытаясь скрыть мгновенно вспыхнувшее смятение. Чтобы заполнить нарастающую неловкую паузу, она добавила: — Как прошла прогулка?

— Превосходно, — ответил он с той самой жизнерадостностью, которая настораживала больше, чем его ярость. Он откинулся на спинку стула, привычным жестом ожидая, по-видимому, чашку черного кофе — тот самый терпкий напиток, который терпеть не мог, но считал необходимым атрибутом богатого человека.

В этот момент лакей с едва заметно дрожащими руками поставил на стол серебряный чайник и принялся наливать в приготовленную чашку... ароматный, янтарный чай.

Эмили поперхнулась, с изумлением смотря за движениями лакея, не веря своим глазам.

— Джозеф, это что... чай? — не удержалась она. — С каких это пор? Я думала, ты не признаешь ничего, кроме кофе.

Уголки его губ дрогнули, и в зеленых глазах вспыхнул веселый и беззлобный огонек.

— Приятно сознавать, что ты помнишь мои привычки, — мягко поддел он ее.

Эмили почувствовала, как на щекам разливается предательский румянец. Ей вовсе не хотелось, чтобы он знал, что она помнит о таких мелочах. Куда удобнее и спокойнее было бы притвориться совсем равнодушной.

— Я больше не пью кофе, — внес он ясность, делая вид, что не видит ее замешательства, — Решил, что нет никакого смысла травиться этой бурдой только для того, чтобы всем вокруг демонстрировать свою состоятельность. Особенно когда на вкус это — откровенная гадость.

— Удивительно, — пробурчала Эмили себе в чашку.

Внезапно ей вспомнились его слова, сказанные накануне о том, что он примирился со своим прошлым. Это он имел в виду? И какие еще изменения произошли с ним за эти полтора года?

Внезапно она поняла, что почти ничего не знает о его жизни. Эта мысль уколола досадой. Она ничего не хочет знать о нем, о людях, которые его окружали, о том, что он поменял в себе.

Потому что … А что, если ей вдруг понравятся изменения…

Она тряхнула головой и резко оборвала эту начавшуюся формироваться мысль, впиваясь взглядом в кружевную салфетку и с грохотом ставя чашку на блюдце. Она уже приняла решение и не изменит его, поддавшись сиюминутным эмоциям.

И словно угадав ее смятение, желая внести в ее мысли еще больший хаос, Джозеф мягко, с непривычной для него извиняющейся полуулыбкой, произнес:

— Эмили, должен признаться. Я отвратительно умею ладить с домашней прислугой. И мне бы очень хотелось, чтобы ты взяла эти хлопоты на себя. Как раньше, в Лондоне.

Это что — шутка?

Глава 3: Хрупкий мир. (4)

Всю ночь она металась в постели, предвидя неприятный разговор. Готовая к спорам, к упрекам, к попыткам Джозефа отстранить ее от дел, она мысленно настроилась дать ему отпор. Решимости добавило утреннее поведение слуг. Поэтому, когда он начал с извинений, Эмили почувствовала, как у нее из-под ног уходит почва.

— Это неожиданно, — выдавила она наконец, чувствуя себя совершенно сбитой с толку, — Вчера ты казался

— Моя ошибка. Я был ослеплен ревностью, досадой и усталостью с дороги, — ответил он прямо, не опуская глаз. В его голосе не было ни привычной язвительности, ни попыток оправдаться или выставить виноватым кого-то другого. Слова звучали вполне искренне. — А сегодня утром, глядя на перепуганных слуг, понял, что ничего не изменилось. По какой-то причине, — он слегка развел руками в стороны, признавая свое поражение, — я так и не научился распоряжаться в собственном доме. Меня воспринимают скорей как тирана, а я этого не хочу. Поэтому у меня к тебе первая просьба. Пожалуйста, позаботься о том, чтоб в этом доме у меня был свой кабинет.

— Но… разве ты не займешь мой кабинет?

— Не думаю, что это было бы удобно. У каждого из нас должно быть свое место, чтобы вести дела. А до тех пор я займу библиотеку.

Эмили пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь найти в них намек на игру, на скрытую насмешку. Но Джозеф был серьезен. Это признание собственного поражения, прозвучавшее из его уст, было настолько невероятным, что она отказывалась верить своим ушам. Что с ним произошло за эти полтора года? Тот Джозеф, которого она знала, не умел признавать ошибок.

— Ты выглядишь растерянной, — мягко заметил он, словно читая ее мысли.

— А ты ведешь себя совсем не так, как прежде, — выдохнула она, не в силах скрыть недоумение.

— Ну, многое изменилось, — уклончиво ответил Джозеф, — В конце — концов и ты изменилась. Раньше ты была запуганной, наивной девочкой, а сейчас вполне уверена в себе.

— Мне пришлось, — холодно парировала Эмили, хотя слова мужа отозвались в ней приятной теплотой.

Не было никакого смысла врать себе. Его мнение все еще имело над ней власть.

— Ты прекрасно управляешься в доме, — продолжил тем временем Джозеф, его взгляд стал чуть более пристальным, колючим. — Мое вмешательство лишь все портит. Поэтому я устраняюсь. — Он сделал небольшую паузу, — Но зато сегодня я внимательно ознакомился с отчетами управляющего.

Вот оно. При этих словах Эмили внутренне напряглась. Теперь-то и начнется настоящий разговор. Сердце застучало чаще. О чем он заговорит? Об урожае? О новых арендаторах? Или… о ее лесопилке? Сейчас в ход пойдут упреки и претензии. Она насторожилась, готовясь к защите в случае чего.

— Овцы породы ромни-марш — отличный выбор, — заговорил он, его длинные тонкие пальцы стали бессознательно постукивать по скатерти, отбивая какой-то одному ему известный ритм.

Эмили невольно представила его сидящим в конторе точно в такой же позе. Против воли она очаровалась его спокойной, сосредоточенной манерой вести диалог. Едва закончился, очевидно, неприятный для него разговор об управлении домом, он обрел ту уверенность, которой нельзя было не восхититься.

— Шерсть продается хорошо, особенно после того, как ты напрямую наладила контакт с фабрикой в Мейдстоне. Исключить посредника как лишнее звено, уменьшить издержки и предложить шерсть по меньшей цене было разумно. Я сам начал бы с того же.

В его голосе прозвучало одобрение. Оно было настолько неожиданным, таким лишенным привычной для него язвительности или снисходительности, что Эмили на мгновение застыла, уставившись на супруга. Она было подумала, что это ловушка и стала пристально всматриваться в его лицо, ища следы скрытой насмешки или игры. Но Джозеф смотрел не на нее. Его взгляд был рассеянным, устремленным куда-то внутрь, на разворачивающиеся перед ним мысленные схемы и цифры. Он был поглощен своими идеями.

Он перешел к цифрам по ячменю, отметив небольшой, но стабильный рост урожайности на дальних полях после осушения болот. В его словах не было критики, лишь холодный расчет, когда он отмечал сильные стороны и вскользь упоминал слабые. На секунду Эмили показалось, что сейчас последует упрек за ее просчеты, но нет. Джозеф не пытался ее уколоть. Он просто указывал на проблему, которую видел, и предлагал пути ее решения, если знал таковые. А если нет — тут же, не задерживаясь, переходил дальше.

— Идея с сидром, — он кивнул, и в уголках его зеленых глаз обозначились лучики одобрительных морщин, — перспективная. Яблоням из питомника нужно минимум три сезона, чтобы начать давать товарный урожай. И я бы на твоем месте уже сейчас, на свободных участках подальше от основных садов, заложил посадки груш. Твердых, кислых сортов. Если вдруг что-то произойдет с яблоневыми садами, у тебя всегда останутся грушевые. И наоборот. Кроме того, во Франции пуаре ценится наравне с лучшим кальвадосом или сидром, а в Лондоне мода на все французское только растет. В дальнейшем можно выйти и на континентальный рынок, если мы сможем предложить что-то необычное, отличное от их продукции.

— Как? — выдохнула Эмили, пораженная не столько самой идеей, сколько легкостью, с которой он мыслил категориями, далекими от ее замкнутого, деревенского мирка. — Ты говоришь об экспорте? О конкуренции с нормандскими производителями?

— А почему нет? — он с искреннем недоумением посмотрел на жену, как будто не понимая причин ее удивления, — Думай масштабней, Эмили. Конечно, в Нормандии хватает и своих мастеров. У них налажено производство столетиями. Но тем интереснее задачка, чем сложнее ее решение, не так ли? — он вдруг хитро прищурился, перестав отстукивать пальцами неведомый ритм по столу, а девушке на секунду показалась, что речь идет не только о сидре, — Я напишу знакомому, если ты не против. Он служит управляющим на одном из таких вот предприятий под Руаном, но, судя по тону писем, его что-то тяготит. Будет хорошо, если удастся переманить его к нам.

И снова она почувствовала прилив благодарности. Любой на его месте отстранил бы ее от дел и даже не подумал бы поинтересоваться ее мнением, но только не Джозеф.

— Не плохо бы завести собственную пасеку, — продолжил он, уже снова глядя в пространство, вновь погружаясь в свои мысли. — Мед — это дополнительный доход и гарантия опыления садов. Только вот место для ульев нужно выбирать тщательно, с учетом ветров и влажности.

Он продолжал давать советы — точные, практичные, лишенные высокомерной категоричности, при этом спрашивал ее мнения. Эмили слушала, поначалу настороженно, потом все более внимательно и расслаблено. Масштаб его мысли, смесь дерзости и трезвого расчета, заражала и окрыляла. Она ловила себя на том, что уже мысленно прикидывала, какие именно участки подойдут под груши, и где можно было бы разместить пасеку.

— А теперь, — Джозеф откинулся на спинку стула, готовясь, по-видимому, заканчивать разговор, — мне нужна подробная карта поместья. С рельефом, почвами, всеми ручьями и оврагами, постройками. Такая есть?

Эмили покачала головой, чувствуя досаду от того, что сама не додумалась до этой

— Возможно, где-то они и есть, но мне не попадались.

— Тогда я вызову топографа из Лондона, — сказал он без раздумий, словно речь шла о вызове кузнеца подковать лошадь. — Без точной карты мы действуем вслепую. Нужно понять, где можно проложить кратчайшие пути к дальним угодьям, где логичнее разместить еще один склад или кузницу, где есть смысл расширять пашню. Я также хочу четко нанести границы всех парцеллов с имена арендаторов. И, кстати, — его брови сдвинулись, — я совершенно не удовлетворен состоянием дороги на Лондон. Если мы всерьез намерены развивать то, о чем говорим, нам нужна нормальная, твердая дорога. Ее ремонт или прокладка новой — это инвестиция, которая окупится снижением транспортных расходов в будущем. Почему этим никто не озаботился раньше? — он махнул рукой, отмахиваясь от риторического вопроса. — Впрочем, не важно.

Он допил остаток уже холодного чая, промокнул губы салфеткой, встал и уже собирался выйти. Но когда его рука лежала на дверной ручке, Эмили остановила его:

— Джозеф.

Он обернулся, его брови озадаченно сдвинулись.

— Ты ничего не сказал о лесопилке, — она постаралась придать своему голосу твердость, но в действительности была охвачена волнением. От его дальнейших слов многое зависело.

Стоя в дверном проеме и застыв на пороге, он развернулся к ней полностью и хитро посмотрел, словно подспудно ожидал этого вопроса в течение всего разговора.

— Это полностью твоя затея, Эмили, — ответил он, — И должен признать, довольно удачная. Тебе были нужны пахотные земли — ты получила их, вырубив лес. Но вместо того, чтобы продавать бревна за гроши первому скупщику, как сделали бы девять из десяти, ты наладила переработку на месте, увеличив их стоимость. Похвально. Не думал, что у тебя хватит смелости вместо того, чтоб просить денег у меня, выйти с облигациями на биржу, — он замолчал, рассматривая изумленное лицо жены, потом улыбнулся той улыбкой, которая придавала ему совсем уж лисий вид, и добавил, — Мне показалось, что ты не захочешь, чтоб я в это вмешивался. И поэтому я ничего не говорил. Но если понадобится совет, обращайся.

— И ты ничего не скажешь о том, что это глупость? Ничего не стоящее, убыточное предприятие, а я слишком наивна, чтобы это понять? — вырвалось у нее на выдохе.

— Где ты наслушалась таких глупостей? — Джозеф замер, улыбка сползла с его лица.

Он недоуменно пожал плечами и вышел, прикрыв за собой дверь.

Эмили осталась сидеть в малой столовой на прежнем месте в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на каминной полке. Она не понимала, как же ей реагировать. Вовсе не такого разговора она ожидала, совсем не к такому разговору готовилась. И вроде сегодня они не спорили, а потому не было никакого противостояния, но вопреки логике она почувствовала поражение. И самым странным было то, что это поражение отозвалось в ней не горечью, а каким-то живительным теплом. Совсем непохожим на вчерашний холодный триумф, который оставил после себя лишь разочарование и стыд.

И тогда, против воли, ей вспомнились совсем другие слова. Простые, спокойные, обволакивающие заботой, как мягкое одеяло.

«Зачем тебе это, дорогая? Такая суета, такие хлопоты… Это же совсем крошечное дело. Разве что в убыток. У тебя и так прекрасное поместье, оно приносит доход. Зачем тратить силы на эту лесопилку? Ты устанешь. Лучше отдохни.»

От них веяло такой безопасностью, такой бесконечной добротой. Это были слова человека, который ничего от нее не требовал, а мягко предлагал заботу и покровительство.

Глава 3: Хрупкий мир. (5)

Прошел день, потом второй, и вот наконец истекла почти неделя с тех пор, как вернулся Джозеф. В Крэмби-Холле установился новый, странный и непривычный по началу порядок.

Эмили с удивлением обнаружила, что утро больше не начинается с первыми лучами солнца в нервной лихорадке. Что больше нет счетов, которые необходимо сверить, бесконечного списка дел, которые необходимо успеть сделать за один день. Что управляющий больше не караулит под дверью ее спальни со срочными вопросами, которые требуют немедленного решения. Возможно, в иное время она почувствовала бы себя забытой и ненужной, но сейчас радовалась этой внезапной передышке.

Теперь, отдав распоряжения мистеру Дэниэлсу, она могла позволить себе роскошь запереться в спальне с книгой. Иногда даже с легкомысленным, фривольным романом — ее тайной страстью, которой прежде не было времени предаваться и которой она стыдилась, чувствуя себя словно маленькая девочка, которая совершает что-то неблаговидное и вот-вот будет застигнута на месте преступления чопорной гувернанткой.

Теперь, когда ей было необязательно вскакивать при первых признаках рассвета, она могла задержаться в постели на лишние полчаса, слушая, как за окном щебечут птицы или шелестит листва на ветру.

Из ее жестов ушла суетливая нервозность женщины, пытающейся ничего не забыть и везде успеть. И появилась новая, непривычная плавность. Расслабленность, которая раньше была ей не ведома.

Джозеф сдержал слово. Он и не думал лезть в ее дела, предоставив ей самостоятельно управляться с домом, прислугой и лесопилкой. Все остальное — поля, сады, отары овец, дороги, переговоры с поставщиками и взыскание ренты с арендаторов — он взял на себя с той же неутомимой энергией, которая пугала и одновременно восхищала ее еще в Лондоне.

Лишенный помощи Томаса, прежде следовавшего за своим хозяином тенью, а ныне оставленный в Глазго, он занимался всеми делами сам. И теперь, казалось, спал еще меньше. По крайней мере несколько раз, внезапно проснувшаяся посреди ночи, Эмили видела, как в библиотеке ярко горит свет. Однажды она уж было собралась предложить ему помощь, и, накинув на ажурную сорочку плотный халат, уже нажимала на дверную ручку библиотеки, но так и не набралась смелости войти.

Как он все успевал и не сходил с ума от истощения — оставалось только гадать, ведь ему приходилось разрываться между Шотландией, Кентом, Лондоном и Йоркширом. Любой другой человек уже давным-давно свалился бы от усталости, у него же лишь показалась мелкая сеточка морщин возле глаз, которая хоть и придавала его облику суровость, но нельз сказать, чтоб портила его.

Управляющий Лоутон теперь ежедневно докладывал сначала супругу, который, по-видимому, просматривал его отчеты и вносил свои коррективы, и уж только потом приносил бумаги Эмили, испещренные памятками, написанные уверенным, размашистым почерком. Она поначалу ревниво проверяла каждую цифру, искала подвох, ошибку, признак того, что Джозеф что-то утаивает, делает назло или что еще хуже — беззастенчиво обманывает.

Но не находила ничего подобного. Обсудив на второй день свои идеи, он медленно, но планомерно претворял их в жизнь, почти не трогая доходы с поместья,

Эта тихая, упорядоченная жизнь начала ей нравиться. Было непривычно, но приятно чувствовать его молчаливую, твердую поддержку. Знать, что крупные проблемы может решить кто-то другой, обладающий для этого и железной волей, и опытом, и толстым кошельком.

Она же могла сосредоточиться на том, что получалось у нее лучше всего и что самое главное — приносило удовольствие. На тонком искусстве взаимодействия с прислугой, на управлении лесопилкой. Теперь, не занятая ничем другим, она могла позволить себе тщательнее вникать в управлении ею. И радовалась как ребенок каждому новому заказу. Особенное удовольствие ей доставляло делиться своими успехами с Джозефом и видеть одобрение в его глазах, скрываемое за маской деловитой холодности.

Но этот покой был отравлен.

Каждое утро, проснувшись, она со стыдом вспоминала сэра Альберта Лассела. Его спокойное, благородное лицо, его бархатистый, уверенный голос, сделавший ей предложение в лунном саду. Она так и не дала ему ответа. И не написала ни строчки с объяснениями. Ее молчание было хуже любого отказа — оно было трусливым, неблагородным, недостойным леди. Мысль о неизбежной встрече с ним на каком-нибудь деревенском собрании или в церкви в воскресенье заставляла ее сердце сжиматься от паники. Как она посмотрит ему в глаза? Что скажет?

«Простите, сэр Альберт, но мой муж, неожиданно вернулся, и я… я не набралась смелости заручиться его согласием на развод. Когда он вернулся? Ах, да уже неделя прошла».

Боже, даже в ее голове это звучало пошло, жалко и трусливо. Следовало бы еще глупо хихикнуть в конце, чтобы окончательно выставить себя дурой.

По этой же причине она упорно избегала любого случая, чтобы представить Джозефа местному обществу. Она отклонила два приглашения на чай, сославшись на мигрень, и отговорилась срочными делами, когда миссис Энслоу, главная сплетница округи, намекнула, что слышала о возвращении мистера Эттвуда и горит желанием с ним познакомиться.

Эмили понимала, что это лишь отсрочка. Скоро новость облетит весь Кент, и тогда вопросы посыплются, как из рога изобилия. Но каждый день отсрочки казался ей подарком. Она не хотела дурачить сэра Альберта, понимая, что выглядит как глупая кокетка или не дай Бог — падшая женщина, водящая за нос двоих мужчин, но подойти к Джозефу и начать мучительный разговор, чтоб настоять на своем, — было выше ее сил.

А еще была и другая проблема.

Джозеф оказался удивительно-приятным соседом по дому. Не просто не мешающим, а — и это было самым неожиданным — интересным собеседником. За завтраком, ленчем или обедом, которые они, по негласной, интуитивно заведенной привычке, теперь часто проводили вместе, он мог завести беседу. И не только о делах. О книге, которую они оба читали и могли обсудить — он выискивал ее на полках библиотеки, и его мнение было всегда резким, неожиданным, лишенным светских банальностей как глоток свежего воздуха.

Он мог, к ее изумлению, пошутить. Не изящно, не светски-галантно, а резко, иногда почти грубо, но всегда метко, находя абсурд в какой-нибудь истории с поставщиком или подмечая глупость в парламентской речи, о которой читал в Таймс, когда проезжал Лондон. Его юмор был отражением его самого — прямолинейный, лишенный светских оборотов, но от этого не менее остроумный.

К ее изумлению, он мог похвалить ее выбор платья, прически, одобрить какое-нибудь решение или идею, связанную с лесопилкой. Но делал это так, что комплимент не казался глупой попыткой купить расположение. От этого его замечания значили вдесятеро больше чужих, сладких, льстивых речей.

Он мог рассказать что-то и о Шотландии — не о трудностях, выпавших на его долю там, а о диком, суровом пейзаже, врезающемся в память; о странных, почти языческих обычаях горцев, которые он наблюдал с холодным интересом; о том, как выглядит Глазго на рассвете, когда сотни фабричных труб начинают изрыгать дым, и весь город кажется огромным, выкованным из чугуна и стали медленно просыпающимся зверем. В этих рассказах, лишенных сантиментов, была своя жесткая, промышленная поэзия, и Эмили, всегда скептично относившаяся к этим варварам с севера, ловила себя на том, что слушает, затаив дыхание.

Сложись все иначе, она бы провела эти полтора года рядом с ним в Глазго. Своими глазами видела бы дикие вересковые пустоши, слышала бы шум промышленного городка, прониклась бы варварским очарованием края.

Он был умен. Иногда даже почти обаятелен в своей странной, неотесанной прямоте. В нем не было и тени той слащавой, удушающей деликатности, что царила в ее привычном деревенском кругу. Те никогда не перебивали, никогда горячо не спорили, всегда подбирали слова так, чтобы никого не задеть.

Джозефу были неведомы эти условности. Он мог задеть, но теперь делал это беззлобно, скорей, чтоб раздразнить. Эмили помнила, как еще полтора года назад его слова были пропитаны неумолимой жестокостью, но, по-видимому, он не кривил душой, говоря, что изменился.

Мог в споре вскрыть слабость ее аргументов одним точным, как удар хлыста, вопросом. И это бодрило. Заставляло кровь бежать быстрее, ум — работать острее. После разговора с сэром Альбертом она чувствовала себя умиротворенной, как послушный ребенок, которого похвалили за хорошее поведение. После словесной дуэли с Джозефом, даже самой безобидной, она чувствовала себя живой и словно проснувшейся после долгого сна.

И это пугало ее больше всего. Потому что это тепло, эта странная интеллектуальная близость, этот комфорт в его присутствии — все это было чудовищно несправедливо по отношению к сэру Альберту. Будучи женой Джозефа, она абсурдно чувствовала, будто изменяет именно сэру Альберту. Это открытие повергло ее в замешательство и привносило что-то едкое в ее общем-то спокойную, размеренную, но при этом насыщенную и полную огня жизнь в Крэмби-Холле.

Однажды после ужина, когда слуги убрали со стола, а они остались вдвоем при свечах, Джозеф, разглядывая пламя, вдруг спросил, не переводя взгляда на Эмили:

— Томас писал, что ты ведешь насыщенную светскую жизнь. Частые визиты, вечера, ярмарки, даже, кажется, книжный клуб или что-то в этом роде. А с некоторых пор — тишина. Из-за меня?

Вопрос был задан ровным, деловым тоном. Но Эмили почувствовала, как у нее перехватило дыхание, а пальцы непроизвольно впились в складки белой скатерти.

Он понимал. Конечно, он все видел и все понимал. Глупо было надеяться, что этот человек что-то упустит.

— Вовсе нет, — выдавила она, надеясь, что голос не выдаст паники, — С чего ты взял?

— Эмили, — он глубоко вздохнул и откинулся на спинку

— Местное общество бывает утомительно, — пробормотала она, сама понимая, насколько жалко и неубедительно это звучит.

— Да, — неожиданно согласился он, и его губы тронула та самая знакомая, насмешливая полуулыбка. — Оно может вымотать кого угодно. Но тебе придется с этим что-то поделать.

Он поставил бокал на стол, рассматривая, как бликует стекло в свете свечей.

— Завтра воскресенье. Нас будут ждать в церкви. Держу пари, всем давно не терпится взглянуть на вернувшегося хозяина Крэмби-Холла.

Глава 4: На службе

Утро воскресенья выдалось на редкость ясным и тихим. Солнце золотило крышу Крэмби-Холла, а в воздухе витала та особая, торжественная и одновременно волнительная тишина, которая бывает только перед тем событием, которое неизбежно окажет влияние на дальнейшую жизнь. По крайней мере так думала Эмили.

Она стояла у зеркала в своей спальне, в десятый раз поправляя складки голубого батистового платья. Несмотря на скромный покрой, сегодняшний наряд был для нее маленьким бунтом. Вместо привычного темного сукна — нежный цвет утреннего неба. Вместо строгой отделки — полоска тончайшего кружева на вороте и манжетах, да мелкая вышивка на лифе: синие васильки и желтые лютики, словно сорванные с ее собственного луга. Чопорной Эмили, предпочитавшей сливаться с обстановкой, сегодня по какой-то необъяснимой, тревожащей ее самой причине захотелось выглядеть чуть заметнее, чем обычно. Но ее смелости хватило лишь на платье. Напрасно Сара предлагала надеть новую шляпку, идеально подходящую в тон к платью, которую Эмили в каком-то приступе безумного легкомыслия купила в Лондоне еще прошлым летом, но так и не набралась смелости надеть, или сделать более изящную прическу, вместо обычного простого пучка, придававшего ей вместе с именно этим платьем чуть простоватый вид.

Несколько раз она спрашивала саму себя, зачем ей это. Но не смогла ответить. В последние дни она чувствовала себя такой расслабленной, как никогда прежде, чаще отдыхала, больше гуляла. Возможно, и при этой мысли щеки покрывал розоватый румянец, ей даже хотелось произвести впечатление. Вот только, для чего? Мысль была слишком опасной, чтоб углубляться в нее.

Ее пальцы сейчас чуть подрагивали, с трудом справляясь с крошечными жемчужными пуговицами на манжетах. Можно было позвать горничную, но сейчас она отчаянно нуждалась в одиночестве — чтобы собрать в кулак разбегающиеся мысли, подготовиться к неизбежному.

Она окинула себя в зеркале придирчивым взглядом. Отражение казалось ей бледным и напряженным. Она словно наяву слышала приглушенный шепот соседей, чувствовала на себе десятки любопытных глаз. И хуже всего — представляла себе взгляд сэра Альберта: полный немого вопроса и укоризны. Она все еще не дала ему ответа. Мысль о том, чтобы встретить его сегодня, заставляла сердце сжиматься от стыда и паники.

Хорошо, что они никогда не демонстрировали своих симпатий друг другу и вели себя скорей как добрые друзья. Для нее самой стало полной неожиданностью его предложение. Да и сэр Альберт скорей искал не страсть, а спокойную гавань. А раз так, она была уверена, что их отношения не стали достоянием общественности и можно было бы не бояться злых языков.

Легкий скрип двери заставил ее вздрогнуть. В зеркале, позади своего отражения, она разглядела Джозефа.

Эмили подсознательно ждала, что он вернется к старой своей привычке и явится в чем-то кричащем, неуместно роскошном. Но он был одет с подчеркнутой, почти аскетичной элегантностью: темно-серый сюртук безупречного кроя, белоснежная сорочка, светлый платок завязан совсем по-простому. Никаких золотых цепочек, вычурных жилетов, массивных брошей с огромными камнями. Только строгость, но не суровая, отличающая Джозефа-промышленника, а та, что и приличествует доброму прихожанину. Его рыжие волосы аккуратными волнистыми прядями обрамляли лицо, ниспадая на плечи. Он привлечет внимание, но впервые на ее памяти — не вульгарностью, а хорошим вкусом.

Секунду он молча стоял. Его взгляд скользнул по ее фигуре, оценивая от прически до узких манжет. Эмили замерла, ожидая его реакцию, и на мгновение ей показалось, что в отражении в его глазах мелькнуло одобрение.

Но уже через миг его лицо по какой-то неведомой причине исказилось ненавистью. Она уж и забыла, что он способен на такие эмоции. За прошедшую неделю он ни разу не позволял себе ничего подобного.

Эмили испуганно обернулась, но гримаса уже исчезла, словно ее и не было, оставив вместо себя холодное равнодушие. Хотя видение было настолько ярким, что по ее спине пробежал холодок.

— Я смотрю, ты уже готова, — произнес он.

Его голос звучал ровно, но в нем была странная, приглушенная горечь, будто он говорил о чем-то крайне неприятным, словно ее вид мог оскорбить его.

Эмили кивнула, сбитая с толку. Что могло вызвать такую реакцию? Платье? Прическа?

— Похвально, — ядовито усмехнулся он, предаваясь каким-то своим мыслям. — Ты тщательно подготовилась. Новое платье. Кружево. Цветочки. Мило. Я был бы крайне тронут, если бы не понимал, для кого предназначен этот наряд.

Он сделал шаг в комнату, претворив дверь, и пространство между ними вдруг наполнилось напряжением.

— Джозеф… — начала она, чувствуя, как краска стыда заливает ее щеки.

— Я не собираюсь с тобой ссориться, — он поднял руку в останавливающем жесте и приглушенно продолжил, очевидно, не желая делать их разговор достоянием прислуги, — Но позволь мне напомнить тебе одну простую вещь. Ты — моя жена. И мне очень хотелось бы верить, что, увидев сегодня своего мистера Как-его-там, ты не бросишься демонстрировать ему свой новый наряд, начисто забыв о приличиях.

— О чем ты говоришь? — выдохнула Эмили, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Я говорю о том, что мне не хочется выглядеть одураченным мужем перед всем графством, — он твердо чеканил слова. — Особенно когда моя жена сочла нужным надеть для этой встречи что-то особенное. Это оскорбительно. И не только для меня.

До нее стал доходить смысл его слов, а также причины, по которым лицо на мгновенье исказилось ненавистью, когда он только зашел. Да как он посмел думать о ней так низко?

— Вот как! — вырвалось у нее, — Тогда дай мне развод! И тебе не придется выглядеть обманутым мужем! У нас была договоренность!

Джозеф не дрогнул. Он лишь слегка изогнул рыжую бровь, и в его взгляде вспыхнули опасные огоньки.

— Договоренность? — повторил он, растягивая слово. — Эмили, дорогая, я прекрасно помню тот разговор, в котором ты — он выделил последнее слово, — упомянула развод. Я также помню, что не давал своего согласия, ничего тебе не обещал и не подписывал никаких бумаг. А между намерением и свершившимся фактом,

Он оттолкнулся от косяка и подошел так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, запах мыла и крахмала. Почувствовала тонкий, но не едкий аромат какой-то новой туалетной воды. Он не тронул ее, лишь заглянул в глаза, пытаясь прочесть в них подтверждение своих самых мрачных подозрений.

— На правах мужа я мог бы потребовать от тебя послушания, — уже значительно спокойнее сказал он, черты его лица смягчились, — Я мог бы приказать тебе. Никто не осудил бы меня за это, но я не хочу тебя запугивать. Я прошу тебя, не давать сегодня пищу для сплетен. Я и без того поставлен в унизительное положение, — с горечью заключил он.

Приготовившаяся к обороне Эмили вдруг застыла. Под маской холодности и колючего сарказма она с неожиданной, пронзительной ясностью вдруг увидела его боль, словно он обнажил перед ней душу. Наверное, впервые за маской дельца и грубияна, она смогла разглядеть живого уязвимого человека. Это обезоруживало, а потому она не позволила сорваться с губ тем грубым словам и упрекам, которые уже готовилась произнести.

— О каком унижении ты говоришь? — проговорила она без прежнего запала, — Никто же не знал о …, - она не нашла в себе сил закончить фразу, почувствовав стыд.

Джозеф невесело усмехнулся и покачал головой.

— Не будь столь наивна, Эмили, — проговорил он устало, — Подобные вещи в деревне скрыть невозможно. Я не знаю, при каких обстоятельствах было сделано предложение. Не знаю и не думаю, что хочу знать, что именно вас связывало. Хотя, — он сделал паузу и проницательно посмотрел на жену, — я все-таки надеюсь, что изучил тебя достаточно хорошо, чтобы верить, что ты не поощряла его и тем более не опозорила нас обоих. Но могу сказать точно: может быть, никто не знает наверняка, но определенно догадываются. И уж точно сплетничают. В деревне просто нет других занятий. И сегодня эти сплетни либо получат подтверждение, либо будут похоронены. Выбор, по большому счету, за тобой. Но только наберись смелости и скажи, какую роль уготовила мне: обманутого дурака или счастливого мужа. Я заслуживаю честности.

— Джозеф, я думаю, ты ошибаешься, — неуверенно возразила Эмили, пытаясь успокоить скорее себя.

— Ошибаюсь? Поверь мне, нет, — он вздохнул, как будто собираясь с силами сказать что-то очень неприятное, и обхватил переносицу двумя пальцами, как делал теперь частенько в минуты волнения, — Я не хотел тебе говорить, но, видимо, придется, — он глубоко вздохнул, — Даже до меня в Шотландии доходили слухи.

Эмили резко побледнела, краска сбежала с ее щек, оставив кожу прозрачной и хрупкой, как фарфор. На какой-то миг Джозефу показалось, что она сейчас лишится чувств. Несколько секунд ей потребовалось, чтобы прийти в себя, а Джозеф уже готовился в случае чего подхватить ее на руки, но взгляд стал осмысленнее. Она справилась с первым потрясением.

Убедившись, что жена не падает, он отступил на шаг. Его лицо снова стало холодной, бесстрастной маской.

— Я буду ждать внизу. Карета почти готова, — проговорил он, разворачиваясь к двери.

— Сколько у меня есть времени? — выдохнула Эмили.

Ее голос прозвучал чужим, приглушенным.

— Я думаю, не более получаса, — проговорил Джозеф, оборачиваясь и взглянув на каминные часы.

— Хорошо, позови ко мне пожалуйста Сару.

Он удивленно посмотрел на нее, но вышел, ничего не сказав, лишь тихо претворив за собой дверь.

Эмили осталась стоять, ее взгляд упирался в собственное изображение. Внезапная волна паники, острая и тошнотворная, накрыла ее с головой. Ей казалось, что все рухнуло. Ее репутация, ее с трудом выстроенная за полтора года спокойная жизнь, ее честь — все было разбито вдребезги жадными языками и любопытными взглядами. И ее беспечностью, чего уж кривить душой.

Она смотрела на нежно-голубое платье, и теперь оно казалось ей не нарядом, а постыдным знаменем, кричащим о ее преступном легкомыслии. Ей захотелось сорвать его, разорвать на лоскуты, спрятать подальше, облачиться во что-то безликое, темное, что позволило бы ей раствориться в полумраке церковных скамей и не привлекать ничьего внимания.

Но почти сразу же, сквозь панику, пробился острый, холодный луч рассудка. Привычка мыслить логически, выработанная в борьбе за поместье, взяла верх над эмоциями. Скромный, унылый наряд не избавит ее от пересудов. Напротив, он их подтвердит — будет выглядеть как жалкая попытка спрятаться, как признание вины. Как позорная тень женщины, запутавшейся в собственных чувствах.

Что же делать? Бежать? Отказаться от поездки? Это будет самой настоящей капитуляцией и даст пищу для сплетен на годы вперёд.

Нет.

Мысли беспорядочно метались, а затем как будто по волшебству выстроились во вполне определенное решение. Стыд и страх — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сегодня. Ее положение было двусмысленным, но не безнадежным. Она — миссис Эттвуд, хозяйка Крэмби-Холла. И она должна вести себя соответственно. Не как затравленный зверек, а как уверенная в себе женщина. Джозеф абсолютно прав, впрочем, как и всегда. От того, как она себя поведет, сейчас зависит слишком многое.

Когда в дверь тихо постучали и на пороге появилась бледная, встревоженная Сара, Эмили уже стояла прямо. Ее плечи были расправлены, а в синих глазах, еще минуту назад полных смятения, теперь горел холодный, решительный огонь.

Глава 4: На службе. (2)

Джозеф сидел в холле и нервно перебирал длинными тонкими пальцами по подлокотнику кресла, обтянутому светлой обивкой. Взгляд его скользил по знакомым предметам обстановки — милой, хоть и чуть наивной акварели на стене, небольшому столику, портьере, цветом повторяющей ткань, которой были обтянуты кресла, приоткрывающей вид на розарий, — и постоянно возвращался к каминной полке, где бронзовые стрелки часов отсчитывали секунды. Медленно, нарочито лениво, растягивая время, словно дразня его.

Эмили не появлялась.

Прошло уже почти три четверти часа, как она закрылась в своей комнате, и полчаса, как прислала свою горничную к Рэндольфу с необычной просьбой сменить его шейный платок со светло-серого на небесно-голубой. В цвет ее платья. И заколоть его простой жемчужной булавкой, если таковая найдется среди его вещей.

Рэндольф, разумеется, нашел. Теперь на шее Джозефа был завязан шелк цвета летнего неба. Теперь его украшала изящная булавка с грушевидной жемчужиной — простая, но безупречно элегантная. Бог знает, каким

Сегодня же он хорошо запомнил едва уловимую тень одобрения на обычно бесстрастном лице камердинера, когда тот завязывал узел и заколол его этим неброским украшением.

Джозеф сидел в холле и размышлял, что же кроется за этой странной просьбой. Цвет платка перекликался цветом с ее платьем, которое было на ней. Но когда он оставил жену, она выглядела так, будто собирается закутаться в одно из своих обезличенных темных платьев, которые он терпеть не мог. И сейчас был уверен, что назло ему или желая стать невидимкой, она сейчас наденет что-то мрачное и бесформенное. В таких нарядах она выглядела как старая дева, несмотря на свой замужний статус, и казалась совсем уж серой мышкой. Хотя Джозеф знал, что она может быть другой: искренней, полной огня и страсти.

«Интересно, — подумал он, — сэр Альберт Лассел тоже видел ее другой?» — ревность снова запустила в него свои когти.

Это для него предназначался этот наряд? Он вдруг живо представил, как она тщательно выбирала этот оттенок, как, может быть, даже улыбалась в предвкушении его взгляда. Как любовно поглаживала тонкое кружево и мелкую вышивку на корсаже. Для мужа же оставались лишь унылые серые и коричневые тона, символ холодного долга и взаимного разочарования.

Ему вдруг дико захотелось сорвать с себя этот голубой шелк — эту немую насмешку, этот знак ее внимания к другому — и швырнуть его в холодный камин.

Он знал, что непременно сделал бы так полтора года назад. Тогда он был слишком вспыльчив, и не считал нужным сдерживать свой нрав. Но с тех пор прошло слишком много времени, и он не собирался вести себя столь опрометчиво и потому лишь сжал пальцы на подлокотнике, пока костяшки не побелели, и усилием воли заставил себя дышать ровно.

Зачем она это сделала? Этот вопрос вертелся в голове, не находя ответа. Была ли это утонченная форма издевки? Или что-то иное? Какую роль она ему уготовила: глупого болвана или все-таки счастливого мужа?

Эмили все не спускалась, а время, которое Джозеф отвел ей на сборы, давно закончилось. Он уже сбирался поторопить ее и заодно развеять тягостную неизвестность, когда на площадке второго этажа перед парадной лестницей послышался легкий, уверенный стук каблучков.

Джозеф замер и обернулся.

И мир на мгновение сузился до одной точки — до нее.

Эмили стояла на площадке, освещенная мягким утренним солнцем из высокого окна. Разглядывая ее, он на мгновение забыл, как дышать. Вся его досада, подозрения развеялись, как дым. Он мог просто смотреть.

Следовало отдать ее горничной, этой молоденькой, пугливой, как олененок, девочке, должное. Он сомневался в ее умениях с первого же дня, как появился в поместье. Даже думал намекнуть жене найти кого-то более толкового. И как выходит — напрасно.

За три четверти часа ей удалось совершить настоящее чудо. Она чуть подкрасила хозяйку. Бледность, придававшая ей изможденный, болезненный вид в тот момент, когда он ее оставил, ушла, уступив место легкому, нежному румянцу на щеках. Полноватые губы, подкрашенные нежной краской цвета кармина, казались мягкими и выразительными. Огромные синие глаза были чуть подведены черным. Все вместе составляло образ не вульгарный, как это иногда бывает, а чрезвычайно притягательной.

На смену неуместному сегодня простоватому пучку пришла элегантная, но не вычурная прическа: часть иссиня-черных волос была заплетена в косы и затейливо уложена у висков. На голове красовалась шляпка-капор, отделанная молочно-белым кружевом и украшенная голубыми и бледно-желтыми лентами, прямо как васильки и лютики на ее платье.

Особенное удовольствие ему доставило, когда он увидел свой давний подарок — маленькие, изящные жемчужные сережки, которые он подарил ей еще в Лондоне, удивительно точно перекликающиеся с его булавкой, как будто они были созданы в пару друг другу. Он-то думал, она давным-давно от них избавилась.

Его взгляд скользнул вниз, к ее рукам. На левой руке, на безымянном пальце, прямо поверх белого атласа красовалось обручальное кольцо, которое она не стала прятать под тонкой перчаткой.

Можно было бы поступить, как прежде. Сделав вид, что поправляет манжет, начисто проигнорировать ее старания, и молча дождаться, когда Эмили спустится вниз. Или пойти иным путем и сказать что-то насмешливое, пряча за сарказмом смущение. Признаться, он делал так всегда. Но ведь пришло время взрослеть, не так ли? Хотя бы попытаться повзрослеть.

Эмили все еще стояла наверху, не двигаясь. Она была похожа на прекрасную, но пугливую птицу, готовую в любой момент сорваться с места и скрыться. Она стояла прямо, гордо, как и полагается будущей маркизе, но он-то видел, что в каждом жесте сквозит нерешительность — в том, как она почти незаметно переминается с ноги на ногу, в том, как чуть наклоняет голову, даже в том, как касается перил. Джозеф боялся, что ее хрупкая отвага вот-вот иссякнет.

Он быстро взбежал по ступеням наверх, остановившись на шаг ниже, чтобы заглянуть ей в лицо. Теперь ему было хорошо видно, как дрожат ресницы и чуть подкрашенные умелой рукой нежные губы.

Внезапная волна благодарности, острая и неожиданная, стерла последние остатки раздражения. Он понял, каких невероятных душевных сил стоило ей это преображение. Для любой другой светской дамы это был бы лишь утренний туалет. Для Эмили, для его застенчивой, вечно сомневающейся в своей привлекательности жены, это был подвиг.

Она могла уверенно вести дела, общаться с арендаторами, безупречно вести дом, спорить с ним, но так и не избавилась от ощущения, что дурнушка. И потому нет вовсе ничего удивительного, что первый же проявивший к ней внимание мужчина, смог с такой легкостью заинтересовать ее. Особенно, если учесть, что сам он — Джозеф — выкинул ее из своей жизни. Конечно, это было совсем не так, он часто вспоминал о ней, но Эмили, конечно же, это было не известно.

Он во многом виноват. Но сейчас нет смысла посыпать голову пеплом. Как муж он был обязан, и это перекликалось с его желаниями, дать ей ту уверенность, которой ей так не хватало.

— Джозеф… — начала Эмили робко и умолкла.

Медленно он склонился и поднес ее руку к своим губам. Его поцелуй сквозь тонкую ткань был скорее обещанием поддержки, чем чем-то иным, но даже этот невинный, целомудренный жест вселил в нее немного его стойкости.

Он почувствовал, как ее

В этот миг ему захотелось ощутить тепло ее кожи, осыпать поцелуями эти губы, лицо, спуститься к шее. Но столь бесцеремонно мог бы вести себя Джон Блейк с Мэри на лесной дороге, скрытый от глаз. Как поведет себя Эмили, он не знал. А потому не решился претворить в жизнь свои желания. Не сейчас. Внезапно возникшее доверие, которое он только что прочитал в ее глазах, было дороже вспыхнувшей страсти.

Он выпрямился, все еще не отпуская ее руки, и улыбнулся, стараясь придать своему лицу как можно более мягкое выражение.

— Эмили, — голос его звучал чуть хрипловато от сдерживаемых эмоций. Он хотел сказать, что она самая прекрасная женщина, которую он когда-либо видел. Что этот наряд, эта улыбка, это мужество заставляют его сердце биться с безумной силой и восхищаться твердостью ее духа. Что он сожалеет о каждом дне, прожитом в разлуке. Но слова, с легкостью срывающиеся с его губ в момент гнева или раздражения, сейчас совсем не шли. Вместо этого, глядя прямо в ее синие, теперь такие ясные глаза, он произнес просто, почти неловко, наверное, отчаянно краснея как неопытный мальчишка, — Ты очаровательна. И… спасибо тебе.

Она смотрела на него, и в ее взгляде мелькнуло неподдельное удивление, а затем — теплый, согревающий свет. Даже этих скупых слов, сказанных искренне, оказалось достаточно. Она медленно кивнула, и ее пальцы окончательно расслабились в его руке.

Глава 4: На службе. (3)

Подъездная дорожка вывела карету на небольшую, утоптанную площадку перед церковью. Невысокая каменная постройка, увитая плющом и утопающая в тени вековых вязов, казалась идиллическим уголком покоя. Обычно Эмили чувствовала умиротворение, приезжая сюда каждое воскресенье на утреннюю службу, но сегодня все было не так.

Сердце ее забилось с такой силой, что звон в ушах заглушил даже мягкий стук копыт. Казалось невозможным, что Джозеф не слышит этого шума, и потому она, в попытке успокоиться неосознанно схватилась за его руку. Он вздрогнул и ободряюще посмотрел на нее, чуть сжав ее холодную ладонь, и вновь отвернулся к окну.

Всем своим видом он излучал невозмутимость, внимательно рассматривая проплывавший за окном пейзаж, и лишь наблюдательный зритель мог бы заметить, как сильно, так, что побелели костяшки пальцев, он вцепился в трость. Он был не менее напряжен, чем она, но годами отточенное самообладание не подводило его и сейчас.

Карета, еле уловимо вздрогнув, остановилась. Едва кучер спрыгнул с козел, чтобы опустить подножку, со стороны церковной паперти к ним устремилось несколько фигур. Их ждали. В сонной, размеренной жизни прихода возвращение хозяина Крэмби-Холла после столь долгого отсутствия было событием из ряда вон выходящим — живой спектакль, бесплатный и куда более увлекательный, чем проповедь.

Первым порывом Джозефа было громко и цинично рассмеяться этой провинциальной суете, но он подавил его. Он чувствовал себя актером, которого выталкивают на сцену перед любопытной, немилосердной публикой. Не то чтобы ему претило внимание — он научился извлекать из него пользу. Но сегодня повод был иным, не слишком приятным, а его жена, судя по ледяным пальцам, цеплявшимся за его локоть, вовсе не стремилась стать актрисой провинциального театра. Ее смущение было почти физически осязаемо. Значит, его роль сегодня — не только безупречно сыграть свою партию, но и оградить ее от чрезмерно навязчивого внимания.

Они сошли на землю, сухую и пыльную после долгой летней засухи. Последний дождь прошел здесь, кажется, еще в прошлом месяце, и от дороги легким облачком поднялась мелкая пыль.

— Мистер Эттвуд! Какая неожиданная и радостная встреча! — воскликнул какой-то коротышка, несмотря на маленький рост, опередивший остальную публику. — Мы уже начали сомневаться, что когда-нибудь увидим вас в наших скромных краях! Меня зовут Альфред Барлоу. К вашим услугам. Мы с вами соседи.

Джозеф ответил Барлоу сдержанным кивком и кратким приветствием, ровно настолько, чтобы не показаться грубым. Перемолвиться хоть парой слов он не успел — коротышка был лишь первым ручейком, за которым хлынул целый поток. Джозефа обступили со всех сторон: дамы в пастельных платьях и нарядных шляпках, джентльмены в строгих сюртуках. Каждый жаждал быть представленным, уловить его внимание, засвидетельствовать почтение или просто удовлетворить любопытство. Воздух наполнился шелестом платьев, цоканьем каблучков о камень и приглушенным гулом голосов.

И тут толпа перед ним расступилась. Молча, без суеты, пропуская даму в глубоком, беспросветном черном. Шелковое платье, лишенное каких-либо украшений, и тяжелая шаль из тончайшего кашемира, наброшенная на плечи, — этот траурный наряд казался неуместным в погожий летний день.

Ей могло быть и шестьдесят, и семьдесят. Под давлением времени мягкость, если таковая когда-нибудь и была, начисто исчезла с ее лица, оставив только четкие, резкие властные черты — высокие скулы, прямой, чуть вздернутый нос, плотно сжатые тонкие губы. В ней чувствовалась железная воля и привычка повелевать, но капризной, зловещей или мрачной, как нередко бывает у вдов, она не казалась.

Она не пробивалась, не расталкивала других. Она просто шла, и люди инстинктивно отступали, давая дорогу, будто перед ними проходила не простая смертная, а сама неумолимая поступь старого порядка. Ее взгляд, ясный и оценивающий, скользнул по Джозефу, и в нем не было ни любопытства, ни подобострастия, как у прочих. Она оценивала его и готовилась при необходимости вынести свой вердикт.

«Старая перечница, — безошибочно определил он, разглядывая ее. Вот он — подлинный командующий всем этим тихим, провинциальным фронтом. Генерал местного дворянства.

Можно было не сомневаться, что от того, какое впечатление они произведут на нее: двух любящих супругов, счастливых воссоединиться друг с другом после вынужденной разлуки; или предстанут парой бездарных актеров, разочаровавшихся друг в друге, — зависит отношение к ним всех этих людей. Уже завтра, если не сегодня, с ее одобрения и подачи их имена будут на устах в каждой гостиной.

Следовало приложить усилия, чтобы впечатление это было благоприятным.

— Милочка, — с налетом фамильярности, на которую, очевидно, по ее мнению, имела право, обратилась старая леди к его жене, — Не представите ли меня своему спутнику?

— Конечно, миссис Энслоу, — крепче хватаясь за руку мужа, словно ища спасения, тихо проговорила Эмили, — Позвольте представить моего мужа, мистера Джозефа Эттвуда.

Тогда вдова обратила к нему свой взор. Она медленно поднесла к глазам лорнет на длинной

Джозефу показалось, что люди вокруг них с Эмили перестали дышать в ожидании вердикта вдовы. То, что она скажет дальше — определит не только ее, но и их отношение к ним, поколебать которое будет слишком сложно. Можно было не сомневаться, что итог этой сцены уже вечером будет передаваться из уст в уста в каждой гостиной.

Именно поэтому его улыбка была выверена. Широкая, открытая, лишенная привычной насмешки. Он заставил уголки глаз чуть прищуриться, смягчив резкость взгляда, и добавил в него легкую, почти мальчишескую растерянность — смущение неопытного юнца перед мудростью старшего наставника.

— Дорогая миссис Энслоу, — начал он уважительно, — моя супруга в своих письмах не раз с восхищением упоминала ваше имя и опыт. Для меня же большая честь наконец лично засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение.

Он лгал вдохновенно. Блестяще и без тени сомнения. Ни единого слова об этой женщине он от Эмили, разумеется, не слышал. Он вообще не знал о ее существовании. Но эта ложь была необходима, чтоб соблюсти все формальности и добиться ее расположения. Ему приходилось и прежде оказываться в подобных ситуациях, но в случае неудачи тогда он терял только деньги. Сейчас же на кону было что-то куда более важное.

— Осмелюсь обратиться к вам с просьбой, — продолжал он, слегка наклоняя голову, — Не удостоите ли вы нас честью и не посетите ли наше скромное жилище завтра? Без вашего опытного наставления, — он сделал паузу, — я боюсь, мои неловкие шаги обернутся сплошным промахом.

Он закончил, задержавшись в почтительном полупоклоне. Внутри же лихорадочно соображал: не перегнул ли? Не показался ли слащавым подхалимом вместо почтительного джентльмена? Одна фальшивая нота, один чрезмерно подобострастный взгляд — и весь тщательно выстроенный образ рассыпится, обнажив его настоящего — расчетливого выскочку, который готов на все, чтоб добиться хорошего впечатления.

Тишина, повисшая в воздухе после его слов, была невыносима. Люди вокруг ждали ее приговора. Вырази она хоть мимолетное недовольство Джозефом, они бы мигом покинули их, подобно тому, как вода в отлив отступает от берега.

Миссис Энслоу медленно опустила лорнет. Черепаховая оправа мягко щелкнула, складываясь на две половинки. Она слишком хорошо владела собой — ее лицо не выражало ничего. Только в уголках плотно сжатых, тонких, бескровных губ, чуть изогнувшихся в еле заметной улыбке, мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение кошки, которой почтительно поднесли отборную сметану. Этот несомненно богатый выскочка перед всем приходом признал ее власть и даже с почтением, какое редко встретишь у молодых людей, просил совета. Ее тщеславие было полностью удовлетворено.

В этот момент Джозеф понял, что выиграл, и приложил чудовищные усилия, чтоб скрыть это торжество.

— Мистер Эттвуд, — произнесла она, и ее голос, сухой и отчетливый, наконец нарушил напряженную тишину. — Вы проявляете разумную осмотрительность. Незнание местных устоев — порок, но признание этого незнания — уже начало исправления.

Она сделала едва заметную паузу, достаточную, чтобы все присутствующие смогли осознать смысл ее слов.

— Завтра, в пять, — изрекла она, не спрашивая, удобно ли это, а просто сообщая о своих планах. — Я терпеть не могу эти модные нынче поздние чаепития. Все должно совершаться в свой час.

Джозеф почувствовал, как по его спине пробегает волна странного облегчения.

— Мы будем безмерно благодарны и ожидаем вас с величайшим нетерпением, — ответил он, и его голос вновь обрел ту идеальную смесь почтительности и собственного достоинства, которую он так старательно вытачивал.

Он поймал себя на мысли, что даже сам начинает верить в эту роль почтительного ученика. Возможно, ему действительно есть, чему поучиться у этой старой, провинциальной перечницы. По крайней мере такой власти над людьми, как она, построенной не на деньгах или общественном положении, он явно не имел.

Миссис Энслоу в ответ лишь кивнула, коротко и резко, словно ставя точку в этом разговоре. На прощание она окинула Эттвудов своим внимательным, цепким взглядом. Он скользнул по голубому платью замершей Эмили, ее жемчужным серьгам, метнулся к булавке Джозефа. Чуть искривив губы в подобии улыбки, она развернулась и пошла к церкви, а толпа, будто повинуясь незримому сигналу, снова ожила, зашевелилась, загудела приглушенными голосами.

Что ж, ему есть, чем гордиться. Первое испытание пройдено, а до завтрашнего визита много времени. У них с Эмили есть время подготовиться.

Его жена, по-видимому, пришла к тем же выводам. Джозеф почувствовал, как ее рука в его слегка расслабилась. Она стала отвечать на приветствия знакомых, смущенно улыбнулась и даже попыталась вести себя оживленнее. Очевидно, для нее, хорошо знакомой с миссис Энслоу и прекрасно понимающей последствия ее отношения, эта сцена была даже более мучительной, чем для него. Сжав ее руку в ободряющем жесте, он повел ее к церкви.

— Пойдем, моя дорогая, — сказал он вслух, и его голос для посторонних ушей прозвучал нежно и ободряюще. — Нам следует занять наши места. Кажется, служба вот-вот начнется.

Он повел ее через толпу, которая теперь расступалась уже не со страхом, а с новым, жадным интересом. Шепотков стало даже больше. Джозеф улавливал обрывки: «…оказал такое почтение…», «…миссис Энслоу сама…», «…платье подобрано, вы заметили?..».

Они шли по дорожке, выложенной камнем, к открытым дубовым дверям церкви, за которыми ждала прохладная полутьма, запах воска и ладана, и ряды темных скамей. Уже у самого входа, он почувствовал, как Эмили споткнулась, и поддержал ее.

Он окинул ее быстрым взглядом, пытаясь понять причину несвойственной ей неловкости. Эмили побледнела, краски разом покинули ее лицо. И только слегка подкрашенные искусной рукой ее горничной черты не позволяли ей превратиться совсем уж в бледную тень.

Он проследил за ее взглядом.

Глава 4: На службе. (4)

В стороне, в прохладной тени древнего вяза, чуть в отдалении от пестрой, жаждущей зрелищ толпы, стоял мужчина. Высокий, прямой, худощавый, он казался высеченным из того же серого, невыразительного камня, что и церковная кладка. Ему на вид было лет тридцать пять — на пять больше, чем Джозефу, — и в его облике не было ни одной запоминающейся черты: ни ярких глаз, ни выразительных линий, ни отличительной осанки. Просто бесцветность, облаченная в безупречный, но неброский сюртук темно-синего цвета.

Он не пытался приблизиться, как другие. Он лишь наблюдал. Его взгляд, спокойный и недвижный, был прикован к ним — к Джозефу и Эмили.

И хотя с такого расстояния Джозеф не мог разглядеть выражения его лица, по спине его пробежал

Эмили продолжала смотреть на него. Ее тело рядом с мужем напряглось, стало деревянным, она снова споткнулась. Резко отвела глаза, рассматривая мелкие трещинки, коими была испещрена дорожка, тяжело вздохнула. А на бледном лице проступил жгучий стыдливый румянец.

Джозеф все понял. Перед ним был не просто незнакомец. Это был он.

Сэр Альберт Ласселл. Человек, пытавшийся украсть у него будущее. Его соперник. Злейший враг.

Джозеф окинул его внимательным взглядом снова, выискивая то, что не заметил в первый раз, и думая, на что стоит обратить внимание. Невыразительные черты лица, которые так легко забыть. Совсем не за что зацепиться глазу. Поза, полная спокойного, негромкого достоинства. Со стороны — абсолютно безобидный, даже скучноватый сельский джентльмен. Таких тысячи. Но Джозеф видел и другое: было в нем что-то темное, какая-то угроза, скрытая за маской добродетели.

Баронет двинулся к ним навстречу. Не спеша, размеренной, уверенной походкой человека, который никуда не торопится. Он не сводил с Эмили ничего не выражающего взгляда своих бесцветных глаз. А та, обреченно вздохнув, застыла рядом с мужем.

Джозефу показалось, как несколько пар, что шли рядом с ними, замедлили свой шаг, по-видимому, желая стать свидетелями сцены, грозившей обернуться скандалом. Люди чувствовали напряжение так же отчетливо, как приближение грозы. А значит, несмотря на первый успех с миссис Энслоу, ничего еще не закончено.

Сэр Альберт остановился в шаге от них, не слишком близко, но и не далеко, хотя Джозеф предпочел бы вовсе не встречаться с ним. Никогда.

Баронет склонился в безупречном, учтивом поклоне — без тени подобострастия, с той естественной грацией, которая дается либо рождением, либо десятилетиями неустанной тренировки. Его лицо осветила улыбка — такая же отточенная и безупречная, как и его манеры. В ней не было ни капли искренности. Одно сплошное притворство.

Было бы интересно узнать, что в действительности скрывается за ней. И какие чувства обуревают его.

— Я не имел чести быть вам представленным, — начал сэр Альберт, — Мы с вашей женой давние друзья, — он чуть выделил последнее слово, а Джозеф от ярости готов был ударить его. Не так, как это делали аристократы, а самым вульгарным образом как в уличной драке, прямо как в дни его детства. — Меня зовут — Альберт Ласселл.

Голос его был бархатистым, ровным, хорошо поставленным. Но и как все в его облике, не запоминался. Джозеф поймал себя на мысли, что расстанься он с ним, и уже не вспомнит ни его лица, ни этого голоса. В воспоминаниях останется лишь образ, но не сам человек.

Эмили проговорила какое-то неловкое приветствие и выдавила из себя неуверенную улыбку, за которую Джозеф готов был возненавидеть ее. Потому что в ней читалось многое: и старая привязанность, и неловкость, и — самое отвратительное — благодарность.

За что, черт возьми, она была ему благодарна? За внимание? За терпение? За предложение, от которого она до сих пор не нашла в себе сил отказаться? И почему бы ей не быть благодарной ему — своему мужу? Он совершал ошибки в прошлом, но уж точно сделал для нее немало хорошего.

Джозеф сделал небольшой, почти незаметный шаг вперед, как бы невзначай пряча жену за своей спиной. Его собственная улыбка стала шире, более открытой. Со стороны она могла бы показаться дружелюбной, но в зеленых глазах не отразилась ни намека на тепло.

И сэр Альберт не обманулся добродушным видом. Джозеф видел это по тому блеску, что вспыхнул на мгновение в глазах его собеседника. И ему это вдруг принесло мрачное удовлетворение, хотя демонстрировать противнику истинное отношение было ошибкой. Умнее было бы прикинуться слабохарактерным дурачком.

— Сэр Лассел, — наконец произнес он, кивнув с нарочитой, чуть небрежной легкостью, будто вспоминая имя второстепенного персонажа третьесортной пьесы. — Наслышан. Моя супруга в письмах упоминала, что вы оказывали ей любезность своим обществом в мое долгое отсутствие. Крайне признателен за ваше внимание.

Фраза была тщательно продумана и предназначалась в том числе и для толпы вокруг. Если вдруг кто-то и слышал о том, сколько внимания сэр Ласселл оказывал его жене, то ответ Джозефа и, что немаловажно — его спокойная, доброжелательная реакция — могли развеять любые подозрения.

Сэр Альберт не моргнул. Его улыбка не дрогнула, лишь глаза — эти серые, невыразительные глаза — на мгновение потемнели, превратившись в две грозовые тучки.

«Вот как. А тебя оказывается можно вывести из себя», — подумалось Джозефу.

— Всегда был счастлив составить компанию миссис Эттвуд, — в его бархатистом тоне послышалась еле уловимая насмешка, — Она была прекрасной и благодарной собеседницей, — он особенно выделил эту фразу, от чего она приобрели двусмысленный оттенок.

Не доверяй он жене, эти слова, а в особенности тон, каким они были сказаны, зародили бы в нем ревнивое подозрение, которое нельзя было бы успокоить ничем.

— Ваше возвращение, без сомнения, стало для нее величайшей радостью, — а вот это уже с еле уловимой для стороннего наблюдателя ядовитой ноткой.

Он сделал небольшой шаг в сторону, чуть обходя Джозефа, и его взгляд — быстрый, цепкий — скользнул по смущенному лицу Эмили, по румянцу на ее щеках, по виноватому выражению в глазах.

— Позвольте заметить, — продолжил он, обращаясь уже прямо к ней, исключая Джозефа из разговора. Теперь в его тоне звучала мягкая, обволакивающая горечь — горечь обманутого в своих лучших надеждах поклонника, который слишком благороден, чтобы роптать на судьбу. — Сегодня вы выглядите просто ослепительно. Этот цвет вам невероятно к лицу.

Эмили понуро пробормотала слова благодарности.

По спине Джозефа вновь пробежала волна ярости. Этот человек умел манипулировать. Тон, каким он беседовал с ним, был без сомнения рассчитан на то, чтобы сбить его с толку и посеять подозрения о природе их отношений с его женой. С Эмили же он разговаривал как трагический герой сентиментального романа — обманутый, страдающий, но добродетельный. Он ни в чем не обвинял ее. Он просто сеял чувство вины, но делал это виртуозно.

На мгновение Джозеф ощутил, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. На секунду представил, с каким чудесным, влажным треском этот кулак вгрызается в безупречную челюсть баронета. Как брызжет кровь из разбитой губы, как ломается

Видение было заманчивым. Почти невыносимо заманчивым.

Но он не двинулся с места.

Вместо этого он позволил себе легкий, почти смиренный наклон головы — признавая справедливость слов баронета, принимая комплимент, пропуская мимо ушей провокацию.

— Благодарю вас за комплимент в адрес моей жены, — произнес он жизнерадостно, звонко. Так, чтоб все вокруг слышали. — Я, разумеется, приложу все возможные и невозможные усилия, чтобы моя супруга и впредь выглядела не только прекрасно, но и чувствовала себя счастливой. Наша вынужденная разлука со всей очевидностью показала, как она мне дорога.

Он поднес руку Эмили к своим губам. Медленно, торжественно, не отрывая взгляда от глаз баронета.

Вокруг раздался дружный, едва сдерживаемый девичий вздох. Джозеф почти физически ощутил, как десятки женских сердец растаяли, как воск, из-за этого маленького представления, которое он позволил себе. На секунду он сам почувствовал себя героем тех сентиментальных романов, которые так любила Эмили и которые, очевидно, обожали все присутствующие здесь дамы.

Наконец сэр Альберт Ласселл снова склонился в поклоне. Его лицо вновь застыло безупречной, светской маской. Но Джозеф чувствовал: под этой маской кипит ад. И это чувство грело его, как глоток хорошего бренди в холодную ночь.

— Не смею задерживать вас далее. Богослужение, кажется, начинается. Прекрасного вам дня.

Он отступил на шаг, давая дорогу.

Джозеф, не оглядываясь, крепко прижал руку Эмили и повел ее вперед, мимо этого человека, в прохладный сумрак церковного притвора.

Если бы он обернулся, он увидел бы.

Как с лица баронета спадает вся его светскость. Исказившая его черты гримаса была не просто злобой или досадой. Это была чистая, первозданная, безудержная ненависть. Его пальцы, скрытые от чужих взглядов, сжались в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь, а ткань перчатки натянулась, грозя порваться по шву.

Это было лицо человека, который только что увидел, как у него на глазах рушится тщательно выстроенный план, предмет долгих, кропотливых, терпеливых усилий. Человека, который посвятил многие месяцы тому, чтобы завоевать доверие, привязанность, чтоб так неуклюже потерпеть неудачу на церковном дворе на глазах у всего прихода.

А еще он бы понял, что к этому человеку не стоит поворачиваться спиной.

Никогда.

Глава 4: На службе. (5)

Они вошли в тяжелый, густой и пропитанный ладаном сумрак церкви. Джозеф пропустил Эмили вперед и теперь следовал за ней, гадая, где их место на скамье.

В Лондоне он посещал службы лишь для того, чтобы не прослыть безбожником, и никогда не задумывался о подобных вещах. Здесь же, в этом каменном душном мешке, все было иначе: каждый прихожанин знал свое место, свое расстояние до алтаря, свое право сидеть ближе или дальше.

Эмили уверенно направилась вперед, к самой кафедре. Джозеф усмехнулся про себя.

Ну, конечно.

Отец ее мог пропивать остатки состояния, закладывать земли, водить дружбу с совершенно не подходящими людьми, которых Джозеф даже не удостоил бы своим вниманием, но титул и вереница знатных предков по-прежнему позволяли занимать место ближе к кафедре, будто в этом был хоть какой-то смысл.

Каждое воскресенье викарий взывал к его умеренности, терпению и прочим христианским добродетелям, и каждое воскресенье слова эти не находили совершенно никакого отклика в старом маркизе. По какой-то горькой иронии тот сидел ближе всех к Богу — и внимал Ему хуже всех.

По-видимому, подлинное благочестие измеряется не футами до амвона.

Сам он вел жизнь куда более добродетельную, чем половина этих родовитых бездельников. Он не играл в карты, не проматывал состояния на любовниц, не напивался до беспамятства в публичных местах. Да и не в публичных тоже.

Но кому какое дело до его добродетелей? Он был выскочка, нувориш, сассенах в Шотландии и плебей в Англии. Не женись он на дочери маркиза, не наследуй титул после смерти тестя, и его скамья стояла бы ближе к выходу. Хотя в этом был бы и свой плюс: там, наверное, не столь душно, как здесь.

В городе можно было позволить себе пренебречь воскресной службой. Но, что подходит для столицы, совсем не годится для провинции. Он здесь единственно, чтобы поддержать репутацию доброго прихожанина.

В деревне каждый шаг, каждое слово будут обсуждать кумушки под предводительство миссис Энслоу. И если он хочет, чтобы его перестали считать чужаком, он будет каждое воскресенье в любую погоду приезжать на службу, сидеть на этой самой скамье, в этом первом ряду, дышат ладаном, терпеливо сносить холод или духоту и внимать проповеди.

Эмили остановилась у скамьи, обитой темно-бордовым бархатом, и скользнула на свое место. Джозеф сел рядом.

Он смотрел прямо перед собой, на алтарь, на мерцающие огоньки свечей. Не молился, просто ждал. Предстоящая служба вызывала скорей скуку и ощущение потерянного времени.

Рядом застыв, сидела его жена. Ее пальцы нервно теребили край молитвенника — загибая и расправляя уголок страницы.

Наконец, служба началась.

Викарий взобрался на кафедру с той тяжеловесной, размеренной грацией, что свойственна очень упитанным и очень довольным жизнью существам, которые всецело понимают и принимают свое место в этом мире. Джозеф цинично поймал себя на мысли, что глядя на викария, он невольно сравнивает его с сытым, откормленным голубем. Тот же округлый силуэт, та же важная переваливающаяся походка, тот же наклон головы, будто вот-вот начнет клевать рассыпанное зерно.

Он приготовился уже услышать птичье курлыканье вместо человеческой речи, как тот, наконец, заговорил. К его изумлению он обладал на удивление сильным, мощным голосом, выработанным за годы службы, и Джозеф вдруг понял, что хоть проповедь его и наивна, а говорил он о терпении, всепрощении и любви — о тех вещах, которые Джозеф считал или бесполезными, или лицемерными, — но не лишена выразительности.

Возможно, воскресная служба будет не такой уж и пыткой, как ему представлялось в начале. Она, разумеется, не сделает его верующим, но может дать умиротворение, которого ему так не хватает.

Несколько спокойных часов, когда можно просто сидеть рядом с женой и смотреть, как солнечный свет играет на ее силуэте синими, красными, зелеными бликами, подсвечивая стекла витража.

Хотя, нет. Спокойствия он достигнет только в том случае, когда их с Эмили спины перестанет буравить взглядом некий баронет.

Джозеф кожей чувствовал этот взгляд. Сэр Альберт Ласселл сидел где-то позади, через несколько скамей, и Джозеф готов был поклясться, что этот человек даже не смотрит в сторону викария, не говоря уже о том, чтобы слушать его. Его глаза должно быть прикованы к ним, в особенности к Эмили. Он смотрит на то

Он перевел взгляд на жену. Голубая, украшенная кружевом и лентами шляпка скрывала ее тонкий, аристократический профиль. И хоть лицо было приковано к кафедре, Джозеф был уверен, что она не внимает проповеди.

Ему вдруг подумалось, не считается ли невнимание к словам викария святотатством в ее маленьком чопорном, полном условностей мирке. Ему было бы абсолютно все равно, но он был уверен, что думает она о сэре Альберте Ласселе. Вдруг захотелось хорошенько встряхнуть ее: какого черта она вообще продолжает думать о нем? Почему позволяет этому человеку занимать ее мысли здесь, в церкви, рядом с законным мужем? Но он лишь сильнее сжал челюсть и уставился на витражи, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Викарий продолжал говорить о чем-то еще, но Джозеф почти не слушал его больше, раздраженный своими рассуждениями. А потому он вздрогнул, когда тот простер руки к пастве и торжественно, звучно проговорил:

— Идите с миром.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что служба окончена.

Прихожане зашевелились, зашаркали ногами по каменному полу, зашелестели юбками. Скамьи заскрипели под тяжестью встающих людей. Эмили поднялась — медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом, — и оперлась на руку Джозефа.

Они двинулись к выходу, вливаясь в медленный, степенный поток остальных прихожан. Джозеф ловко лавировал между мужчинами и женщинами, придерживая жену за локоть, и уже вышел на церковный двор, облегченно вдыхая прохладный и свежий воздух после духоты, царившей в церкви. Он уже собирался идти к карете, когда чья-то рука мягко, но настойчиво коснулась его плеча.

— Мистер Эттвуд.

Джозеф обернулся. Перед ним стоял викарий.

— Прошу прощения за задержку, — голос у него теперь, когда он не вещал с кафедры, оказался мягкий, вкрадчивый, — Я бы хотел лично представиться вам. Меня зовут Уильям Дав, — при этих словах Джозеф едва сдержал насмешливую улыбку. Более подходящей фамилии человеку, похожему на голубя, было невозможно представить, — Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Я бы хотел переговорить с вами по одному крайне важному делу.

Джозеф почувствовал, как Эмили напряглась. Она была явно не рада этой задержке. Ее лицо, и без того бледное, сделалось еще белее.

— Простите, мистер Дав, — он постарался придать голосу должную учтивость, — но, как видите, моей жене не здоровится. Не могли бы мы отложить разговор до завтрашнего утра. Я бы хотел пригласить вас к завтраку, чтобы мы могли в более спокойной и, смею надеяться, приятной обстановке обсудить все, что вы сочтете нужным.

Улыбка викария не дрогнула, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на легкое нетерпение. Слишком хорошо знакомое Джозефу выражение лица того, кто привык, что его просьбы выполняются незамедлительно.

— Простите, мистер Эттвуд, — он слегка наклонил голову, став особенно похожим на птицу. Его двойной подбородок колыхнулся, — но дела прихода, знаете ли, требуют моего немедленного присутствия в Мейдстоне. Через пару часов я уезжаю туда и, боюсь, проведу там всю следующую неделю. Мне бы крайне не хотелось откладывать наше знакомство и тот разговор, который я намерен с вами вести. — Он сделал ударение на последних словах, давая понять, что дело действительно важное. — Пожалуйста, я не задержу вас надолго. Обещаю быть кратким.

Джозеф внутренне вздохнул. Отказать священнику, который столь настойчиво добивался его внимания, было невозможно — это значило бы восстановить против себя не только его, но и, возможно, половину прихода, которая смотрела на них сейчас с жадным любопытством. Ни одно пожертвование в дальнейшем не искупит эту оплошность.

— Разумеется, — ответил Джозеф, сохраняя на лице учтивую полуулыбку, хотя в действительности ему хотелось как можно быстрее отделаться от мистера Дава и увезти жену скорее в поместье.

— Эмили, дорогая, — его голос стал мягким, почти нежным, — подожди меня, пожалуйста, у кареты. Я скоро, обещаю.

Он посмотрел ей в глаза и уловил, как в них на секунду промелькнула паника, но она подавила ее и улыбнулась, хорошо понимая, что викарию отказать нельзя. Он прекрасно видел, что улыбка вымученная, но сторонний наблюдатель решил бы, что она просто слегка устала.

— Хорошо, Джозеф, — ответила Эмили, и голос ее прозвучал удивительно ровно, учитывая то, что она чувствовала. — Мне уже лучше. Я, пожалуй, посмотрю на церковные клумбы. — Она повернулась к викарию, и в ее тоне появилась та самая светская любезность, которой она так хорошо научилась за полтора года самостоятельной жизни. — Мистер Дав, ваши розы — настоящее чудо. Я никогда не видела такого глубокого оттенка. Моему садовнику, при всех его стараниях, ни разу не удавалось вырастить ничего подобного.

Викарий просиял. Его круглое, лоснящееся лицо покрылось легким румянцем удовольствия, а глаза за стеклами очков заблестели теплым, почти детским восторгом. Ухаживать за церковным садом было его главной страстью, помимо наставления паствы, — и похвала в этом деле значила для него едва ли не больше, чем восторженные отзывы его проповедям.

— О, миссис Эттвуд, вы слишком добры! — он даже приложил руку к груди в притворно-смиренном жесте, хотя было очевидно, что грех тщеславия не обошел его стороной. — Секрет здесь не столько в умении, сколько в терпении и любви. Розы, знаете ли, они как дети — чувствуют, когда к ним относятся с любовью.

Эмили кивнула, изобразив заинтересованность, и медленно направилась к клумбам. Джозеф проводил ее взглядом. Она шла не спеша, держалась удивительно хорошо. Ее голубое платье колыхалось при каждом шаге, ленты на шляпке покачивалась в такт движению, и со стороны она казалась воплощением безмятежности.

— Приятно видеть столь трогательное единодушие у супругов, — чуть мечтательно проговорил викарий, — Миссис Эттвуд очень не хватало вас. Надеюсь, вы не скоро вновь покинете наши края.

— Не думаю, — уклончиво проговорил Джозеф, продолжая глазами следить за Эмили, — Так о чем вы хотели поговорить?

Клумбы, о которых упомянула Эмили, находились почти у самого выхода с церковного двора, неподалеку от того места, где ждала их карета. Оттуда, где он стоял с викарием, ему будет хорошо видно ее. В случае чего он сможет прийти ей на помощь, если ситуация потребует того.

Но прихожане не спешили расходиться после проповеди. Они сбились в небольшие группы, обсуждая что-то свое, двигались, перетекали с места на место, создавая живую, постоянно меняющуюся толпу. И в этой толпе фигура Эмили то появлялась, то исчезала, закрытая чьими-то спинами, шляпами, зонтиками от солнца.

Джозеф несколько раз терял ее из виду.

Сердце его каждый раз

Наконец он снова увидел ее.

Эмили остановилась у небольшого куста с розами — теми самыми, глубокого бордового оттенка, о которых она только что говорила. Она склонилась к цветам, и со стороны казалось, что она рассматривает их с искренним интересом. Ее поза была расслабленной, естественной, как если бы она в самом деле наслаждалась красотой и запахом цветов.

Несколько минут ничего не происходило. Джозеф уж было позволил себе расслабиться, перевел дыхание и попытался сосредоточиться на словах викария, который как раз дошел до какой-то душещипательной истории о сиротах. Он так и не понял, почему тот не мог завести этот разговор неделей позже.

А потом к ней подошла ненавистная, бесцветная фигура, облаченная в темно-синий сюртук.

Джозеф видел, как Эмили замерла. Как ее рука, протянутая было к розе, остановилась в воздухе и спустя секундную задержку продолжила движение. Сэр Альберт встал рядом, на взгляд Джозефа слишком близко. Со стороны они выглядели как два добрых друга, обсуждающие тонкости садоводства. Но наметанный взгляд Джозефа, усиленный ревностью и подозрениями, подмечал то, что было не видно обычному зрителю.

— Мистер Эттвуд? — донесся до него голос викария, словно издалека. — Вам нехорошо? Пойдемте со мной, у меня есть чудес...

— Нет-нет, — ответил Джозеф, не сводя глаз с пары у клумбы. — Продолжайте, прошу вас. Я внимательно слушаю.

Он лгал. Он не слышал ни слова.

Он видел только их двоих — свою жену и человека, который хотел отнять ее у него.

И впервые в жизни молился про себя, чтобы викарий выполнил свое обещание и быстрее отпустил его, но тот был, кажется, неутомим.

Глава 4: На службе. (6)

Она знала, что он подойдет к ней.

С того, самого момента, как увидела его в тени старинных вязов. Было что-то трагическое в его фигуре, в том, как он, не отрываясь, смотрел на нее, словно в ожидании приговора. И всю службу, пока викарий вещал о терпении и всепрощении, Эмили не могла отделаться от мысли, что она обманщица.

Она так и не дала ответа.

Точнее она могла бы дать ответ хоть в следующую секунду. Джозеф был слишком не предсказуем и заставлял ее испытывать к нему слишком сильные чувства, чтобы она могла обрести счастье в этом браке.

Сэр Альберт был совсем другим. Он дал бы ей умиротворение, уверенность, которых ей так не хватало всю ее жизнь.

Но невозможно выйти замуж, будучи замужем.

Ей нужно было заручиться от Джозефа согласием на развод, но тот не спешил давать его в те редкие попытки разговора, когда она просила его об этом. Он увиливал от ответа, откладывал разговор и делал все с такой естественной непринужденностью, что настаивать было невозможно. И заводить каждый последующий разговор с одним и тем же требованием казалось все сложней и сложней.

Она протянула руку к розовому кусту, дотронулась до полураспустившегося нежного цветка, цвета багрянца, на котором еще виднелись прозрачные капли выпавшей утром росы. Розы действительно были восхитительны. Мистер Дав по праву мог гордиться их красотой.

— Миссис Эттвуд.

Голос был ровным, бархатистым, хорошо поставленным. Она слышала его сотни раз — за чаем, на прогулках, в своем собственном саду. И всегда находила его спокойным и умиротворяющим, но теперь в нем слышалась горечь.

— Сэр Альберт, — ответила она, не поворачивая головы, продолжая рассматривать розу.

— Вы хорошо выглядите сегодня, — произнес он с грустью, — Должно быть приезд мужа так повлиял на вас. Вы стали настоящей красавицей, — он помолчал, — Жаль, что не мне удалось стать причиной вашей перемены.

Эмили промолчала. Ей вдруг стало стыдно за свое платье, за вышитые васильки, за кружево на вороте, за новую шляпку и особенно за эти жемчужные сережки, которые казались парой к жемчужной булавке мужа, — за все то, что она надела сегодня, чтобы сберечь свою репутацию и не опозорить мужа. Но сэр Альберт не мог знать об этом и должно быть подумал о ней все самое худшее.

— Вы избегаете моего взгляда, — продолжал сэр Альберт. — Это жестоко, Эмили.

Она вздрогнула. Он никогда не называл ее столь интимно прежде. С ужасом она оглянулась, боясь, что кто-то услышит их. Но никому, казалось, не было до них никакого дела. Только вдалеке ее буравил взгляд Джозефа. Он все еще стоял с викарием, кивал, улыбался, но глаза его были прикованы к ней.

— Я не жестока, сэр Альберт, — тихо ответила она. — Вы совсем ничего не знаете. Но я не могу вам сейчас объяснить всего.

Он посмотрел на нее — долго, пристально, с той спокойной, печальной улыбкой, которая всегда так обезоруживала ее.

— Что же вы скрываете от меня? А может быть вы просто устали от моего присутствия? — сказал он с тоской, — От моего постоянства? От моей преданности? Или, может быть, от того, что я единственный, кто говорил вам правду, когда все остальные молчали?

В волнении он шагнул ближе и случайно коснулся ее руки. Всего на мгновение, но Эмили отдернула руку так резко, будто обожглась.

— Не надо, прошу вас, сэр Альберт, — она понизила голос до шепота, — Не здесь.

— Я не могу так больше, — в его голосе впервые прорезалась настоящая, живая боль, — Я сделал вам предложение. Вы не ответили отказом. Вы сказали, что вам нужно время. Я дал вам время. Я ждал и надеялся.

Эмили было невыносимо жаль этого человека. Сама себе она казалась жестокосердной, легкомысленной кокеткой, каких презирала всю жизнь. Она водила его за нос, сама того не желая. Она позволила ему надеяться. Она приняла его дружбу, его внимание, его заботу — и ничего не дала взамен.

Но место и время для объяснений были выбраны слишком неудачно. Здесь, на церковном дворе, под взглядами десятков любопытных глаз, под прицелом ревнивых глаз мужа — она не могла с ним объясниться.

— Да, я знаю… — ответила она и замолчала.

Что она могла еще ему сейчас сказать?

— А теперь ваш муж вернулся, — так и не добившись от нее большего, произнес сэр Альберт, — И вы смотрите на него так, как никогда не смотрели на меня, держите его за руку, — он вздохнул, —

— Но между нами никогда ничего не было, — в замешательстве сказала Эмили, ее голос дрогнул.

— Разве? — он повторил это слово разочарованно, — А я думал, было. Я думал, вы понимали меня. Я думал, вам было со мной легко. Спокойно. Разве не этого вы хотели? Разве не это вы называли счастьем?

Эмили молчала. Как так получилось, что она внушила сэру Альберту столько неоправданных надежд? С каких пор она стала ветреной жеманницей? Она всегда считала себя серьезной, рассудительной, даже чопорной. И вот теперь стояла здесь, чувствуя, как в груди разрастается липкое, тяжелое чувство вины.

Сэр Альберт медленно выдохнул, пытаясь справиться с эмоциями. Это давалось ему тяжело, но когда он заговорил вновь, его голос был ровным.

— Вы молчите, — печально продолжил он, — Вы не знаете, чего хотите. Вы мечетесь между прошлым и будущим, между долгом и чувством, между человеком, который причинил вам столько боли, не ценил вас… и тем, кто… — он трагически замолчал, как будто борясь со своими эмоциями, которые не давали ему говорить, — И тем, кто просто хочет сделать вас счастливой.

Эмили смотрела на него, и в груди у нее все больше разрасталась глухая, вязкая вина. Он был прав. Она металась. Она не знала. Она причинила ему — человеку, который никогда не желал ей зла, который был так добр, так терпелив, так безупречен. Тому, кто стал здесь ее единственным другом, обещал ей тихую, спокойную, умиротворенную жизнь. Кто ни разу не унизил ее, не посмеялся над ней в день свадьбы, не бросил в тот момент, когда ей была больше всего нужна поддержка.

Но что она могла сейчас сказать ему? Какой дать ответ?

— Я не хотела… — начала она.

— Я знаю, — мягко и понимающе перебил ее сэр Альберт. В его голосе было столько сострадания, столько готовности простить все, что угодно, что Эмили едва сдержала слезы, — В вас никогда не было жестокости. Это все влияние вашего мужа.

Он помолчал и продолжил, понизив голос до шепота.

— Посмотрите правде в глаза. Он никогда не был достоин вас. Кто он и кто вы? Он — нувориш, выскочка, грубый мужлан без манер и воспитания. А вы — дочь маркиза, и заслуживаете самого благородного спутника рядом. Ваше место — в обществе, среди равных.

Он снова помолчал, чтоб через несколько мгновений вдохновенно продолжить.

— Он запер вашего отца в лечебнице, — в его тоне послышался праведный гнев, — Запер, чтобы безраздельно контролировать вас, чтобы вы были полностью в его власти, чтобы некому было защитить вас. И сегодня намекнул, чтоб и я исчез из вашей жизни. Он хочет лишить вас всех, кому вы дороги, чтобы владеть вами, — проникновенно продолжил сэр Альберт и грустно улыбнулся, — Мне больно видеть, как он хочет подчинить вас, чтоб вы не могли и шагу сделать без него.

Эмили замерла. Его речь звучало проникновенно, бархатистый тембр с грустными нотками обволакивал. И хоть в словах сэра Альберта была своя правда, но… ее не покидало ощущение чего-то неправильного, но она не могла понять, чего именно.

Как будто слушала безупречно исполненную симфонию, в которой одна единственная скрипка звучала фальшиво.

— Я не прошу вас решать сейчас, — продолжал сэр Альберт. — Я никогда не давил на вас и не собираюсь делать этого впредь. Я понимаю, что его внезапное возвращение застало вас врасплох. Я понимаю, что вы чувствуете себя обязанной… дать ему шанс, — он снова тяжело вздохнул, — Это говорит о вас как о добродетельном человеке. Как о женщине с высокими моральными принципами. Я восхищаюсь вами, Эмили. Восхищаюсь вашей верностью, вашей честностью, вашей готовностью страдать, лишь бы не нарушить данное слово. Даже если оно было дано негодяю…

Сэр Альберт посмотрел на нее. В его глазах на секунду блеснуло восхищение ее добродетелью.

— Вот, — он незаметно протянул ей сложенный между пальцами клочок бумаги, — Прочтите это. Не сейчас. Позже. Там нет ничего, что могло бы вас скомпрометировать. Только… мои чувства к вам. Только то, что я не решился сказать вам при всех.

Эмили с ужасом посмотрела на записку, как будто она на ее глазах превратилась в ядовитую змею, готовую ужалить. Ее рука, лежавшая на церковной ограде, с силой сжала камень и не двинулись с места.

— Я не могу, — прошептала она.

— Вы даже не прочтете? — в его голосе послышалось настоящее, неподдельное изумление, — Эмили, вы даже не дадите мне шанса объясниться? Неужели я заслужил такое пренебрежение? Я вложил в слова свою душу пока писал.

Она медлила. Ей казалось, что, взяв это письмо, она совершит нечто непоправимое. Мало того, что это пойдет вразрез всему тому, что ей внушали с детства, но это будет большой подлостью по отношению к мужу. Она не может так с ним поступить. Не после того, о чем он просил утром. Не после того, как он повел себя здесь, на церковном дворе.

— Сэр, Альберт, пожалуйста, не настаивайте, — тихо ответила она, но в тоне послышалась твердость, которой не было прежде.

— Почему? — он искренне не понимал. В его глазах читалось неподдельное недоумение, — Это всего лишь письмо, Эмили. Клочок бумаги. Вы вольны прочесть его или сжечь. Я не требую ответа. Я просто хочу, чтобы вы узнали о моих чувствах.

Эмили отодвинулась чуть дальше от баронета, сделав вид, что с увлечением рассматривает цветок, дотронулась до одного из бутонов. Роза качнулась, роса скатилась с лепестка и упала на землю, исчезнув в пыли.

— Вы боитесь его, — тихо сказал он. — Боитесь, что он узнает. Что он разозлится. Что он снова причинит вам боль. Я понимаю. Он приобрел над вами слишком большую власть. Он умеет быть… пугающим. Я видел сегодня, как он смотрел на меня. Если бы взгляд мог убивать, меня бы уже не было на этом свете, — он печально улыбнулся, — Но я готов рискнуть. Ради вас. Ради того, чтоб показать, как дорожу вами. Готов противостоять ему.

Эмили слушала, и сердце ее разрывалось от жалости и ужаса. Неужели Джозеф действительно способен на такое? Неужели он то чудовище, каким его описывает сэр Альберт?

— Простите, — сказала она, собрав всю свою волю в кулак, и покачала головой, все больше убеждаясь, что это наилучшее, что она может сделать сейчас, несмотря на слова баронета, — Я не возьму.

Сэр Альберт оглянулся, смотря куда-то себе за спину, потом посмотрел на девушку и замер. Его лицо застыло каменной маской, в нем, казалось, пропали

— Вы отказываете мне даже в этой малости? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на холод.

— Я не отказываю, — поспешно ответила она в попытке оправдаться, испугавшись этого незнакомого прежде тона, — Но я не могу сейчас. Сначала я должна поговорить с мужем.

Он молчал долго, очень долго. Его лицо было непроницаемым.

— Хорошо, — наконец с прохладой, которой раньше никогда не было, произнес он, — Я пойму. Я подожду. Но помните, Эмили. С каждым днем ваш муж приобретает над вами все большую власть. Вы уже сейчас не в силах отказаться от его общества и противостоять его воле. Со временем вы станете его слугой, его рабыней. И когда это случится, вы вспомните этот день. И пожалеете, что не послушали меня.

Он убрал записку во внутренний карман сюртука, кинул на нее прощальный, полный разочарования взгляд, от которого у Эмили перехватило дыхание, склонил голову в учтивом поклоне, отступил на шаг и пошел прочь.

Он не обернулся.

Эмили осталась одна у каменной ограды, глядя на розовый куст, но, не видя его. Она хотела разрыдаться, но не могла себе этого позволить.

Глава 4: На службе. (7)

Джозеф видел все.

Викарий говорил и говорил — о школах для бедных, о пожертвованиях на ремонт крыши, о приюте для сирот, о необходимости новой кровли для богадельни, о еще каких-то вещах, названия которых Джозеф уже не различал. В своей речи мистер Дав особо подчеркивал, что маркизы Крэмби, как наиболее знатное и уважаемое семейство в округе, всегда интересовались делами прихода, щедро жертвуя на благотворительность и подавая пример остальным.

В этот момент Джозеф чуть не взорвался.

Он с огромным трудом подавил рвущийся наружу смешок, вспоминая своего тестя. Старый маркиз мог пожертвовать разве что на бутылку дешевого джина для своих собутыльников, да и то лишь в том случае, если ему самому перепадало от щедрот более удачливых дружков. Ни о каких школах, приютах и богадельнях он в жизни не думал. Вслух, разумеется, Джозеф этого не произнес — только кривая усмешка на долю секунды дернула уголок рта, тут же погашенная усилием воли.

В сущности, мистер Дав говорил о делах благородных. Многие из них были не чужды самому Джозефу. О школе для мальчиков из бедных семей он и сам задумывался еще в Лондоне, а теперь, обживаясь в Кенте, намеревался чуть позже перекроить приход по своему вкусу. Но то, с каким напором и, главное, с каким искусством викарий просил у него денег, изумило даже его, видавшего виды дельца.

Пожалуй, не избери мистер Дав путь служения Богу, которому он отдавался с такой же страстью, с какой другие отдаются своим порокам, он смог бы сделать блестящую карьеру на финансовом поприще. В Сити такие люди ценились на вес золота.

Несколько раз Джозеф порывался прекратить этот поток красноречия и уйти к жене, но всякий раз викарий находил новый довод, новую улыбку, новый наклон головы, чтобы удержать его внимание. По-видимому, обнаружив в лице мистера Эттвуда благодарного, а главное — платежеспособного — прихожанина мистер Дав спешил заручиться поддержкой всех своих проектов сразу, коих было, как выяснилось, не мало.

Из всего потока красноречия Джозеф, почти не слушавший своего собеседника, вычленял только отдельные куски: «…крыша протекает уже третью зиму…», «…дети спят на соломе, мистер Эттвуд, на простой соломе. Сердце разрывается, глядя на…», «…отец нынешнего маркиза Крэмби, царствие ему небесное, всегда откликался…». Отдельные слова не складывались в общую картину, да и не могли — мысли Джозефа были заняты совсем другим.

Будь на месте викария любой из его подчиненных в Сити или на шахтах, он уже давно отчитал бы его и просто послал бы подальше, не тратя времени. Но здесь поступить привычным образом было нельзя. Перед ним стоял не клерк и не наемный рабочий, а духовный пастырь всего прихода, человек, чье слово имело вес в обществе, где Джозефу еще предстояло закрепиться. Обидеть викария значило настроить против себя половину Кента. И Эмили первая же выговорит ему за неучтивость.

А потому все, что ему оставалось — это механически кивать, поддакивать, обещать подумать, прислать управляющего, обсудить на следующей неделе — и сходить с ума от беспокойства за жену, одновременно наблюдая краем глаза, как этот бесцветный хлыщ в темно-синем сюртуке о чем-то говорит с ней у розовых кустов.

Сначала все было безобидно. Эмили стояла, склонив голову к цветам, Ласселл приблизился.

«Ну, приблизился, ничего страшного, они знакомы, имеют право на разговор». — уговаривал он себя.

Со стороны даже казалось, что они обсуждают церковный сад: Эмили рассматривала цветы, голова хлыща чуть склонилась к ней. Он ее внимательно слушал. Джозеф сжал зубы и продолжил кивать викарию, краем глаза следя за происходящим.

Потом Ласселл шагнул ближе.

«Слишком близко, черт бы его побрал». — подумал Джозеф, сжимая кулаки.

Он уже не слушал викария. Он видел только их двоих — жену и этого человека. Видел, как она отшатнулась, как отдернула руку, словно обожглась. Видел, как он что-то говорит ей, наклоняясь все ближе, как будто не замечая, что его общество тяготит ее.

В этот момент Джозеф готов был кинуться к нему.

Не подойти. Не вмешаться. А именно кинуться. Схватить за грудь, отшвырнуть от жены, врезать по этой безупречной, холеной физиономии с наслаждением с такой силой, чтобы брызнула кровь. Повалить на землю, извалять в пыли и ударить несколько раз ногой по ребрам, услышать их треск. Аристократы так не делают, тем веселее было бы наблюдать, как вытянется самодовольная рожа этого мерзавца. Его кулаки снова сжались, а на губах появилась тень улыбки — уж слишком заманчиво было представленное им зрелище.

Он думал, что покончил с уличными привычками, едва перебравшись в свой Лондонский особняк и наняв гувернера, но, видимо, ошибался. Его происхождение всегда будет накладывать отпечаток на мысли и поведение. И сейчас он не видел в том ничего плохого.

Но худшее было впереди.

Ласселл оглянулся. Это был не случайный взгляд через плечо, не рассеянное скольжение глаз по толпе. Он искал Джозефа. На мгновение их взгляды встретились. В его взгляде не было ничего, кроме торжества. Темная тень, как рябь на воде, снова пробежала по лицу баронета,

Убедившись, что Джозеф все видит, он повернулся к Эмили и протянул ей что-то, зажатое между пальцев. Белый клочок бумаги мелькнул на солнце и исчез в тени, переданный с той неуловимой ловкостью, с какой уличные фокусники достают пени из уха пенни, а карманники обкрадывают зрителей.

Нужно было обладать по-настоящему острым зрением и, что важнее, быть готовым к любой гнусности, чтобы заметить это движение со стороны. Большинство присутствующих смотрели в другую сторону, увлеченные разговорами. Викарий продолжал вещать что-то о милосердии.

Но Джозеф заметил.

Ему показалось, что кто-то наотмашь ударил его в грудь — одним молниеносным ударом, выбившим из легких разом весь воздух. Мир на мгновение потемнел, поплыл, теряя очертания. Джозеф резко побледнел так, что даже загар, въевшийся в кожу за месяцы в Шотландии, не смог скрыть этой мертвенной бледности. Он покачнулся, панически схватился за трость, и лишь титаническим усилием воли заставил себя устоять на ногах, а не свалиться на землю на радость всей этой толпе.

Но даже его знаменитого самообладания, отточенного годами борьбы в Сити, где любая слабость грозила потерей состояния, и выживания в трущобах, где от силы духа зависела жизнь, не хватило, чтобы скрыть чувства. Кровь отхлынула от лица так стремительно, что любой, кто взглянул бы на него сейчас, понял бы: с этим человеком только что случилось нечто ужасное.

— Мистер Эттвуд? — донесся до него откуда-то издалека обеспокоенный голос викария. Голос плыл, искажался, словно доносился издалека. — Вам дурно? Вы так побледнели... Может, присядете? Позвать кого-нибудь?

Джозеф не слушал его. Он вообще не слышал ни слова. Сил хватало лишь на то, чтобы стоять на ногах. Да смотреть на эту сцену, разворачивающуюся в нескольких десятках ярдов от него, как в замедленном кошмаре.

Она, конечно же, возьмет записку.

Конечно.

Почему она должна поступить иначе?

Она возьмет. Спрячет в рукав своего голубого платья. А потом, когда останется одна, прочтет. И каждое слово, написанное этим человеком, будет отравлять их отношения.

Чудес не бывает. Ему ли не знать об этом?

Он хотел закричать. Хотел броситься туда, вырвать эту бумагу из ее рук, разорвать в клочья, швырнуть в лицо Ласселлу. Хотел сделать хоть что-то, лишь бы остановить это.

Но ноги не слушались. Тело превратилось в камень. Он стоял, вцепившись в трость, как будто от этого зависела его жизнь, и смотрел, как рушится все, что он пытался построить.

Он вдруг осознал: все было напрасно. Зря он мчался сюда из Шотландии, забыв обо всем. Зря был терпелив. Зря они приехали на эту службу.

Эмили не взяла записку.

Она стояла, прижав руку к груди, и отрицательно качала головой. Ленты на шляпке развивались на ветру.

Ласселл замер. Даже на таком расстоянии, сквозь пеструю толпу, Джозеф видел, как напряглась его спина. Как неестественно выпрямились плечи — будто он получил удар, которого не ожидал, и теперь изо всех сил пытается понять, что делать дальше. Рука с зажатой бумагой застыла в воздухе на мгновение, прежде чем медленно, очень медленно опуститься.

Она отказалась.

Воздух, которого не было в легких все эти бесконечные минуты, вдруг хлынул внутрь — со свистом, с шумом, обжигая горло. Джозеф закашлялся, хватая ртом спасительный кислород, и лишь тогда понял, что все это время не дышал.

— Мистер Дав, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — я ценю вашу заботу о приходе. Пришлите мне письменный список всех нужд с подробной сметой. Если нужна помощь, мой управляющий поможет ее составить. А сейчас, прошу меня извинить — моя жена ждет.

Речь прозвучала сухо и даже грубо, но теперь ему было все равно. Мистер Дав открыл рот, собираясь что-то сказать, но Джозеф уже не смотрел на него. Если викарию захочется оскорбиться, он оскорбится. Если захочет разнести по всему приходу весть о грубости мистера Эттвуда — что ж, пусть. Плевать. Сейчас это не имело ровным счетом никакого значения.

Сейчас важно было только одно: Эмили стояла у розового куста в компании отъявленного мерзавца и никак не могла избавиться от его общества. Для нее сегодня выпало слишком много испытаний.

К тому же он больше не собирался никогда позволить подобному случиться вновь. Больше они никогда не останутся вдвоем. Даже на виду у половины Кента, даже под наблюдением сотни чужих глаз.

Он недооценил этого человека. Следовало понять это еще вчера, когда двое из трех его адресатов в Лондоне не смогли сообщить об этом человеке ничего вразумительного. Тогда он подумал, что Ласселл — личность незначительная. Теперь знал — ему есть, что скрывать.

Джозеф уже шел по направлению к ним, когда баронет, почувствовав что-то, снова обернулся. Его взгляд, в котором на миг промелькнула растерянность и неверие в происходящее, снова исказила ненависть. В эту минуту он был похож на матерого хищника, которого лишили добычи в самый последний момент.

Он медленно спрятал записку во внутренний карман сюртука, затем что-то пробормотал его жене, и удалился. Он держался безупречно. Ни намека на ту злобу, что Джозеф прочитал еще несколько секунд в его взгляде. Со стороны он выглядел как светский человек, закончивший беседу и откланявшийся. Но Джозеф видел, как сжаты его кулаки, скрытые от посторонних глаз. Видел, как на его лице мелькнули сначала изумление, а потом злоба. Видел то, что другие не замечали.

Все только начиналось.

Глава 4: На службе. (8)

Карета тронулась, мягко покачиваясь на ухабах проселочной дороги. Эмили молчала, отвернувшись к окну, как только села в экипаж, и, казалось, рассматривала пейзаж, но Джозефу почему-то казалось, что ее глаза, обращенные к окну, не видят проплывающих мимо полей.

Джозеф сел напротив, давая жене время прийти в себя. Он не знал, что такого сказал ей сэр Альберт, и не собирался выпытывать — по крайней мере, сейчас, — но по тому, как дрожали ее пальцы, покоившиеся на коленях, было очевидно: этот человек умел быть убедительным.

— Я знаю, что ты все видел, — внезапно проговорила она, так и не повернувшись к мужу.

Голос звучал глухо, безжизненно, словно принадлежал кому-то уставшему до предела.

— Да, — мягко сказал Джозеф, не желая отпираться, — Я действительно все видел.

Эмили резко повернулась к нему. В ее глазах плескалась боль и возмущение — так смотрят на человека, застигнутого за подглядыванием, хотя разговор между ними происходил на виду у половины Кента, под солнцем, среди десятков людей.

Неожиданно ему захотелось встряхнуть ее, высказать

Ему пришлось в который уже за сегодня раз подавить вспышку раздражения. С Эмили все это не сработало бы. К тому же ему нужна живая, деятельная, равная ему по духу женщина рядом, а не мертвая, покорная тень, которая боится сказать лишнее слово.

— Это ничего не значит, — отчеканила она с жаром. Джозефу показалось, что она пытается скорей убедить себя, чем его, — Я по-прежнему прошу у тебя развода. Я готова отказаться от Крэмби-Холла, земель, от всего, что у меня есть. Оставь мне только лесопилку.

Он откинулся на сидение, несколько минут рассматривая супругу. В полумраке кареты ее лицо казалось еще бледнее, глаза — еще больше, а в упрямо сжатых губах читалось что-то отчаянное, почти детское.

Утром она вела себя совсем иначе. Какой же, черт возьми, подонок этот Ласселл. Что же он ей наговорил?

— От кого ты собираешься откупиться? — прищурившись, спросил он, сдерживая рвущееся раздражение из последних сил, — От меня? Ты серьезно?

— А почему нет? — в ее голосе послышался вызов, — Ты сам когда-то говорил, что все в этом мире продается и покупается?

— Я ошибался, — отрезал он жестче, чем намеревался, — Почему ты постоянно вспоминаешь мне то, что я делал и говорил полтора года назад? Я изменился, и ты должна была бы это заметить.

Эмили молчала. Ее пальцы перестали дрожать и теперь лежали неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в юбку, хотя она, очевидно, не осознавала этого.

— Ты действительно готова отказаться от всего, что принадлежало твоей семье на протяжении нескольких поколений, только чтобы избавиться от меня? — спросил он с вызовом.

— Да, Джозеф, — ничуть не смутившись ответила она.

— И что ты будешь делать дальше? Выйдешь замуж за этого мерзавца?

— Да! То есть нет! — с возмущением ответила она, — Не называй его так! Ты ничего про него не знаешь! Ты и мизин… — она осеклась, понимая, что ее обвинение не справедливо, но было поздно.

— Ну уж нет! Договаривай, дорогая моя пока еще жена, — он ядовито выделил последние слова и подался вперед, в глазах вспыхнул зеленый огонь, — Я что? Я и мизинца его не стою? Это ты хотела сказать, не так ли?

— Джозеф, прости. Я не то имела в виду, — растерянно ответила Эмили, понимая, что перегнула палку.

Но Джозеф не мог уже остановиться.

— А не кажется ли тебе, что ты вообще ничего не знаешь о своем баронете? Что он за человек? Как он жил до встречи с тобой? Сколько ему? Лет тридцать пять? Половина жизни прожита. Так как он прожил эту половину?

— А ты очевидно что-то о нем знаешь? — огрызнулась Эмили, но в тоне послышались сомнения.

— Нет, но, реши я связать свою жизнь с кем-то, уж постарался разузнать о нем все. Тебе не приходило в голову, что это элементарная осторожность? Или ты выдумала себе идеал, и сама же в него поверила?

— Он благородный человек, — упрямо ответила Эмили, понимая, что эти слова звучат слишком наивно даже для нее самой, — Это все, что мне нужно знать.

— Ну, конечно же! — ехидно усмехнулся Джозеф, — Благородный. Не чета мне. А между тем, есть в нем что-то гнилое. Я чую это за милю. Таких, как он, я встречал в Сити — с виду безупречные джентльмены, а внутри — пустота и расчет. И знаешь что? Они оказывались худшими мерзавцами, чем те, что выглядели подлецами. Уверяю тебя, Эмили: он не так прост, как кажется. И когда-нибудь ты это поймешь. Надеюсь, будет не поздно!

— Ты просто ревнуешь! — выпалила она.

— Я? Ревную? К нему? — Джозеф сделал неопределенный жест рукой, — Не дури, Эмили. Ревнуют к равным. А он мне не ровня.

— Джозеф! Посмотри на нас: мы только и делаем, что ругаемся. Так было с самого начала.

— Да неужели! А я, знаешь ли, вспоминаю прошедшую неделю, за которую мы ни разу не поругались! Ни разу, Эмили! Мы завтракали вместе, мы обедали, мы говорили о делах, о книгах, о Шотландии, о твоей лесопилке. Ты смеялась над моими шутками, Эмили. Ты смотрела на меня без страха и отвращения. Неужели тебе было плохо?

Она молчала, и тогда он осознал, что смог посеять в ней зерно сомнения.

— Неужели ты готова променять это на неизвестность? — тихо продолжил он, — На человека, о котором ты не знаешь ничего, кроме того, что он благороден? Знаешь ли ты, что я десятки раз видел, как благородные люди совершают такие преступления, на которые у неблагородных не хватило бы ни духу, ни воображения.

Эмили смотрела на него, и в ее глазах метались тени.

— Не знаю, — проговорила она, прислонив руку к лицу, — Я ничего не понимаю.

— Тогда подожди, — уже миролюбивее сказал Джозеф. — Не сейчас. Дай нам время. Дай себе время.

Она не ответила. Только отвернулась к окну, где за пыльным стеклом проплывали поля, залитые солнечным светом. Где-то вдалеке показалась отара овец. Ветер донес собачий лай и блеяние.

Джозеф видел, что ее пальцы больше не сжимают складки голубой юбки мертвой хваткой. Она в бессилии откинулась на сидение, как и он вымотанная ссорой.

— Давай мы вернемся к этому разговору осенью, — проговорил он спустя несколько минут и поспешно добавил, — Я не говорю, что дам тебе развод. Я говорю только о том, что мы вернемся к этому разговору, и я всерьез рассмотрю такую возможность.

Он специально выделил последнее слово, чтобы у Эмили не было иллюзий, что он пообещал ей развод.

Она вздрогнула и посмотрела на мужа.

— Почти два месяца, — повторила она, и в ее голосе прозвучало отчаяние, — Это слишком долгий срок. Ты не понимаешь…

— А куда ты торопишься? — мягко перебил Джозеф, не повышая голоса, и предположил, — Или, может быть, не торопишься, а боишься?

Она замерла.

— Чего ты боишься, Эмили? — спросил он, — Того, что изменишь свое решение? Или того, что твой безупречный баронет изменит свое? Ты ведь не уверена в нем, не так ли?

По лицу жены пробежала тень. Джозеф увидел, как дрогнули ее ресницы, как чуть заметно сжались губы. Этого было достаточно. Он читал ее как открытую книгу, и это доставило ему мрачное удовлетворение.

— Да, — кивнул он, и в его голосе прозвучало торжество, которое он не смог бы скрыть, даже если бы хотел, — Ты боишься, что он передумает. Что

Он откинулся на спинку сиденья, самодовольно сложив обе руки на трости.

— А ведь я готов был тебя ждать, Эмили. Когда в Лондоне я делал тебе предложение, я был готов ждать от тебя ответа и более долгий срок. Знаешь какой?

Она молчала, глядя на него.

— Пять месяцев! — торжественно объявил он.

— Джозеф, тебе был нужен только титул моего отца. Это другое…

— А в чем отличие? Если он тебя любит, то будет ждать от тебя ответа и два месяца, и даже год. А если нет … тогда зачем он тебе? — он улыбнулся, понимая, что ему удается переубедить жену, — У меня не было никакой уверенности в том, что ты согласишься. Лишь надежда на собственное упорство. Я не отступился, и в конце — концов ты вышла за меня замуж по собственной воле. Я не тащил тебя под венец силком.

На мгновение лицо Эмили смягчилось. Щеки ее чуть порозовели, в уголках губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Она вспоминала — Джозеф ясно видел это — то время, которое предшествовало дню, когда она наконец согласилась стать его женой.

— Ты хочешь сказать… — начала она.

— Я хочу сказать только одно, — мягко, но настойчиво перебил Джозеф, наклонился к ней и взял за руку, — Подожди до конца лета. Полтора месяца. Это не такой уж большой срок.

Он смотрел ей в глаза, не отпуская, вкладывая в свой взгляд всю убедительность, на которую был способен.

— Если за это время ты поймешь, что не хочешь остаться со мной, что я тебе противен — мы вернемся к этому разговору вновь и я обещаю всерьез обдумать возможность развода. Слово джентльмена.

Она усмехнулась.

— Ты не джентльмен, Джозеф. Ты сам это говорил.

— Верно, — он не обиделся, принимая ее правоту, — Но слово свое я держу, ты знаешь.

При всех своих недостатках, при всей грубости и непредсказуемости — Джозеф Эттвуд никогда не нарушал данного слова. Он мог увиливать, недоговаривать и жонглировать словами. Но никогда не нарушал своих обещаний. И Эмили это было известно.

— Полтора месяца, — повторила она эхом, понимая, что добиться большего не сможет.

— Полтора месяца, — подтвердил он, — И если после этого ты все еще захочешь уйти — мы вернемся к этому разговору. Я выслушаю тебя. Я рассмотрю твои доводы. Я обещаю.

Как и всегда, он был слишком осторожен, чтобы обещать что-то конкретное. Но даже расплывчатое «обещаю подумать» вселяло надежду на благополучный, как казалось в эту минуту Эмили, исход.

— Хорошо, — выдохнула она, — Но мы вернемся к этому разговору первого сентября.

— Я и не ждал другого ответа, — улыбнулся он.

Его жена отвернулась к окну, но теперь ему показалось, что она и в самом деле рассматривает пейзаж. Теперь она действительно смотрела на проносящиеся мимо поля, на небо, по которому плыли редкие облака. Ее плечи, еще минуту назад напряженные до дрожи, медленно расслабились. Руки мягко легки рядом с коленями, больше не теребя и не хватая складки платья. Она выглядела спокойной.

Джозеф отпустил ее руку, откинулся на сиденье и задумался. Он чувствовал себя так, будто только что завершил самые изматывающие переговоры в своей жизни.

Он выиграл время. У него есть полтора месяца, чтобы убедить жену, что их брак стоит того, чтобы не расторгать его, и вывести на чистую воду сэра Альберта.

Глава 5: День испытаний

Джозеф грязно выругался — с той грубой непосредственностью, которая прорывалась в минуты крайнего раздражения Годы, потраченные на то, чтобы избавиться от уличных привычек, кокни, въевшегося в речь, как сажа в кожу, — все летело к чертям в такие моменты. Гувернер, правильное произношение, часы тренировок перед зеркалом, когда он растягивал гласные, чтоб походить на этих чертовых аристократов, — ничего не работало, когда он выходил из себя.

Раньше он этого стыдился. Сейчас это уже не волновало.

К тому же были другие заботы. И куда более важные, чем необходимость соответствовать чьим-то представлениям об аристократизме.

Письмо мистера Хиггинса, банкира, которому он писал неделю назад по поводу Ласселла и которое вызвало такую бурю эмоций, лежало на столе смятым в комок. Сегодня утром, когда Дэниэлс принес ему его на серебряном подносе вместе с чашкой кофе, Джозеф надеялся, что уж Хиггинс-то, с его связями и доступом к финансовым тайнам половины графства, сумеет сообщить хоть что-то дельное. Хоть кроху информации. Хоть намек на скелет в шкафу этого безупречного баронета.

После двух предыдущих провалов, это было особенно необходимо.

И снова — ничего.

Он разгладил бумагу дрожащими от злости пальцами и перечитал последние строки, словно надеясь, что между ними проступит нечто, упущенное при первом прочтении. Но строки оставались теми же — гладкими, благопристойными, безнадежно пустыми. Совсем бесполезными.

«...весьма почтенный джентльмен...»

«...ни разу замечен не был...»

«...репутация безупречна...»

Он вновь в раздражении отшвырнул письмо. Бумажный комок описал дугу и приземлился где-то под столом, рядом с корзиной для мусора. Джозеф даже не посмотрел, куда он упал. Откинулся на спинку кресла, задрал голову и уставился в потолок библиотеки, где плясали тени от утреннего солнца, пробивавшегося сквозь листву за окном.

Да как это вообще возможно?

Три письма. Три независимых источника. И все трое, словно сговорившись, рисовали портрет человека, который просто не может существовать в природе. Человека без грехов, без слабостей, без темных пятен в прошлом.

Сэр Альберт Ласселл не играл в карты — ни в клубах, ни в частных домах. Не ставил на скачках — ни шиллинга, даже когда весь Ньюмаркет сходил с ума, захлебываясь восторгом от очередного коня. Даже сам Джозеф иногда из ленивого любопытства ставил по мелочи на фаворита или перекидывался партией-двумя в вист. Но нет: Ласселлу были не известны эти грехи.

Он не водился с подозрительными личностями — его круг общения состоял из таких же безупречных, скучных до тошноты соседей, которые съезжались на званые обеды и разъезжались по своим поместьям, не оставляя после себя ни сплетен, ни скандалов. Ни одной любовницы, ни одного внебрачного ребенка, ни одного долга, который пришлось бы выбивать через суд.

Двое первых корреспондентов рассыпались в похвалах, называя его образцом добродетели и украшением общества. К их хвалебным одам мистер Хиггинс присоединил свою характеристику — более сдержанную, деловую, но оттого не менее раздражающую. Баронет, писал он, едва сводит концы с концами, но существенных долгов не имеет. Доходы скромны, расходы еще скромнее. Живет по средствам. Ничего необычного.

Ничего. Интересного.

Джозеф сжал переносицу пальцами, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Это

Безупречная репутация — это само по себе подозрительно. Джозеф прожил достаточно долго и видел достаточно людей, чтобы знать: у каждого есть свои тайны, более или менее невинные. Каждому есть, что скрывать.

У его с виду добродетельной жены были постыдные моменты в прошлом, известные ему, но о которых Эмили предпочла бы начисто забыть. У него самого, при всей его внешней грубости и прямоте, были секреты, о которых не догадывалась супруга — и хорошо, что не догадывалась.

А этот — чист. Слишком чист. Как стеклышко. Как первый снег. Как...

Как умело вычищенная перед приездом хозяина конюшня.

Мысль мелькнула и погасла, не успев оформиться, но оставив после себя смутное, липкое ощущение — он что-то упускает. Что-то важное, что лежит прямо перед ним, но он не может разглядеть.

Джозеф встал и подошел к окну.

Серые, размытые сумерки медленно отступали, уступая место первым лучам солнца, которые золотили верхушки деревьев. За окном библиотеки просыпались птицы, их щебет врывался в комнату через приоткрытое окно вместе с прохладой утреннего воздуха, пахнущего розами и свежестью. Впереди был долгий, напряженный день — из тех, что обычно вызывают деловой азарт.

Обычно.

Но сегодня по какой-то странной, необъяснимой причине ему хотелось остаться дома.

Он стоял у окна и смотрел, как сад медленно просыпается, держа в руках фарфоровую чашку с кофе. Он так и не полюбил этот гадкий, отвратительный вкус, хотя деревенские сливки и мед, которые подавали в Крэмби-Холле, заметно смягчали его горечь. Но открыл для себя, что этот напиток вселяет в него бодрость лучше любого чая, и теперь мирился с неприятным послевкусием ради возможности не клевать носом над бумагами в самый разгар дня.

Ночью он так и не смог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал, снова ложился, ходил по комнате, как зверь в клетке. Мысли о Ласселле, о письмах, об Эмили — все это крутилось в голове, не давая покоя. Под утро он сдался, оделся и спустился в библиотеку, где провел последние два часа, бессмысленно перебирая бумаги и пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы.

И теперь его мучала головная боль, верный спутник всех ночных бдений. Она пульсировала в висках.

Выезжать нужно было не позже, чем через час. До дальнего арендатора — добрых два часа дороги верхом. Земельный спор с соседом, который мог урегулировать только лендлорд, требовал его присутствия. Формальность, скучная и неизбежная, но необходимая, если он хочет, чтобы арендаторы прониклись к нему уважением.

Джозеф привычно потер переносицу большим и указательным пальцами, надеясь заглушить боль. Та отступила, но не исчезла совсем, затаилась где-то глубоко в затылке, готовая вернуться при первом удобном случае.

Он отвернулся от окна, со звонким стуком поставил чашку на серебряный поднос и оглянулся. Его взгляд зацепился за диван, притулившийся на противоположной стороне в углу напротив письменного стола.

Поначалу Эмили приходила в библиотеку, очень быстро выбирала книгу и, не задерживаясь ни секунды дольше необходимо, уходила прочь, чтоб скоротать пару свободных от обязанностей часов за чтением.

Вскоре, привыкнув к присутствию мужа, стала оставаться в библиотеке, садилась на этот самый диван в самой чопорной, строгой и должно быть совсем неудобной позе. Спина прямая, ноги вместе, голова чуть наклонена — да как в таком положении вообще можно читать?

И только пару дней назад, почувствовав себя совсем расслабленной рядом с ним, скинула домашние туфли, и уже больше не таясь, устроилась с ногами, откинувшись на подушки.

Он помнил этот момент. Как замер, боясь спугнуть. Как смотрел на нее поверх бумаг, делая вид, что поглощен чтением отчета. Как в какой-то момент между ними завязалась беседа — сначала о делах, потом о пустяках.

Она рассказывала о клумбе, которую хотела разбить у восточного крыла. О сортах роз, которые выписала из Франции. О том, как мистер Дав хвастался своими цветами, но у него, конечно, нет такого вкуса, как у нее. Она говорила с таким жаром, как будто намеревалась состязаться с ним в этом искусстве.

Джозеф слушал и думал о том, что готов слушать ее бесконечно.

А потом, сморенная дневным зноем и убаюканная его молчаливым присутствием, она заснула. Прямо на этом диване. Книга сползла с коленей, голова склонилась набок, губы приоткрылись, и она дышала ровно, глубоко, как спят только совершенно спокойные люди.

Он тогда отложил бумаги. Просто сидел и смотрел. Солнечный зайчик скользил по ее лицу — по лбу, по закрытым векам, по щеке, по губам. Тени от ресниц дрожали, когда ветер за окном шевелил листву.

В тот день он чувствовал себя почти счастливым. И не имело никакого значения, что на разбор бумаг ушло вдвое больше времени, чем обычно.

Именно тогда он впервые пожалел, что попросил Эмили устроить ему отдельный кабинет.

Новый кабинет должен был разместиться в одной из дальних комнат восточного крыла — просторной, с высокими окнами, выходящими в парк. Ремонтные работы уже закончились, плотники заканчивали делать нехитрую мебель, которой должно было хватить на первое время: стол, кресло, книжные шкафы. Расчет был на то, что здесь никто не будет его отвлекать от работы.

Но теперь Джозеф с сожалением думал, что Эмили сюда не придет, а ему будет не хватать ее присутствия.

Теперь он смотрел на этот самый диван, вспоминал жену и думал, как защитить ее от притязаний человека, о котором он знает лишь то, что тот нищ как церковная мышь.

Баронет едва сводил концы с концами. Жил в скромном поместье, которое, по слухам, походило скорей на деревенский дом, пусть и большой. Не играл, не кутил, не сорил деньгами — просто существовал, судя по всему, экономя каждый пенни.

И при этом ухаживал за Эмили. За женщиной, у которой богатое придание — поместье, земли и леса, которые при умелом управлении способны приносить немаленький доход.

Совпадение?

Джозеф не верил в совпадения. Слишком долго прожил в мире, где за каждым «случайно» стоял чей-то расчетливый интерес.

Он чувствовал опасность. Интуиция неоднократно спасала ему жизнь в трущобах и состояние в Сити. И теперь она твердила, что этот человек был опасен.

Но доказательств не было. Только ощущения. Только догадки.

А Эмили по какой-то непонятной причине не спешила расставаться со своими иллюзиями и видела в этом мерзавце образец добродетели.

Как же не хватало здесь Томаса!

Каким-то невероятным образом тот умел находить нужную информацию о любом человеке. Он знал, к кому обратиться, как задать вопрос, как сложить разрозненные

Привыкнув поручать секретарю дела подобного рода, Джозеф сам не заметил, как утратил этот навык. Зачем он ему, если он платит другому человеку, и платит хорошо, если будет вникать во все тонкости того, как тот добивается результата?

Но теперь Томас в Шотландии, управляет шахтами, решает проблемы с местными, вникает в тысячу мелочей, которые Джозеф взвалил на него перед отъездом.

Он снова повернулся к окну. Солнце поднялось выше, заливая розарий золотом. В своей комнате мирно спала его жена, не подозревая, что он не сомкнул глаз всю ночь, думая о ней и о том, как защитить ее от той смутной угрозы, которую чувствовал.

Пора было ехать.

Он оттолкнулся от подоконника, поправил сюртук и вышел из библиотеки, стараясь не смотреть больше на пустой диван в углу.

Глава 5: День испытаний. (2)

Утро следующего дня выдалось на редкость ясным. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить золотом восточный фасад Крэмби-Холла, но еще не успело раскалить воздух до той тяжелой, томной духоты, что обычно наступала к полудню.

Джозеф уехал рано — еще до завтрака, оставив коротенькую записку, переданную через дворецкого: направляется к одному из дальних арендаторов, просит не ждать его слишком рано. Выразил надежду, что вернется к середине дня, но, если опоздает, то уж к пяти часам, когда к ним явится миссис Энслоу — «старая перечница», как он ее назвал (и Эмили невольно улыбнулась этому определению), — точно будет.

Эмили читала эти несколько скупых, лаконичных строк за утренним чаем, и странное чувство шевельнулось в груди. Смесь облегчения от того, что можно побыть одной, и... чего-то еще.

Конечно, ее беспокойство объяснялось просто: предстоящий визит миссис Энслоу, этой придирчивой, властной вдовы, от чьего мнения зависело так много в местном обществе. Конечно, она волновалась. Конечно, ей хотелось, чтобы Джозеф был рядом и разделил с ней это испытание. Это совершенно естественно для любой хозяйки дома, принимающей столь важную гостью.

Ее вполне удовлетворило это объяснение.

В конце концов, какая же еще могла быть причина?

Не скучает же она по мужу в самом деле. Это просто абсурд!

Не желая думать об этом дольше, она быстро закончила с завтраком и вышла в сад.

Ее внимания требовала маленькая клумба у восточного крыла, которую она облюбовала еще весной. Раньше заняться этим собственноручно было невозможно. Но с некоторых пор у нее появилось больше времени, которого хватало не только для чтения хозяйственных книг, но и для более фривольной литературы (впрочем, увлечение романами она все еще скрывала от мужа), а теперь и для садоводства.

В конце — концов, ей хотелось утереть нос мистеру Даву, который с таким самодовольством рассуждал о своих успехах на этом поприще, что прямо-таки напрашивался, чтоб кто-то взял на себя труд усмирить его гордыню. Эмили улыбнулась про себя, представив лицо викария, когда он увидит ее лаванду.

Ей нравилось возиться с цветами — это успокаивало, позволяло думать о всяких пустяках. Сегодня она пересаживала молодые кустики, привезенные из питомника в Лондоне главным садовником неделей ранее. Руки в перчатках бережно расправляли нежные корешки, земля сыпалась в лунку, пахло влажной почвой, солнцем и скошенной травой.

Она так увлеклась, что не заметила, как совершенно не аристократично вымазалась в земле. Испачканы были не только перчатки, но передник и даже светлое платье, которое она совершенно непредусмотрительно решила надеть. В былые времена ее бы отчитала чопорная гувернантка, но сейчас отчитывать было некому, а Джозефа, Эмили почему-то была в этом уверена, не напугал бы ее вид.

Полностью погрузившись в свои мысли, она вздрогнула, когда услышала за спиной чьи-то шаги. Они раздались слишком близко и слишком внезапно — человек подошел бесшумно, как будто умел летать, и только в самый последний момент приземлился на гравий и выдал себя. Сердце подскочило к горлу, она едва удержалась от вскрика, инстинктивно сжав в руке комок влажной земли.

— Эмили, — позвали ее.

Голос был ровным, бархатистым, хорошо поставленным — и до боли знакомым.

Пауза. И тут же грустное, с оттенком упрека:

— Раньше вы никогда не пугались моего присутствия.

Сердце пропустило удар и забилось чаще — но вовсе не от радости. Эмили быстро взглянула на небо, лихорадочно прикидывая, сколько времени могло пройти. Может, она провозилась со своей клумбой дольше, чем казалось? Может, уже давно перевалило за полдень, а она просто не заметила?

Но нет — солнце стояло еще слишком низко над горизонтом, в воздухе все еще чувствовалась утренняя прохлада, а на газоне блестела не успевшая высохнуть роса. Для визитов было еще слишком рано, даже для самых близких друзей.

Да и ситуация принимала двусмысленный оборот. Одно дело — принимать подобного рода гостей, когда муж в Шотландии, за тысячу миль отсюда. Тогда это могло выглядеть как дружеское участие. Совсем иное — когда Джозеф уехал всего пару часов назад. Слухи, как она поняла, распространяются в деревне со скоростью лесного пожара. Она и так дала достаточно пищи для сплетен, к чему усугублять ситуацию?

Так что понадобилось сэру Альберту в столь неподходящее время? С его деликатностью, безупречным знанием светских манер он бы не стал ставить ее под удар без веской причины.

Она медленно повернулась к нему, стараясь унять биение сердце.

— Сэр Альберт, — настороженно ответила она, все еще не понимая, зачем он здесь, и надеясь, что не произошло ничего ужасного, — Какой сюрприз. Я не ждала визитов так рано.

Он стоял в нескольких шагах — безупречный, как всегда: бежевый сюртук, белоснежная сорочка. Даже сапоги выглядели так, как будто он не преодолел верхом немаленькое расстояние до их поместья. В утреннем свете его бесцветные глаза казались почти прозрачными. Он окинул взглядом ее испачканные землей перчатки, светлое платье, которое было теперь безнадежно испорчено. Чуть поморщился, разглядев грязный след на щеке, который она оставила, пытаясь рукой смахнуть упавшую на лоб прядь волос.

— Я проезжал мимо и не мог не заметить вас, — произнес он с той печальной улыбкой, которая всегда так обезоруживала ее, — Я вижу, что ваш супруг уже приобрел над вами столько власти, что вы выглядите скорей как деревенская простушка, чем будущая маркиза.

Эмили неопределенно пожала плечами, но не торопилась оправдываться. В самом деле, она действительно выглядела не лучше своего же садовника, но слова баронета неприятно кольнули ее. Объяснить сэру Альберту, что заниматься пересадкой лаванды — ее личный выбор и даже удовольствие, казалось невозможным.

И вдруг, совершенно некстати, она подумала о Джозефе. Он бы только усмехнулся, увидев ее всю в земле. Может быть, сказал бы что-то насмешливое, но совсем не обидное, протянул бы платок или вытер бы сам. Но точно не смотрел бы с таким укором, будто она совершила преступление.

Странно. Раньше она не замечала, чтобы сэр Альберт смотрел на нее с укором.

Да нет! Глупость какая. Ей показалось.

Баронет, так и не дождавшись ответа, тем временем продолжил.

— Я хотел извиниться за вчерашнее, — тихо сказал он, делая шаг ближе, — Я вел себя непозволительно. Эта сцена у церкви... это было недостойно ни вас, ни меня. Я не должен был давить на вас. Не должен был заставлять вас чувствовать себя неловко. В конце — концов, если вы выбрали своего мужа — в этом нет ничего предосудительного. Но я должен знать это точно. Я не могу больше жить в неизвестности.

Эмили наконец подняла голову. В его глазах было столько отчаяния, что у нее сжалось сердце.

— Вы не должны извиняться, сэр Альберт, — сказала она мягко, — Но уверяю вас, вы поняли все неверно.

— Неверно? — он горько усмехнулся, — А как можно понять иначе? Я люблю вас, Эмили. Я люблю вас уже много месяцев. И видеть, как вы смотрите на него… как вы держите его за руку... как улыбаетесь… — он отвернулся, будто борясь с эмоциями, — Это было выше моих сил.

— Сэр Альберт, — Эмили неосознанно сделала шаг к нему, тронутая его болью, — все совсем не так, как вам вчера показалось. Я постараюсь объяснить. Это сложно…

— Сложно, Эмили? — перебил он ее, — Я же не прошу вас отвечать мне взаимностью, — продолжал он. — Я не прошу вас бросать все и бежать со мной. Я прошу только одного: чтобы вы были честны с собой. Чего вы хотите на самом деле? — он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, — Я мучался всю ночь, вспоминая наш разговор. Вы выглядели очень испуганной, когда уезжали. Что произошло вчера после церкви? Он что-то сделал вам? Сказал? Угрожал? Вы боитесь его и поэтому не можете ничего объяснить?

Эмили колебалась. Она не была готова обсуждать свой вчерашний разговор с Джозефом. И тем более их отношения. Не тогда, когда ее лицо, руки и одежда запачканы землей, а сам факт этой встречи почти скандален. Но сэр Альберт смотрел на нее с таким участием, с таким искренним беспокойством, с такой готовностью выслушать и понять...

— Вовсе нет. Джозеф не позволил себе ничего подобного, — сказала она на выдохе, — Мы говорили о разводе.

— О разводе? — в его голосе послышалась надежда.

— Да, но он пока не готов дать мне его.

— Эмили, — сказал он мягко, — возможно вам не хватило убедительности?

— Нет, уверяю вас, — с жаром ответила она, но тут же уловила в своем голосе жалкие, оправдывающиеся нотки и постаралась добавить твердости, — Я говорила ему, что готова отказаться от всего. От Крэмби-Холла, от земель, от всего, что у меня есть. Лишь бы он дал мне свободу.

Сэр Альберт замер. На его лице появилось странное выражение, но Эмили не смогла определить, о чем же он думает.

— От всего? — переспросил он медленно, — Эмили, вы понимаете, что говорите? Крэмби-Холл принадлежал вашей семье поколениями. Это ваше наследие. Ваша история.

— Я знаю, — она покачала головой, — Но это не столь высокая цена, если я буду свободна...

— Нет, — перебил он твердо, — Нет, Эмили. Вы не должны так поступать.

Она удивленно посмотрела на него.

— Не должна?

— Послушайте меня, — он подошел ближе, и теперь между ними было всего несколько футов. Эмили могла уловить запах крепких сигар, которые сэр Альберт предпочитал курить, — Я понимаю, как вам тяжело. Я понимаю, что вы готовы на все, лишь бы вырваться из этого брака. Но отдавать ему все — это слишком легкомысленно.

Он говорил мягко, но в каждом слове чувствовалась непривычная жесткость.

— Ваш муж никогда не сможет по достоинству оценить этот жест. И управиться с таким большим поместьем должным образом — тоже. Для этого необходимо родиться в нашей среде, иметь наше воспитание, понимать традиции. Кроме того, это же ваша собственность. Ваше законное наследство.

Он покачал головой с выражением снисходительной укоризны.

— Похвально, что вы столь благородны к тому, кто по положению гораздо ниже вас, но это же полное безумие.

— Подождите, я не понимаю…

— Эмили, — он улыбнулся хорошо знакомой печальной, обезоруживающей улыбкой, но глаза оставались холодными, — Крэмби-Холл — это не просто дом. Это земли, которые кормили ваших арендаторов веками. Это леса, это пастбища. Вы не можете просто взять и отказаться от всего этого. Это безответственно.

Эмили смотрела на него, и в ее голове постепенно складывалась картина, которую она отказывалась признавать. Что-то было не так. Что-то в его словах, в его интонациях, в его глазах…

— Вы так беспокоитесь о моем благополучии, — сказала она тихо, еще не понимая толком, к чему все идет, но интуитивно чувствуя тревогу.

— Конечно, — он снова улыбнулся, из тона исчезла непривычная жесткость, а может, ее и вовсе не было? — Я же люблю вас. И хочу для вас только лучшего. А лучшее для вас — сохранить то, что принадлежит вам по праву.

— А лесопилку? — вырвалось у нее прежде, чем она подумала, почему же ее так интересует этот вопрос, — Вы ничего не говорили о лесопилке.

Он чуть заметно нахмурился и выглядел озадаченным.

— Лесопилка? — переспросил он, как будто напрочь забыв о ней, — Ах да, ваше маленькое предприятие. Ну, это такая мелочь по сравнению с поместьем. Конечно, если она так вам нужна.

— Я попросила Джозефа оставить ее мне, и не думаю, что он станет на нее претендовать.

Сэр Альберт на мгновение замер. Его лицо оставалось безупречно-доброжелательным, но что-то в глубине глаз мелькнуло и погасло — слишком быстро, чтобы Эмили успела понять, что это было.

— Как благородно с его стороны, — произнес он с едва уловимой иронией, — Отдать вам эту крошечную лесопилку, оставив себе все остальное. Поистине, великодушие угольного короля не знает границ.

— Он не дал мне четкого ответа. Он сказал, что мы вернемся к этому обсуждению позже.

— Позже? — переспросил сэр Альберт, и в этом слове прозвучало столько яда, сколько она никогда от него не слышала, — Эмили. Неужели вы не видите. Он будет тянуть время, обещать, уговаривать, а в конце концов вы останетесь ни с чем. И с ним. Он будет относиться к вам как к рабыне. Когда произойдет это «позже»? Через месяц? Через

Эмили молчала. В голове у нее все перемешалось: слова Джозефа, слова сэра Альберта, собственные сомнения, страх, надежда. А чувство неясной тревоги, появившееся с первых секунд этой встречи, все усиливалось.

— Я обещала подождать до осени, — проговорила она, — Первого сентября мы вернемся к этому разговору.

Сэр Альберт смотрел на нее долго, очень долго. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение.

— До осени, — повторил он, и в его тоне снова послышались жесткие нотки, — Значит, я должен ждать еще полтора месяца и не получить никаких гарантий?

— Полтора месяца не столь большой срок, — ответила Эмили, вспоминая слова мужа и вопреки всему чувствуя легкое раздражение, — И вы можете не ждать. Я никогда не просила вас об этом. Другого ответа у меня, к сожалению, пока нет.

Воцарилось молчание. По лицу сэра Альберта вновь что-то промелькнуло, но тут же исчезло, смытое привычной маской печальной учтивости.

— Знаю, — наконец сказал он миролюбиво, и напряжение в его голосе исчезло, сменившись привычной мягкостью, — Знаю. Но я буду ждать. Потому что люблю вас. Потому что верю, что вы сделаете правильный выбор.

Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, и снова стал тем безупречным, благородным джентльменом, которого она знала все эти месяцы.

— Но запомните, Эмили, — добавил он, и в его голосе вновь появились металлические нотки, — Если вы отдадите ему все: Крэмби-Холл, земли, леса — вы останетесь ни с чем. Без дома. Без средств. Без будущего. Вы станете полностью зависимы от его милости. А он, поверьте, не из тех, кто проявляет милость.

— Но я думала, у меня будете вы — вырвалось у Эмили прежде, чем она успела обдумать эти слова.

Сэр Альберт нервно улыбнулся — впервые за все время его улыбка показалась девушке не печальной, а почти злой. Глаза его на мгновение стали жесткими, холодными, чужими. Она удивленно моргнула, не ожидая такой реакции. Воцарилось молчание.

— Эмили, — сказал он наконец, и голос его снова обволакивал, снова был мягким и печальным, — мне так хочется преподнести вам сокровища этого мира. Поверьте, нет ничего, чего бы я не сделал для вашего счастья. Но, к сожалению, мои средства весьма ограничены. Я скромный сельский джентльмен, а не выскочка, по нелепой случайности наживший состояние. Я знаю, вы не думаете об этом сейчас, — он поднял руку, останавливая готовые сорваться с ее губ слова, — вы думаете о свободе. О счастье. О любви. Но свобода без средств к существованию — это иллюзия. Счастье без дома — это мираж. А любовь... - он печально улыбнулся, возвращаясь к привычному образу, — любовь часто уходит, когда приходят проблемы. Я не хочу, чтобы вы оказались в положении, где вам придется выбирать между мной и крышей над головой.

В его словах была логика. В них была забота. Но тогда почему ей так холодно, несмотря на теплое утреннее солнце, когда она смотрит на него?

— Я не помешал? — раздалось со стороны дома.

Глава 5: День испытаний. (3)

Эмили в испуге обернулась на голос.

Сердце, только начавшее успокаиваться после появления сэра Альберта, снова подскочило к горлу и забилось в панике.

Ее муж стоял неподалеку, прислонившись плечом к старому дубу, частично скрытый его раскидистой кроной, и с самым безмятежным видом доедал яблоко.

Хруст был слышен даже на расстоянии. Совершенно не аристократично. Очень по-уличному. Буднично.

Жутко.

Сколько же он провел здесь времени? И почему они его не заметили? И что ему удалось услышать?

В движениях Джозефа была привычная, ленивая грация большого хищника, который уже выбрал жертву и теперь наблюдает, как она мечется, не подозревая, что исход предрешен. На лице — спокойствие. Даже любопытство. Как у человека, наблюдающего за занятным спектаклем.

И это пугало больше всего.

Именно с таким лицом Джозеф принимал самые жесткие решения. Именно таким она видела его в Лондоне перед тем, как он разорвал контракт с многолетним партнером, уличенным в махинациях. Именно с таким видом рассказывал о том, как уволил управляющего, заподозрив, что тот шпионил за ним.

Эмили со всей ясностью вдруг увидела эту сцену его глазами.

Картина выходила неприглядная.

Жена, которую он оставил всего на пару часов назад, тут же убежала в сад к другому мужчине, который открыто признавался ей в любви, и не скрывал, что хочет жениться. И не было никакой разницы, что вчера она не приняла от него записку на церковном дворе. Все выглядело так, как будто тайно сговорившись, она дождалась отъезда мужа и пригласила любовника в поместье.

Любовника. Хотя она никогда не позволяла сэру Альберту ничего лишнего. Он даже за руку ее не держал!

Но разве Джозеф поверит?

Разве кто-то поверил бы на его месте?

Джозеф не спешил. Он спокойно дожевал яблоко, бросил огрызок в кусты и только тогда, неторопливо, как на прогулке, направился к ним. Ни гнева, ни спешки. Только та самая ленивая, опасная грация.

— Джозеф, это не то, что ты думаешь, — выдохнула Эмили, краем глаза заметив, как вздрогнул сэр Альберт.

— А что я мог подумать? — Джозеф перевел на нее взгляд — и она вдруг поняла, что в этом взгляде нет ни гнева, ни презрения. Только усталость и какая-то странная нежность, выглядящая пугающе при нынешних обстоятельствах. Но уже в следующую секунду он снова смотрел на баронета, и на его губах появилась улыбка, в которой Эмили почудился оскал, — Всего лишь дружеский визит соседа. Пожалуй, чуть рановато, но сэр Альберт должно быть не знает тонкостей светского этикета. Что поделать? — он притворно вздохнул, — Деревня всегда отстает от столицы.

Баронет открыл было рот, собираясь что-то ответить, но Джозеф уже не слушал его. Он повернулся к Эмили. И в этот раз она увидела совершенно отчетливо: когда он смотрел на нее, из взгляда уходила жестокость.

— Дорогая, — сказал он мягко, — ты сегодня особо очаровательна. Я вижу, ты решила заняться клумбой, но тебе помешали, — он подошел к ней вплотную, заслоняя от сэра Альберта, и вытащил из кармана жилета белоснежный платок с вышитой монограммой, — Позволь мне.

Эмили закрыла глаза. Ей стоило огромных усилий не отшатнуться, когда он склонился к ней. С одной стороны, от неловкости ситуации, когда столь интимный жест наблюдал посторонний. С другой стороны, она все еще не была до конца уверена, что он не злится на нее.

Но его движения были нежными. Осторожными. Почти бережными.

Платок коснулся ее щеки, стирая грязь, которой она даже не замечала. Джозеф водил

Конечно, он в ярости. Но не ее поведение тому причиной.

— Джозеф… — шепнула она едва слышно, одними губами, открывая глаза, надеясь сказать, что визит сэра Альберта не был подстроен.

— Тихо, — ответил он шепотом, — Все хорошо. Потом.

Он убрал платок, и на мгновение их взгляды встретились. В его глазах отражение себя, испуганной, растерянной, но уже не такой одинокой.

А потом он перевел взгляд на ее руки.

— Ты вся в земле, — заметил он с безобидной усмешкой.

Эмили открыла было рот, чтобы объяснить свой неподобающий вид, но он не дал ей и слова сказать. Ловким, почти неуловимым движением стянул с ее руки перчатку и поцеловал прямо в испачканную ладонь. У нее перехватило дыхание. На мгновение мир перестал существовать — только тепло его губ на ее ладони. А потом Джозеф, будто ничего не случилось, кивнул на лаванду:

— Красивая клумба. Томпсону, — упомянул он имя главного садовника, — стоит поучиться у тебя.

За спиной Джозефа, не зная, куда себя деть, нервно переминался с ноги на ногу сэр Альберт. Наконец он откашлялся и проговорил, судорожно поправляя перчатки:

— Я проезжал мимо и позволил себе остановиться, чтобы засвидетельствовать почтение вашей супруге, мистер Эттвуд. Но теперь мне пора.

Поклон его вышел далеко не таким безупречным, как обычно. По-видимому, самообладание все же покинуло его, но выдержке все равно можно было бы позавидовать. Он уже собирался уйти, как его остановил Джозеф.

— Постойте, сэр Альберт. Я провожу вас. Невежливо уходить, едва завидев хозяина дома. Я могу подумать, что вы обсуждали меня, — Он рассмеялся, открыто и добродушно, как мог бы посмеяться над удачной шуткой в кругу старых друзей, но глаза при этом остались такими холодными, что у Эмили по спине побежали мурашки.

Она вздрогнула. Больше всего ей хотелось сбежать отсюда.

— Дорогая, я слышал, как Дэниэлс искал тебя, — проговорил Джозеф, и Эмили показалось, что эти слова прозвучали ответом на ее безмолвную молитву.

Он сказал это так обыденно, так естественно, что посторонний никогда бы не догадался: никакой Дэниэлс ее не искал. Дворецкий прекрасно знал, где она находится, потому что Эмили сама сообщила ему об этом.

Джозеф просто давал ей возможность уйти. Спасал от неловкости, от необходимости объясняться и от сэра Альберта, чье присутствие по непонятной причине сегодня ее тяготило.

— Что-то связанное то ли со счетами, то ли с визитом миссис Энслоу. Я не разбирался. Иди к нему. А я пока займу нашего гостя.

Она благодарно кивнула и, прежде чем уйти, мимолетно коснулась его руки, молчаливо благодаря. А потом поспешила к дому, оставляя мужчин наедине.

— Пройдемся? — предложил Джозеф, смотря вслед уходящей жены, и повел баронета к выходу из поместья окружным, длинным путем.

— Не стоит, мистер Эттвуд, — нервно бросил тот, — Мне неловко отвлекать вас от дел. Я прекрасно знаю, где выход. К тому же я тороплюсь.

— Бросьте, это мой долг как хозяина, — насмешливо ответил Джозеф, — Знаете, сэр Аль... - он сделал паузу, — Вы же не возражаете, если я буду называть вас Берти?

Ласселл дернулся, но Джозеф уже продолжал, не дожидаясь ответа:

— Конечно, не возражаете, — он фамильярно хлопнул баронета по плечу. Со стороны это могло выглядеть почти дружеским жестом, несмотря на то что сэр Альберт был крупнее и выше. Но тот лишь скривился, словно от зубной боли.

— Вы так близки с моей женой, — продолжал Джозеф, намеренно растягивая слова, — Даже обращаетесь к ней по имени. Так почему бы и мне не проявить дружелюбие?

Они медленно двинулись по дорожке. Джозеф не торопился. Он словно бы прогуливался, наслаждаясь утром, и только острый взгляд выдавал, что он собран, как никогда.

— Знаете, Берти, — он намеренно выделил это имя, придавая ему максимально уничижительное звучание, — точно так же звали старого, шелудивого пса, который держал в страхе весь наш квартал, когда я был ребенком.

Ласселл замер, но Джозеф будто не заметил этого, продолжая идти.

— Огромная, лохматая, грязная зверюга, — он покачал головой с видом ностальгирующего обывателя, — Он даже покусал нескольких малышей. Дети боялись выходить на улицу. Матери запирали их по домам. А он сидел в подворотне и скалил зубы на каждого прохожего, — Джозеф остановился и развернулся к баронету лицом, — И тогда знаете, что произошло? — спросил он, глядя ему прямо в глаза.

Ласселл промолчал.

— Природа не одарила меня ни могучим телосложением, ни высоким ростом, а тогда я был совсем мелким, — продолжал Джозеф задумчиво, — Мне было лет семь… может восемь. Но я вышел к нему. Один. Без палки, без камней. Просто подошел и посмотрел в глаза.

Он сделал паузу.

— И он отступил. Этот огромный, страшный пес, которого боялась вся улица, — он отступил перед семилетним мальчишкой. Знаете почему?

— Почему? — выдавил Ласселл сквозь зубы.

— Потому что он был трус, — усмехнулся Джозеф, — Все задиры — трусы. Они кусают только тех, кто боится. А кто не боится — перед тем отступают. Знаете, что я тогда понял? С любым уличным псом можно справиться, Берти.

— Зачем вы рассказали мне это?

— Ну как же? — Джозеф остановился и обернулся к Ласселлу с выражением такой неподдельной, почти детской обиды, что тот на мгновение растерялся, — Я думал, мы с вами близкие друзья. Вы так часто навещаете мою жену, так заботливо интересуетесь нашими делами... А друзьям положено говорить друг с другом о всяких пустяках. Делиться воспоминаниями. Откровенничать, — он чуть помолчал и отвернулся, — Пойдемте здесь, — Джозеф махнул рукой в сторону розария, залитого утренним солнцем, — Чудесное место. И, что особенно приятно, нас отлично видно из окон. Чтобы никто не заподозрил нас в чем-то... недостойном.

Он улыбнулся — широко, открыто, дружелюбно. Так приторно, что у Ласселла на мгновение свело зубы. Тот стиснул челюсти и молча последовал за ним. Выбора у него не было — не бежать же, в самом деле, от хозяина поместья, который всего лишь предлагает прогулку.

Они прошли через розарий, миновали фонтан и оказались на дорожке, ведущей к выходу из поместья. Здесь кусты становились гуще, деревья — выше, а дом постепенно скрывался за зеленой стеной.

— Дальше я сам, мистер Эттвуд, — процедил сэр Альберт, — Вашего общества мне более, чем достаточно, на сегодня.

— Ах, Берти, Берти, — покачал головой Джозеф, — Вы так торопитесь? А я думал, мы еще не закончили. Я как раз собирался перейти к главному.

Он остановился, и Ласселлу ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

— Должен вам признаться, — заговорщически продолжил он,

Баронет чуть заметно напрягся — только плечи дрогнули, но Джозеф, привыкший замечать малейшие движения противника, не упустил этого.

— Я всего лишь советовал миссис Эттвуд быть благоразумной, — он попытался произнести это равнодушно, но волнение заставило голос дрожать, — Женщины иногда склонны к опрометчивым решениям под влиянием эмоций. Это долг всякого джентльмена — предостеречь их от ошибок.

— Под влиянием эмоций, — насмешливо повторил Джозеф и остановился.

Он огляделся, быстро, но внимательно. Место было выбрано идеально. Густые заросли сирени надежно скрывали их от любопытных глаз. Ни одно окно не выходило сюда, ни один случайный прохожий не мог бы увидеть их. Идеальное место для разговора, который не предназначен для чужих ушей.

Джозеф не знал, чем закончится эта встреча, но готов был ко всему. Даже к драке. Но формально его нельзя было бы ни в чем обвинить — только что они на виду у всего дома прошлись через розарий, любезно беседуя, как два добрых друга. Если Ласселл выйдет отсюда слегка потрепанным — кто докажет, что это сделал именно он, Джозеф?

Он посмотрел в лицо своему собеседнику — в эти бесцветные глаза, за которыми угадывалось что-то темное и опасное — и продолжил:

— Да, женщины — существа эмоциональные. В отличие от нас, мужчин, у которых всегда только холодный расчет, ведь так?

Сэр Альберт побелел.

— Боюсь, я не понимаю, о чем идет речь, — произнес он ровно, но в нем угадывалось напряжение.

— Не понимаете? — Джозеф усмехнулся, не скрывая издевки, — Бросьте валять дурака. Все вы прекрасно понимаете. Чего вы боитесь? Мы здесь одни. Давайте поговорим начистоту как два джентльмена.

Он видел, как при упоминании, что их никто не видит, черты сэра Альберта исказились. Безупречная маска пошла трещинами, приоткрывая то, что было скрыто все эти месяцы.

— Ты не джентльмен, — выплюнул он. Голос его, всегда такой бархатистый и учтивый, теперь звучал хрипло, срываясь на шипение. — Ты тупое быдло, которое случайно разбогатело и теперь мнит о себе невесть что. Тебе никогда не дотянуться до уровня настоящего аристократа.

Он перевел дыхание, и в его глазах вспыхнула такая ненависть, что Джозеф на мгновение даже восхитился — надо же, сколько яда может скрываться под этой благопристойной оболочкой.

— А она? — Ласселл криво усмехнулся, — Думаешь, Эмили когда-нибудь полюбит тебя по-настоящему? Ты купил ее, как покупают лошадь на ярмарке. Заплатил за титул, за имя, за земли. Она смотрит на тебя и видит только того, кто разрушил ее жизнь. И всегда будет видеть. Я уж постараюсь!

Джозеф слушал, не перебивая. Даже с интересом. Как зоолог, наблюдающий за редким экземпляром ядовитой змеи.

— Ну, наконец-то! — ответил он с усмешкой, когда Ласселл замолчал, тяжело дыша, — А я-то уж думал, что тебя невозможно вывести из себя. А ты, оказывается, человек. Гнилой, мерзкий, но человек.

Он шагнул ближе, сокращая расстояние до опасного.

— Спасибо, Берти. Ты только что избавил меня от последних сомнений. Черт, как же давно мне хотелось это сделать!

И прежде, чем тот успел что-то ответить, Джозеф сделал еще один шаг — и тяжелым каблуком наступил ему на ногу. Прямо на безупречно начищенный сапог, в котором, как в зеркале, прежде можно было увидеть собственное отражение. Надавил.

Ласселл дернулся, пытаясь выдернуть ногу, но Джозеф стоял на ней всей тяжестью, не двигаясь. Боль исказила его холеное лицо, из груди вырвался сдавленный всхлип.

— Тихо, тихо, Берти, — Джозеф наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. — Не дергайся. Ты же джентльмен, в отличие от меня. А джентльмены терпят боль молча.

Сэр Альберт замер, боясь пошевелиться. Его глаза, полные ненависти и страха, смотрели прямо в лицо сопернику.

— Ты больше никогда не подойдешь к моей жене, — продолжил Джозеф, все так же ласково, — Ты не появишься в моем доме. Ты даже смотреть в ее сторону не будешь. Кивни, если понял.

Ласселл судорожно кивнул.

— Умница.

Джозеф убрал ногу.

Баронет выдохнул, пошатнулся, попытался схватиться за ветку сирени, чтобы не упасть. И в этот момент Джозеф с размаху толкнул его в грудь.

Тот, не ожидавший этого, не удержав равновесия, полетел спиной назад. Он грохнулся в пыль — тяжело, некрасиво, раскинув руки. Безупречный сюртук мгновенно покрылся серой дорожной пылью, идеально завязанный светлый платок сбился, волосы рассыпались, на лице появилось что-то жалкое, беспомощное.

Джозеф смотрел на него сверху. Никакой спешки. Никакого торжества. Просто человек, который смотрит на то, что сам сделал.

— Ой, простите, — усмехнулся он наконец. — Я такой неловкий. Споткнулся, кажется. Плебеям это простительно.

Ласселл пытался встать, опираясь на локти, но гравий впивался в ладони, а нога, на которую Джозеф наступил, все еще болела.

— Ты заплатишь за это, Эттвуд, — прошипел он.

— Обязательно, — усмехнулся Джозеф и полез во внутренний карман.

Баронет замер, глядя на него с недоумением.

Джозеф вытащил пачку банкнот — внушительную, завернутую в платок — и, не считая, швырнул ее в пыль к ногам баронета. Платок слетел, когда пачка ударилась о землю. Несколько ассигнаций разлетелись, осев на гравий рядом с перепачканными сапогами сэра Альберта.

— Вот, — Джозеф кивнул на деньги с видом человека, бросающего кость бездомной собаке, — Купишь себе новый сюртук, Берти. Или закажешь дюжину. Можешь даже нанять кого-нибудь, кто научит тебя хорошим манерам.

У Ласселла отвисла челюсть. Краска залила его лицо, проступив даже сквозь дорожную пыль.

— Ты... ты...

— Я щедрый, я знаю, — Джозеф развернулся и, насвистывая, пошел прочь, — Не благодари!

— Ты пожалеешь, Эттвуд, — прошипел сэр Альберт ему в спину. Голос дрожал от ярости и унижения. — Клянусь, ты пожалеешь.

— Обязательно, — бросил Джозеф, не оглядываясь. — Но не сегодня. Передавай привет своему тезке.

И продолжал идти, насвистывая незамысловатую мелодию, оставляя баронета в пыли, в грязи, в унижении, из которого уже не выбраться. Он даже не ускорил шаг.

Сзади послышалось сдавленное рычание, но ни шагов, ни попытки догнать не последовало.

Ласселл смотрел ему вслед, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Пачка банкнот валялась рядом, ветер трепал ассигнации, унося некоторые в кусты.

Секунду он колебался. А потом — подобрал.

Глава 5: День испытаний. (4)

Джозеф вернулся

Ему нужно было успокоиться.

Ярость все еще бурлила внутри, искала выхода. Толчок, отправивший Ласселла в пыль, был лишь слабой разрядкой — каплей в море того бешенства, что копилось все эти дни. Недостаточно. Совершенно недостаточно.

Нужно было пнуть его. В живот, в ребра, в эту холеную, бесцветную физиономию. Вдавить лицом в гравий, чтобы навсегда запомнил вкус земли, в которую его, сэра Альберта Ласселла, сунули мордой, как нашкодившего щенка. Извалять в грязи так, чтобы ни одна прачка не смогла бы очистить сюртук. Сломать нос, чтобы собственное отражение в зеркале всегда напоминало бы ему о том, что с мистером Джозефом Эттвудом следует считаться.

Тогда, возможно, он был бы удовлетворен.

Джозеф стиснул зубы и вошел в библиотеку, плотно прикрыв за собой дверь.

Откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, доносились обычные звуки большого дома: переговоры прислуги, окрики Дэниэлса, топот ног в коридоре. Через приоткрытое окно слышался шорох гравия под ногами садовника. Но в самой библиотеки, к счастью, не было ни души.

Солнце уже поднялось выше, и лучи его падали теперь на диван в углу — тот самый, где вчера спала Эмили. Джозеф посмотрел на пустые подушки, на плед, который она забыла убрать, и вдруг почувствовал, как напряжение отпускает его.

Как бы там ни сложилось дальше, сегодня ему удалось защитить жену от притязаний другого мужчины. Вульгарно, по-уличному, без дуэльных кодексов и благородных вызовов. Будь он джентльменом, ему следовало бы вызвать этого подонка на дуэль.

И, скорее всего, с достоинством принять смерть от пулевого ранения или изящного укола шпаги. Это без сомнения прибавило бы ему аристократического лоска в глазах тех, кто ценит красивый уход.

Джозеф представил эту картину: себя, благородно падающего на траву с пронзенной грудью, на белой сорочке живописно растекается ярко-алое пятно. Секунданты почтительно склоняются над ним, доктор щупает пульс, а Ласселл вытирает шпагу платочком. Представил — и фыркнул.

Ведь ни стрелять, ни тем более фехтовать он не умел. В трущобах Ист-Энда этими премудростями по каким-то причинам пренебрегали. Там больше ценилось умение вовремя увернуться от ножа, затеряться в грязных переходах и пользоваться кулаками.

Джозеф усмехнулся своим мыслям. Берти был прав в одном: он плебей. И поступил так, как было заложено в нем природой и воспитанием. И плевать, что не по правилам.

Если Ласселл прибежит жаловаться — а Джозеф этого не исключал — что ж, тем хуже для него. Кому он что расскажет? Что хозяин Крэмби-Холла толкнул его, когда они прогуливались по саду? Что наступил на ногу? Что бросил деньги?

Свидетелей нет. Что значат слова какого-то обнищавшего баронета, затерянного на страницах книги пэров, против слов угольного короля?

Джозеф улыбнулся — мрачно, удовлетворенно.

Пусть жалуется. Он только глубже закопает себя.

Головная боль, отпустившая было его на улице, снова вернулась — с утроенной силой, пульсируя в висках тяжелыми, глухими ударами. Привычным движением он потер переносицу большим и указательным пальцами, но это не помогло. Боль только затаилась где-то в затылке, готовясь к новой атаке.

Джозеф выругался сквозь зубы, подошел к бару и налил себе виски — плеснул щедро, почти на треть стакана. Он опустился в кресло, развернувшись спиной к окну, чтобы солнечный свет не резал глаза, чтобы ничто не отвлекало от необходимости просто перевести дух.

Сделал глоток, зажмурился.

Обжигающий вкус превосходного шотландского виски растекся по горлу, оставляя за собой тепло и почти забытое спокойствие. Несколько бутылок он привез из последней поездки к герцогу Ротсей — это произошло в апреле, когда снег на перевалах растаял достаточно, чтобы путь к замку мог принести удовольствие, а не превращался в настоящее испытание.

Та поездка оставила тягостное впечатление.

Леди Ротсей — бывшая Минерва Иден, с которой когда-то так дружна была его жена, — медленно сходила с ума. Врачи говорили что-то о меланхолии, о слабости женского организма, об изнеженности англичанок, не привыкших к суровой жизни в Шотландии. Но Джозефу почему-то казалось, что она каждую секунду своей жизни чего-то боится. Она что-то говорила о злых духах, вздрагивала от любого шороха и, судя по изможденному лицу, почти не спала.

В Лондоне она блистала. Ее считали непревзойденной красавицей, ловили каждое ее слово, искали ее расположения. Эмили, не обладая столь яркой внешностью, всегда была в тени своей блистательной подруги. Хотя сам Джозеф никогда не входил в число поклонников мисс Иден.

А теперь врачи сходились во мнении, что леди Ротсей не проживет до конца года.

И хотя он всегда считал ее недалекой, поверхностной девицей, которая умеет только блистать в свете и вить веревки из поклонников, без содрогания наблюдать, как умирают ее красота и живой нрав, было невозможно.

Он так и не понял, как к этому относится герцог. Тот по своему обыкновению не спешил ни с кем делиться своими переживаниями, но порой ему казалось, что тот испытывает к жене нечто вроде привязанности и скорбит о ее угасании.

Джозеф сделал еще глоток, прогоняя видение.

Хорошо, что Эмили так и не спросила, что с ней произошло. Сообщать ей дурные вести ему не хотелось.

От размышлений его отвлек стук в дверь.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась его супруга. Она уже успела снять испачканные передник и перчатки, но была в том же самом светлом платье. Даже в таком, чуть неряшливом виде она казалась ему очаровательной, полной жизни, без намека на искусственность, которой так страдали столичные красавицы.

— Не помешаю? — проговорила она не очень уверенно.

— Почему ты спрашиваешь? Проходи, — Джозеф махнул рукой на кресло напротив.

— Ты провел здесь много времени. Один…, - она замялась, — Я подумала, что ты не хочешь никого видеть.

— Ну, может быть так оно и было, — усмехнулся он, — Мне нужно было прийти в себя, — кивком указал на стоящий на столе стакан, — Как видишь, мне уже лучше.

Эмили села в кресло напротив.

Воцарилось молчание. По лицу жены Джозеф видел, что она хочет задать несколько вопросов, но не решается. Он не торопил ее.

— Мистер Дэниэлс действительно искал меня? — наконец спросила она.

Джозеф усмехнулся.

— Нет, — признался он, — Не искал. Мне показалось, ты хочешь сбежать, поэтому я это выдумал.

— Спасибо.

— Спасибо? — Джозеф откинулся в кресле, не скрывая насмешливой улыбки, — Эмили, я не ослышался? Ты действительно благодаришь меня?

— Ты невыносим! — проговорила она, пытаясь сдержать улыбку.

— Это ты уже говорила, — он пожал плечами с преувеличенным смирением. — А вот поблагодарила — впервые за долгое время. Так что позволь мне насладиться моментом.

Он сделал театральную паузу, прикрыл глаза и блаженно выдохнул:

— Черт возьми, как же прекрасно это звучит. Эмили, может, повторишь? А то я могу подумать, что мне послышалось.

— Джозеф!

— Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, — Не буду больше дразнить. Может быть.

Снова воцарилось молчание — но другое. Из тех, когда уютно молчать в обществе друг друга. Джозеф вдруг поймал себя на мысли, что не чувствовал себя так спокойно уже много дней. Может быть, месяцев.

— Я думала, ты будешь злиться на меня, — наконец призналась она.

— На тебя? — Джозеф поднял бровь. — За что?

— Ну, — она замялась, подбирая слова, — со стороны это могло выглядеть … компрометирующим.

— Эмили, — Джозеф покачал головой, — Ты не такая дура, чтобы звать его в поместье, стоит мне выйти за дверь. А я не такой дурак, чтобы этого не понять.

— Не такая дура? — переспросила она с улыбкой. — Звучит обнадеживающе. Джозеф, ты всегда умел похвалить!

— Совсем забыл, что ты любишь, когда твои глаза сравнивают с сапфирами, — ухмыльнулся он.

Она фыркнула, но в глазах заплясали смешинки. Джозеф смотрел на нее и вдруг понял, что это, наверное, самый нормальный разговор с момента их свадьбы. Без обвинений, без страха, без обид, без этой проклятой натянутости, которая висела между ними с момента, как они произнесли брачные клятвы.

По взгляду жены он понял, что она вспоминает их отношения в Лондоне — не начало, не ссоры, а то, что предшествовало скандалу. Глаза ее подернулись дымкой, на губах появилась мягкая, мечтательная улыбка, а на щеках — легкий румянец. И судя по смущению, она вспоминала одну из тех сцен, когда он ее целовал.

— Знаешь, я иногда вспоминаю, как все начиналось, — задумчиво проговорил Джозеф, — Мне кажется, у нас было все хорошо. Мне жаль, что я все испортил.

Эмили с удивлением посмотрела на мужа. На миг ему показалось, что она сейчас скажет ему что-то в упрек, но она лишь промолвила.

— Мне кажется, мы оба все испортили, — она помолчала и озорно добавила, — Но ты, разумеется, виноват больше.

Они рассмеялись — одновременно, легко, как не смеялись уже очень давно. Джозефу вдруг захотелось вскочить со своего кресла, схватить Эмили и закружить ее по библиотеке. Зарыться лицом в волосы, вдохнуть запах. Возможно, она была бы не против, но рисковать он не хотел. Слишком уж хрупким было это перемирие, слишком осторожно они двигались друг к другу.

— Почему все-таки ты сегодня так быстро вернулся? Я думала, ты приедешь через несколько часов.

— Ах, тебе уже наскучило мое общество? — он патетично прижал руку к лицу.

— Ты невыносим!

— Эй, мне больше нравилось, когда ты говорила мне «спасибо»!

— Спасибо, Джозеф, что ты невыносим!

— Две благодарности за один день! Я что — умираю?

— И все-таки.

— Представь себе, забыл документы, — он неловко взъерошил волосы. В этом было что-то мальчишеское, смущенное. — Со мной такого не случалось много лет. Пришлось вернуться на середине пути.

Эмили удивленно моргнула.

— Ты... забыл?

— Я. Забыл. — он развел руками в стороны, как будто сам не понимая, как же так вышло. — Теперь-то уж поздно ехать. Иначе я не успею к приезду почтенной вдовы.

Он снова потер переносицу большим и указательным пальцами. А Эмили вдруг вспомнила, что раньше он так делал, когда мучился головной болью. Внезапно она осознала, что за последние пару дней этот жест он повторял постоянно, но раньше она не придавала этому значения. Она пристально посмотрела на него и теперь заметила то, на что раньше не обращала внимания, и почувствовала укол стыда.

Под глазами залегли глубокие тени. Лицо осунулось, скулы обозначились резче обычного, меж бровей залегла глубокая складка — след постоянного напряжения, которое он так тщательно скрывал. Цвет лица, обычно здоровый, с легким загаром, теперь казался сероватым, землистым. Даже рыжина волос словно потускнела, потеряла свой огненный отлив.

По-видимому, запас прочности даже у такого человека, как ее муж, подходил к концу.

Он выглядел так, будто не спал неделю. И она, занятая своими переживаниями, сомнениями и страхами, не замечала этого.

— Джозеф, — тихо сказала она, делая шаг вперед. — Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Ты всегда умела делать комплименты.

— Я серьезно. — Она подошла ближе и теперь стояла в двух шагах от его кресла. — Ты бледный. У тебя глаза красные. Ты все время трешь переносицу. Давно ты нормально спал?

Он хотел отшутиться — она видела это по тому, как дернулись уголки его губ, как он открыл рот, готовый сказать что-то легкое, небрежное.

— Только не превращай все в балаган, — добавила она твердо, — Скажи правду.

— Ну хорошо. Я не помню. — сказал он наконец. Голос звучал глухо, без обычной насмешливости. — Последние дни было слишком много дел.

— Тебе не обязательно делать все одному, — она шагнула еще ближе, остановившись вплотную, — Почему ты не сказал мне?

— И что же я должен был сказать? — он поднял на нее глаза, в которых мелькнула горечь. — «Я не справляюсь, Эмили»?

— Ну, конечно, а попросить помощи у глупой женщины ниже твоего достоинства! — в тоне прорезались сердитые нотки, — Я все-таки твоя жена и должна быть в курсе, что у тебя происходит. Или ты забыл?

На языке у Джозефа вертелась колкость. Хотелось сказать, что Эмили не проявляла никакого интереса к его делам полтора года, но он вовремя сдержался. Она стояла перед ним — живая, взволнованная, искренняя. Старалась проявить заботу. Сейчас было совсем не подходящее время, чтобы выяснять отношения, или вспоминать старые обиды.

— Хорошо, возможно, ты права, — сказал он вместо этого.

— Тебе нужен секретарь. Кто-то вместо Томаса, раз уж тот в Глазго. А я пока могу помочь тебе. Помнишь? Как раньше.

— Ты? Я не хотел бы отвлекать тебя от твоих обязанностей.

— А я не хотела бы стать вдовой, — парировала Эмили и смущенно добавила уже тише, — Не в ближайшие полтора месяца.

Джозеф смотрел на жену, не узнавая ее. Какой разительный контраст по сравнению с той стыдливой, встревоженной девушкой, какой она зашла сегодня в библиотеку. Как будто теперь, наконец почувствовав себя в безопасности, она сбросила маску неуверенности, представ в истинном обличье — женщины, которая знает, чего хочет, и не боится это сказать.

В это мгновение она была прекрасна.

А Эмили вдруг сделала то, чего сама от себя не

— Иди сюда, — сказала она просто.

Джозеф уставился на нее так, будто она предложила ему прыгнуть с крыши.

— Эмили, — начал он осторожно, — чего ты хочешь?

— Иди сюда, — повторила она смущенно и отвела глаза. — Пожалуйста, не спорь. Мне тоже тяжело, но я стараюсь. А ты совсем не помогаешь!

Он встал медленно, неверяще. Подошел к дивану, замер на мгновение, а потом опустился рядом с ней — осторожно, как будто боялся спугнуть.

— Ложись, — сказала она.

— Что? — выдохнул он.

Ему вдруг показалось, что это сон. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ложись. Головой сюда. — Она снова похлопала — теперь по своим коленям.

Джозеф смотрел на нее так, будто у нее выросла вторая голова. Эмили вдруг поняла, что краснеет, но отступать было поздно. Да и не хотелось.

— Эмили… я, конечно, не жалуюсь, но что случилось с той чопорной леди, которая краснела от одного моего взгляда? Признавайся, ты ее убила и заняла ее место? — сделал он последнюю попытку пошутить.

— Ах, прекрати, а то ведь я передумаю. Считай, что у моей гувернантки был в тот день выходной, когда она должна была рассказать мне, что это неприлично.

— Ты что, научилась шутить? Сегодня день открытий!

— Джозеф, я сейчас уйду, — Эмили сделала вид, что собирается встать, но в глазах плясали чертики.

— И у тебя хватит жестокости оставить меня здесь одного при смерти?

— Ложись уже!

Он послушно опустил голову жене на колени.

Осторожно, неуклюже, как-то по-мальчишески, замер, боясь дышать и даже шевельнуться. Эмили положила руку ему на голову, провела пальцами по волосам — мягким, рыжим, пахнущим дорогим мылом и утренним воздухом.

— Закрой глаза, — шепнула она и продолжила, — В детстве, когда у меня болела голова, мама всегда сажала меня к себе на колени и гладила по голове, — сказала она тихо. — Это помогало. Ложись.

Он закрыл.

И она начала гладить его — медленно, как делала когда-то ее мать. От висков к затылку, от затылка к шее, снова вверх. Волосы путались в пальцах, голова его была тяжелой и горячей, но в этом было что-то такое... правильное. Такое, чего она не чувствовала уже очень давно.

— Ты слишком много на себя берешь, — сказала она мягко.

— Привычка, — выдохнул он и усмехнулся.

— Знаю. Но иногда можно позволить другим помочь тебе.

Он молчал. Она продолжала гладить, чувствуя, как уходит напряжение — сначала из плеч, потом из шеи, потом из всего тела. Он выдыхал медленно, глубоко, и с каждым выдохом становился все расслабленнее.

Вдруг его дыхание стало ровным, глубоким, как у спящего.

Эмили замерла, боясь пошевелиться. Неужели?

Она чуть наклонилась, заглядывая ему в лицо. Глаза закрыты, ресницы неподвижны, губы чуть приоткрыты. Спит.

Эмили смотрела на него сверху вниз, на этого сильного, опасного, непредсказуемого человека, который сейчас лежал у нее на коленях беззащитный, как никогда, и чувствовала, как в груди разливается что-то теплое, давно забытое.

Она продолжала гладить его по голове, уже почти машинально, погрузившись в свои мысли. За окном светило солнце, в библиотеке было тихо, и только где-то вдалеке слышался лай собак да пересвист птиц.

Сэр Альберт говорил ей красивые слова. Он обещал ей покой и уважение. Но сегодня ей впервые показалось, что с ним что-то не так. И почему только прежде она не обращала внимания на эти странности?

А Джозеф... Он принес ей столько боли в прошлом. Можно ли ему довериться?

Как же все это сложно.

Эмили осторожно, боясь разбудить, провела пальцем по его щеке — по жестковатой, чуть колючей коже, по скуле, по виску, где пульсировала тонкая голубая жилка.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, смогут ли они преодолеть все, что между ними было. Не знала, что скажет первого сентября.

Но сейчас, в этот момент, это было неважно.

Важно было только одно: он был здесь. И она была здесь. И этого было достаточно.

Солнце медленно ползло по стене, тени от листвы плясали на полу, а Эмили все сидела, гладя спящего мужа по голове, и чувствовала, как в груди зарождается что-то новое, хрупкое, пугающее и прекрасное.

Глава 5: День испытаний. (5)

Сон накрыл Эмили мягкой, теплой волной, словно кто-то невидимый набросил на плечи тяжелое одеяло. Она не заметила того мгновения, когда реальность растворилась в дреме. Еще минуту назад она перебирала рыжие пряди супруга, слушала ровный, успокаивающий ритм его дыхания, ловила взглядом танцующие на стене солнечные блики, пробивавшиеся сквозь листву за окном. А потом — лишь густая, наполненная покоем тишина.

Проснулась она от неприятного, колющего ощущения в ногах. Колени затекли, превратившись в неподъемные глыбы. Эмили поморщилась, открывая глаза, и сразу поняла: что-то изменилось. Воздух в библиотеке стал чуть плотнее, тени удлинились.

В панике, подумав, что безнадежно проспала, она кинула беспокойный взгляд на массивные напольные часы, стоявшие сбоку. Маятник неумолимо отсчитывал секунды. До приезда миссис Энслоу оставалось чуть больше двух часов. Эмили чуть успокоилась — она все успеет. Времени в обрез, но достаточно, если все делать без лишней в таких делах суеты.

И тут она почувствовала тяжесть на талии. Рука Джозефа, даже во сне не отпускавшая ее, обвивала ее стан в собственническом, почти ревнивом объятии. Он придвинулся ближе, инстинктивно ища тепло, и уткнулся лицом в складки ее платья где-то в районе живота. Дышал он ровно, глубоко, с тем тяжелым расслаблением, какое бывает только у людей, забывшихся крепким сном после долгих дней бессонницы.

Эмили замерла, боясь пошевелиться. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, отбивая тревожный, но сладкий ритм. Она никогда не видела его таким. Без маски холодного расчетливого дельца, без напряженная в челюсти, без привычной готовности отстаивать свое и контролировать всех и вся. Сейчас он казался ей таким умиротворенным, каким она его не видела никогда.

На мгновение она ощутила укол стыда. Ведь в таком виде их могла застать прислуга. А потом отбросила глупые мысли. Да какая, в сущности, разница? Они супруги и ничем предосудительным не занимаются. Хотя ее гувернантки были бы в ужасе. Она словно наяву слышала их чопорные голоса, растолковывающие, что приличные леди не позволяют себе подобных вольностей даже с законными мужьями. Быть может, будь она замужем за принцем Уэльским, они были бы уместны. Но Джозефу даже раньше при всем его стремлении в высшее общество были чужды светские условности. Что уж

Она осторожно, стараясь не скрипнуть половицей и не нарушить сон мужа, попыталась высвободиться. Пальцы Джозефа мгновенно отреагировали на движение — рука судорожно сжалась на ткани ее юбки, он придвинулся как будто еще ближе. Но через мгновение напряжение ушло, пальцы разжались, позволяя ей подняться.

Он что-то пробормотал — звук вышел низким, хриплым, неразборчивым. Брови его гневно сдвинулись, лицо исказила гримаса недовольства, но глаза не открылись. Сон держал его крепко.

Эмили закусила губу, подавляя улыбку, которая сама собой растягивала лицо. Уголок губ дрогнул, выдавая ее настроение. Кто бы мог подумать еще полгода назад, что этот человек, которого она считала тираном и чудовищем, может выглядеть столь трогательно? Что угольный король, перед которым трепетали клерки в Сити и который наводил ужас на прислугу, может спать у нее на коленях?

Она медленно поднялась, чувствуя, как кровь приливает к онемевшим ногам. Поправила платье — теперь не только испачканное землей, но еще и помятое. Еще вчера такой вид привел бы ее в ужас, вызвал бы панику и желание запереться в комнате. Но сейчас она лишь скользнула взглядом по темным пятнам на подоле и спокойно расправила складки. Совершенно неподобающий вид для дочери маркизов Крэмби. Боже, да как ей не стыдно разгуливать по дому в таком виде?

Отвратительно. Недостойно. Ужасно.

Очаровательно.

Эмили усмехнулась собственным мыслям и бесшумно выскользнула за дверь. В коридоре царила тишина, нарушаемая лишь далеким стуком посуды на кухне.

Она нашла мистера Дэниэлса в малой столовой. Дворецкий стоял у буфета, лично проверяя, как лакеи сервируют стол и расставляют серебро. Услышав шаги хозяйки, он обернулся. На его бесстрастном лице, за которым обычно скрывалась целая гамма чувств, Эмили без труда угадала легкое, почти неуловимое любопытство.

— Мистер Дэниэлс, — обратилась она к дворецкому.

Тот выпрямился, кладя руку на грудь в почтительном жесте.

— Чем могу служить, миссис Эттвуд? Что-то не так?

Эмили не ответила сразу. Она медленно обошла стол со всех сторон, придирчиво осматривая сервировку. Ее взгляд скользнул по блеску вилок, по белизне скатерти, по тому, как лежали салфетки.

— Проследите, чтобы в малой гостиной все было безупречно. Никакой пыли, ни одного пятнышка быть не должно, — она задумалась. — И передайте миссис Биркин, чтобы приготовила те шоколадные пирожные с вишней, что ей удались на прошлой неделе, — она чуть помедлила, вспоминая предпочтения мужа. Тот как-то обмолвился о своей любви к яблочным пирогам, — И для мистера Эттвуда яблочный пирог.

Дэниэлс чуть заметно склонил голову, принимая распоряжение.

— Слушаюсь, миссис Эттвуд.

— Да, и позаботьтесь насчет легких закусок. Они могут и не потребоваться, но, если миссис Энслоу захочет чего-то существеннее, чем чай с пирожными, мы должны быть готовы.

— Конечно, миссис Эттвуд.

Она помедлила, обводя взглядом малую столовую. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи золотили скатерть, играли на хрустале, заставляли серебро мягко мерцать. Все было почти идеально. Почти.

— И еще, мистер Дэниэлс. — Эмили повернулась к дворецкому. — Передайте мистеру Томпсону, чтобы ждал меня у входа в розарий. Я хочу сама срезать цветы для столовой. И подготовьте вазу — хрустальную, большую. Ту, что обычно стоит в малой гостиной. А также сообщите Рэндольфу, чтоб был готов к четырем часам, чтобы помочь мистеру Эттвуду, — Эмили на секунду замешкалась, не понимая, имеет ли право отдавать распоряжение камердинеру мужа, но решила, что Джозеф не станет возражать, — Скажите ему, чтоб подготовил жемчужно-серый жилет.

— Да, мадам.

Дэниэлс поклонился и вышел — бесшумно, как тень, как и подобает идеальному дворецкому.

Эмили осталась одна.

Она провела пальцем по краю стола, поправила салфетку — машинально, не думая. Руки делали свое дело, а голову пронзила мысль.

Раньше, в течение этих полутора лет, а если вдуматься, то гораздо раньше, она была одна. Всегда одна. Со своими страхами, со своими ошибками, со своей болью. Она привыкла рассчитывать только на себя, потому что больше было не на кого.

А теперь...

Теперь даже если сегодняшний вечер обернется катастрофой, даже если миссис Энслоу уедет в ярости и разнесет по всему графству, что Эмили никудышная хозяйка, — ей не придется расхлебывать это в одиночку.

Рядом есть человек, который не оставит ее разбираться с последствиями. Мысли снова вернулись к мужу, мирно дремавшему в библиотеке.

В конце концов, до приезда миссис Энслоу оставалось меньше двух часов, а ей еще нужно было успеть в розарий, привести себя в порядок и разбудить Джозефа.

Она улыбнулась собственным мыслям.

Ровно в четыре часа дня, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая комнату в теплые янтарные тона, она вошла в библиотеку.

Джозеф спал в той же позе, в какой она его оставила. На мгновение она замерла, рассматривая его. Сейчас, когда он спал, время словно отступило. Морщинки у глаз, прорезавшиеся за последние недели напряженной работы, разгладились. Исчезла глубокая складка между бровей, придающая его лицу вечно хмурое, сосредоточенное выражение. В полумраке комнаты, подсвеченный закатным лучом, он казался моложе, мягче.

— Джозеф, — позвала она тихо.

Он не пошевелился. Тень пробежала по его лицу, но сон был глубоким. Эмили подошла ближе. Она протянула руку и коснулась его плеча.

— Джозеф, пора вставать. Через час приедет миссис Энслоу.

Реакция была мгновенной. Он вздрогнул и открыл глаза. Не было периода вялого пробуждения, сонной неги — он вернулся в реальность так резко, словно его выдернули из воды. Человек, привыкший контролировать ситуацию даже во сне. Взгляд на одно мгновение оставался мутным, расфокусированным, но почти сразу стал осмысленным, острым. Увидев супругу, стоящую рядом, он улыбнулся кривоватая, чуть насмешливая улыбка.

— Я что, уснул? — голос был низким, хриплым со сна.

— Ты проспал почти два часа, — улыбнулась Эмили, вкладывая в улыбку нежности больше, чем хотела бы показать.

Он сел, опираясь на локоть, провел широкой ладонью по лицу, словно стирая остатки сна, и мальчишеским жестом взъерошил рыжие волосы.

— Черт, — выдохнул он, а потом посмотрел на жену, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то теплое, — И ты все это время была здесь? Сидела со мной?

— Нет, — она покачала головой, — Я ходила отдавать распоряжения. И... - она чуть замялась, не будучи до конца уверенной, что имела на это права, пересекая невидимую границу их обязанностей, — я взяла на себя смелость отдать распоряжения Рэндольфу. Надеюсь, ты не против.

Джозеф поднял бровь.

— Ты отдала распоряжение моему камердинеру? — он театрально схватился за сердце. — Эмили! Ты подорвала мой авторитет! Я теперь не угольный король, а так — мелкая сошка при собственной жене! — Он покачал головой. — Ладно,

— Одевать тебя? — Эмили покачала головой с притворным сожалением. — Джозеф, я ничего не смыслю в мужских костюмах. Боюсь, к концу вечера ты будешь выглядеть так, что Рэндольф удавится от стыда. А миссис Энслоу решит, что ты решил основать новую моду — «деревенский шик» или что-то в этом роде.

Джозеф расхохотался — громко, запрокинув голову. В этом смехе не было ни капли той насмешливости, которой он так часто прикрывался. Только тепло и удивление. Никто из ее окружения не смеялся так искренне и заразительно. И Эмили невольно заулыбалась.

— Знаешь, — выдохнул он, отсмеявшись, — ты не перестаешь меня удивлять. Кто бы мог подумать, что у моей чопорной жены такое чувство юмора?

Он схватил ее за руку и прикоснулся губами к ладони — не торопясь, почти церемонно, глядя ей прямо в глаза.

— Спасибо, Эмили. Я правда очень ценю это.

Она почувствовала, как тепло от его губ разливается по руке, поднимается выше, добирается до самых кончиков волос.

— Ценишь что? — спросила она тихо, чуть хрипловато, пытаясь спрятать смущение. — То, что я пытаюсь командовать твоим камердинером? Или то, что обещаю тебя уродовать?

— То, что ты даешь мне шанс.

Эмили отвела взгляд, но руку не забрала.

— Нам пора собираться, — напомнила она, хотя голос прозвучал не слишком уверенно. — До приезда миссис Энслоу осталось меньше часа.

— Знаю. — Он вздохнул, но продолжил держать ее руку. — Дай мне просто посидеть так еще минуту.

Глава 5: День испытаний. (6)

Через час они встретились в холле.

Джозеф уже ждал ее, прислонившись к колонне у лестницы. На нем был темно-синий сюртук безупречного кроя, жемчужно-серый жилет и белоснежная сорочка. Ничего кричащего, ничего вычурного — он выглядел настолько элегантно, насколько сын просеивателя речного ила вообще мог выглядеть элегантно.

Эмили остановилась на мгновение, разглядывая его. В этом образе не хватало какой-то мелочи — может, чуть более свободного жеста, может, той естественной небрежности, с которой аристократы в третьем поколении носят свои костюмы. И, пожалуй, не будет хватать никогда. Она улыбнулась своим мыслям. Да и бог с ней, с этой небрежностью. Какая, в сущности, разница?

На ней самой было жемчужно-серое платье в тон его жилету, отделанное по лифу и рукавам тончайшим кружевом и мелким жемчугом. Ничего вызывающего, ничего слишком нарядного — но именно такая сдержанная элегантность и требовалась для визита миссис Энслоу. Волосы были уложены в простую, но изящную прическу.

Невольно вспомнилось, как точно так же она спускалась по лестнице в лондонском особняке, собираясь на свадьбу Минервы. Тогда она так старалась ему понравиться — выбирала платье, позволяла горничной колдовать над прической, ловила каждый его взгляд в надежде увидеть в нем хоть намек на восхищение. В то утро она впервые разглядела собственную красоту и отчаянно хотела, чтобы и Джозеф оценил ее.

Но он в ту пору был слишком занят собой. Слишком поглощен своей ролью, своей борьбой, своей неуверенностью, которую он прятал за напускной самоуверенностью, лелеял честолюбивые мечты войти в высшее светское общество. Он не заметил ни мастерства горничной, ни усилий Эмили. Смотрел на нее, а видел перед собой лишь способ стать маркизом.

Теперь же он смотрел на нее — и в этом взгляде не было и тени той прежней отстраненности. Только восхищение и нежность.

Эмили улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. Она так долго ждала этого момента — и теперь буквально купалась в его обожании. Никто раньше не смотрел на нее с таким чувством. Даже странно, что именно этот человек, такой сложный, такой противоречивый, оказался способен на столь глубокие чувства.

— Ты выглядишь восхитительно, — сказал он и поцеловал ей руку, — Мы будем отлично смотреться вместе.

Эмили взяла его под локоть.

— Надеюсь, мы будем не только хорошо смотреться, но и хорошо держаться.

— Я буду паинькой, — пообещал он. — Буду чинно пить чай, кивать в нужных местах, лениво тянуть гласные и улыбаться старой перечнице так, будто она — моя любимая тетушка, которая вот-вот отпишет мне наследство.

— Джозеф! Нельзя называть миссис Энслоу старой перечницей.

— Почему это? — он изобразил невинность. — Я видел, как ты улыбалась, когда я ее так называл.

Эмили вздохнула, но озорной блеск глаз ее выдал.

Миссис Энслоу прибыла ровно в пять — ни минутой раньше, ни минутой позже. Девушка так и предполагала. Можно было не сомневаться: хоть потоп, хоть землетрясение, хоть конец света — почтенная вдова все равно явилась бы с точностью до секунды. Ибо по ее собственному выражению «пунктуальность — единственное, что отличает приличных людей от дикарей».

Джозеф встретил гостью у дверей, помог выйти из экипажа, подал руку — и все это с таким безупречным выражением почтительности, тем не менее не переходящей в подобострастие, что Эмили на мгновение залюбовалась. Кто бы мог поверить, что уроженец трущоб Ист-Энда может держаться с таким достоинством.

— Миссис Энслоу, — произнес он с легким поклоном, — какая честь принимать вас в нашем доме. Надеюсь, дорога была приятной?

— Не говорите глупостей, мистер Эттвуд, — сварливо отрезала вдова, окидывая его цепким взглядом, — Дорога не может быть приятной. Пыльно, но уж всяко получше, чем в городе. И не надо мне тут рассыпаться в любезностях, я их на своем веку столько слышала, что уже тошнит. Лучше скажите прямо: вы действительно рады меня видеть или просто пытаетесь произвести благоприятное впечатление, как вчера на церковном дворе?

Джозеф на секунду опешил, но быстро взял себя в руки.

— Разумеется, я хотел произвести благоприятное впечатление, — чуть наклонив голову, ответил он тоном человека, который только что обнаружил нечто занимательное, но еще не решил, радоваться этому или насторожиться. — И был готов провести чрезвычайно утомительный вечер в попытках вам угодить. Но теперь, кажется, скука мне не грозит. Вы, по крайней мере, говорите то, что думаете. В наши дни это такая редкость, что я почти забыл, что так бывает.

Эмили, стоявшая чуть поодаль, прекрасно слышала начало диалога и на секунду забыла, как дышать. Сама она никогда не осмелилась бы высказаться столь непочтительно.

— Хм, — произнесла вдова тем временем и наставила на Джозефа свой лорнет, разглядывая его так, будто он был редким, не слишком удачным экземпляром в ее коллекции. — Вы, мистер Эттвуд, или очень умны, или очень наглы. И то, и другое в моих глазах — скорее достоинство, чем недостаток. — она чуть опустила лорнет. — Посмотрим, как долго вы продержитесь.

— Я предпочитаю думать, что и то, и другое сразу, — усмехнулся Джозеф. — А насчет того, как долго

Старая вдова фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Что ж, неплохо. Еще больше, чем ум, я ценю в людях честность, мистер Эттвуд.

Она перевела взгляд на Эмили, окинула ее внимательным взором — от прически до кончиков туфель. На секунду девушка почувствовала себя экспонатом на выставке.

— Милочка, а вы хорошо выглядите. Приезд мужа пошел вам на пользу. Этот цвет вам к лицу. Наконец-то что-то светлое. А то прежде я смотрела на вас и не могла отделаться от мысли, что кто-то помер. Ума не приложу, зачем при таких деньжищах так уродоваться и носить темное. Или мистер Эттвуд экономил на ваших туалетах? Вижу, что нет. И кружево не аляповатое, не то что у этих выскочек, которые думают, что чем больше рюшей и ярче цвет, тем знатнее. — Она хмыкнула. — Впрочем, ваша матушка, упокой Господь ее душу, имела вкус. Было бы чрезвычайно глупо с вашей стороны не унаследовать его.

Она снова посмотрела на Джозефа, на этот раз с откровенной насмешкой.

— А вы, мистер Эттвуд, надо полагать, наконец-то вспомнили, что жена не только для того, чтобы поместьем управлять? А то я уж думала, вы единственный мужчина в Англии, который забыл, зачем вообще существуют жены.

В воздухе повисла пауза. Слова старой вдовы вызвали положенную им неловкость, чего, очевидно, та и добивалась. Эмили почувствовала, как щеки заливает румянец, и опустила глаза, не зная, куда смотреть.

Джозеф же, напротив, усмехнулся — легко, без тени смущения, скорее с одобрением.

— Миссис Энслоу, — сказал он, и в голосе его звучало неподдельное восхищение, — вы опасный человек. Я начинаю понимать, почему вас все боятся.

Старая вдова фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие.

— Не думаю, что мне удалось бы вас запугать, иначе я была бы чрезвычайно разочарована, — ответила она. — А разочарований в моем возрасте лучше избегать.

Эмили, собравшись с духом, решила, что пора вмешаться, пока пикировка между этими двумя не зашла слишком далеко.

— Миссис Энслоу, — произнесла она с безупречной вежливостью, чувствуя, как румянец все еще горит на щеках, — прошу вас, проходите в дом. Чай уже подан.

Вечер прошел... своеобразно. Но уж точно никак не скучно, как и предположил Джозеф, когда встречал вдову.

В гостиной царил мягкий полумрак, разбавленный теплым светом свечей и угасающего дня за окном. Воздух пах свежезаваренным чаем, яблоками с корицей, шоколадом и едва уловимым ароматом свежесрезанных роз, которые Эмили распорядилась поставить в центр стола.

— Чай никуда не годится, — объявила вдова после первого же глотка, но вопреки своим словам чашку не отставила. — Хотя вам это простительно, милочка. Хорошо заваривать чай можно научиться только с годами. Или с опытом. А у вас пока ни того, ни другого в достатке.

Первым импульсом было извиниться и пойти все переделывать, но Эмили кинула быстрый взгляд на Джозефа. Тот смотрел на нее и ободряюще улыбался.

«Ну же, — словно говорил его взгляд, — В эту игру можно играть вдвоем.»

— Миссис Энслоу, — Эмили склонила голову и мягко улыбнулась, — если вы до сих пор не убрали чашку, несмотря на его ужасное качество, значит, либо я не безнадежна, либо вы очень хотите пить. Рискну предположить, что первое.

Вдова в замешательстве остановилась, ее бровь поползла вверх.

— Ну наконец-то, — миссис Энслоу взяла лорнет и в упор посмотрела на Эмили. — А то я уж думала, вы так и будете всю жизнь кивать и краснеть. Терпеть не могу, когда со мной соглашаются. — Она хмыкнула. — Значит, отец вас все-таки не смог испортить. Или это ваш муж, — она кивнула в сторону Джозефа, — поделился своей невероятной наглостью? В любом случае, мне без разницы. Чай как был отвратительным, так и остался. Но хоть компания не так плоха.

Она взяла с тарелки шоколадное пирожное и откусила — с таким видом, будто делает одолжение присутствующим.

— А вот пирожные удались, — объявила она спустя мгновение, прожевав. — Чувствуется, что в отличие от чая, их готовил мастер. Миссис Биркин постаралась?

Эмили выдохнула, едва заметно расслабляя плечи. То, что чай плох, она уже поняла, а вот похвала кухне была маленькой победой.

— Да, — Эмили улыбнулась, — но рецепт фамильный. Мне удалось отыскать старую книгу моей матери.

Миссис Энслоу чуть приподняла бровь.

— Вот как? Похвально, что вам удалось сохранить ее. В наше время молодые хозяйки выбрасывают семейные рецепты вместе со старым хламом, а потом удивляются, почему их стряпня безвкусна, как бумага. — Она кивнула на яблочный пирог, от которого исходил аромат корицы. — А этот? Тоже из рецептов вашей матушки?

— Нет, — вмешался Джозеф, — И смею надеяться, что этот пирог приготовлен специально для меня. Я, знаете ли, питаю слабость к яблочным пирогам.

Миссис Энслоу окинула его долгим, изучающим взглядом.

— Понятно, — произнесла она после паузы. — Должно быть, в вашем детстве не хватало таких вот милых вещей. — Она снова посмотрела на пирог, потом перевела взгляд на Джозефа. — Впрочем, что с вас взять? Плебеи всегда умели ценить простые радости — хорошую еду, тепло дома, заботливую жену. У аристократов, знаете ли, с этим сложнее. Мы слишком избалованы роскошью, чтобы ценить такие мелочи.

Джозеф усмехнулся. Эмили, сидевшая рядом, почувствовала, как внутри нее все сжалось в ожидании вспышки. Она бросила на мужа обеспокоенный взгляд, пытаясь угадать, как он воспримет эти слова, напоминающие о пропасти между его происхождением и тем кругом, куда он так стремился прежде.

Что бы он ни говорил о своем примирении с прошлым, она прекрасно помнила, каким кошмаром закончилась та сцена, когда она назвала его дельцом. Одно-единственное слово, сказанное без злого умысла, — и он взорвался, жестоко отомстил, унизил перед всем светом, уничтожив все, что между ними тогда начало складываться. А ведь миссис Энслоу была куда менее деликатна.

Эмили мысленно приготовилась к худшему. К ядовитой реплике, к ледяному тону, к той опасной, хищной усмешке, которая всегда предшествовала вспышке гнева. Она уже мысленно подбирала слова, чтобы как-то сгладить будущее оскорбление, чтобы перевести разговор, чтобы...

Но Джозеф оставался спокоен.

Он сидел за стулом с той особенной, ленивой грацией, которая появлялась у него, когда он чувствовал себя в своей тарелке. Лицо его было безмятежным — ни тени обиды, ни напряжения в челюсти, ни этого опасного блеска в глазах, который она так хорошо изучила.

По-видимому, он не врал, когда говорил, что больше не стыдится своего прошлого.

Эмили выдохнула — незаметно, стараясь не показывать своего облегчения. Но Джозеф, кажется, почувствовал. Он перевел

— Надеюсь, вы не в обиде на мои слова, мистер Эттвуд, — сказала вдова, заметив напряженный взгляд Эмили, несмотря на ее попытки скрыть это. — Я слишком стара, чтобы прятаться за пустой любезностью. А если не оправдываю чьих-то ожиданий, то это не мои проблемы. Это проблемы тех, кто обманывался на мой счет.

— Меня не смутить моим происхождением, миссис Энслоу, — ответил Джозеф совершенно спокойно, — К тому же, из ваших уст это звучит почти как комплимент.

— Бросьте мне льстить. Из моих уст комплименты звучат редко. Я всего лишь говорю, что думаю.

— А я всего лишь говорю, что ценю это, — спокойно ответил Джозеф. — Знаете, миссис Энслоу, я за свою жизнь встречал много аристократов. Большинство из них улыбались мне в лицо и плевали в спину. Вы — первая, кто плюет в лицо. Это…, - он сделал паузу, подбирая слова, — необычно.

— А вы наблюдательны, мистер Эттвуд, — сказала она после короткой паузы, и уголок ее губ дрогнул. — Это хорошо. В вашем положении без наблюдательности ничего не добьешься.

— Вы тоже, — парировал он.

— Ну, наблюдательность у меня действительно есть, — усмехнулась она, принимая его игру. — Иначе бы я не пережила столько мужей и не сохранила бы то, что имею.

— Сколько же их было? — не удержался Джозеф.

— Трое. И все, заметьте, умерли своей смертью, хотя некоторые поговаривали, что я их травлю. — Она усмехнулась собственной шутке. — Не травила. Просто пережила. Это не преступление.

Эмили, до сих пор молчавшая, вдруг тихо рассмеялась.

— Простите, миссис Энслоу, — сказала она, прикрывая рот салфеткой. — Просто... вы так легко об этом говорите. Я бы, наверное, не смогла.

— Научитесь, милочка, — отрезала вдова, но в голосе ее слышалось одобрение. — Если проживете с мое, научитесь и не такому. Главное — сохранить чувство юмора. И мужа, — она покосилась на Джозефа.

Эмили улыбнулась — уже смелее.

— Я постараюсь.

Вдова тем временем взяла пирожное, откусила, прожевала — явно наслаждаясь паузой, которую создавала.

— Ладно, — сказала она наконец, отряхивая пальцы от крошек. — Довольно светской болтовни. Я здесь не затем, чтобы обсуждать ваше происхождение или качество чая. Хотя, — она покосилась на чашку, — чай действительно ужасен, но это я уже говорила.

Эмили почувствовала, как обстановка в гостиной сменилась. Исчез игривый тон, на смену ему пришла деловитость.

— Через две недели в нашем приходе состоится благотворительная ярмарка в пользу сиротского приюта, — объявила миссис Энслоу тоном, не терпящим возражений. — И я рассчитываю, что супруги Эттвуд примут в ней самое деятельное участие. Не просто примут, — она подняла руку, пресекая возможные возражения, — а возглавят организацию. Ваш дом, ваше положение... Это было бы правильно. К тому же в случае, если вы ничего не испортите, это даст вам необходимое признание в глазах общества.

Эмили почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз.

— Миссис Энслоу, — начала она осторожно, — я очень ценю ваше доверие, но... ярмарка за две недели? Я никогда этим не занималась. У меня нет опыта.

— У вас есть голова на плечах, — отрезала вдова. — И наконец-то появился характер. Опыт придет. Если, конечно, вы не собираетесь всю жизнь прятаться за спину мужа.

Эмили вспыхнула.

— Я не прячусь.

— Просто вы боитесь. Это нормально. Все боятся. Главное — делать, несмотря на страх.

Она перевела взгляд на Джозефа.

— От вас потребуется финансовая помощь, мистер Эттвуд. Не стесняйтесь, я прямо говорю: от угольного короля ждут щедрых пожертвований.

— Я, собственно, и так собирался помочь приюту, — неожиданно вставил Джозеф, отставляя чашку. — Мы с мистером Давом только вчера обсуждали, что дети спят на соломе.

Миссис Энслоу так резко повернулась к нему, что жемчуг на ее шее звякнул.

— Через Дава? — переспросила она с таким выражением, будто он предложил перевести деньги через контрабандистов. — Этого проповедника с манией величия?

Джозеф поднял бровь.

— Вы не одобряете?

— Конечно, одобряю, — фыркнула вдова. — Проповеди у него хороши, этого не отнять. Но в остальном... — Она махнула рукой. — Слишком много суеты. Он хватается за все сразу: то за школу, то за богадельню, то за ремонт крыши, то за новую колокольню. В результате ничего не доводит до конца. Я уже три года слушаю его рассказы о том, как он собирается перестроить приют. И что? Приют стоит, крыша течет, дети продолжают спать на соломе, а он все проповедует о милосердии.

— Вы пытаетесь сказать, что мистер Дав ведет себя… не честно?

— Если бы я хотела так сказать, я бы так и сказала, — отрезала вдова, — Он хороший человек, но ему не хватает ни вашего опыта, ни умений.

— Хотите сказать, что я должен ему помочь?

— Разумеется, — подтвердила миссис Энслоу. — Но помогать можно по-разному. Можно дать деньги Даву и надеяться, что он хоть что-то сделает. Можно, — она выразительно посмотрела на Эмили, — заняться делом самостоятельно. А можно делать и то, и другое, а также взять на себя переговоры со строителями и прочее. И я надеюсь, — она обвела взглядом супругов, — вы изберете последний вариант. Так что, мистер Эттвуд, не вижу противоречия. Помогайте через Дава. Но ярмарку организуете вы. Через две недели. И точка.

Джозеф усмехнулся.

— Вы всегда так ставите вопросы?

— Всегда. Иначе бы меня никто не слушал.

— И сколько же именно мне следует пожертвовать на ярмарке? — спросил он деловито и откинулся на спинку стула, продолжая рассматривая вдову с неподдельным интересом.

— Столько, сколько не жалко. Но имейте в виду: скупость в таких делах замечают. А в деревне, знаете ли, память длинная.

— Я заметил.

— Вот и замечательно, — Миссис Энслоу поднялась, давая понять, что визит окончен. — Милочка, — обратилась она к Эмили, и в ее тоне проскользнуло нечто покровительственное, — я пришлю к вам свою экономку — она поможет с организацией. У нее большой опыт. А вы покажите, на что способна дочь маркиза Крэмби. Я верю, вы не ударите в грязь лицом.

Она направилась к выходу, ее шелковое платье шелестело по полу. Но у самых дверей обернулась.

— И еще. Вы оба. — Она посмотрела на супругов с неожиданной теплотой, спрятанной глубоко под маской ворчливости. — Вчера вы походили на чужаков, которые по нелепой случайности стали супругами. Было тошно смотреть на вашу игру, хоть я и сдержалась. Не знаю, что у вас произошло за ночь, но сегодня вы уже смотрите друг на друга иначе. Будет глупо, если вы это потеряете. А теперь всего доброго. Не провожайте. Вам есть, что обсудить.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

За окном стихал стук копыт, уносящих миссис Энслоу в сумерки,

Джозеф первым нарушил молчание. Он потянулся и взял со стола остывшую чашку чая.

— Ну что ж, — сказал он, и в его голосе звучало удовлетворение. — Кажется, мы выжили. И даже получили нечто вроде благословения. Неплохо для одного вечера.

Эмили уронила голову на руки.

— Ты не понимаешь, Джозеф. Устроить ярмарку за две недели — это почти невозможно. А у меня нет опыта. Совсем. Я даже не знаю, с чего начать.

— У тебя не было никакого опыта, чтоб управлять лесопилкой, но тебя это не смутило. Только не говори, что испугаешься какой-то там ярмарки. К тому же теперь ты не одна, — он мягко улыбнулся жене, — Мы справимся с этим вместе.

— Ты так спокоен, потому что тебе не придется этим заниматься? — Эмили подняла голову и посмотрела на него с легким упреком.

— Эмили, — Джозеф усмехнулся и поставил чашку на стол, — я в Кенте чуть больше недели. И за это время уже двое человек сказали мне, что от меня нужны деньги. У викария десяток проектов, а миссис Энслолу ждет щедрых пожертвований на ярмарке. — Он развел руками. — Я начинаю подозревать, что здесь меня воспринимают не как соседа, а как ходячий кошелек.

— Ты преувеличиваешь.

— Ничуть. Но я действительно ничего не имею против благотворительности. Вот только, — его тон снова стал жестким, а в глазах появился стальной блеск, — на своих условиях. Я слишком долго пробивался наверх, чтобы теперь позволить кому-то распоряжаться моими деньгами без моего контроля. Поэтому им всем стоит приготовиться, что я буду контролировать каждый пенни.

Эмили оторопела.

За эти дни она так привыкла к новой, мягкой манере своего мужа — к его улыбкам, к его шуткам, к тому, как он беззащитно спал у нее на коленях, что совсем забыла, каким безжалостным он может быть на самом деле. Перед ней сейчас сидел не тот человек, который целовал ее испачканную землей руку. Перед ней сидел угольный король. Тот, кто разорял конкурентов и одним словом уничтожал репутации. Тот Джозеф, каким он был в самом начале, тот, который заставил ее пройти через унижение на собственной свадьбе.

— Джозеф, — ее голос дрогнул, — не думаешь же ты, что мистер Дав или миссис Энслоу способны на… подлости? Это же для детей.

— Не будь столь наивна, Эмили. Знала бы ты, сколько раз я ловил управляющих на растрате.

— Только, пожалуйста, не запугивай никого, — выдохнула она, и в голосе ее послышалась неприкрытая мольба.

Джозеф посмотрел на нее долгим взглядом. На мгновение ей показалось, что он сейчас скажет что-то резкое, что-то в своей прежней манере. Что-то о том, как мало она знает людей, или как глупо быть столь доверчивой. Но вместо этого его лицо дрогнуло — и сталь в глазах растаяла.

— Постараюсь, — ответил он тихо.

Он взял ее руку и поднес к губам — медленно, почти нежно, не отрывая взгляда от ее глаз.

— А насчет ярмарки... Мы справимся. Я обещаю.

Глава 6: Заседание рукодельного клуба

На следующее утро после приема старой вдовы прибыла ее экономка — под стать своей хозяйке, сухая, деловитая женщина средних лет по имени миссис Браун, которая с порога заявила, что у нее нет времени на светские любезности и приехала она единственно, чтобы помочь с ярмаркой. А потому нет никакого смысла ходить вокруг да около и попусту терять время.

Эмили, вопреки ожиданиям, почувствовала даже что-то вроде облегчения от столь прямого обращения. Вместе они принялись за составление планов ярмарки: списков гостей, рассадки, распределения мест для торговцев. Миссис Браун оказалась довольно опытной и, к счастью, готова была помочь Эмили на первых порах. А потому уже к вечеру девушка перестала чувствовать себя столь неуверенно, как прежде. И даже поверила, что организовать ярмарку ей вполне по силам.

Джозеф, как обычно, с утра уезжал по делам поместья — арендаторы, споры о границах, новые саженцы для грушевого сада и поиски покупателей на шерсть, которую он предполагал продать в конце сентября. Амбициозные планы по строительству новой дороги, о которой он говорил с таким воодушевлением в первые дни после возвращения, пришлось отложить на будущий год. Джозеф явно досадовал, но Эмили, напротив, вздохнула с облегчением.

Только теперь, наблюдая за ним ежедневно, она начала понимать истинный масштаб тех дел, которые он пытался охватить. Только поместье отнимало уйму времени и сил, а ведь были еще предприятия в Лондоне и Йоркшире, а также шахты в Шотландии. И это не говоря еще о благотворительных проектах, которые в скором будущем ему предстоит патронировать. Заниматься в таких условиях еще и строительством дороги было бы просто невозможно — даже для человека его энергии и опыта.

Сама Эмили помимо ярмарки вела хозяйство и дела лесопилки, но, как и обещала, теперь помогала и мужу. Поначалу Джозеф пытался отнекиваться — говорил, что справится сам, что у нее и без того хватает забот. Но она видела, как он устает, замечала тени под глазами и ту самую привычку тереть переносицу, которая возвращалась, когда у него начинала болеть голова. Поэтому была непреклонна в своем стремлении помочь ему. Джозеф в конце — концов сдался.

Так у них появился новый ритуал: после ужина они уходили в библиотеку, где он занимался бумагами, а Эмили — корреспонденцией или же коротала время за книгой.

Иногда они разговаривали, иногда молчали, но даже в этом молчании не было неловкости. Им было достаточно находиться рядом друг с другом и не строить счастливые лица, если они слишком устали для этого.

И Эмили начала ловить себя на мысли, что уже не представляет своей жизни без этих вечеров. Без склоненной над бумагами рыжеволосой головы своего мужа, без его редких замечаний, без того, как он поднимает на нее глаза и улыбается — той самой мягкой, теплой улыбкой, которая предназначалась для нее одной.

Сэр Альберт Лассел никак не появлялся в жизни супругов. И хоть Эмили до конца не отказалась от идеи развестись, все же с каждым днем мысли о нем занимали ее все меньше и меньше. И при встрече испытала бы скорей неловкость, чем радость.

Но сегодняшний день должен был внести разнообразие в их упорядоченную жизнь. Раз в две недели в Крэмби-Холле собирался дамский рукодельный кружок. Женщины съезжались из соседних усадеб, привозили с собой рукоделие, сплетни и, конечно же, книги для чтения. Начало этой традиции было положено еще прошлой весной, и супруги не видели причин, по которым

Не имея ни тяги, ни больших способностей к рукоделию, Эмили обычно читала вслух Библию или, на худой конец, нравоучительные истории из «Женского журнала», пока остальные вязали или вышивали. Привычное, благопристойное чтение вгоняло в скуку самых молодых женщин, но считалось приличным по мнению строгих участниц, а потому некоторые отчаянно клевали носом над своим рукоделием. И только обсуждение новостей и сплетен не давало уснуть окончательно.

Никто из них, конечно, не мог предположить, что именно сегодня привычный порядок будет нарушен самым возмутительным образом.

Миссис Грэхэм, самая пожилая и самая чопорная из постоянных участниц, прислала записку с извинениями — у нее разыгрался ревматизм, и потому она не могла покинуть дом. Ее отсутствие развязало руки остальным.

Гости начали съезжаться около полудня. Первой прибыла миссис Палмер — вдова лет сорока, острая на язык и не стеснявшаяся в выражениях. Эмили всегда с ней неплохо ладила, поскольку ее язвительность часто носила беззлобный, добродушный характер. А уж по сравнению с миссис Энслоу, которая теперь уже не казалась столь грозной, миссис Палмер и вовсе выглядела безобидным котенком.

— Миссис Эттвуд! — воскликнула она, входя в гостиную и окидывая комнату цепким взглядом. — А вы сегодня прямо сияете! Неужели это ваш угольный король так на вас влияет? Я слышала, он наконец-то вспомнил, что женат. Весь Кент только об этом и говорит.

Эмили почувствовала, как щеки заливает румянец.

— Миссис Палмер, прошу вас, не начинайте.

— Да полно вам смущаться. Уж не молодожены же, — усмехнулась та, усаживаясь в кресло и доставая вязание. — Хотя тоскливо должно быть без мужа было-то. Сколько он отсутствовал? Год, два?

Следом прибыла миссис Бэлфор — молоденькая, круглолицая, пышнотелая, как сдобная булочка. Дочь мелкого эсквайра из соседнего графства, она вышла замуж всего лишь пару месяцев назад и до сих пор не утратила девичьего восторга перед замужеством.

За ней семенила мисс Говард — тощая, нескладная девица лет девятнадцати, которую мать старалась приобщить к светскому обществу через подобные собрания. Мисс Говард была так робка, что говорила только шепотом и краснела от любого взгляда в свою сторону. Эмили всегда испытывала к ней странные чувства — она и сама когда-то была такой же.

Особенно занятно стало наблюдать за ней в последнее время: один из местных вдовцов, степенный мужчина лет сорока, промышлявший шерстью, неожиданно начал оказывать мисс Говард знаки внимания. Бедная девушка теперь краснела до корней волос при одном упоминании его имени и, кажется, совсем перестала понимать, как реагировать на его к ней внезапный интерес.

— Миссис Эттвуд! — защебетала миссис Бэлфор, чмокая хозяйку в щеку. — Как я рада вас видеть! Вы выглядите просто чудесно. Этот цвет вам очень идет. Ах, если бы мой Эдвард хоть раз посмотрел на меня так, как ваш муж смотрел на вас в воскресенье у церкви! Я бы умерла от счастья!

— Погодите умирать, — фыркнула миссис Палмер, даже не потрудившись отложить вязание. — Лучше посмотрите на миссис Эттвуд через пару лет. Каким бы бурным ни было начало, все равно заканчивается одинаково: дети, пеленки, вечно холодные мужнины ноги и вязание носков до конца дней. Первые годы брака, милочка, раздевают тебя. А уж последующие — ты раздеваешь мужа, потому что он устал и не может пошевелиться. И если тебе повезет, он хотя изредка будет вспоминать, что есть спальня жены. А если не повезет — ну, что ж, тебя согреют носки.

Мисс Говард поперхнулась воздухом, выронила спицы и принялась их судорожно подбирать, лишь бы не поднимать глаз.

— Миссис Палмер! — пискнула мисс Говард таким тоном, будто ее ущипнули. — Как вы можете!

Эмили почувствовала, как жар приливает к щекам. Слишком живо она представила себе Джозефа — усталого после долгого дня, развалившегося в кресле, и себя, стягивающую с него сапоги. Она тряхнула головой, прогоняя видение, но щеки горели еще долго.

— Миссис Палмер, вы всегда все портите! — беззлобно ответила миссис Бэлфор.

На это замечание вдова лишь усмехнулась с видом человека, который знает жизнь и мужчин уж точно лучше, чем счастливая новобрачная.

Эмили улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает.

— А где миссис Грэхэм? — спросила мисс Говард, оглядываясь. — Она всегда приезжает раньше всех.

— Ревматизм, — ответила Эмили. — Она прислала записку с извинениями.

— Бедняжка, — сочувственно ответила мисс Говард, — Нужно ее обязательно навестить.

Миссис Палмер и миссис Бэлфор переглянулись с таким выражением, что Эмили сразу поняла: эти двое что-то затевают.

— Обязательно навестим, — подтвердила миссис Палмер, отложив вязание и сложив руки на груди с видом заговорщицы, — Но раз нашей дорогой миссис Грэхэм не здоровится, может, позволим себе немного... вольности?

— Например? — насторожилась Эмили.

Миссис Бэлфор уже рылась в своем ридикюле. Оттуда появилась тонкая рукописная тетрадка с яркой обложкой и рисунком на ней — настолько неподобающий, что мисс Говард ахнула и прикрыла рот ладошкой.

— Что это? — спросила Эмили, хотя уже догадывалась.

— О, это просто... - миссис Бэлфор залилась румянцем, но глаз не отвела, — это роман. Очень популярный в Лондоне. Моя кузина прислала мне его на прошлой неделе. Говорят, он в духе самого лорда Байрона — вы знаете, такой же... пикантный.

— В духе лорда Байрона? — Эмили приподняла бровь. — Тогда его точно не следует читать.

— Ну пожалуйста! — миссис Бэлфор захлопала ресницами и в молитвенном жесте сложила руки на груди. — Миссис Грэхэм все равно нет, никто не узнает!

— А если узнает? — робко спросила мисс Говард, но в ее глазах горело такое жадное любопытство, что Эмили сразу поняла, что та будет слушать едва ли не с большим интересом, чем остальные женщины.

— Исключено! К тому же среди нас мисс Говард, — не слишком уверено ответила Эмили.

Миссис Бэлфор непонимающе моргнула.

— Она не замужем, — понизив голос до шепота, ответила Эмили, бросив быстрый взгляд в сторону упомянутой леди, которая все еще возилась со спицами, делая вид, что не слышит ни слова. — Подобная литература неприлична для молодой девушки.

— Ох, миссис Эттвуд, — миссис Бэлфор хихикнула и посмотрела на миссис Палмер в поисках поддержки, — Не будьте такой строгой. Вы же не миссис Грэхэм.

— Неприлично держать нас столько времени в неведении, — уверенно ответила мисс Палмер, взяла тетрадку и пролистала несколько страниц.

На пол выпало несколько характерных рисунков.

— Ого, — сказала она с одобрением. — Здесь даже картинки есть. И какие... выразительные.

— Миссис Палмер! — возмутилась Эмили, но та только отмахнулась.

— Да бросьте, Эмили. Мы все здесь свои. Что такого страшного может случиться от одного романа? Вы же в самом деле не миссис Грэхэм, в конце концов. И

Мисс Говард поперхнулась воздухом и выронила спицы во второй раз.

— Миссис Палмер! — сказала Эмили.

— Что? Я правду говорю, — вдова пожала плечами с видом человека, который ничего не боится и никого не стесняется. — Лучше уж узнать об этом из книжки, чем от мужа в первую брачную ночь. Поверьте моему опыту.

— У вас был печальный опыт? — с любопытством спросила миссис Бэлфор, подаваясь вперед.

— У меня был скучный опыт, — поправила миссис Палмер. — А это, поверьте, еще хуже. Первый муж оказался таким занудой, что я чуть не уснула в первую брачную ночь. А вот второй… — она мечтательно закатила глаза, — второй был просто великолепен. Жаль, недолго прожил.

— Какой ужас! — выдохнула мисс Говард, но в глазах ее горело такое жадное любопытство, что Эмили едва сдержала улыбку.

— Ужас — это когда муж храпит в своей комнате, а ты лежишь, слушаешь и думаешь, за какие грехи тебе это наказание, — ответила миссис Палмер авторитетно. — А все остальное — вы узнаете сами от своего шерстяного торговца.

— Уверяю вас, мы всего лишь друзья, — пискнула мисс Говард, втягивая голову в плечи, — Мистер Стил просто добр по отношению ко мне.

— Ну, конечно, — ответила миссис Палмер, — А я, значит, слепая и ничего не замечаю. Будем надеяться, что его доброта распространяется и на те области, о которых вы пока даже не догадываетесь. А то знаете, некоторые мужчины добрее на людях, чем в спальне.

Миссис Бэлфор помахала тетрадкой, привлекая к себе внимание.

— Так что, миссис Эттвуд? Будем читать? Я клянусь, там нет ничего такого.

— В самом деле, Эмили. Это будет даже полезно. Но я буду крайне разочарована, если там нет ничего такого, — она посмотрела на миссис Бэлфор, — Глядишь, Бетти перестанет краснеть при каждом упоминании мужчин.

— Я не краснею! — возмутилась мисс Говард, краснея до корней волос.

Все три женщины не смогли удержаться от смеха.

— Ну, хорошо, — сдалась Эмили, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Но только одну главу. И если там будет что-то совсем уж...

— Там будет, там будет! — радостно закивала миссис Бэлфор, протягивая тетрадку. — Я же говорю — в духе лорда Байрона! Моя кузина писала, что самая пикантная сцена как раз в середине, так что мы просто обязаны дойти до нее!

— А Бетти может в любой момент уйти, если сочтет, что сцены для нее слишком неподобающи, — вставила миссис Палмер.

Эмили открыла томик, пролистала несколько страниц и начала читать. Сначала все было прилично: молодая девушка приехала в поместье к богатому родственнику, встретила таинственного незнакомца, обменялась с ним многозначительными взглядами. Женщины слушали, продолжая вязать и вышивать, но чувствовалось напряжение.

Миссис Палмер, самая опытная мастерица среди них, продолжала вязать с невозмутимым видом, но Эмили заметила, что петли у нее выходили неровными. Миссис Бэлфор вообще забросила рукоделие и слушала, открыв рот. Мисс Говард краснела через каждое слово, низко опустив глаза к своей работе, но комнаты не покинула.

Все, затаив дыхание, ждали, когда же начнется самая пикантная часть истории.

И она началось.

Глава 6: Заседание рукодельного клуба. (2)

— «Он вошел в комнату так тихо, что она не услышала его шагов. Только когда его руки легли ей на плечи, она вздрогнула и обернулась. Он стоял так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань платья...»

— О-о-о, — протянула миссис Палмер с довольной улыбкой. — Это куда как интереснее Библии. Пожалуй, наши встречи будут значительно интереснее без миссис Грэхэм. Я бы даже предложила собираться каждую неделю. Она не собирается ехать в Бат?

— «Его губы скользнули по ее шее, и по всему ее телу пробежала сладкая дрожь томления, — продолжала Эмили, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Она знала, что должна остановить его, должна сказать «нет», но тело ее не слушалось. Когда его ладони скользнули ниже, она забыла обо всем на свете...»

Мисс Говард выронила спицы в третий раз, но даже не подумала их поднять. Эмили прервалась.

— Читайте же, читайте! — потребовала миссис Бэлфор, подаваясь вперед.

— «Он подхватил ее на руки и понес к кровати, — голос Эмили стал совсем тихим, — и она поняла, что этой ночью все будет именно так, как должно быть...»

В комнате повисла тишина, нарушаемая только учащенным дыханием слушательниц и тихим постукиванием спиц миссис Палмер, единственной, кто не бросил вязание. Хотя, любому, кто глянул бы на ее работу, было бы ясно, что она распустит впоследствии несколько рядов. Столько ошибок она не делала, пожалуй, со времен детства, когда только училась вязать.

Эмили перевернула страницу и вдруг замерла.

Ей попалась картинка.

Иллюстрация была выполнена довольно искусно — видно, что художник знал свое дело. Пожалуй, даже слишком хорошо. И явно наслаждался процессом.

На ней изображалась сцена, которую только что описывал автор: полуобнаженная женщина на кровати, мужчина, склонившийся над ней, их сплетенные тела, откровенные до неприличия подробности. Все было изображено настолько явно, что у Эмили перехватило дыхание.

И вдруг она поняла: она видит не этого незнакомого мужчину с картинки.

Она видит Джозефа.

Это было совершеннейшее безумие. Мужчина на иллюстрации был темноволос, гладко выбрит и сложен совсем иначе — более мускулист, широкоплеч. Джозефа же всегда отличало более изящное телосложение и даже время, проведенное в Шотландии, не смогло исправить это. Он стал сухощав, поджар, но не раздался в плечах. Между ними не было ни малейшего сходства.

Но Эмили видела именно его — своего мужа.

Его руки на ее талии. Его губы на ее шее. Его дыхание, горячее и прерывистое, касающееся ее кожи. Та сцена в лесу, когда он прижимал ее к себе, когда его пальцы скользили по ее телу, когда она почти теряла сознание от близости мужа — все это нахлынуло с новой силой, смешиваясь с неприличной картинкой и словами романа.

Она смогла внушить себе тогда, что это были всего лишь эмоции разбитной и легкомысленной Мэри. Ведь все в ней — воспитание, обида на мужа и воодушевление от предложения сэра Альберта — восставало против правды. Но теперь она со всей ясностью ощутила, что это был глупый самообман.

Она все-таки отложила вязание.

— Вот это да! Дайте посмотреть!

— Что там? Что там? — миссис Бэлфор вскочила со своего места и подбежала к миссис Палмер. Ее щеки вспыхнули, но глаза горели таким жадным любопытством. Она, кажется, забыла дышать.

— Боже мой... - прошептала она. — Никогда такого не видела. Это же... это...

— Мне вас жаль, если вы ничего подобного никогда не видели, — заметила миссис Палмер, — Подсуньте это мужу. Пусть почитает на досуге. Ну, или хотя бы посмотрит картинки.

Эмили кинула обеспокоенный взгляд на мисс Говард. Та закрыла лицо ладонями, но было видно, что она подсматривает сквозь щели между пальцев. Пожалуй, миссис Палмер была права: Бетти все-таки не столь безнадежна, и из нее еще может получиться хорошая жена.

— Художник талантлив, ничего не скажешь, — прокомментировала вдова, бесцеремонно забирая книгу у Эмили. — Вон как он прорисовал... детали. Особенно вот эту.

Она указала на наиболее выдающуюся часть мужского тела, изображенную с такой анатомической точностью, что Эмили зажмурилась, лишь бы не смотреть дальше. И снова — перед глазами стоял Джозеф, хотя ни разу в жизни она не видела его в таком виде.

— Миссис Палмер! — ахнула она и попыталась захлопнуть тетрадку вместе с иллюстрацией, но вдова держала крепко.

Жар заливал щеки, шею и даже, кажется, кончики ушей.

Миссис Палмер внимательно посмотрела на хозяйку. В ее глазах мелькнуло что-то.

— Эмили, — сказала она тихо, чтобы не слышали остальные, — вы краснеете ничуть не меньше, чем наша дорогая Бетти. Не будь вы замужем, я бы подумала, что вы невинная девица. — Она сделала паузу, тон стал мягок. — Или мистер Эттвуд вспомнил, что у него есть жена, но напрочь забыл, для чего она нужна?

Эмили открыла было рот, чтобы возразить, но не смогла. Потому что это была правда. Джозеф был нежен, заботлив, предупредителен. Он смотрел на нее с восхищением, целовал руку, проводил с ней вечера в библиотеке. Но дальше этих целомудренных жестов дело не заходило. И в этом ей было некого винить, кроме самой себя. А самое обидное, что после сегодняшнего чтения она думала о нем совсем уж не целомудренно. Что же ей делать?

Миссис Палмер, кажется, прочитала все по ее лицу.

— Вот оно как, — протянула она с легкой усмешкой. — Никогда бы не подумала. Ну, Эмили, вам я сочувствую. Хуже нет, когда мужчина относится к тебе как к хрустальной вазе. Особенно если ты сама желаешь чего-то большего, чем поклонения издалека.

Как же она была далека от истины.

— Миссис Палмер! — Эмили была готова сквозь землю провалиться.

— Ладно, ладно, — вдова похлопала ее по руке с видом человека, который все про нее знает. — Не буду смущать. Только запомните: даже самым умным мужчинам нужно напоминаться, что рядом живой человек, а не статуя, которой нужно поклоняться.

— Но это же неприлично! — возразила Эмили.

— Какой смысл в приличиях, если с ними тоскливо, — отрезала вдова.

Миссис Палмер, впрочем, не стала развивать тему. Она вернулась к изучению злополучной картинки, время от времени отпуская комментарии, от которых миссис Бэлфор заливалась краской, а мисс Говард делала вид, что с воодушевлением изучает узор на шторах, хотя на самом деле ловила каждое слово.

Эмили же сидела неподвижно, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мысли путались, скакали, возвращались к одному и тому же — к Джозефу, к его рукам, к его губам, к тому, как он смотрел на нее сегодня утром за завтраком.

«Это просто глупый роман, — убеждала она себя. — Просто картинки. Просто игра воображения. Возьми себя в руки.».

Но воображение отказывалось подчиняться.

Она снова видела его — нависающие над ней рыжие волосы, когда она лежит на кровати под ним, зеленые глаза, потемневшие от желания, словно наяву чувствовала тяжесть его тела, движения его руки по ее телу. Видела и чувствовала так ясно, будто это происходило на самом деле, а не в ее больном, разгоряченном мозгу.

— Миссис Эттвуд, — словно издалека донесся до нее голос миссис Бэлфор, — а что дальше? Вы не дочитали.

Эмили вздрогнула, возвращаясь в реальность.

— Дальше? — переспросила она растерянно. — Ах да, дальше...

Она посмотрела на тетрадку, которую миссис Палмер все еще держала в руках, и поняла, что не сможет сейчас читать вслух.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Чай уже, наверное, остыл, но пирожные, я надеюсь, все еще свежие. Миссис Биркин очень старалась.

— Вы просто хотите от нас отделаться, — усмехнулась миссис Палмер, возвращая книгу. — Ладно, не будем злоупотреблять гостеприимством. Тем более, что нам действительно есть что обсудить по дороге. Она многозначительно посмотрела на миссис Бэлфор, и та понимающе захихикала.

Мисс Говард, все это время старавшаяся слиться с обстановкой, подняла на Эмили свое пылающее лицо. Она надеялась, что увидит на лице девушки облегчение, но заметила только… досаду — как будто чтение было прервано на самом интересном месте. По-видимому, той, как и остальным, не терпелось продолжить чтение.

— Это было весьма… познавательно, миссис Эттвуд, — пролепетала она, снова краснея.

А Эмили ошарашенно смотрела на нее, не ожидая подобной реакции от молодой, незамужней девушки. Боже, неужели только она здесь не утратила здравый смысл.

Она снова вернулась мыслями к мужу. Вспомнила в подробностях, как его представляла. Все-таки утратила…

Чай прошел как в тумане. Она плохо помнила, о чем говорили гостьи и что отвечала она. Зато прекрасно запомнила, как ждала, когда же они наконец разъедутся.

Когда последняя женщина скрылась за дверью, она опустилась в кресло и уставилась на злополучную тетрадку, оставленную на столике. Миссис Бэлфор, уходя, сделала вид, что забыла его — но Эмили прекрасно видела, как та подмигнула миссис Палмер и многозначительно кивнула в сторону книги.

«Оставь ей, — без труда прочитала по губам Эмили. — Пригодится».

И вот теперь книга лежала перед ней. Раскрытая. На той самой странице.

Эмили смотрела на картинку и не могла отвести взгляд.

Глупый художник изобразил темноволосого, широкоплечего, мужественного красавца. Ничего общего с Джозефом. Но чем дольше она смотрела, тем отчетливее проступали сквозь чужие черты знакомые линии.

Рыжие волосы. Сухощавое телосложение. Зеленые глаза.

Она моргнула — наваждение исчезло. На картинке снова был чужой мужчина.

Но образ уже засел в голове и не желал уходить.

Эмили протянула руку и медленно, словно боясь обжечься, коснулась пальцами картинки. Провела по контуру — там, где мужчина касался женщины. И вдруг почувствовала, как по собственному телу пробегает

— Боже мой, — прошептала она. — Что со мной происходит?

Ответа не было. Только тишина пустой гостиной, запах остывшего чая и эта проклятая книга, от которой невозможно было оторваться.

Она просидела так, наверное, с полчаса. Могла бы и дольше, если бы не шаги в коридоре.

Эмили захлопнула тетрадку так быстро, что едва не порвала страницы. Сунула ее под подушку дивана и сделала вид, что до сих пор занята чаем.

В гостиную вошла горничная.

— Простите, миссис Эттвуд, — сказала она, — мистер Эттвуд вернулся и спрашивает, будете ли вы обедать?

— Да, конечно, — ответила Эмили, чувствуя, как в горле пересохло. — Скажи, что я сейчас приду.

Горничная кивнула и вышла.

Эмили подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Растрепанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами — она выглядела так, будто не книжку читала, а...

Нужно было что-то срочно сделать. Она не могла появиться в таком виде перед Джозефом. Тот непременно что-нибудь заметит. Она плеснула в лицо холодной водой из графина, поправила прическу, одернула платье. Взяла себя в руки.

«Все хорошо, — мысленно обратилась она к себе. — Ты просто пойдешь и поужинаешь с мужем. Как обычно. Ничего не случилось».

Но когда она выходила из гостиной, ее взгляд упал на подушку дивана — туда, где была спрятана книга.

И она точно знала, что вернется сюда сегодня ночью и не сомкнет глаз, пока не прочтет.

Глава 6: Заседание рукодельного клуба. (3)

Ужин тянулся невыносимо долго. Для Эмили, все еще находившейся во власти пикантных сцен из запретной книжки, эта чинная трапеза с мужем казалась насмешкой. За окнами сгущались сумерки, свечи на столе отбрасывали мягкий свет на столовое серебро и бокалы, а Джозеф, как ни в чем не бывало, рассказывал о своем визите к арендатору.

Тот оказался сварливым стариком, который полдня жаловался на погоду, на цены, на соседей и на молодое поколение в целом, несколько раз проверял бумаги, вчитывался в каждую строчку, проверял каждую запятую. И лишь для того, чтобы в конце — концов подписать все без единого замечания.

Эмили кивала в нужных местах, задавала какие-то вопросы, даже улыбалась — но почти не слышала того, о чем он говорит. Мысли ее были далеко.

Она смотрела на руки мужа, на то, как его тонкие пальцы сжимают ножку бокала с вином — и представляла как те же самые пальцы проводят по груди, спускаются ниже, сжимают ее бедра. Она видела, как он подносит к губам бокал с вином — и почти чувствовала его поцелуй на шее. Она слышала, как он говорит что-то про старика-арендатора, но хотела услышать, как он шепчет те же скабрезности, что и главный герой своей возлюбленной в романе.

Перед глазами снова предстал тот самый рисунок, на котором художник изобразил слившиеся в страстном объятье обнаженные мужскую и женскую фигуры.

Внизу живота разливалось тягучее, сладкое тепло. Ноги под столом сами собой сжались, будто пытаясь унять нарастающую дрожь.

— Эмили? — голос Джозефа вырвал ее из забытья. — Ты сегодня какая-то рассеянная. Все в порядке?

Она подняла на него быстрый взгляд. Он смотрел на нее с легкой тревогой. В его глазах не отражались ни подозрение, ни насмешка. Просто забота. Это одновременно успокаивало и почему-то разочаровывало.

Может быть, в глубине души, там, где пока еще пряталась новая, незнакомая ей женщина, она бы предпочла, чтобы он догадался о том, какие мысли одолевают ее? Чтобы в его взгляде появился тот самый темный огонь, что горел в глазах героя романа?

Нет-нет! Исключено!

— Да, — выдохнула она слишком быстро, почти испуганно. — Просто... день был утомительным. Мы задержались дольше обычного.

Джозеф усмехнулся.

— Миссис Энслоу тоже была?

Эмили на секунду задумалась: а что бы сказала миссис Энслоу, окажись она в комнате и услышь чтение? Эта мысль была такой абсурдной, что она едва сдержала нервный смешок. Старая вдова, вероятно, потребовала бы сжечь книгу, а заодно и всех, кто прикасался к ней.

— Нет, — ответила Эмили, прогоняя видение. — Миссис Энслоу не из тех, кто посещает рукодельные кружки.

— Жаль, — сказал он с искренним сожалением, откидываясь на спинку стула, — Я был бы не против ее общества, если бы она захотела остаться на обед. Она напоминает мне моих бывших партнеров.

— Бывших партнеров? — переспросила Эмили, втайне радуясь, что разговор перекинулся на более безопасную тему.

— Да, она, также, как и они, говорит, что думает.

— Должно быть, это утомительно — постоянно выслушивать грубости. Даже если это правда.

— Уж лучше так, чем слушать любезности от людей, мечтающих от тебя избавиться, — философски заметил Джозеф, отрезая кусочек мяса.

— Ты слишком суров к светскому обществу, — покачала головой Эмили. — Это считается хорошим воспитанием — уметь скрывать свои истинные чувства. А миссис Энслоу в высшем свете сочли бы просто грубиянкой. Там, знаешь ли, ценят умение носить маску.

Джозеф с удивлением посмотрел на жену.

— Поразительно. А я-то, выросший в трущобах Ист-Энда, всегда считал это лицемерием и дурными манерами. Знаешь, там никто не станет церемониться. Если ты кому-то не нравишься, тебе об этом скажут в лицо или дадут по роже. От людей вроде миссис Энслоу я хотя бы знаю, чего ожидать. И мне так нравится больше. — Он поднял на нее глаза и вдруг улыбнулся — той самой теплой, открытой улыбкой, от которой у нее всегда что-то сжималось внутри. — А ты сегодня правда какая-то странная. Что-то случилось или ты просто устала?

— Ничего не случилось, — поспешно ответила Эмили, чувствуя, как щеки начинают розоветь, и тут же уткнулась в тарелку, чтоб избежать его взгляда. — Просто задумалась.

— О чем?

Она открыла рот и поняла, что не может сказать правду. Не может признаться, что думала о его руках, о его губах, о том, как они могли бы... Нет-нет-нет. Невозможно. Она сгорит от стыда, если Джозеф обо всем догадается.

— О ярмарке, — выпалила она первое, что пришло в голову, и облегченно выдохнула. — Миссис Браун сказала, что нужно будет решить еще с десяток вопросов до конца недели.

Джозеф кивнул, кажется, удовлетворившись ответом.

— Если нужна будет помощь — я рядом. Ты же знаешь.

После ужина они, как обычно, перешли в библиотеку. Джозеф уселся за стол с бумагами, Эмили взяла с полки первую попавшуюся книгу — какой-то трактат о садоводстве, — и забралась с ногами на диван.

Она пыталась читать и даже листала страницы. Но слова расплывались перед глазами, а мысли упорно возвращались к красной тетрадке с картинками, спрятанной в гостиной.

— Познавательно? — внезапно спросил Джозеф, не отрываясь от бумаг.

— Да, — поспешно ответила она и для убедительности перелистнула страницу.

— Ты сегодня сама не своя. Что случилось?

— Ничего, — ответила она и тут же поняла, что прозвучало это фальшиво даже для нее самой.

Джозеф поднял на нее глаза. В них не осталось ни следа теплоты. Только холодное, внимательное, изучающее спокойствие. Взгляд человека, привыкшего читать людей как раскрытую книгу и видеть правду, как бы ее ни прятали.

— Ты уверена?

— Да.

Он не поверил. Она видела это по тому, как чуть дрогнули его брови, как он задержал взгляд на ее лице чуть дольше обычного. По тому, как чуть заметно сжались его губы. Он что-то почувствовал. Что-то заподозрил. На секунду ей показалось, что супруг потребует объяснений, но он не стал настаивать.

— Хорошо, — бросил он сухо и вернулся к бумагам.

Эмили вздохнула с облегчением, но внутри что-то кольнуло. Странное, непонятное разочарование.

Она просидела в библиотеке еще час, изображая чтение. Страницы не переворачивались, глаза смотрели в одну точку, а мысли были далеко. Когда Джозеф наконец собрал бумаги и поднялся, она почувствовала облегчение.

— Спокойной ночи, — сдержанно проговорил он.

Подошел, взял ее руку, коснулся губами — сухо, отстраненно, совсем не так, как обычно. И вышел, не оглянувшись.

Эмили осталась одна на диване. Смотрела на закрытую дверь и думала о странной холодности мужа. О том, как быстро он отступил. Обиделся? Или просто устал от ее непонятного поведения?

Но мысли о книге быстро вытеснили все остальное.

Разум говорил: иди спать. Забудь о ней. Не смей даже приближаться к ней. Ты замужняя женщина, в конце концов, а не глупая девчонка, которую смущают картинки.

Тело говорило иное.

Эмили поднялась, подошла к двери, прислушалась. В коридоре было тихо — Джозеф ушел в свою спальню, слуги разошлись по своим комнатам. Дом затихал.

Она выскользнула из библиотеки и бесшумно, как преступница, пробралась в гостиную. Риск, что ее увидят, был огромен, но это лишь обостряло чувства.

Книга лежала там, где она ее оставила — под подушкой дивана. Эмили вытащила тетрадку, прижала к груди и замерла, прислушиваясь к бешеному стуку сердца.

Она вернулась в библиотеку. Села на диван. Зажгла свечу.

И открыла.

Она читала долго, с самого начала. Читала жадно, проглатывая страницы одну за другой. Текст был глупым, напыщенным, совершенно неправдоподобным — но от него невозможно было оторваться. Потому что каждую сцену, каждое слово, каждый вздох героев она примеряла на себя и Джозефа.

Когда герой брал героиню за руку, она чувствовала его ладонь. Когда он целовал ее шею — по ее собственной шее бежали мурашки. Когда он шептал ей на ухо те самые, неприличные слова, от которых у героини подкашивались колени, — Эмили зажмуривалась и почти слышала его голос. Голос Джозефа.

Она дошла до той самой сцены — что была на картинке. Прочитала раз. Перечитала снова. Отложила книгу, откинулась на спинку дивана, закрыла глаза.

И позволила себе представить.

Представила, что это она лежит на той кровати. Что это он склонился над ней. Что это его руки касаются ее, его губы находят ее губы, его дыхание смешивается с ее дыханием.

Она почувствовала жар, разливающийся по телу — совсем не тот, что бывает от свечи или камина. Совсем другой. Тот самый, о котором писали в романе. Тот самый, от которого у героини кружилась голова и темнело в глазах.

И тут же, словно из-за пелены, нахлынуло другое воспоминание. Лесная дорога. Жар его тела за спиной. Руки, уверенно сжимающие ее талию. Тогда, в роли Джона Блейка, он не спрашивал разрешения. Он делал, что хотел. И она, проклинавшая себя за слабость, таяла в его руках. Тогда это казалось унизительным. Сейчас, в полумраке библиотеки, от одного этого воспоминания по коже побежали мурашки, а внизу живота разлился тугой, горячий узел.

Но почему же теперь, став самим собой, он не позволяет себе ничего подобного? Почему он так бережно целует руку, так почтительно держит дистанцию? Неужели он не чувствует того же, что и она?

Как же было сложно не поддаться соблазну и не пробраться в его комнату самой, чтоб показать, что ей не чужды эти желания. Чтоб повторить с ним все, что она только что вообразила себе и подсмотрела в тетрадке. Окунуться с головой в эти чувственные удовольствия, почувствовать наяву, как сплетаются их тела и становятся одним целым.

Эмили распахнула глаза и уставилась в потолок.

— Боже мой, — прошептала она. — Что же я делаю?

Стыд окатил ее ледяной волной. На секунду она почувствовала себя такой грязной. Прямо как те падшие женщины, о которых ей рассказывали в детстве гувернантки. Разве в эти моменты она должна наслаждаться близостью с мужем? Ее воспитание предписывало воспринимать это спокойно, терпеть, закрыть глаза и думать об исполнении своего долга. А не представлять, как его руки сжимают ее бедра, как его губы...

Она захлопнула тетрадку, спрятала ее под подушку, не посмев положить в один из стеллажей, где ее мог бы случайно обнаружить Джозеф, и выбежала из библиотеки так стремительно, будто за ней гнались.

В спальне она долго возилась с платьем, пытаясь раздеться самостоятельно, забралась в постель и долго лежала, глядя в темноту и пытаясь успокоить дыхание.

Не помогало.

Каждый раз, закрывая глаза, она видела его.

Каждый раз, вдыхая, чувствовала его запах.

Каждый раз, прикасаясь к простыне, представляла, что это его руки.

— Эмили, прекрати, — приказала она себе вслух. — Ты ведешь себя как...

Как кто? Как женщина, которая желает видеть своего мужа рядом?

Но разве это не естественно?

Разве не для этого они женаты?

И, сама не зная, чего именно она хочет, Эмили наконец закрыла глаза.

Но спала она плохо. И снился ей Джозеф. Не тот, что склонился над бумагами в полутьме библиотеки. А тот, что пришел в ее спальню и ласкал ее тело — так же, как было нарисовано на тех запретных картинках.

Глава 6: Заседание рукодельного клуба. (4)

На следующее утро Джозеф поднялся раньше обычного. Эмили еще спала. С досадой он вспоминал вчерашний вечер и ее странное поведение. Она явно что-то скрывала, и это обстоятельство заставляло его чувствовать себя уязвленным. Он-то надеялся, что теперь между ними нет ни прежних тайн, ни неловкости, а она, словно бездарная актриса, весь вечер пыталась играть роль хорошей жены, хотя мысли ее витали где-то

Неужели старина Берти снова дал о себе знать?

Он перебирал в памяти детали вчерашнего вечера и чем больше думал, тем яснее понимал: все началось после этого дурацкого рукодельного кружка. Эмили вернулась оттуда раскрасневшаяся, рассеянная, с каким-то лихорадочным блеском в глазах, которого он раньше не замечал. А за ужином она и вовсе была сама не своя — смотрела на него, но, кажется, вовсе не видела. Или, что еще хуже, представляла кого-то другого?

Особенно отчетливо он вспомнил тот момент в библиотеке. Он поднял глаза от бумаг и заметил, что жена сидит на диване с книгой в руках. Книга была о садоводстве — он мельком увидел обложку, когда она брала ее с полки. Но в том, как она ее держала, было что-то странное, что-то, что заставило его присмотреться внимательнее.

Книга была перевернута.

Джозеф стиснул челюсть.

Книга вверх ногами. Это было так нелепо, так по-детски, что он едва не рассмеялся вслух, когда понял. Но смешно не было. Было обидно.

Что могло так сильно занимать ее мысли? Что заставило ее, всегда такую собранную, такую внимательную к деталям, не заметить очевидного?

Берти. Конечно, черт бы его побрал, старина Берти.

Эта мысль обожгла его, как удар хлыста. Он знал, что после той сцены в саду баронет вряд ли осмелится появиться в поместье снова. Но кто сказал, что ему нужно появляться лично? Письмо, записка, посыльный — в деревне тысяча способов передать весточку, минуя хозяина дома. Да в конце — концов передать через одну из тех женщин, что приезжали сюда вчера. И если Эмили была так рассеянна, так взволнованна...

Он пошел в библиотеку, желая до завтрака прочитать то письмо из Лондона, которым пренебрег накануне. Оно было от стряпчего. Он не писал ему в последнее время, тем интереснее было бы узнать содержимое. Но вчера Джозеф был слишком раздражен, чтобы вгрызаться в мелкий, неразборчивый почерк.

В библиотеке было свежо и тихо. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев за окном, и косые лучи ложились на пол длинными, чистыми полосами. Джозеф подошел к столу, где оставил бумаги, и машинально посмотрел на диван, где вчера лежала Эмили.

Из-под одной из подушек выглядывал ярко красный краешек какой-то книги, которой вчера он здесь не видел. Не той, что читала его жена. Он подошел и достал ее.

Эта была скорей тетрадка, чем книга: тонкая, рукописная, в яркой обложке, с характерным для крайне фривольной литературы рисунком.

Джозеф поднял бровь.

Он пролистнул несколько страниц. Текст попался на удивление глупый — сплошные вздохи, томные взгляды и описания чувств, от которых у нормального человека должна была бы разболеться голова.

А потом он наткнулся на картинку.

— Ого.

Каким бы ни было содержание, иллюстрация была выполнена весьма искусно и выразительно. Художник явно знал свое дело и не стеснялся в деталях. Хотя, конечно, в некоторых моментах он немало польстил неведомому мужчине, изображенному на рисунке.

Джозеф присвистнул про себя, рассматривая картинку с тем же профессиональным интересом, с каким обычно изучал отчеты о прибыли.

«Ну надо же, — подумал он, перелистывая еще несколько страниц и находя еще несколько картинок, ничуть не уступающих первой. — Вот значит, что они читают на этих своих вечерах».

Он представил себе эту картину: чопорные дамы с вязанием, благопристойные разговоры о погоде и урожае — и вдруг эта книжка, спрятанная, наверное, под столом или в чьем-то ридикюле. Представил, как Эмили читает вслух эти пассажи, краснея до корней волос, а остальные делают вид, что ничего особенного не происходит, и продолжают вязать.

И не выдержал — рассмеялся.

От души. До слез. Вот значит, какой литературой развлекает себя его чопорная, правильная, воспитанная гувернантками жена. Она оказывается способна на такие милые, человеческие слабости.

Он пролистал книгу еще немного, отмечая про себя наиболее занятные места. Тетрадка была порядком потрепана, некоторые страницы — чуть затерты. Те самые, с картинками. И те, где описывались… наиболее пикантные сцены.

Джозеф усмехнулся своим мыслям. И тут его осенило.

Вчерашний вечер. Ее рассеянность, ее странный взгляд за ужином, ее нервное молчание в библиотеке, то, как она вздрагивала каждый раз, когда он обращался к ней…

Теперь он понял.

Не было никакого Берти.

Она читала вот это. Прямо перед ужином. И все эти сцены, все эти картинки — они были у нее в голове, когда она сидела напротив него и делала вид, что слушает, как он съездил к арендатору.

Джозеф улыбнулся. Широко, довольно, с тем самым выражением, когда предвкушал нечто занимательное.

«Вот оно что. Вот почему ты так старательно отводила глаза и краснела».

Он, конечно, смутно представлял, о чем думала Эмили. Не догадывался, что именно его она видела, когда рассматривала эти рисунки. Фантазировала, что это именно о них ведется повествование в романе.

Джозеф аккуратно положил книгу обратно на диван — именно так, как она лежала. И даже прикрыл ее подушкой, чтоб был не виден злополучный уголок, который привлек его внимание.

Улыбка не сходила с его лица все утро.

Когда Эмили вошла в столовую, Джозеф уже сидел на своем обычном месте. Перед ним стояла чашка с чаем и тарелка с тостами, к которым он еще не притронулся. Глаза его были устремлены на дверь с таким нетерпением, будто он ждал не жену к завтраку, а важного делового партнера с известием о многомиллионном контракте.

Эмили, погруженная в свои мысли, не сразу заметила этот взгляд. Она вообще с трудом соображала спросонья — ночь выдалась беспокойной, полной тревожных снов и лихорадочных пробуждений, когда она снова и снова вспоминала самые пикантные сцены из романа. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже тщательный утренний туалет, а щеки, напротив, горели нездоровым румянцем.

— Доброе утро, — сказал Джозеф, широким жестом приглашая жену к столу. — Хорошо спала?

Эмили выглядела, как человек, который всю ночь ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть. Тем занятнее будет наблюдать за ней.

— Д-да, — ответила она, усаживаясь напротив и хватая салфетку, чтобы занять дрожащие руки. Она чувствовала на себе его взгляд и отчаянно надеялась, что румянец на щеках не слишком заметен. — А ты?

— Превосходно, — улыбнулся он, откидываясь на спинку стула с видом человека, который наслаждается своим триумфом. — Просто превосходно.

Он отпил чай, продолжая наблюдать за женой поверх чашки. Эмили теребила салфетку, избегала его взгляда и, кажется, была готова провалиться сквозь землю от смущения. Пальцы ее нервно перебирали кружевной край, глаза метались по столу, останавливаясь на всем, кроме его

Джозеф продолжал забавляться. Он никогда не видел жену в таком состоянии, и должен был признать, что зрелище оказалось восхитительным. Весь ее тщательно выстроенный образ чопорной, невозмутимой леди рассыпался на глазах, обнажая что-то живое, трепетное, бесконечно трогательное и забавное одновременно. Он не мог отказать себе в удовольствии чуть-чуть поддразнить ее.

— Кстати, Эмили, — начал он с самым невинным видом, отрезая кусочек тоста, — я все время забываю спросить. А что вы там делаете на своем... рукодельном кружке?

— Рукодельничаем.

— Вот как? — он изобразил живейший интерес, — Не покажешь мне свою работу? Мне было бы интересно посмотреть. Что это? Вышивка, рисунок, вязание?

— Я читаю для остальных, — проговорила Эмили, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — Вслух.

— Читаешь? — Джозеф прекратил намазывать тост маслом и посмотрел на жену, всем своим видом изображая искреннее любопытство. — И что же вы читали вчера? Что-нибудь... захватывающее?

— Библию. — выпалила Эмили.

Джозеф поперхнулся чаем. Поставил чашку, промокнул губы салфеткой, пряча широкую улыбку, и посмотрел на жену с непередаваемым выражением.

— Библию, значит, — протянул он, с трудом сохраняя серьезное выражение лица. — И много вы уже прочли?

— Достаточно.

— И как? — он подался вперед, не в силах скрыть насмешливых искорок в глазах. — Есть там что-нибудь... увлекательное? Я, признаться, сам не слишком силен в Священном Писании. Может, просветишь? Какие-нибудь захватывающие сюжеты? Может быть рисунки?

Эмили вспомнила картинку в книге. Иллюстрацию, на которой обнаженные тела сплелись в экстазе. И перед глазами снова встал Джозеф — не тот, что сидел сейчас напротив, а тот, из ее ночных фантазий, нависающий над ней, тяжело дышащий, с потемневшими от желания глазами.

— Это духовная литература, — выпалила она. — Она не для развлечения.

— А для чего же? — не отставал Джозеф.

— Для... для наставления.

— А-а, — Джозеф поднял бровь, явно наслаждаясь разговором. — Для наставления. Значит, вы там наставляетесь целыми вечерами. Вот значит почему у тебя такие румяные щеки. Прямо пылают праведным гневом.

Эмили открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась что сказать. Все, что она сейчас промямлит в оправдание, будет звучат жалко

— Похвальное благочестие, — продолжал тем временем Джозеф, входя во вкус. — Знаешь, мне кажется, вам стоит обсудить этот вопрос с викарием. Возможно, он почерпнет что-то для своих проповедей. Внесет в них немного... живости. А может, и сам захочет присоединиться к вашему кружку. Только представь? Сидит мистер Дав, слушает, как вы читаете Библию, и наставляется вместе с вами. Думаю, ему бы понравилось. Особенно если читать самые... захватывающие отрывки.

Джозеф еле удержался, чтоб не засмеяться в голос.

Зато теперь чаем поперхнулась Эмили. Она закашлялась, прикрывая рот салфеткой, и уставилась на мужа круглыми от ужаса глазами. Картина, которую он нарисовал, была настолько абсурдной, что она едва сдерживала нервный смех, смешанный с ужасом.

— Не думаю, что это... уместно. — выдавила она из себя, когда смогла говорить.

— Почему же? — Джозеф сделал большой глоток чая, с наслаждением наблюдая за ее мучениями. — Мистер Дав — человек благочестивый и увлекающийся. Он оценит. А если ему что-то покажется... непонятным, он всегда может попросить разъяснений. У тебя, например, или остальных дам. После стольких дней, проведенных за этим благочестивым занятием, вы, должно быть, уже готовы сами толковать Священное Писание.

— Джозеф! — взмолилась Эмили, — Давай поговорим о чем-то другом.

В ее голосе прозвучало такое отчаяние, что он наконец сжалился. Но только чуть-чуть.

— Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, но глаза его продолжали смеяться. — Не буду больше про викария. Но знаешь, дорогая... — он поднялся из-за стола и медленно обошел его, приближаясь к ней.

Эмили замерла, не сводя глаз с мужа. Он остановился прямо за ее стулом — так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах мыла. Его руки легли на спинку стула по обе стороны от нее, заключая в ловушку, но не касаясь.

— Я, пожалуй, тоже хочу приобщиться к духовному, — проговорил он, склоняясь к ней. Его дыхание обожгло щеку. — Может, в следующий раз возьмешь меня с собой? Я бы послушал, как вы там... наставляетесь. Посидел бы в уголочке, помолчал. Очень может быть, что ваше чтение произведет на меня неизгладимое впечатление.

Она чувствовала его близость каждой клеточкой тела. Казалось, еще чуть-чуть — и его губы коснутся ее виска, щеки, шеи...

Он обошел стул и встал перед ней. Взял ее руку, заставил разжать пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в злополучную салфетку. Поднес к губам. Медленно, очень медленно поцеловал — не отрывая взгляда от ее глаз. В этом поцелуе не было ничего целомудренного, и выглядел муж как главный герой романа, как его описывал неведомый автор.

— Джозеф! — только и смогла выдохнуть Эмили.

Голос ее сорвался на шепот, в глазах потемнело.

— Что? — он улыбнулся, отпуская ее руку и выпрямляясь. — Я серьезно. Говорят, совместное чтение очень сближает. Особенно если читать что-то... захватывающее.

Он улыбнулся странной, обещающей улыбкой и направился к двери, обернувшись у самого порога.

— Кстати, если найдешь в Библии что-нибудь особенно интересное — дай знать. Я с удовольствием послушаю. На ночь, например. Перед сном.

Дверь за ним закрылась.

Эмили осталась одна. Сердце ее колотилось, щеки горели огнем, а в голове была полная неразбериха. Мысли путались. Ее одолевали одновременно стыд, облегчение и какое-то совершенно неприличное, недопустимое, греховное томление.

— Боже мой, — прошептала она, прижимая ладони к пылающим щекам. — Он знает. Он все знает. Или догадывается. Или... Но только как он узнал?

Глава 7: Происшествие на старом мосту

За окнами давно стемнело. Ветви старого дуба царапали стекло, ветер гудел в каминной трубе, но этот шум был привычным, почти убаюкивающим. Совсем другое дело — шаги в коридоре. Их она ждала. Вслушивалась в звуки большого дома, надеясь услышать хлопок тяжелой входной двери и уверенную, энергичную поступь своего мужа.

Но ничего этого не было. Где-то раздавались отрывистые распоряжения Дэниэлса, слышалась легкая, девичья поступь и шорох длинных юбок. На этом все.

Свечи догорали, оплывая воском по серебряным подсвечникам, отбрасывая дрожащие тени на стены, на корешки книг, на диван — тот самый, где еще вчера она читала ночью те самые неприличные страницы, которые произвели на нее столь неизгладимое впечатление.

Тетрадка больше не пряталась под подушкой. Теперь она занимала законное место на стеллаже, между томиком Байрона и каким-то трактатом по садоводству — соседство вышло ироничным и любая хорошо воспитанная леди посчитала бы его вопиюще неприличным, но теперь что-то изменилось, и Эмили решила, что так будет даже

Джозеф знал.

Мысль об этом все еще заставляла сердце биться быстрее, но уже не от страха, а от предвкушения. Он знал и не осудил. Напротив — с утра он с таким наслаждением дразнил ее, с такой настойчивостью говорил о совместном чтении, делал столь многозначительные замечания, что сомнений не оставалось: он не только в курсе ее маленькой тайны, но и находит ее... забавной. Милой. Может быть, даже привлекательной.

«Совместное чтение очень сближает», — сказал он, глядя на нее своими зелеными глазами с таким выражением, что у нее заныло внизу живота, а в груди разлилось тягучее, сладкое тепло.

Она тогда не ответила. Только вспыхнула и опустила взгляд, боясь, что он прочтет в ее глазах слишком много. Но уже тогда поняла, чем закончится этот день.

Сегодня она ждала его не для того, чтобы обсудить дела поместья или предстоящую ярмарку. По правде говоря, она надеялась, что Джозеф вовсе не притронется к бумагам этим вечером. Что у него найдутся более интересные занятия, чем переписка с Томасом или изучение отчетов управляющего.

Она готовилась к этому вечеру со всей тщательностью, на которую только была способна.

Перед отъездом, уже садясь в седло, он задержал ее руку в своей и сказал тихо. Так, чтобы никто из слуг не слышал:

— Я вернусь не позже семи. Мне потребуется поздний, но очень легкий обед.

Он сделал паузу, и в этой паузе поместилось столько всего, что у Эмили перехватило дыхание. А потом посмотрел на нее — прямо, открыто, предвкушающе. Так, как неведомый герой в давешнем романе должно быть смотрел на свою возлюбленную, когда приглашал ее в свой кабинет под предлогом обсудить неотложные дела.

— Я подумал, — продолжил он все так же тихо, но с тем выражением, которое не могло бы ввести в заблуждение об истинности его намерений, — что ужин в малой столовой — это так... официально. А мне бы хотелось, чтобы сегодня вечером было уютно. По-домашнему.

Он не закончил фразу. Не сказал главного. За него сказали чуть потемневшие глаза.

— Может, распорядиться, чтобы подали в твою комнату? — спросила она, и голос ее прозвучал хрипловато, чуть сбивчиво.

Он улыбнулся — той самой обещающей улыбкой, которую она видела за завтраком.

— В мою? Или, может, в твою? Или все-таки в малой столовой. Решай сама. Я не настаиваю. Я только предлагаю.

Он давал ей выбор. И это было даже волнительнее, чем если бы он просто приказал. Именно ей предстояло сделать последний шаг навстречу ему. И Эмили собиралась сделать его.

Она смутилась точно так же, как еще совсем недавно смущалась мисс Говард. Опустила глаза и кивнула — коротко, почти незаметно.

— Я подумаю, — прошептала она, но по тому, как блестят ее глаза, даже глупец понял бы, что обед подадут в его комнату.

Он усмехнулся, легко коснулся губами ее пальцев, вскочил на своего вороного и ускакал прочь, оставив ее стоять на крыльце с бешено колотящимся сердцем.

И теперь, сидя в библиотеке и прислушиваясь к каждому шороху, она думала о том, что выбор уже сделан. Что комната, в которой подадут ужин, — это только начало. Что сегодня вечером случится то, чего она ждала и боялась, хотела и стыдилась своего желания, но отказываться от которого не собиралась.

Она оделась не без кокетства, но достаточно просто, чтоб самой себе не казаться вульгарной женщиной. Это и был последний оплот ее приличий, после падения которого все стеснение и чопорность грозили рухнуть без следа. Разумеется, касалось это только взаимоотношений с мужем в спальне.

Темно-синее шерстяное платье с высоким воротом и длинными рукавами казалось строгим, даже пуританским, но в действительности туго обрисовывало ее хрупкую, худощавую фигуру. Ткань мягко облегала плечи, подчеркивала тонкую талию, струилась вниз тяжелыми складками. Необычный крой юбки очерчивал линию бедер.

Из книжки, которую с таким упоением они читали на заседании рукодельного клуба, она почерпнула, что главному герою нравилось раздевать свою возлюбленную медленно, без спешки, наслаждаясь каждым мгновением. Быть может, это нравится всем мужчинам? Темно-синее платье было выбрано и из этих соображений. Снять его можно было, только преодолев сопротивление десятка крошечных перламутровых пуговичек, искусно спрятанных в складках ткани. Она представила, как он размеренно расстегивает каждую из них, оттягивая неизбежный и столь желанный момент.

А вот под платьем…

Под ним была самая легкомысленная, самая открытая сорочка, которую ей когда-либо приходилось видеть. Ее сшили еще полтора года назад, когда она готовилась к свадьбе с Джозефом и уступила советам модистки — непревзойденной мисс Грей, державшей ателье на Бонд-стрит. Та утверждала, что эта сорочка соответствует последним веяниям французской моды, и найти вторую такую в Англии просто невозможно.

Она считалась абсолютно вульгарной, и Эмили долго сопротивлялась. Альтернативой служило хлопковое платье с дырой посередине для исполнения... супружеского долга, как просветила ее швея. Именно такую надлежало надевать любой уважающей себя, приличной молодой леди из хорошей семьи, когда она ожидала посещения мужа.

Эмили смотрела на этот бесформенный балахон со смесью отвращения и священного ужаса, слушая уверения мисс Грей, что хоть истинной леди и надлежит исполнять супружеский долг, преисполнившись скромности, благочестия и достоинства, делать это приятнее все же именно в тонкой, кружевной сорочке.

Должно быть, в глубине души модистка сама была француженкой, поскольку для любой английской леди подобные идеи были предосудительны. Тем непонятнее был выбор Эмили, которая в конце — концов остановилась на французском варианте.

Тончайший батист, почти невесомый, отделанный кружевами ручной работы. Глубокий вырез, открывавший гораздо больше, чем позволяли приличия. Тонкие бретельки, которые, кажется, грозили соскользнуть с плеч при малейшем движении. Это было творение, созданное не для супружеского долга, а для соблазнения.

Эмили почти сразу же пожалела о своем выборе, спрятала сорочку на дно багажа и старалась не вспоминать о ней. Все эти полтора года она пылилась в сундуке. Но сегодня дождалась своего часа.

Волосы она распустила и приказала Саре подвить их щипцами. Теперь они рассыпались по плечам тяжелыми иссиня-черными волнами. Глаза были чуть подведены, что подчеркнуло их цвет, на губы нанесено немного алой помады, щеки чуть припудрены румянами, чтоб, даже если от волнения она будет слишком бледна, не выглядела привидением.

Напоследок она капнула на запястья те самые духи — с легким ароматом розы и ванили — которые ей когда-то подарил Джозеф в Лондоне. Флакон был почти полон, поскольку за эти полтора года у нее почти не возникало потребности

Она чувствовала себя как новобрачная перед брачной ночью. А когда поняла это, с усмешкой, выдававшей скорее волнение, чем смущение, подумала, что это не так уж и далеко от истины.

Когда часы пробили шесть, она вошла в комнату мужа.

Это была все еще гостевая спальня, находившаяся в противоположном от ее собственной спальни крыле, которую она из вредности определила ему в первый же после его приезда день. Переступив порог, она подумала, что завтра будет разумно отдать приказание перенести вещи Джозефа в хозяйские покои, примыкавшие к ее.

Лакеи уже успели принести поздний обед. На небольшом столике у камина стоял накрытый ужин: холодное мясо, тонко нарезанное и красиво уложенное на блюде, несколько сортов сыра, свежий хлеб, фрукты в вазе и бутылка легкого вина, которое Джозеф предпочитал по вечерам. Два бокала. Два прибора. Свечи в высоких подсвечниках.

Эмили заранее отпустила Рэндольфа и Сару, сообщив, что сегодня они больше не понадобятся. Сказала мистеру Дэниэлсу, чтобы их никто не беспокоил, когда явится мистер Эттвуд, и теперь осталась совершенно одна в комнате мужа.

Она бросила взгляд на широкую кровать. Джозеф спал на ней один все эти недели. Эмили вдруг поймала себя на том, что смотрит на эту кровать и представляет, как они будут лежать на ней вдвоем.

Она отвернулась, чувствуя, как жар заливает щеки. Но ноги сами понесли ее туда. Она села, провела по ней рукой, а затем легла. Подушки пахли им. Эмили закрыла глаза и позволила себе просто лежать, вдыхая этот запах, представляя, что он уже рядом.

Каждая минута ожидания растягивалась в вечность.

Она представляла, как откроется дверь, как он войдет — уставший с дороги, но с неизменной, хищной грацией, которая всегда завораживала ее. Как посмотрит на нее — сначала окинет быстрым взглядом, а потом заметит, что она не в своем обычном домашнем платье, что волосы распущены, что в глазах — ожидание.

Он сразу же все поймет.

И тогда...

Эмили зажмурилась, прогоняя слишком откровенные картинки, которые услужливо подсовывало воображение. Не сейчас. Сначала он должен вернуться.

Сначала раздастся хлопок входной двери. Потом она услышит его стремительную, энергичную поступь, откроется дверь. А потом… потом…

Она в нетерпении бросила взгляд на часы — половина восьмого.

Он обещал быть не позже семи.

Эмили с недоумением посмотрела на дверь.

Та была неподвижна.

Прислушалась.

Ни хлопка входной двери, ни энергичных шагов по коридору.

Он ездил сегодня к старику Холту, у которого были какие-то соображения по поводу яблонь, или груш, а может быть касались вообще чего-то другого. Джозеф объяснял ей за ланчем, но, по правде говоря, она была слишком взбудоражена, чтобы вникать в эти мелочи. Это было далеко от Крэмби-Холла. Ехать предстояло по лесной дороге, которая петляла змеей среди деревьев. Он просто задерживается.

Она продолжила ждать.

Часы пробили восемь.

Эмили встала, подошла к окну. В темноте ничего не было видно — только черные силуэты деревьев да редкие звезды, пробивающиеся сквозь облака. Где он? Почему так долго?

В самом деле это даже не вежливо — заставлять ее так долго ждать. Он должен был понимать, как важен для них этот вечер. Никто бы не умер, если бы он занялся своими яблонями и грушами через пару дней. Пропади они пропадом!

Пряча за раздражением на запоздавшего мужа зарождающуюся тревогу, она продолжила сидеть у окна в надежде заметить его первой, если вдруг ему вздумается вернуться в поместье с этой стороны.

Она все стояла и стояла у окна, вглядывалась в темноту, надеясь увидеть огонек фонаря или услышать стук копыт. Но было тихо.

Когда часы пробили девять, она вздрогнула и посмотрела на каминную полку. Ошибки быть не могло. Он задерживался на два часа, хотя никогда не позволял себе этого прежде.

Должно быть что-то случилось с конем. Ну, конечно, в темноте Дув налетел на корень дерева или нору и теперь хромал. Джозеф, конечно, не оставил своего любимца одного и теперь они идут пешком. Он скоро будет здесь!

Боже, как же глупо это звучит...

А может быть, они задержались за разговором, и Холт пригласил его переночевать? Старику, наверное, хочется провести вечер в компании молодого хозяина, он обрадовался гостю, вот и уговорил Джозефа остаться. А тот не смог отказать. Да, точно. Так оно и было!

Абсурд…

Она снова кинула встревоженный взгляд на часы, которые тем временем показывали уже половину десятого, и, постаравшись придать себе как можно более спокойный вид, пошла вниз разыскивать мистера Дэниэлса.

Очевидно, что Джозеф прислал записку, где объяснял причину своей задержки. Возможно, срочные дела потребовали его присутствия в Лондоне или Ланаркшире, а может быть он уже на полпути в Йоркшир. А дворецкий просто забыл передать записку ей, а она, глупая, сходит с ума от беспокойства.

Другого объяснения просто не может быть.

Дворецкого она нашла в гостиной. Тот отчитывал лакея за какую-то провинность, но при приближении хозяйки принял невозмутимый вид, отпустил его и поклонился.

— Мистер Эттвуд не возвращался? — как можно более спокойно спросила Эмили, стараясь ничем не выдать своего волнения. Но, кажется, не преуспела в этом.

— Никак нет, миссис Эттвуд. — мистер Дэниэлс стоял в дверях с непроницаемым лицом, но в глазах его тоже промелькнуло беспокойство. Или это только показалось ей? — Прикажете послать кого-нибудь навстречу?

— Да. Пошлите Билли. — назвала она имя грума, который из всей прислуги лучше всего держался в седле и знал окрестные дороги, — Пусть возьмет фонарь и проедет по дороге до фермы Холта. Осмотрит все дороги и тропинки, ведущие туда.

Дэниэлс кивнул и исчез. Эмили слышала, как он отдает распоряжения, как хлопает дверь, как во дворе начинается какая-то суета. А потом снова стало тихо.

Она ушла в библиотеку и продолжила ждать. Она не смогла заставить себя вернуться в комнату мужа, где провела почти три часа в тревожном ожидании. Там все еще оставался нетронутым легкий обед, на котором настаивал Джозеф. Приказать, чтоб его убрали, она не решилась, как будто от того, стоит он или нет, зависело благополучие ее мужа.

Прошел еще час. Она перестала смотреть на часы. Просто сидела, сжимая в руках край шали, потому что сильно замерзла. В голове начинали крутиться самые страшные мысли.

Дув понес. Сбросил седока. Джозеф лежит где-то в лесу, сломанный, истекающий кровью.

Разбойники. Говорят, на дальней дороге иногда появляются лихие люди. А Джозеф один, без оружия, и одет слишком хорошо.

«Нет, — приказала она себе, чтоб не дай Бог не скатиться в панику. — Не смей. С

А потом в холле грохнула дверь.

Эмили вскочила, едва не опрокинув подсвечник. Сердце подпрыгнуло и замерло.

Почти сразу она поняла, что это не он.

Шаги в коридоре были не те. Не уверенная, быстрая поступь Джозефа. Торопливые, сбивчивые, мальчишеские. Кто-то бежал, спотыкаясь, тяжело дыша, и от этого звука по спине Эмили пробежал холод.

В дверях библиотеки появился Билли.

Конюх был бледен, как полотно. Губы дрожали, глаза вылезали из орбит, с одежды на пол капала вода, а с сапог — тягучая, жирная грязь. На улице, оказывается, давно лил дождь, а Эмили даже не заметила, когда он начался.

За его спиной возник не менее бледный, испуганный дворецкий. Он кинул быстрый взгляд на хозяйку и тут же отвел глаза. Впервые Эмили увидела, как на его обычно спокойном, невозмутимом лице проступили какие-то эмоции. И от этого даже стало страшнее, чем от несказанных еще слов мальчика.

— Миссис... - выдохнул Билли, хватая ртом воздух. — Там... старый мост... обрушился...

Эмили схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть.

— А хозяин? — спросила она, и голос прозвучал чужим, далеким, словно принадлежал не ей. — Где мистер Эттвуд?

Билли сглотнул. Он оглянулся на дворецкого, словно ища его поддержки.

— Ну же! — поторопила его Эмили, уже понимая, что ничего хорошего не услышит.

— Он там, миссис. На дне оврага. Мертв.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (2)

Джозеф выехал из Крэмби-Холла почти сразу же после ланча, и, надо признаться, уезжал с чувством глубокого сожаления.

Не то чтобы ему не нравилось разбираться с делами поместья. Он любил свое дело, любил вникать в суть проблем, находить решения, наводить порядок. Но сегодня был особенный день. Сегодня он предпочел бы остаться дома.

Эмили после их утреннего разговора за завтраком была сама не своя. Краснела, смущалась, отводила глаза — и при этом в них горело такое упрямое, такое твердое выражение, что Джозеф сразу понял: она наконец-то на что-то решилась. И только вечер мог показать, как далеко простирается ее решимость.

Джозеф поймал себя на том, что уже час прокручивает в голове возможные варианты. Остановятся ли они на том, что было на первых страницах ее запретной тетрадки? Томные вздохи, многозначительные взгляды, целомудренные поцелуи и легкие поглаживания — в этом, конечно, тоже есть своя прелесть. Но его, признаться, больше интересовало продолжение. Тот самый рисунок из середины, который был с такими подробностями, знанием дела и самое главное — удовольствием — запечатлен неизвестным художником.

Интересно, до какого момента дочитала его супруга?

Джозеф усмехнулся своим мыслям. Его чопорная, благонравная, воспитанная гувернантками жена, которая краснеет от одного упоминания о супружеских обязанностях, — и эта же самая женщина по ночам читает неприличные романы. А теперь еще и смотрит на него так, будто решает, стоит ли воплощать прочитанное в жизнь.

Определенно, стоит.

Но вместо этого он ехал к черту на кулички, к старику Холту, который, судя по записке, в своем отшельничестве спятил окончательно и бесповоротно.

«Выезжайте срочно, сэр. Здесь творится какая-то чертовщина», — написал старик.

Записка пришла перед самым ланчем. Джозеф очень надеялся, что эта самая чертовщина окажется обычной лисой или забредшей собакой, или пьяным пастухом, который напугал всю округу, потому что, если нет — он застрянет там до ночи.

А ночью ему нужно быть дома. Черт, ему вообще не следовало никуда ехать, а остаться с женой, провести с ней весь день, наслаждаться смущением и подготовить к тому, что будет, когда они останутся вдвоем.

Но игнорировать старика Холта он все-таки не мог. Тот, если верить договору аренды, помнил еще деда Эмили, аккуратно вносил ренту на протяжении чуть ли не тридцати лет и никогда не создавал проблем. Откажись Джозеф помочь — и вскоре по всему Кенту поползут слухи, что новому хозяину Крэмби-Холла плевать на своих арендаторов.

И ладно бы, если бы в записке была бы хоть какая-то определенность. Напиши Холт: «крыша прохудилась» или «сосед забор сломал» — Джозеф отправил бы управляющего и дело с концом. Но от записки веяло таким сверхъестественным ужасом, что отмахнуться от нее было невозможно. Старик, не боявшийся ни волков, ни разбойников, вдруг заговорил о чертовщине. Значит, случилось что-то из ряда вон. Пришлось выезжать самому.

Он пришпорил коня, отгоняя мысли об Эмили. В конце концов, чем быстрее он разберется с делами, тем быстрее вернется. А там... что ж, там видно будет. Возможно, ему даже удастся убедить жену, что некоторые вещи из книжек стоит попробовать на практике.

В образовательных целях, конечно.

Джозеф пожалел, что не выехал раньше, до ланча. Холт жил на самой границе владений маркизов Крэмби — дальше земли уже уходили другим соседям. Дорога оказалась еще хуже, чем он ожидал. Лесная тропа петляла меж деревьев, то ныряя в низины, где после недавнего дождя копыта коня увязали в еще не успевшей просохнуть грязи, то карабкаясь на пригорки, где корни вековых сосен вспучивали землю. Даже обычная рысь требовала от всадника полного внимания. Поэтому до фермы предстояло добираться долго — никак не меньше двух часов в одну сторону, и под конец своего пути Джозеф чувствовал себя измотанным в конец.

Но неприятности только начинались.

Холт встретил его на подъезде к ферме, и Джозеф сразу понял: дело много хуже, чем он думал, покидая Крэмби-Холл.

Старик стоял у ворот, перекинув ружье через плечо, и вглядывался в лесную дорогу с таким вниманием, будто ждал, что из-за деревьев вот-вот выйдет нечто неведомое. Поза была напряжена, отражая готовность вскинуть ружье при первом же подозрительном движении. Завидев всадника, Холт ощутимо расслабился и шагнул навстречу.

— Сэр! Хорошо, что приехали! — голос его звучал глухо, с хрипотцой, но не дрожал.

Старик не был паникером. Он тридцать лет управлял этой фермой, пережил и неурожаи, и падеж скота, и соседские тяжбы. Если уж он встревожился, значит должна быть веская причина.

— Говори толком. — Джозеф спешился, передавая поводья подбежавшему мальчишке. — Что случилось? Где?

— На дальнем пастбище, сэр. За леском, где прошлогодняя вырубка. Пастухи утром собирались выгонять стадо, а там... — Холт махнул рукой, не в силах подобрать слова. В этом жесте было что-то, от чего у Джозефа кольнуло под ложечкой.

— Далеко?

— Верхами — с полчаса, не больше. Лошади оседланы.

Джозеф взглянул на небо. Солнце стояло еще высоко — если не задерживаться, можно успеть обернуться до темноты,

— Хорошо, едем. — он с трудом подавил вздох. — Для меня лошадь найдется? Я хочу дать Дуву отдохнуть.

— Разумеется, сэр. Я так и подумал.

Холт повел его не к дому, а сразу в обход, к загонам. Джозеф мельком отметил, что движения старика утратили ту быструю, уверенную четкость, которую он запомнил при первой встрече. Теперь они были замедленными, словно каждое движение давалось с трудом. Морщины на лице стали глубже, да под глазами залегли темные тени, выдававшие не одну бессонную ночь.

Что у него тут происходит?

— Вы сами-то хоть спали? — спросил Джозеф, принимая поводья.

— Куда там, сэр. — Холт уже вскакивал в седло, но сделал это медленнее, чем обычно, с заметным усилием. — Заснешь тут, когда такое творится. Не до сна.

Он не договорил, только махнул рукой и тронул лошадь.

Они поехали на дальнее пастбище верхом по узкой лесной тропе, где даже вдвоем приходилось держаться гуськом. Как объяснил Холт, пастухи обычно гнали овец по пастбищу, но пришлось бы делать петлю. По этой же дороге добраться было быстрей всего. Старик ехал впереди, Джозеф — за ним — на старенькой, но смирной кобыле.

Лес смыкался вокруг тропы стеной — старые ели, замшелые валуны, гнилые стволы, поваленные буреломом. Воздух здесь казался тяжелым, спертым, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось слишком громким.

По дороге Холт то и дело оглядывался на лес, подступавший к тропе с обеих сторон. Тот стоял тихий, темный, настороженный. Холт держал ружье наготове, не вскидывая, но и не убирая, и это начинало раздражать.

— Холт, — не выдержал Джозеф, когда тропа расширилась достаточно, чтоб можно было ехать рядом. — Вы мне объясните наконец, что здесь происходит? Кого вы там высматриваете?

Холт остановился, повернулся к нему. Лицо у него было усталое, осунувшееся, но взгляд оставался твердым.

— Сэр, я многое повидал на своем веку. Но то, что здесь творится последнюю неделю, не видел никогда.

— Неделю? — Джозеф нахмурился. — Так почему вы не сообщили мне об этом раньше?

— А что сообщать? — Холт пожал плечами и продолжил движение. — Подумаешь, одна мертвая овца. Мы все тогда не придали значения. И заметили-то не сразу, только когда считать стали — хватились. Думали, волки. Или собака одичалая. У Грейвзов так было в том году.

— И что, много овец потеряли?

— Одну. Потом через три дня — еще две. — Холт говорил глухо, не оборачиваясь. — Мы думали, зверь. Обходили лес, искали следы — ничего. Ну, думаем, повезло, ушел. А вчера вечером, перед самым закатом, пастухи увидели...

Он замолчал, вглядываясь в лес. Джозеф ждал.

— Ну? Что увидели пастухи? — с нетерпением спросил Джозеф, когда молчание затянулось.

Холт обернулся. Взгляд у него был странный — не испуганный, нет, скорее недоверчивый, словно он сам не верил тому, что собирался сказать.

— Тень, сэр. Там, где пастбище заканчивается, а лес начинается. Стояла и смотрела. А когда окликнули — исчезла. Не убежала, не спряталась — просто... как будто растаяла.

Джозеф хотел сказать, что в лесу легко спрятаться, что темнота и страх творят с людьми странные вещи. Но, глядя в это осунувшееся, серьезное лицо, промолчал.

— И вы решили, что это не волки?

— Конечно, не волки, сэр. Волки оставляют следы. А после того, как мы нашли ограду — тем паче поняли, что это не волки.

— Ограду?

— Сегодня утром, сэр. Сами увидите. Я не сумею объяснить.

— И кто же, по-вашему, перерезал овец?

— Не знаю, сэр. — Холт обернулся, и в его глазах Джозеф увидел то, от чего внутри похолодело. Не страх и не паника, растерянность человека, который столкнулся с чем-то, чему у него нет объяснения. — Я живу здесь тридцать лет. Видел лис, волков, медведей не видел — нет их тут — но знаю, как выглядят их следы. А того, что происходит сейчас, никогда раньше не было. Пастухи Бога поминают. И я, грешным делом, тоже начал.

— Чертовщина, значит? — Джозеф усмехнулся, но вышло невесело.

— Чертовщина, сэр, — подтвердил Холт и сплюнул под ноги лошади. — Самому тошно, а слова не подберешь другого.

— И что же вы хотите от меня?

Холт посмотрел на него долгим взглядом.

— Чтоб вы посмотрели, сэр. Я в нечистую силу не верю и никогда не верил. Да только не могу взять в толк, кто же это тогда. Что за зверь себя так ведет?

— Я не следопыт, — напомнил ему Джозеф резче, чем хотел бы.

Может статься, что его приезд сюда окажется вовсе бесполезным.

— Не хотелось мне шум поднимать. Тем более без вас. Да и вы человек пришлый, нездешний, городской. И в сказки не верите, — пожал плечами старик, нимало не раздосадованный тоном лендлорда, — Может, увидите то, чего не видим мы. А если нет... — он развел руками. — Тогда уж и не знаю. Может, мистера Дава позвать.

— Викария? — Джозеф поднял бровь, пытаясь понять, говорит ли старик серьезно или просто отчаялся настолько, что готов хвататься за любую соломинку. — Вы серьезно, Холт?

— А что, сэр? — старик дернул плечом, и в этом жесте не было ни капли насмешки. Только усталость и растерянность. — Я не знаю, кто это делает. И чем больше думаю, тем меньше понимаю. Пастухи все как один утверждают: нечистая сила. Они люди простые, темные, но зря болтать не станут. Если уж они говорят, что видели тень, которая исчезла, значит, было там что-то.

Джозеф хотел было возразить. Сказать, что нечистой силы не бывает, что всему есть разумное объяснение, что пастухи могли обознаться со страху. Но, глядя в это осунувшееся, серьезное лицо, понял: спорить бесполезно. И, возможно, Холт действительно был не так уж и не прав, решив сначала вызвать его.

Они продолжили путь. Лес здесь становился гуще, тропа опять сузилась. Холт больше не заговаривал, только поглядывал по сторонам да покрепче сжимал ружье. Джозеф ехал следом и думал.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (3)

Пастухи ждали у пролома в ограде. Их было трое — молодые парни, крепкие, сильные, с кожей, загрубелой от ветра и солнца, не из пугливых. Такие в драке за себя постоят и чужого не испугаются, дадут отпор волку или собаке. Но при приближении Джозефа они сбились в кучу, как ягнята, и смотрели на него с такой надеждой, словно только он мог их спасти.

Джозефу стало не по себе. От чего спасти? Что за странную тень они видели вчера?

Один из них, самый молодой, не отрывал

— Ну, показывайте, — скомандовал Джозеф, стремясь придать голосу уверенность, которая стала его покидать. Уж слишком странно было видеть, как трое здоровенных парней и старик Холт в придачу, который и сам был далеко не робкого десятка, с суеверным ужасом таращатся в чащу, словно ожидая увидеть там само исчадие ада.

Пастухи не тронулись с места. Тогда Холт, вздохнув, спешился и пошел вперед сам, жестом приглашая Джозефа следовать за ним.

Пролом в ограде был такой, что его мороз продрал по коже.

Доски не были выбиты изнутри или снаружи. Они были словно раздавлены. Несколько толстых, в руку толщиной, треснули посередине, как спички. Другие вылетели вместе с креплениями — железными скобами, вбитыми в столбы на добрых четыре дюйма. Скобы были вырваны с мясом, столбы расщеплены в щепки.

Джозеф провел рукой по краю обломка. Дерево было сырым, тяжелым, но слом — свежий, белый, без следов гнили. Он попытался представить силу, которая могла это сделать. Не смог. Такую доску невозможно проломить с наскока. Ее надо долбить, бить снова и снова, и даже тогда не факт, что получится.

От увиденного его самого на мгновение захватил тот самый липкий, иррациональный ужас, который, видимо, уже несколько дней жил в этих людях. Все выглядело так, будто кто-то огромный и очень сильный — нечеловечески сильный — проломил изгородь одним мощным ударом, чтобы проникнуть на пастбище и добраться до овец.

На мгновение ему самому захотелось посмотреть на лес — туда, куда то и дело поглядывал перепуганный парень. Туда, откуда, по их словам, пришла эта напасть. Но усилием воли он подавил глупый импульс.

Даже не думай. Он не имеет права проявить слабость, а тем более страх. Не здесь, не сейчас, не с этими людьми.

Джозеф с досадой подумал, что стоит ему провести в обществе старика и его пастухов еще час — и он, пожалуй, действительно поверит в какую угодно чертовщину. В фей, в эльфов и прочих духов. И сам будет вот так же трястись, сжимать в руке совершенно бесполезный топор и вглядываться в темноту между деревьями.

Словно вторя его мыслям за спиной раздался сдавленный шепот:

— Это лесной дух, — голос дрожал, срываясь на истеричные нотки. — Это дух, сэр. Не человек. Мы все пропадем.

Джозеф обернулся. Пастух с топором смотрел на него безумными глазами. Губы его тряслись, пальцы, сжимающие топорище, ходили ходуном. Еще минута — и он сорвется в панику, побежит прочь, увлекая за собой остальных. Страх как заразная болезнь.

— Заткнись, болван! — рявкнул Джозеф.

Он подошел к нему вплотную и влепил пощечину. Сильную, от души, так, чтобы голова дернулась и в глазах заискрилось. Ладонь обожгло, голова парня мотнулась в сторону.

На мгновение Джозефу показалось, что сейчас произойдет непоправимое — пастух кинется на него с топором. Он пожалел, что не взял с собой ни кнута, ни пистолета, но кто бы мог подумать, что невинная поездка к живущему на отшибе старику, как ему представлялось в Крэмби-Холле, обернется настоящими проблемами.

Пастух замер, захлопал глазами. Оружие в его руках дрогнуло, но не поднялось. Джозеф стоял перед ним, тяжело дыша, и смотрел прямо в эти безумные глаза, пока в них не начало проступать что-то похожее на осмысленность.

— Ты мужик или баба? — зло спросил он, так, чтоб услышали все. В голосе проступило что-то грубое, уличное. — Испугался тени в лесу? Тени, болван! А ну возьми себя в руки.

Пастух сглотнул. По щеке его расползалось красное пятно — след от пощечины. Но взгляд уже прояснился.

— Там... там тень была, сэр, — словно себе в оправдание выдавил он, показывая рукой в лес по ту сторону ограды. Джозеф с удовлетворением отметил, что голос уже не срывался в истерику. — Огромная, выше человеческого роста. Стояла и смотрела. А потом исчезла.

— Исчезла, — передразнил Джозеф и усмехнулся, и в этой усмешке было столько ледяного презрения, что пастухи невольно поежились. — А ты, значит, решил, что это нечистая сила? Может, еще скажешь, что видел, как она сквозь землю провалилась? А может у нее крылья выросли?

— Но она действительно исчезла. Так не бывает, сэр, чтобы человек… — начал было другой парень, но Джозеф не дал ему договорить.

— Не бывает, если не знаешь, как спрятаться.

Джозеф перевел взгляд туда, куда указывал пастух с топором. Всмотрелся в лесную чащу, сощурившись, словно видел там что-то, чего не видели они. Тени сгущались, ветви сплетались в причудливые узоры, и даже ему на мгновение показалось, что между стволами мелькнуло что-то — высокое, темное, нечеловеческое. Он моргнул. Ничего. Потом снова повернулся к ним.

— Я даже отсюда вижу, как там много старых деревьев. Дуплистых, кривых, с такими стволами, за которыми взрослый мужик спрячется так, что будешь стоять в двух шагах — не заметишь. Шагнул за ствол — и нет тебя. Хоть кому-то пришло в голову пойти туда и посмотреть?

— Да как можно, сэр? — подал голос самый молодой, глядя на него с недоумением. — Там же лесной дух

— Ну, конечно. И он так испугался вашего топора, — Джозеф кивнул на того, кому дал пощечину, — что решил спрятаться. И вы, — он снова обвел всех взглядом, — в это верите?

Повисла тишина. Джозеф замер, понимая, что сейчас все и решится. Он говорил уверено, насмешливо, но, по правде говоря, сам до конца не верил своим словам. Где-то внутри все еще жил липкий, животный страх, от которого так просто не избавиться.

За спиной одобрительно крякнул Холт. Пастухи переглянулись, и Джозеф увидел, как в их глазах что-то меняется. Ужас никуда не делся — он сидел слишком глубоко. Но теперь к нему примешивалось сомнение. Этого было достаточно. По крайней мере сейчас.

Он отвел взгляд от пастухов и перевел его на старика. Тот уже направился к дыре в изгороди, присел на корточки и внимательно изучал сломанные доски.

— Смотрите, сэр. — Он поднял один из обломков, когда Джозеф подошел к нему, повертел в руках, поднося поближе к свету. — Видите эти следы?

Джозеф наклонился, вглядываясь. Теперь, когда над ним больше не довлели иррациональный страх пастухов и собственная нервозность, он заметил то, на что не обратил внимания прежде. На потемневшем от времени дереве виднелись едва различимые

— Вмятины, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая.

Провел пальцем по краю одной из них. Мозг работал лихорадочно, перебирая образы из прошлого. Он узнал эти следы раньше, чем смог вспомнить, где именно их видел. Навыки, приобретенные в трущобах Ист-Энда, даже через столько лет забыть было невозможно.

В детстве лом был так же привычен, как нож или молоток. Им вскрывали двери, когда хозяева забывали ключи. Им же — когда никаких ключей не было и в помине. В тамошних переулках любой мальчишка знал, как поставить инструмент под нужным углом и куда надавить, чтобы доска лопнула, как спичка.

Он и сам промышлял в детстве взломом, но быстро понял, что подобный путь рано или поздно приведет к неприятностям и только глубже утянет на дно.

Здесь были точно такие же вмятины.

— Лом, — сказал Джозеф.

— Ага. — Холт оживился, ткнул пальцем в самую глубокую отметину. — Вы тоже видите, сэр? И вон тут еще, и тут. Кто-то ломом поработал, ставил под углом и давил. Доски и лопнули, как спички.

Джозеф кивнул, не отрывая взгляда от изломанной ограды.

— Значит это сделал человек.

Он обошел пролом кругом, вглядываясь в каждую пядь земли. Пусто. Ни отпечатка сапог, ни сломанной ветки, ни единой зацепки. Тот, кто здесь орудовал, либо умел летать, либо был слишком осторожен, чтобы попасться так глупо.

— Ни одного следа, сэр, — Холт развел руками. — Я уж все тут обшарил.

— Отправь своих парней вдоль ограды. Футов на триста в обе стороны. Пусть поищут следы там, — сказал Джозеф, чувствуя, что внутри начинает зарождаться раздражение.

— Уже отправлял, сэр. — Старик покачал головой. — Ничего. Вообще ничего. Будто и не было никого. И это не все, сэр. — Холт кивнул на овечий загон, — Пойдемте. Я покажу.

Старик двинулся дальше и молчал, только покрепче сжимал ружье да поглядывал по сторонам. Джозеф пошел следом, чувствуя, как с каждым шагом настроение становится все хуже.

Зачем он здесь?

Серьезно. Он — Джозеф Эттвуд, угольный король, один из самых влиятельных людей в Сити. Он умел читать балансовые отчеты, выкручивать руки конкурентам, находить общий язык с банкирами и делать так, чтобы с ним считались. А сейчас он идет смотреть на мертвых овец. На мертвых, черт возьми, овец!

Он не мясник. Не охотник. Не следопыт. Что он здесь забыл?

Раздражение, зародившееся несколько минут назад, грозило перерасти в бешенство.

Черт бы побрал этого упрямого старика с его склочным характером! Если бы не его вечные дрязги с соседями, не его привычка лезть в драку по любому поводу и спорить до хрипоты с каждым встречным, он, Джозеф, сидел бы сейчас дома. В тепле, в уюте, напротив жены с ее горящими от смущения и одновременно решимости глазами. А вместо этого торчит на краю света, разбирается в чьих-то мелких разборках, пока время утекает сквозь пальцы.

Он поднял голову и посмотрел на небо.

Солнце клонилось к западу, уже почти касаясь верхушек дальних сосен. Час, от силы полтора, и начнут сгущаться сумерки.

Джозеф стиснул челюсть.

К семи он не успеет. Даже если прямо сейчас развернется и поскачет обратно, даже если будет гнать Дува так, как не гнал еще никогда в жизни, — не успеет. А на этой проклятой лесной дороге, где шагу ступить некуда, не напоровшись на корень или чью-нибудь нору, быстрая скачка в сумерках — чистое самоубийство.

Он снова взглянул на небо и выругался сквозь зубы.

Тучи. Откуда они только взялись? Еще пару часов назад небо было чистым, без единого облачка, а теперь с северо-запада уже наползала серая хмарь. К вечеру польет. И тогда дорога превратится в месиво.

— Черт, черт, черт, — прошептал он, сжимая кулаки.

Почему все это должно было случиться именно сегодня? В тот самый день, когда Эмили наконец перестала бояться, когда в ее глазах зажегся тот самый огонь, которого он ждал столько недель? Почему этот старый дурак Холт не мог подождать до завтра со своей чертовщиной? Почему какой-то подонок с ломом, питающий страсть к театральности, решил устроить свое представление именно здесь и сейчас?

Холт остановился у загона, жестом подозвал его ближе. Джозеф подошел, глянул через ограду — и сразу пожалел, что сегодня ел.

Шесть туш лежали в разных концах загона, и даже издалека выглядели жутко. Запах крови ударил в нос — густой, тяжелый, почти осязаемый. Мухи роем кружили над тушами, липли к остекленевшим глазам, к разверстым ранам. Джозефа едва не вывернуло. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и заставил себя дышать глубже, ровнее. Холт несмотря на возраст и усталость последних дней сноровисто перемахнул через изгородь, Джозеф — за ним, хотя у него это получилось не столь ловко.

Подошли к ближайшей.

— Глядите, сэр, — Холт присел на корточки, перевернул тушу. — Вот сюда смотрите.

Джозеф наклонился, вглядываясь туда, куда показывал старик, но видел только одно — сплошную мешанину из шерсти, крови и чего-то, к чему лучше не присматриваться. Для него это был просто огромный кусок мяса, и ничего больше.

— И что я должен тут увидеть? — спросил он, борясь с приступом тошноты, — Я не мясник и не охотник. И в ранах не разбираюсь.

— А я и не ждал, что вы разбираетесь, сэр, — сказал старик спокойно. — Вы здесь не для того. Я не понимаю, что здесь происходит. Так может вы поймете? Что не знаете — объясню.

Он снова ткнул пальцем в рану.

— Глядите сюда. Видите, какие края? Рваные, лохматые, будто их жевали. Зверь так не делает. Зверь рвет один раз, чисто, от души. А это тыкали. Много раз, тупым лезвием, в одно и то же место. А потом еще и рану руками драли. Как будто человек старался, чтоб похоже было. Но сам тоже не мясник и не охотник.

Он выпрямился, вытер пальцы о тряпку.

— Я все утро этих овец разглядываю. Зверь тут ни при чем. Это человек работал. Глупый, неумелый, но человек. Вопрос только — почему собаки не брехали?

— Подожди, — Джозеф поднял руку, останавливая его. — Так ты меня вызвал для того, чтоб сообщить, что здесь похозяйничал человек? — Джозеф улыбнулся той улыбкой, от которой у людей обычно холодело внутри. Спокойной, почти ласковой, но с таким холодом в глазах, что Холт невольно отступил на шаг назад. — Я правильно понял, Холт? Ты выдернул меня из дома из-за того, что какой-то подонок убил твоих овец и сломал изгородь? Это и есть твоя чертовщина?

— А что ж

— А я, значит, побегаю? — Джозеф шагнул к нему, и его и так не безупречная речь снова поплыла. В тоне появились грубые, лающие нотки кокни, от которых Холт даже растерялся на мгновение, — Ты ничего не попутал? Я тебе кто? Шпик? Ты для чего на записке накарябал — «чертовщина»? Чтоб я примчался, как угорелый, бросив все дела?

Холт явно не до конца разобрал слова, но общий смысл уловил.

— А что я должен был написать? — он шагнул вперед, и в голосе его зазвучала злость загнанного в угол человека. — «Уважаемый сэр, приезжайте, у меня овец порезали, пастухи лесного духа видели, а я сам не знаю, что это такое»? Я и написал — чертовщина! Потому что не знаю, как это еще назвать!

— Чертовщина, — повторил Джозеф, и в его выговоре это слово прозвучало грубо, почти как ругательство. — Ты мне про чертовщину написал, а сам с самого начала знал, что это человек! Ведь так?

— Знал! — Холт не отступил. — Знал, да только парни видели тень в лесу, выше человеческого роста, собаки молчали, а овцы искромсаны. Ты мне скажи, на хрена так все усложнять? Нормальный человек сарай подожжет, собаку отравит или скот уведет! Кто будет так изощряться и зачем?

— А я откуда знаю? — рявкнул Джозеф. — Ты мне скажи, старый ты пень! Кому ты дорогу перешел, что тебя так достают? Я тут при чем? Я по твоим разборкам ехать должен?

— А кому ж ехать, если не хозяину?! — Холт уже не сдерживался, багровея на глазах. — Ты за эту землю деньги получаешь, ты и разбирайся, что тут творится! Мои пастухи в лес боятся нос сунуть, собаки молчат, следов нет, а овцы — вон они! — он ткнул рукой в сторону туш. — Я тридцать лет здесь живу, сэр! Тридцать лет! И никогда такого не видал! А ты мне говоришь — разборки!

— А что это, по-твоему? — Джозеф шагнул к нему вплотную. — Думаешь, если пастухи тени видят, так это сразу черти с вилами? Человек это, понятно? Человек с ломом и тупым ножом, таким же тупым как башка у твоих пастухов, который хочет, чтоб вы тут со страху по углам забились! Вспоминай, кому ты дорогу перешел.

Старик открыл и закрыл рот, собираясь с мыслями. По-видимому, список был длинным.

— Ну... - протянул он неуверенно, и Джозеф увидел, как ярость в нем гаснет, сменяясь чем-то похожим на стыд. — Грей, например. Мы с ним весной сильно поругались. Из-за межи. Он тогда кричал, что я еще пожалею.

— Грей? — Джозеф прищурился. — Тот самый, у которого жена только что родила? Который из дома выходить боится, потому что ребенок слабый?

Холт смешался.

— Ну... да. Наверное, не он.

— А еще?

— Томпсон. Я ему прошлой осенью морду набил. Прилюдно. На ярмарке. Он тогда сказал, что я за это отвечу.

— У Томпсона сломана нога. Он не то, что по лесам бегать не может, из дома не выходит.

Холт побледнел.

— Откуда вы знаете, сэр?

— Потому что я интересуюсь своими арендаторами! А ты мог бы интересоваться своими соседями! — рявкнул Джозеф. — Я знаю, у кого что болит, кто с кем враждует, кто на что способен! А ты, старый дурак, даже не удосужился проверить, прежде чем дергать меня из-за своей ерунды!

Он отвернулся, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Не помогало. Ярость клокотала внутри, требуя выхода. Он снова подумал об Эмили и понял, что злится скорей на себя, чем на арендатора.

Нужно было с самого начала послать старика куда подальше. Или отправить сюда управляющего. А вместо этого он бросил жену из-за какого-то старика с его дохлыми овцами.

— Ладно, — сказал он наконец, уже тише. — Значит, не знаешь.

— Не знаю, сэр, — Холт понурился, и это было на него совершенно не похоже. Скажи Джозефу кто-нибудь, что он увидит его в таком состоянии, никогда не поверил бы. — Виноват. Язык у меня... сам знаю, не сахар. Со многими переругался. На ярмарках, на сходах, с соседями из-за каждой межи. Мог и прилюдно кого обозвать, и по шее дать, если полезет. Список длинный будет. А кто на такое способен — чтобы овец резать, в лесу прятаться, следов не оставлять... - он покачал головой. — Не знаю, сэр. Хоть убейте, не знаю.

Джозеф посмотрел на него долгим взглядом. Старик стоял перед ним — усталый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. И в этом взгляде не было ни хитрости, ни злобы. Только растерянность человека, который вдруг понял, что его собственный язык, его привычка лезть в драку по любому поводу обернулись настоящими проблемами.

— Ладно, — повторил Джозеф уже спокойнее, окончательно овладев собой. — Завтра пришлю людей. Будешь прочесывать лес. И запомни, Холт: если ты еще раз вызовешь меня из-за такой ерунды, не разобравшись, я с тебя три шкуры спущу. И мне плевать, если потеряю арендатора. Мне мое время дороже твоей ренты. Ты понял?

— Понял, сэр, — буркнул старик.

Джозеф развернулся и пошел к лошади. Старая, смирная кобыла, на которой он сюда приехал, терпеливо ждала его у дыры в изгороди, переступая с ноги на ногу. Джозеф потянулся к поводьям.

Теперь, когда адреналин схлынул, он отчетливо понимал: до дома Холта полчаса, а оттуда до Крэмби-Холла — еще два часа, если не больше. По лесной дороге, в темноте, под начинающимся дождем. Он не успеет. Он уже не успел.

Когда он въезжал под сень деревьев, с неба упали первые капли. Крупные, тяжелые. Они застучали по листьям, по его шляпе, по плечам.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (4)

Лес сомкнулся над ним, едва он свернул на дорогу, ведущую к поместью. Дождь уже не мелко накрапывал, а лил сплошной стеной, тяжелой, холодной, хлещущей по лицу, по плечам, по шее. Дув шел почти шагом — быстрее было нельзя. Корни, выпиравшие из земли, скользкая глина, лужи, в которых тонули копыта по бабки. Каждый шаг давался с трудом — вороной оступался, прядал ушами, всхрапывал, и в этом всхрапе Джозеф слышал ту же усталость, что копилась в нем самом. Он чувствовал, как дрожат бока коня под его онемевшими ногами, как тяжело, прерывисто дышит тот, выбиваясь из сил. Он сам промок до нитки, вода стекала за воротник, забиралась в сапоги, делала одежду тяжелой, липкой, чужой.

Холод пробрал его до костей, казалось, вытравив все теплое, что еще было в нем. Проклятый лес все никак не кончался. Стволы тянулись бесконечной чередой — старые, замшелые, скрюченные, похожие на молчаливых стражников, застывших по обе стороны дороги. Ветер гудел в кронах, срывал листья, швырял их в лицо, и они липли к мокрой коже, к губам, к векам.

Сумерки сгустились, а окрестности слились воедино. Неба не было — только сплошная серая пелена, низко нависшая над верхушками деревьев. Спроси его, где он находится, и он ни за что не смог бы ответить на этот вопрос. Дорога, по которой он приехал, исчезла в темноте; та, что ждала впереди, терялась среди стволов. Лес тянулся во все стороны одинаковый, бесконечный, глухой. Сколько еще добираться до поместья — он не знал даже приблизительно.

Он попытался вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он выехали с пастбища. Час? Два? Вечность? Время здесь текло иначе — тягуче, вязко, как смола. Казалось, он едет по этому лесу уже не часы — дни, годы. И конца этому пути не будет никогда.

С тоской подумал о доме — о тепле, о сухой одежде, о свечах в библиотеке, об ужине. Об Эмили. Она, наверное, уже не ждет. Или ждет, сидя у окна, вглядываясь в темноту, и каждый шорох заставляет ее сердце биться быстрее. Он представил, как она гасит свечи одну за другой, как кутается в шаль, как смотрит на часы. Как ее лицо меняется: от томительного ожидания — к тревоге, а от тревоги — к страху. И от этой мысли стало даже хуже, чем от холода.

С досадой в который уже раз подумал, что первым делом нужно было привести в порядок дороги, а не распыляться на овец, арендаторов, яблони да груши. Что проку в яблоневых садах, если по такой дороге к ним не подъехать? Но в тот момент казалось логичным начать именно с этого. Дороги, думалось ему тогда, подождут еще год или два, когда будет, что возить по ним. Не дальновидно.

Ветви хлестали по лицу, когда вороной сворачивал с тропы, огибая особо глубокие лужи. Одна ветка — толстая, узловатая — съездила по щеке, оставив жгучую, мокрую полосу. Джозеф даже не почувствовал боли — только злость, глухую, бессильную злость на лес, на дождь, на себя.

Он уже не правил — просто сидел в седле, пытаясь удержаться, и позволял коню самому выбирать дорогу. Поводья болтались в онемевших пальцах бесполезными веревками, ноги потеряли чувствительность, и он держался в седле только чудом — или тем упрямством, которое не раз спасало его в другой жизни, когда падать было нельзя.

В отличие от наездника, Дув чувствовал тропу лучше него. Чувствовал — и боялся. Джозеф видел это по тому, как прядал ушами конь, как косился в темноту, как всхрапывал на каждом шагу. Не вставал на дыбы, не пытался сбросить седока — просто боялся. Глухо, беззвучно, тем животным страхом, который человек уже не способен понять.

Он вспомнил пастухов. Их круглые, осоловелые от ужаса глаза. Их шепот: Лесной дух. Тогда он не имел права поверить в его существование, хотя на краю сознания шевельнулась мысль, что в чаще что-то есть, которую он отогнал только усилием воли. Но сейчас, когда он был один, в темноте, под плотной завесой дождя, а лес был наполнен неясными тенями и словно сжимался вокруг, он был готов поверить в какую-угодно чертовщину.

Стволы наступали, ветви тянулись к нему скрюченными пальцами, тени перетекали из одной в другую, меняли очертания, обретали лица, руки, оскаленные пасти. Ему казалось, что он слышит шаги — не конские, а чужие.

«Чавк — чавк»

Кто-то шел следом. Кто-то ждал впереди. Кто-то смотрел на него из темноты сотней глаз. Его слова, сказанные утром, что это был не дух, а человек показались ему сейчас глупой отговоркой, желанием объяснить то, чего он не понимал. Где-то в глубине души начала подниматься волна страха.

Кому могло взбрести в голову пугать пастухов? Что такого должен был сделать одинокий, живущий на отшибе старик, чтобы его враги тратили столько времени на эту театральную ерунду, рисковали, прятались в лесу, резали овец, ломали изгородь ломом и нагоняли жуть на работников?

Ничего. Ничего такого он сделать не мог. Холт — обычный старик, сварливый, неуживчивый, но самый обычный. Его враги — такие же обычные люди. А обычные люди так не делают. У них есть жены, дети, дома, поля. У них есть дела поважнее, чем по ночам прятаться в лесу, чтобы перерезать полдюжины овец.

Зачем? Какой в этом смысл?

Увести скот — понятно. Продать, зарезать на мясо — выгода. Поджечь сарай — месть. Выйти и ударить ножом в спину, если уж совсем неймется, — по злобе. Все это понятно, все это — человеческое. Грязное, подлое, жестокое — но человеческое.

Он насмотрелся подобных сцен в детстве. И никто никогда не устраивал театрализованных представлений из мести. Достаточно было пырнуть ножом в темном переулке или дать по роже.

А здесь? Какая-то бессмыслица….

Здесь не было ни выгоды, ни мести, ни злобы. Здесь был только первозданный ужас. Кому и зачем это нужно?

Человек так не делает. Это что-то другое. То, для чего нет имени. То, чего не должно быть.

Волна паники зародилась в центре и начала расползаться по нему едкими потоками ужаса. Он всматривался по сторонам, одновременно желая и боясь увидеть тень, о которой говорили пастухи. Вдруг ему казалось, что он рассмотрел что-то в чаще. Руки механически натянули поводья.

Дув под ним всхрапнул, дернулся, и Джозеф, потеряв равновесие, едва не свалился в грязь. Он вцепился в гриву, прижался к мокрой, горячей шее коня, чувствуя, как бьется его сердце — так же часто, так же испуганно, как и его собственное.

И это вдруг отрезвило его. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время поддаваться панике. Он устал, поэтому и лезет в голову всякая ерунда.

— Глупости, — сказал он вслух, пытаясь перекричать шум ветра и дождя. Голос прозвучал хрипло от долго молчания. — Это все глупости.

Он попытался вернуться к рациональному. К тому, что умел лучше всего: анализировать, раскладывать по полочкам, искать объяснения. Это всегда спасало. В Сити, в переговорах, в спорах с конкурентами. Холодная голова, четкий расчет решат любую проблему.

Человек. Никакой это не дух. Духи не боятся ни топора, ни ружья, ни людей. Это был всего лишь человек с ломом и

Он вспомнил слова старика, которые прежде пропустил мимо ушей.

Это ведь не в первый раз. Сначала — одна овца. Потом — две. Холт тогда решил: зверь. Облаву устроил, лес прочесал и, ничего не найдя, решил, что зверь ушел.

А потом появилась тень. А на следующее утро сломанная изгородь, которую проломил кто-то очень большой и сильный. И тогда старик струхнул не на шутку. Решил: чертовщина. С ней, мол, пусть хозяин и разбирается.

Трижды этот спектакль разыгрывался — и ни разу Холт не заподозрил человека. Потому что человек так не делает. Не режет овец тупым ножом, не ломает изгородь ломом, не прячется в лесу.

Но этот — делал.

И не просто делал. Он учился. Первая овца — проба пера. Вторая — закрепление навыка. Третья — финальный акт, с декорациями, с тенями, с суеверным ужасом, который должен был сработать безотказно.

И сработал.

Джозеф чуть не выпал из седла от неожиданности. Он тут же выпрямился, забыв об усталости, забыв о дожде, забыв о страхе. Сердце ударило раз, другой — и замерло, ожидая ответа, который уже был у него перед глазами. Мысль пришла внезапно, острая, как удар под дых, и настолько простая, что казалось невозможным, как он не понял этого прежде.

Это не для Холта.

Спектакль был не для старика. И не для пастухов. Они — лишь статисты, декорация, часть сцены. Зритель — другой. Один. Единственный, ради кого все это затевалось.

Он сам.

Джозеф Эттвуд. Хозяин Крэмби-Холла. Тот, кого выдернули из дома. Тот, кого заставили ехать на край земли, в этот проклятый лес, в эту тьму, под этот дождь. Тот, кто был достаточно глуп, чтоб потерять весь день и не сообразить, для кого подготовили эту ловушку.

Кому это выгодно? — повторил он вопрос, и теперь ответ казался почти очевидным. — Кому нужно, чтобы я был здесь вдали от поместья и супруги столько времени?

Имя всплыло из темноты само собой. Бесцветные глаза. Безупречные манеры. Печальная, обезоруживающая улыбка, за которой — он теперь знал это точно — скрывалось что-то темное, липкое, опасное. Человек, который не пожалел нескольких месяцев, чтобы втереться в доверие к его супруге. Который оказался искусным манипулятором, но при этом был достаточно умен и ловок, чтобы сохранить безупречную до тошноты репутацию. Который не побрезговал унижаться, выпрашивая ответ на свое предложение.

Сэр Альберт Ласселл.

Джозеф вдруг вспомнил, как тот смотрел на него в церкви. Не злобно — злоба была бы слишком простой, слишком человеческой. В том взгляде было что-то другое. Терпеливое, выжидающее. Точно у хищника, который знает: рано или поздно жертва сама придет к нему в лапы.

И она пришел.

Дурак. Какой же он дурак. Как он мог решить, что откупился от баронета? Как он мог оставить жену на весь день одну?

Он пришпорил коня, рискуя, что они оба свернут себе шею, споткнувшись в этой грязи. Но теперь его снедала тревога за Эмили. С каждой минутой, с каждым ударом копыт она становилась все острее, вытесняя усталость, вытесняя холод, вытесняя страх перед тем, что таилось в темноте между стволами.

Ему повезло. Дув не споткнулся и не заскользил на плохой дороге. Но на этом везение закончилось.

Старый мост возник из темноты внезапно — полоса мокрых досок, повисшая над черной пустотой. Джозеф узнал его скорее по звуку, чем по виду: копыта вороного застучали по дереву глухо, с каким-то пугающим эхом, отражаясь от невидимых склонов оврага, на самом дне которого тек неглубокий в это время года, скрытый ночной тьмой ручей.

Конь влетел на мост на полном скаку. Джозеф изо всех сил натянул поводья, чувствуя, как онемевшие пальцы скользят по мокрой коже, — и чудом заставил Дува сбавить шаг.

Конь остановился в самом начале моста, тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Джозеф откинул с лица налипшие мокрые волосы, смахнул рукой воду, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой тьме.

Мост был широким — пожалуй, два человека разойдутся свободно, и даже телега проедет. Добротные перила тянулись в обе стороны, исчезая в черноте. Под ногами — мокрые, скользкие доски, на которых вороному удержаться стоило немалого труда, и потому следовало быть осторожным. Но дальше, за мостом, дорога становилась лучше. Он помнил это. Сорок минут, час. Если дорогу развезло от дождя, — и он дома.

Джозеф пришпорил коня, заставляя того двигаться осторожно по скользкому дереву. Они уже преодолели треть пути, когда он, повинуясь какому-то внезапному импульсу, порожденному ощущением, будто за ним наблюдают, оглянулся назад.

У входа на мост, где он сам стоял всего лишь несколько минут назад показалась тень. Она вышла из-под сени деревьев и застыла. Высокая, много выше человека, черная, неподвижная.

У Джозефа перехватило дыхание.

Сердце ударило раз, другой — и провалилось куда-то вниз, в ледяную пустоту. Он не мог отвести взгляда от этой тени, не мог дышать, не мог думать. Она стояла и смотрела на него. Он знал это. Чувствовал.

«Лесной дух», — шепнул внутренний голос, и Джозеф с ненавистью узнал в этом шепоте голос пастуха с топором, вспомнил его круглые, осоловелые от ужаса глаза.

— Нет, — прохрипел он вслух, из последних сил борясь с вновь зарождающейся паникой. — Не может такого быть.

Он заставил себя вглядеться. Сквозь пелену дождя, сквозь темноту, сквозь собственный страх, который разливался по венам липким, ледяным ядом.

Человек.

Обычный человек. Возможно, чуть выше его самого — просто темнота и суеверный ужас делали его огромным. Стоит, не двигаясь, и смотрит. Ждет. Наслаждается.

Страх не ушел, но изменился. Из иррационального, животного ужаса перед неведомым превратился в тоскливое, тянущее предчувствие беды. Джозеф вдруг отчетливо понял: этот человек ждал его здесь несколько часов. Знал, что он поедет этой дорогой. Знал, что будет один. Его не отпугнули ни холод, ни дождь. Он здесь, чтобы его убить.

А затем он увидел, как человек медленно откидывает полы длинного, черного плаща, поднимает ружье, вскидывает его на плечо и почти не целясь — стреляет.

Выстрел разорвал ночь.

Джозеф ожидал, что сейчас почувствует боль от пули, но вместо этого грохот ударил по ушам,

«Промахнулся», — мелькнула счастливая, безумная мысль.

Джозеф пришпорил коня, что-то закричал, заставил его рвануть вперед, но Дув его уже не слушал.

Конь пронзительно заржал, невпопад сделал несколько скачков вперед, поскользнулся и проломил вдруг ставшие совсем ненадежными доски и перила, разлетевшиеся в щепки, рухнул вниз, скользя по грязному склону и увлекая за собой всадника на дно оврага, туда, где бежал ручей.

«А промахнулся ли?» — подумалось ему, когда он летел вниз, запутавшись в стремени, когда ледяная вода ударила по телу, обожгла, вытравила последнее тепло, и сознание, не выдержав, провалилось во тьму.

Очнулся он от боли.

Она была везде — в груди, в спине, в ноге, которую придавило чем-то тяжелым, горячим, живым. Волосы разметались по лицу, залепили глаза, рот, нос, мешали дышать, и он с трудом, превозмогая тошноту, заставил себя поднять руку. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в плече, в ребрах, в позвоночнике. Пальцы дрожали, не слушались, скользили по мокрым, спутанным прядям, но он все же откинул их с лица и замер, переводя дыхание.

Он лежал на спине. Вода затекала под шею, холодная, мутная, пахнущая тиной. Дождь все еще шел, хлестал по лицу, заливал глаза, но он уже не чувствовал холода. Только боль.

Рядом лежал вороной, придавив его ногу. Он уже не дергался, но дышал тяжело. Жизнь медленно уходила из него.

С усилием, превозмогая боль, Джозеф разлепил глаза. Веки слиплись от грязи. Он моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать взгляд, но видел только размытые силуэты — ветви, нависшие сверху, тьму, сгустившуюся между стволами, очертания темного пролома, через который провалился в овраг.

Прислушался. И вдруг сквозь шум дождя, дыхание коня и журчание набиравшего силу ручья услышал стук подкованных сапог по дереву. Кто-то шел по мосту. Кто-то, кто знал, что мост обрушился, и не боялся провалиться следом.

Джозеф замер, боясь дышать, потому что тот, что так уверенно вышагивал наверху, не должен знать, что он жив.

Он посмотрел вверх.

Над ним было небо — черное, беззвездное, низкое. Ветви деревьев нависали сверху, сплетаясь в плотный, неровный шатер. И среди этих ветвей, на краю обрыва, там, где только что был мост, показалась тень.

Высокая. Черная. Недвижимая.

Она не спешила. Стояла на краю, вглядывалась вниз, туда, где в грязи, в крови, в ледяной воде лежал человек, которого она хотела уничтожить. Смотрела — и, должно быть, наслаждалась.

Джозеф молился, чтобы ей не пришло в голову спуститься и проверить, жив ли он. Но в этом, казалось, не было нужды — кто выживет, упав с такой высоты, придавленный конем в придачу?

Тень, очевидно, пришла к тем же выводам. Она просто стояла и смотрела. А затем ушла, удовлетворившись увиденным.

Шаги застучали по дереву — удаляясь, затихая, растворяясь в шуме дождя. И только когда последний звук растаял в темноте, Джозеф позволил себе выдохнуть.

Он был жив. Но не знал, надолго ли.

А затем сознание поплыло, проваливаясь в спасительную темноту, и он не стал бороться.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (5)

— Он там, миссис. На дне оврага. Мертв.

Билли стоял перед ней — мокрый, дрожащий, с лицом, которое в тусклом свете свечей казалось серым, как пепел, с губами, побелевшими от холода и страха. Сейчас он казался не подростком, который работал в конюшне и сам объезжал молодых лошадей, а просто испуганным мальчишкой. Вода стекала с его волос, с подбородка, с кончиков пальцев, повисших вдоль туловища. На паркете под ним уже расползалась темная, блестящая лужа, отражавшая огоньки свечей.

Он говорил что-то еще — Эмили видела, как шевелятся его губы, но не слышала больше ни слова. Только звон в ушах, только биение собственного сердца.

Мир качнулся.

Это было похоже на то, как в детстве она однажды упала с лошади — сначала земля уходит из-под ног, потом небо и деревья меняются местами, а потом наступает глухая, беспомощная тишина. Сейчас было то же самое: стены поплыли, свечи в подсвечниках расплылись в оранжевые, дрожащие, мутные пятна.

Она и раньше держалась за спинку кресла — теперь вцепилась в нее мертвой хваткой, пальцы побелели, ногти впились в обивку. Все тело стало тяжелым, ватным, чужим. Она чувствовала, как колени подгибаются, как грудь сдавливает невидимым обручем, как воздух отказывается входить в легкие.

— Миссис Эттвуд! — голос Дэниэлса донесся откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. — Немедленно нюхательную соль! Живо!

Где-то за спиной раздался испуганный всхлип Сары, шорох юбок, торопливые шаги, стукнула дверь.

Эмили не помнила, как оказалась в кресле. Может быть, ее усадили. Может быть, она упала сама. Она обнаружила себя сидящей, сжимающей подлокотники, а Дэниэлс нависал над ней с флакончиком в руке. От него пахло нашатырем, резко, противно. Ее затошнило.

— Не надо, — выдохнула она. Голос прозвучал чужим, хрипловатым, словно принадлежал не ей, а какой-то другой женщине, старой и больной. — Не надо соли.

Дворецкий замер с поднятой рукой. Его лицо было бледным, но держался он безупречно. Только в глазах, обычно спокойных и невозмутимых, плескалась плохо скрытая тревога. Он ждал приказаний.

— Оставьте, — сказала она и сделала жест рукой, отстраняя его.

Дэниэлс отступил на шаг, пряча флакон в карман.

Эмили закрыла глаза. Сделала вдох. Сначала с трудом, чуть не срываясь на слезы и крик. Еще один. Ей стало чуточку легче. Нужно собраться с мыслями. Нужно понять, что теперь делать дальше. Она заставила себя выпрямиться, разжать пальцы, впившиеся в подлокотник, и открыла глаза.

Билли все еще стоял перед ней. Он сжался, втянул голову в плечи, словно ожидал удара. С его куртки, с лица, с ресниц все еще капало. Эмили посмотрела на него и вдруг поняла, что не чувствует вообще ничего. Как будто после известия о смерти мужа что-то умерло и в ней самой.

— Ты видел его? — спросила она, и голос, даже к ее удивлению, прозвучал ровно, как будто они обсуждали хозяйственные дела.

«Не следует ли переподковать Беллу, Билли? Удалось ли объехать Грома? Как копыто Искры?» — точно такие же равнодушные вопросы.

На секунду ей показалось, что это предательство по отношению к мужу. Она сглотнула.

— Ты видел хозяина? — повторила снова

Билли кивнул, не поднимая глаз прежде, чем ответить.

— Видел, миссис. — его голос сорвался, он зачастил, как будто желая оправдаться. — Я поехал по дороге до фермы Холта, как вы велели. Дождь лил, темно было — ничего не видать. А потом на мост выехал. А моста-то и нету, миссис.

Он замолчал, совсем сник. Наверное, он ожидал истерики, что хозяйка сейчас начнет кричать или заламывать руки. Именно этого ей и хотелось больше всего, и именно этого не стоило делать.

— И что ты увидел, когда посмотрел вниз?

На что она надеялась? Что он скажет, что ошибся — что хозяин жив?

— Он там, миссис. На дне. Лежит лицом вверх. Дув на нем, всем телом навалился. — Билли поднял на нее глаза. — Я фонарь поднял, высоко поднял, чтоб лучше светить, и подождал. Он не шевелился, миссис. Совсем.

— Ты спускался к нему? — Эмили подалась вперед, вцепившись в подлокотники. Вот оно! — Ты был рядом с ним?

Билли покачал головой. Его лицо исказилось — то ли от страха, то ли от стыда.

— Нет, миссис. Не спускался, — голос его стал тише, словно он признавался в чем-то постыдном. — Там глубоко, миссис. Очень. Я примерился — не меньше двух человеческих ростов. Склон пологий, но скользкий от дождя, глина как масло, не удержаться. Я бы... я бы не смог выбраться. Я побоялся, миссис. Я... - он всхлипнул, но сдержался, — я подумал, что лучше вернуться, сказать вам.

Он замолчал, опустив голову, и Эмили смотрела на его мокрые волосы, на его сгорбленную спину, на дрожащие руки, сжатые в кулаки, и чувствовала, как та пустота, что овладела ей, отступает, а на смену ей приходит что-то другое.

Цепкое. Отчаянное. Жадное.

Надежда.

Он не спускался. Он не прикасался к Джозефу. Он не проверял пульс, не прикладывал ухо к груди, не звал его по имени. Он просто посветил фонарем сверху, увидел неподвижное тело, придавленное конем, и испугался. Темноты, скользкого склона, глубины. Не решился спуститься в овраг, где, как он думал, лежит мертвый хозяин.

Значит, он не знает.

Он не может знать наверняка.

— Билли, — голос ее, прежде спокойный, вдруг стал вкрадчивым, настойчивым, словно от его ответа сейчас зависело все на свете. Она подалась вперед, и кресло под ней жалобно скрипнуло. — Ты уверен, что он мертв? Ты видел, как он дышит? Ты слышал его?

Билли поднял голову. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Я... нет, миссис. Я только посветил. Он не двигался. И Дув...

— Дув мог придавить его, — перебила она, и слова потекли быстрее, как будто она пыталась убедить всех вокруг. — Он мог потерять сознание. Удариться головой. Он мог просто лежать без движения...

Она обвела взглядом лица всех присутствующих в библиотеке. Дэниэлс — безупречно вышколенный, но с тревогой в глазах. Сара — бледная, зажимает рот ладонью, чтобы не разрыдаться. Старший конюх в дверях — насупленный, хмурый, но держится на пороге, не решаясь войти. Лакеи, сбившиеся в кучу у противоположной стены.

И на всех этих лицах она прочитала одно и то же: жалость, сочувствие. И кое-что еще — уверенность, что она помешалась от горя.

Она прекрасно понимала, что они правы.

Чудес не бывает. Она была на старом мосту сотни раз. Он переброшен через глубокий овраг, на дне которого даже в самую сухую погоду стоит вода, хотя сейчас это скорее слабый ручеек, что стелется по дну, чем бурный поток, как весной.

Хотя в дождь… Вода прибывает, а пологий склон становится скользким, как лед. А Дув — тяжелый, сильный жеребец, которого Джозеф привез из Шотландии. Если конь рухнул на него с такой высоты...

Она не позволила себе закончить мысль, потому что не имеет права хоронить Джозефа, пока сама не удостоверится, что он не дышит.

Пусть это безумие. Ей все равно.

Она предпочтет побыть замужней женщиной еще лишних несколько часов, чем прямо здесь и сейчас захлебнуться истерикой, став вдовой.

— Миссис Эттвуд, — голос Дэниэлса прозвучал мягко, осторожно, как говорят с больным или с ребенком. — Если конь упал на него с такой высоты...

— Я не спрашивала вашего мнения! — резко оборвала она его, как не делала, пожалуй, никогда в жизни.

В тоне прорезались те же нотки, что были свойственны Джозефу, когда он собирался отчитать кого-то за нерасторопность. На секунду она устыдилась своей несдержанности — леди не повышают голос на слуг, леди не говорят так, как сказала сейчас она. Но эта секунда стала последней, которую она позволила себе на сомнения. Джозефу было плевать на то, что о нем подумают. И ей теперь тоже.

Дэниэлс вздрогнул, на его ничего не выражающем лице на мгновение промелькнул испуг, а потом растерянность. В этой резкости, в этом жестком, не терпящем возражений тоне, он вдруг узнал хозяина.

— Вы поедете тоже. Собирайте всех мужчин, — скомандовала она, и в голосе снова зазвучала сталь. — Телегу. Большую, на которой возят сено. Веревки — крепкие, чтобы выдержали вес. Фонари. Одеяла. Носилки, если есть. Всех, кто есть в доме.

— Миссис Эттвуд, — Дэниэлс шагнул вперед, и в его голосе зазвучала мольба, которую она уже слышала. — Вы же не собираетесь сами...

— Собираюсь, — с вызовом ответила она, глядя ему прямо в глаза. — И даже не думайте меня отговаривать, — она услышала, как Сара всхлипнула, и строго посмотрела на нее, — А следующий, кто решит похоронить живого человека, тут же отправится на улицу.

Она поднялась. Ноги не слушались, колени дрожали, в висках стучала кровь, но она устояла. Выпрямила спину, расправила плечи — как учили в свое время гувернантки, как требовал долг.

— Билли.

Мальчик вздрогнул, услышав свое имя, и вжал голову в плечи.

— Ты поедешь к доктору Мэтьюзу. Привези его к мосту. Знаешь, где он живет?

— Знаю, миссис.

— Миссис Эттвуд… — начал Дэниэлс.

— Что? — снова резко ответила Эмили и повернулась к дворецкому всем корпусом, ожидая, что тот начнет ее отговаривать.

— Доктор Мэтьюз давно не практикует.

— Тогда, — она снова повернулась к подростку, — пообещай ему все, что угодно. Любые деньги. Да хоть поместье, лесопилку. Мне все равно. Сделай так, чтобы он приехал. А если откажется, — она чуть помедлила, думая, и почему-то в голову пришли только методы Джозефа, — я ославлю его на весь Кент. Скажу, что он бросил человека умирать, потому что не захотел мокнуть под дождем. Пусть попробует после этого показаться в приличном обществе. Возьми самую быструю лошадь. Скажешь доктору, что мистер Эттвуд упал с моста. — Она сделала паузу, и голос ее стал жестче. — И только не вздумай говорить, что он мертв. Ты понял меня?

Билли кивнул, часто и испуганно.

— Понял, миссис.

— Тогда бегом.

Мальчик развернулся и бросился к двери, едва не сбив с ног замешкавшегося лакея. Эмили смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте коридора,

Дворецкий стоял у порога, прямой, неподвижный, с лицом, которое снова стало бесстрастной маской.

— Вы еще здесь? — спросила Эмили, и в голосе ее прозвучало нетерпение, граничащее с грубостью. В это мгновение она отлично понимала мужа, который требовал от слуг подчинения и срывался на грубость, если те медлили. Сейчас она делала то же самое, — Я сказала: собирайте людей. Телегу. Веревки. Фонари. Через четверть часа все должно быть готово.

Дэниэлс поклонился, сухо, как кланяются, когда принимают приказ, с которым не согласны.

— Слушаюсь, миссис Эттвуд, — сказал он и вышел.

Остальные потянулись за ним — лакеи, конюхи, повар. Сара задержалась на пороге, обернулась, хотела что-то сказать, но Эмили перехватила ее взгляд — и девушка, всхлипнув, выскочила в коридор.

Дверь закрылась.

Эмили осталась одна и только теперь заметила, как сильно дрожат ее руки. Она простояла так несколько мгновений, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как напряжение последних минут выходит из нее вместе с этой дрожью. А затем вышла следом — но пошла не к себе.

Ее путь лежал в противоположную сторону, туда, где она провела сегодня несколько часов — в покои Джозефа. Она вошла в его комнату, не зажигая свечей. Света из коридора было достаточно, чтобы разглядеть: столик у камина, накрытый на двоих, бутылка вина, два бокала. Легкий ужин, который он просил.

Эмили застыла на пороге и смотрела.

Вот здесь — она мысленно увидела, как Джозеф стоит в дверном проеме рядом с ней — он должен был войти, усталый, промокший, злой на себя за то, что так долго не возвращался. Она бы встретила его, помогла снять мокрый сюртук, отвела бы к камину, согрела, а он бы ругал старика Холта, который не смог обойтись без него, и отвратительную погоду. Они бы поужинали, а потом — и она мельком взглянула на широкую кровать — все и должно было бы случиться.

Свечи догорели, оплыли, оставив на подсвечниках восковые наплывы. Вино в бутылке стояло нетронутое. На тарелках лежало мясо, заветрился сыр, чуть подсох хлеб.

Эмили подошла к столу. Провела пальцем по краю бокала — стекло жалобно, тонко зазвенело. Она посмотрела на эти два прибора, два бокала, две салфетки, сложенные треугольниками, и чувствовала, как внутри нее что-то ломается.

А потом схватила бокал и швырнула его в камин.

Стекло разлетелось с звоном, который показался ей слишком тихим. Ей хотелось большего — разбить все. Она схватила второй бокал и тоже швырнула его вслед за первым. Потом — тарелки. Одну. Вторую. Третью. Фарфор летел в камин, разбивался о кирпичи, разлетелся на тысячи осколков, нетронутая еда рассыпалась на пол.

Она опрокинула столик. Он упал с тяжелым, глухим стуком, блюда покатились по полу, бутылка вина разбилась, и темно-красная лужа расползлась по паркету, пачкая скатерть, салфетки, все, что было белым и чистым.

А потом она упала на колени прямо в эти осколки, прямо в эту красную, липкую лужу, и закричала.

Она не помнила, как долго это продолжалось. Может быть, минуту. Может быть, час. Слезы текли по щекам, смешиваясь с вином, с краской, которой она подкрасила лицо. Она рыдала так, как не рыдала никогда в жизни — не сдерживаясь, не стыдясь, не думая о том, что кто-то может услышать. Она оплакивала их вечер, который не случился, слова, которые не успела сказать. Оплакивала жизнь, которая оборвалась, не успев начаться.

А потом слезы кончились.

Она сидела на полу, в осколках, в луже вина, и чувствовала, как в колени даже через ткань платья впиваются острые осколки, как руки дрожат, как в груди пусто. Смотрела на разбитый фарфор, на опрокинутый столик, на скатерть, которую уже ничто не могло отстирать, и вдруг подумала: а что бы сказал Джозеф, если бы увидел это сейчас?

Он бы усмехнулся. Сказал бы что-нибудь в своей обычной манере: «Ну-ну-ну, Эмили, где же твои манеры. Гувернантка пришла бы в ужас. Только у меня есть право так эффектно все разрушать».

Эмили закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом еще один. И еще.

Она не знала, жив ли он. Она не знала, успеет ли доктор, смогут ли они вытащить его из этого проклятого оврага, не случится ли чего-нибудь еще. Она не знала ничего. Но она знала одно: сейчас она не имеет права лежать на полу и плакать.

Он бы этого не хотел. И она не имеет права быть слабой тогда, когда он, возможно, нуждается в ней.

Она поднялась. Осколки посыпались с колен, впились в ладони, но она даже не заметила боли. В полутьме подошла к графину с водой, плеснула в лицо холодной водой, смывая с него следы расплывшейся краски и слез, мокрыми руками пригладила волосы. Посмотрела на себя в зеркало — на бледное лицо, на распухшие губы, на покрасневшие глаза. Увидела в отражении разгромленную комнату.

Сейчас это не имело значения.

Она вышла в коридор, прошла по лестнице вниз, не обращая внимания на испуганные взгляды слуг, которые жались к стенам, пропуская ее. В холле уже собирались люди — конюхи, садовник, лакеи, повар. Все были одеты по-дорожному. Дэниэлс стоял у двери, бледный, но собранный.

— Телега готова, миссис Эттвуд. Веревки, фонари, одеяла — все, как вы велели.

— Хорошо. — Она обвела взглядом собравшихся. — Я поеду вперед. Верхом. Остальные — за мной.

Она повернулась и вышла во двор.

Дождь все еще шел — уже не такой сильный, как раньше, но холодный, колючий, противный. Он хлестал по лицу, забирался за воротник, стекал по шее ледяными струйками. Эмили не чувствовала холода.

Конюх подвел Искру. Кобыла фыркнула, косясь на хозяйку, но стояла смирно — будто понимала, что сейчас не до капризов. Эмили вскочила в седло, не дожидаясь, пока подставят стремя. Юбки намокли, налились свинцом, но она не обратила на это внимания.

— Открывайте ворота, — скомандовала она.

Дэниэлс, стоявший на крыльце с фонарем в руке, сделал знак, и тяжелые створки медленно поползли в стороны.

Она пришпорила Искру, и кобыла, всхрапнув, рванула в темноту.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (6)

Дождь хлестал по лицу, залеплял глаза, стекал за воротник ледяными струями, но Эмили не чувствовала ничего, кроме одного — бешеного, отчаянного биения собственного сердца.

Искра неслась по лесной дороге так, как Эмили, и так не лучшая наездница, никогда не позволяла ни ей, ни себе мчаться прежде и, пожалуй, никогда не позволит впредь. Дорога была плоха, хоть и лучше той, что

Ветки хлестали по плечам, рвали мокрую ткань платья, царапали щеки. Она не замечала. Темнота сгущалась вокруг. Фонарь, привязанный к седлу, отбрасывал дрожащий, ненадежный свет, выхватывая из мрака то ствол дерева, то корягу на дороге, то промелькнувшую тень.

Она не знала, когда выехала из поместья. Осталась только дорога, темнота впереди да надежда, которую она отчаянно лелеяла в себе, как будто это могло спасти Джозефа.

«Жив. Он должен быт жив» — как заклинание твердила она про себя.

В поместье, среди слуг, под взглядами Дэниэлса, Сары и остальных, было легко казаться спокойной. Там она не имела права на слабость — не перед ними и не в тот момент, когда от ее твердости зависело, успеют ли спасти Джозефа. Она отдавала распоряжения, командовала, требовала — и в этой суете страх отступал, прячась где-то глубоко.

Теперь же, в темноте, под проливным дождем, когда она была предоставлена сама себе, где-то позади нее тащилась телега со слугами, не ждавшими ничего хоршего, а впереди — только мокрая, скользкая дорога и неизвестность, — шок, державший ее последние часы, начал отпускать. И вместе с ним уходила и та искусственная, вымученная твердость, которую она так старательно поддерживала в себе.

Лошадь под ней всхрапнула, споткнулась, и Эмили едва удержалась в седле. Она натянула поводья, заставляя себя сбавить скорость, но уже через несколько мгновений снова пришпорила — не могла ждать. Каждая секунда сейчас стоила дороже золота.

Искра вылетела на открытое место, и Эмили натянула поводья так резко, что кобыла встала на дыбы. Впереди, словно из ниоткуда показался овраг и остатки того, что еще когда-то было мостом. Кобыла заскользила в грязи, а Эмили чуть не свалилась вниз во второй раз за время этой бешеной скачки.

Она спрыгнула с лошади, еле удерживая себя, чтоб не сделать это на полном скаку, тут же увязла в грязи, сделала шаг и потеряла домашнюю туфлю из мягкой кожи без задников. Босая нога тут же погрузилась в ледяную жижу, но она не остановилась. Сейчас такая мелочь не могла помешать ей.

Держась за перила, она двинулась к пролому. Доски под руками ходили ходуном, скрипели, грозя провалиться в любой момент. Ветка, зацепившаяся за подол, рванула ткань — послышался треск, но Эмили не обратила на это внимания, дернув сильнее. Она добралась до края, где мост обрывался, зияя словно огромная рваная рана.

Перила были сломаны, доски торчали в разные стороны. А ниже — глубокая, бездонная, молчаливая чернота.

Эмили подошла к самому краю, опустилась на колени и посветила.

— Джозеф! — позвала она сначала тихо. — Джозеф! — уже громче.

Тишина. Только шум дождя по листьям да журчание ручья где-то внизу. Свет упал ниже — и она разглядела мужа на дне оврага.

Он лежал на спине, лицом вверх. Волосы разметались, глаза закрыты, на лице темнело какое-то пятно — не то грязь, не то рана.

Одежда, безупречная еще утром, превратилась в грязные, рваные лохмотья. Рукав был разорван от плеча до локтя. Правая рука застыла в каком-то неестественном положении, вывернутая под странным углом, — словно у сломанной куклы. Одна нога исчезала под тяжелой тушей вороного. Вторую ногу Джозефа, ту, что осталась свободной, подмывал ручей, набравший силу от дождя, и Эмили видела, как вода перекатывается через его голень, как пальцы сапога то появляются, то исчезают в мутном потоке.

Водяной поток, усилившийся из-за дождя, уже скрыл его почти наполовину.

Она зажала рот рукой, еле подавляя рвущийся наружу, полный отчаяния и боли крик. Дышит ли он? От ответа на этот вопрос зависела вся ее жизнь.

— Джозеф! — закричала она, и в голосе послышались истеричные нотки. — Джозеф!

Тишина. Только дождь шуршит по листьям, вода журчит где-то внизу, да слышится ее собственное напряженное дыхание.

— Джозеф! — закричала она снова, перекрикивая шум дождя. — Джозеф, ты слышишь меня?!

Ничего.

Эмили вскочила на ноги, не помня себя. Она должна немедленно спуститься, добраться до него, вытащить, пока вода не поднялась выше. Она сделала шаг, не глядя под ноги, и в тот же миг нога заскользила по мокрому, грязному дереву. Тело качнулось в пустоту, земля ушла из-под ног, и на секунду ей показалось, что она сейчас полетит вниз

Только чудом ей удалось вцепиться в полусломанные перила. Доски жалобно скрипнули, просели под ее весом, гвозди заскрежетали, но выдержали. Эмили повисла на них, чувствуя, как скользят пальцы, как тело тяжелым грузом тянет вниз, в черноту. На секунду ей показалось, что сейчас она полетит вниз. Туда, где уже лежит Джозеф, но каким-то чудом удалось подтянуться, нащупать ногой опору и встать.

Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли разноцветные круги, но она устояла. Уцепившись за перила, она замерла на краю, прижимаясь грудью к мокрому дереву, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она справилась.

Но страх за Джозефа гнал ее вниз. Она знала, что это безумие. Скользкий склон, темнота, дождь — она сорвется, разобьется, и тогда некому будет помочь ему. Но сейчас это не имело никакого значения.

Она бросилась к склону, уже готовясь соскользнуть вниз.

— Миссис Эттвуд! — голос донесся откуда-то сзади, и она обернулась.

Сначала она увидела только свет — несколько фонарей, качающихся в такт движению. Их скудного света едва хватало, чтобы разглядеть очертания телеги. На облучке, вцепившись в вожжи, сидел старый Том, конюх, и что-то кричал, размахивал рукой с кнутом, подгоняя лошадей.

Кто-то уже отделился от общей массы, бежал к ней, перепрыгивая через лужи, скользя по грязи. Эмили узнала его по фигуре — Дэниэлс, всегда такой безупречный, в накрахмаленной сорочке и сюртуке, сейчас был без шляпы, без перчаток, в расстегнутом жилете. Он бежал тяжело, по-стариковски, но быстро.

— Миссис Эттвуд, ради Бога, отойдите от края! — он схватил ее за плечи, оттащил назад, и она почувствовала, как его пальцы, обычно такие мягкие и почтительные, впиваются в мокрую ткань платья. — Вы упадете!

Раньше она никогда не видела его в таком состоянии. Сейчас безупречный, казалось, почти не способный ни на какие эмоции, уже далеко не молодой дворецкий показался другим человеком.

— Пустите! — она вырывалась, рванулась вперед, к обрыву, и голос ее, сорвавшись на крик, зазвучал с такой силой, что Дэниэлс на секунду ослабил хватку. — Он там! Он там, вы слышите?! Мы должны его вытащить!

— Мы вытащим, миссис Эттвуд, — сказал Дэниэлс, и в его голосе зазвучало нечто, похожее на твердость.

— Я не…

— Миссис Эттвуд, — дворецкий совершенно непочтительно чуть встряхнул ее и заглянул в глаза, — Если вы упадете, кого спасать доктору в первую очередь?

Слова Дэниэлса ударили ее, как пощечина. Об этом она не подумала. Кивнула, чувствуя, как гнев и отчаяние отступают перед холодной, неумолимой логикой.

— Скорее, — только и сказала она. — Пожалуйста, скорее.

Люди задвигались, заговорили, зашумели. Кто-то крепил веревки к телеге, набрасывая петли на крюки, вбитые в борта. Кто-то привязывал их к ближайшим деревьям — к старым дубам, чьи корни, казалось, врастали в самую твердь. Кто-то уже надевал петли на себя, проверяя узлы, дергая, чтобы убедиться, выдержат ли. Двое конюхов, самые крепкие и молодые, взяли фонари и веревки и начали спускаться по склону, осторожно, шаг за шагом, в черноту оврага.

— Эй, осторожнее там! — крикнул кто-то сверху. — Глина скользкая как мыло!

Дэниэлс тем временем усадил хозяйку на телегу, подсунув под нее сено, накинул ей на плечи что-то — кажется, свой сюртук, который снял, оставшись теперь в одной сорочке, — и сам пошел к краю обрыва.

Она осталась одна. Никто не смотрел на нее. Никто не ждал от нее команд. И тогда ее накрыло.

Руки задрожали так сильно, что она не могла их унять. Ноги стали ватными, непослушными. Мокрая одежда, еще минуту назад казавшаяся невесомой, вдруг налилась свинцовой тяжестью и прилипла к телу ледяным, липким саваном. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли, суставы ломило. Она попыталась выпрямить спину — и не смогла. Тело словно перестало подчиняться.

Зубы застучали. Мелко, часто, неудержимо. Она сжала челюсти, пытаясь остановить эту предательскую дрожь, но та только усилилась, сотрясая плечи, руки, все тело. Она обхватила себя руками, вцепившись пальцами в мокрые рукава, и попыталась сделать глубокий вдох. Грудную клетку сдавило. Наружу рвались рыдания, только нечеловеческие усилия не дали начаться истерике.

Холод пробирал до костей. До самого нутра. Сейчас она не смогла бы согреться и в ясный день, сидя на солнце.

Она сидела на телеге, глядя на мост, на смутные фигуры людей, на фонари, качающиеся над черной пропастью, и не могла понять, как вообще оказалась здесь.

А потом — она не заметила, когда это произошло — перестал идти дождь.

Ветер стих. Тяжелые капли больше не хлестали по лицу. В воздухе повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после долгой грозы. Как будто сама природа замерла в ожидании.

И в этой тишине она услышала голоса из оврага — отрывистые, напряженные. Кто-то крикнул: «Осторожнее!», кто-то выругался сквозь зубы.

Эмили подалась вперед, вцепившись в край телеги, но разглядеть ничего не могла. Холод и дрожь отпустили ее столь же внезапно, как и начались.

Она смотрела на мост, на смутные фигуры людей, на фонари, качающиеся над черной пропастью. Ей показалось, что прошла вечность, а потом что-то изменилось.

Движения людей стали как будто аккуратнее, бережнее. Там, на дне оврага, кто-то отдавал распоряжения. Голос был незнакомым, но тон не терпел возражений. Ей показалось, или в нем действительно послышалось облегчение?

В тот же миг из леса вылетела лошадь. Всадник натянул поводья, спрыгнул на землю, когда та остановилась, и поспешил к мосту со всей скоростью, на какую был только способен в этом возрасте.

Доктор Мэтьюз.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (7)

Он был одет наспех: сюртук распахнулся, сорочка выбивалась из-под жилета. Седые волосы, обычно аккуратно зачесанные, торчали во все стороны, шляпа, кажется, потерялась где-то по дороге. Но движения несмотря на спешку и поздний час не утратили ни твердости, ни четкости, как у человека, который повидал слишком много и был готов к любым обстоятельствам.

Он увидел Эмили сразу — бледную, дрожащую, босую, перемазанную грязью с ног до головы, сидевшую на телеге. Увидел — и нахмурился, но не сказал ни слова утешения. Только сухо бросил:

— И вы здесь? Оставайтесь на своем месте, — приказал он, и в этом приказе не было жестокости, скорее холодный расчет. — И не вздумайте подходить к краю. Не мешайте. Если упадете в обморок, у меня будет два пациента вместо одного. Ясно?

Эмили кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В иное время она, возможно, оскорбилась бы его бесчувственностью. Но сейчас была благодарна за эту грубость, а самое главное — за присутствие здесь. В этот момент поместье и все шахты Джозефа казались слишком маленькой ценой за его приезд сюда.

— Где он? — спросил доктор, обращаясь к дворецкому, тут же забыв о существовании Эмили.

— Собираются поднимать, доктор, — ответил тот, показывая рукой вниз, туда, где мелькали огни фонарей.

Мэтьюз осторожно подошел к краю обрыва, опустился на колени прямо в грязь, вглядываясь в темноту. Он долго смотрел туда, вниз, и Эмили видела, как его плечи напряглись, как пальцы вцепились в мокрую землю. Она слышала, как он проговорил, не скрывая своих опасений:

— Дьявол, — прошептал он. — С такой высоты… Да уж, шансов не много…

— Жив! — крикнули из оврага, противореча его словам. — Дышит!

Эмили видела, как доктор еле уловимо расслабился, как будто тревога чуть отпустила его, хотя движения сохранили свою твердость и четкость. Он поднялся, отряхнул колени, огляделся быстрым, цепким взглядом, оценивая обстановку. И принял решение:

— Поднимайте его по склону! — крикнул он тем, кто был внизу. — Вон там, где деревья пореже! Склон пологий, по нему можно вытащить! Только не через мост, иначе все обрушится к чертям!

Двое мужчин — конюхи, крепкие, привычные к тяжелой работе — взяли веревки и начали спускаться, чтобы помочь тем, кто был внизу. Эмили видела, как они скользят по глине, хватаясь за корни, за камни, за комья мокрой земли.

— Осторожнее! — крикнул кто-то сверху. — Внизу конь! Не наступите на него!

Она слышала, как они возятся там, в темноте. Как переговариваются приглушенными голосами. Как кто-то ругается сквозь зубы. Как с хрустом и чавканьем освобождают Джозефа из-под тяжелой туши мертвого коня.

— Голову держите! — продолжал распоряжаться Мэтьюз, — Не давайте ей болтаться! Зафиксируйте чем-нибудь шею!

Внизу стало тихо. Эмили не слышала ничего, кроме собственного дыхания и стука крови в висках.

— Готово! — донеслось снизу спустя несколько томительных минут. — Теперь тяните носилки!

И тогда началось самое томительное.

Люди наверху — лакеи, садовник, повар, все, у кого оставались силы, — вцепились в веревки,

Носилки медленно, тяжело поползли вверх по склону. Сначала показался край — мокрое одеяло, облепленное грязью и листьями, чьи-то руки, держащиеся за жерди, а затем и фигура человека, который толкал носилки снизу, подстраховывая, не давая им перевернуться.

— Еще немного! — голос Дэниэлса сорвался, но он тут же взял себя в руки.

Склон был крутым, скользким, как лед. Кто-то из тянувших поскользнулся, веревка дернулась, носилки накренились, и Эмили поняла, что они заваливаются набок.

— Держите! — заорал Мэтьюз. — Держите, черт вас возьми! Если вы его уроните, то убьете!

Тот, кто поскользнулся, успел перехватить веревку, повис на ней всем телом, не давая носилкам опрокинуться. Другой подхватил, третий натянул, и они выровнялись. Носилки снова поползли вверх — дюйм за дюймом, и наконец перевалились через край.

Эмили не помнила, как оказалась на ногах. Тело, еще минуту назад казавшееся ватным и непослушным, вдруг снова ожило, подчиняясь единственному, неодолимому импульсу. Она рванулась с телеги.

— Стоять! — рявкнул доктор. Он даже не обернулся, но Эмили знала — это он ей. — Я сказал — на месте!

Она замерла. Ноги сами остановились, подчиняясь приказу, который был сильнее ее желания. Она стояла, вцепившись пальцами в подол мокрой юбки, и смотрела, как люди, сбившись в кучу, вытягивают носилки на ровную землю. Как они переставляют ноги с трудом, проваливаясь в лужи. Как кто-то отдает команды, кто-то поправляет одеяло, кто-то просто переводит дух. И не двигалась с места, хотя больше всего ей хотелось быть рядом с мужем.

Носилки опустили на землю. Мэтьюз, стоявший на коленях у самого края, рванул к ним первым, откинул мокрое одеяло. Эмили увидела лицо Джозефа — белое, как полотно, с запекшейся кровью на виске, с посиневшими от холода губами, сжатыми в тонкую линию. Волосы слиплись, на лбу. Глаза закрыты, ресницы неподвижны.

Доктор нащупывал пульс на шее, на запястье, склонялся к лицу, проверяя дыхание. Он приложил ухо к груди, замер на несколько секунд, которые длились для Эмили вечность. Потом вытащил откуда-то мокрое зеркальце, обтер его влажным рукавом и поднес ко рту Джозефа, подождал. Его пальцы, старые, узловатые, но удивительно уверенные, двигались быстро, точно, без тени сомнения. И все же Эмили видела, как напряжены его плечи, как сжаты губы, как блестят глаза в свете фонарей.

— Жив, — сказал он наконец, — Пульс есть. Дыхание слабое, но есть. Сердце бьется. — Он поднял голову, обвел взглядом людей, нашел Эмили. — Как вы себя чувствуете? В обморок не упали?

Она хотела ответить, но не смогла. Только покачала головой, чувствуя, как слезы облегчения текут по щекам, смешиваясь с остатками дождевой воды, оставляя на лице соленые, теплые дорожки. Кивнула, боясь, что если попытается что-то сказать, то заплачет и потеряет остатки самообладания.

— Хорошо, — коротко бросил доктор и отвернулся, возвращаясь к своему пациенту.

Он опустился на колени рядом с носилками, и только теперь Эмили увидела, в каком состоянии его саквояж. Кожаный короб, еще утром, должно быть, блестевший и начищенный, сейчас был заляпан грязью, промок насквозь, с его углов стекала вода. Замок заело — доктор дернул раз, другой, выругался сквозь зубы, нажал сильнее, и наконец крышка поддалась.

Внутри тоже не было идеального порядка. Бинты в жестяной коробке отсырели, часть склянок перевернулась, их содержимое смешалось, оставив на дне саквояжа липкие, разноцветные лужицы. Доктор выругался снова, коротко и зло, вытащил промокший платок, вытер руки, потом принялся доставать то, что могло пригодиться.

— Дьявол, — пробормотал он, отставляя в сторону склянку с нашатырем, из которой вытекло почти все содержимое, и принимаясь рыться в боковом кармане. — Хорошо хоть, бинты в жестяной коробке, намокли не все. А вот остальное…

Он не закончил. Вытащил из саквояжа небольшой флакон с темной жидкостью, встряхнул, принюхался, поморщился, но оставил. Потом нашарил маленькие ножницы, сунул их в карман жилета, достал пузырек с йодом — тот, к счастью, уцелел, пробка была затянута туго, и внутрь не попала вода. На дне саквояжа осталось еще несколько инструментов, чьих названий Эмили не знала, но доктор, окинув их быстрым взглядом, решил, что сейчас они не понадобятся.

— Хорошо, — продолжал он, уже разворачивая бинты и раскладывая их на сухой части одеяла, которым был укрыт Джозеф, — что вы меня сюда вызвали. Если бы повезли сразу в поместье, не осмотрев… — он не закончил, только покачал головой.

Он наклонился над ее мужем, и его пальцы — старые, узловатые, но удивительно уверенные — принялись ощупывать голову, шею, ключицы, ребра. Движения были быстрыми, экономными, без тени сомнения. Эмили видела, как он хмурится, когда доходит до правого плеча, как осторожно, бережно ведет пальцами по руке, замирая в тех местах, где кость, кажется, сломана.

— Плечо выбито, — сказал он негромко, скорее себе, чем кому-то еще. — И рука, кажется, сломана. Ребра целы — по крайней мере, насколько можно определить на ощупь. Голова… — Он осторожно отвел слипшиеся волосы, осматривая рану на виске. — Глубокая ссадина, но кость, кажется, цела. Что с ногой — боюсь даже представить. Хорошо, что успел.

Он достал флакон с йодом, отвинтил пробку, пропитал кусок бинта, наклонился над раной.

— Держите его, — бросил он через плечо Дэниэлсу. — Сейчас будет больно. Если дернется — держите крепче.

Дворецкий, не говоря ни слова, опустился на колени с другой стороны носилок и положил руки на плечи Джозефа. Доктор приложил бинт к ране — и Эмили увидела, как пальцы Джозефа дрогнули, как по лицу пробежала судорога. Но он не открыл глаз, не закричал. Только выдохнул — длинно, глухо, сквозь сжатые зубы.

— Хорошо, — сказал доктор, закрепляя повязку. — Хорошо. Теперь руку.

Он принялся накладывать шину — из того, что было под рукой: две ровные дощечки, которые кто-то из слуг успел принести из телеги, и полоски бинта, которые он наматывал вокруг, фиксируя сломанную руку в неподвижном положении. Джозеф не двигался. Только дыхание его стало чаще, тяжелее.

Несите к телеге, — сказал он наконец, поднимаясь с колен. — Только тихо, ради всего святого! Никаких рывков. Никакой спешки. Каждое движение может стоить ему жизни!

Четверо мужчин подхватили носилки — двое с одной стороны, двое с другой, выпрямились, подстроили шаг. Они несли его осторожно, ступая по грязи медленно, боясь сделать лишнее движение. Носилки чуть покачивались, и каждый раз, когда они наклонялись, Эмили замирала, боясь, что сейчас они опрокинутся, что он упадет, что все усилия пойдут прахом.

Доктор шел рядом, одной рукой придерживая саквояж, другой — край носилок, следя, чтобы они не

Она все-таки шла рядом, не приближаясь, но и не отставая, готовая в любой момент помочь. Босая нога в тонком чулке скользила по грязи, но она не чувствовала ни холода, ни острых камней, ни веток, которые попадались на пути.

Носилки уложили на мягкое сено. Кто-то подложил под голову свернутое одеяло, кто-то накинул сверху еще одно, сухое, привезенное из дома. Доктор взобрался следом, поставил саквояж в ноги, нашарил внутри склянку с нашатырем — ту, что уцелела, — и сунул ее в карман, на случай, если понадобится привести пациента в чувство в дороге. Он взобрался следом, не дожидаясь, пока носилки закрепят, и снова склонился над Джозефом, проверяя пульс, дыхание, поправляя одеяла, чтобы они не сбились в дороге.

— Миссис Эттвуд, — он поднял голову и посмотрел на нее. В его глазах, усталых, покрасневших от усталости и быстрой скачки, в запавших, обведенных тенями глазах было что-то, что позволило ей надеяться на благополучный исход, — Он жив. Я сделаю все, что смогу. Но очень многое будет зависеть от вашего мужа. А теперь, — он повернулся к Дэниэлсу, — трогайте. В поместье. И осторожнее на ухабах, Бога ради. Если будет трясти, пусть кто-нибудь держит ему голову.

Телега медленно, тяжело тронулась с места. Колеса заскрипели, врезаясь в мокрую грязь, лошади натянули упряжь, фыркнули. Эмили сделала шаг следом, но ноги подкосились — колени подогнулись, тело, выдержавшее столько за этот вечер, наконец отказалось слушаться, и кто-то подхватил ее, не давая упасть. Вернуться в поместье верхом она уже не смогла бы.

— Я сяду с ним, — проговорила она. — Помогите мне, пожалуйста.

Ее подхватили, приподняли, передали на телегу. Она опустилась на колени рядом с носилками. Взяла его руку — холодную, неподвижную, с посиневшими ногтями — и прижала к своей щеке. Пальцы ее дрожали, губы дрожали, все тело сотрясала мелкая, неудержимая дрожь, но она не отпускала.

— Я здесь, — прошептала она, склоняясь к самому его лицу, чтобы он услышал, чтобы сквозь тьму, в которой он был, до него долетел ее голос. — Я с тобой. Я не уйду. Слышишь? Я здесь.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (8)

Он приходил в себя несколько раз — на короткие, мучительные мгновения, выныривая из темноты, и тут же жалел, что вообще очнулся. Все тело превратилось в один сплошной клубок боли. Правая рука горела огнем, ребра отзывались острой вспышкой при каждом вдохе, шея деревенела, стоило только попытаться повернуть голову. Но хуже всего была нога — там боль жила своей собственной жизнью. Она пульсировала, перетекала, накатывала волнами, то затихая, то снова вгрызаясь, и не было от нее спасения.

Тогда он стонал, и тут же чьи-то заботливые руки подносили к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и еще чем-то горьковатым.

«Лауданум», — успевал подумать он, прежде чем темнота снова смыкалась над ним, унося боль, мысли и саму способность чувствовать что-либо, кроме спасительного покоя.

Приходил в себя он всегда в поместье. И каждый раз Эмили была рядом.

Он не мог видеть ее лица — темнота наваливалась слишком быстро, а в те короткие мгновения, когда сознание возвращалось, перед глазами все плыло, расплывалось, теряло очертания. Но он чувствовал ее присутствие. Тепло ее ладони, которая сжимала его пальцы, когда боль становилась особенно невыносимой, а он балансировал на грани сознания. Легкое, почти неслышное дыхание, которое становилось чаще всякий раз, когда он стонал во сне.

Он знал, что она здесь, даже когда не мог открыть глаза.

Один раз он почувствовал, как ее пальцы касаются его лба, щеки, губ. Легко, почти невесомо, как будто она боялась причинить боль.

Он чувствовал, как она держит его за руку. И попытался сжать свою в ответ. Эмили заплакала. Он слышал тихие, сдавленные всхлипы, которые она попыталась скрыть, прижимая свободную руку ко рту. Слышал, как она шепчет что-то, чего он не мог разобрать.

Он попытался открыть глаза. Хотел увидеть ее лицо, стереть слезы, сказать, что все будет хорошо. Но веки были тяжелыми, свинцовыми, а темнота уже уносила его.

Он не помнил, сколько раз приходил в сознание, но Эмили всегда была рядом. Несколько раз в такие минуты он слышал мужской голос. Глухой, негромкий, говоривший с Эмили о чем-то, чего он не мог разобрать.

Первый раз, когда он услышал его, сердце его пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, бешено, испуганно, сталкивая тяжелую опиумную негу.

Ласселл.

Он узнал этот голос — бархатистый, вкрадчивый, лживый — и ярость вместе со страхом поднялись в нем. Он должен встать. Должен предупредить ее.

Он попытался подняться — и мир взорвался болью. Правая рука, закованная в лубки, отозвалась такой вспышкой, что перед глазами поплыли алые круги. Ребра сдавило, не пуская воздух в легкие. Нога заживо горела огнем. Он застонал — глухо, отчаянно, — заворочался, попытался сесть, но тело не слушалось.

— Тише, тише, — голос Эмили прозвучал совсем рядом. Ее руки легли ему на плечи, прижимая обратно, к подушкам, не давая дергаться. — Ты поранишь себя.

Он хотел рассказать ей про Ласселла, про тень в лесу, предупредить, чтобы она никогда не оставалась с ним наедине, но слова не складывались, язык не слушался, и он только мычал, дергался, пытаясь вырваться из ее рук, которые держали его, не отпуская.

Он услышал недовольный мужской окрик. Замер, только теперь понимая свою ошибку. Должно быть это был его доктор — кто бы еще это мог быть?

Голос был смутно знаком, но он ни за что не вспомнил бы, где слышал его прежде. В этом тоне не было сладковатой, лживой вкрадчивости, которую он успел возненавидеть. В нем была сухая, деловая резкость человека, который привык отдавать приказы и не терпит возражений. Голос звучал устало, раздраженно, но в нем не чувствовалась угроза.

— Опять мечется, — сказал голос устало и раздраженно, — Нужно дать ему лауданум. И подержите его, ради всего святого, а то он себя сейчас покалечит.

Кто-то поднес к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и опиумной горечью. Он хотел отвернуться, хотел сказать, что не надо, что он должен оставаться в сознании, должен думать, должен понять, как быть дальше. Но губы сами разжались, и он сделал глоток.

Темнота сомкнулась над ним, мягкая, обволакивающая, не спрашивая позволения.

Однако с каждым разом ему становилось все лучше. Боль уже

Чаши с лауданумом стали приносить все реже. И за это он был благодарен, пожалуй, даже больше, чем за избавление от боли. Кем бы ни был этот неизвестный доктор, он не собирался злоупотреблять опиумом, а Джозеф, насмотревшийся в детстве на тех, кто променял жизнь на настойку, предпочел бы терпеть боль, чем стать одним из них. Угольный король, который сползает в опийный дурман, — это было бы слишком жалкое зрелище.

Иногда, сквозь сон, он мог разобрать, что говорят люди. Всего лишь отдельные слова, которые не желали складываться во фразы. Но даже этого было достаточно, чтобы понять: он идет на поправку.

Эмили, заметив улучшение, теперь читала ему вслух.

Она сидела в кресле у окна, и свет падал на страницы книги, которую она держала в руках. Он не видел ее лица — глаза все еще не слушались, изображение расплывалось — но слышал ее голос. Тихий, ровный, чуть убаюкивающий.

Слова доносились до него глухо, обрывочно, не сразу складываясь в смысл. Но постепенно он стал понимать, о чем она читает.

Она читала Библию.

Если бы мог, он попытался усмехнуться. Но губы не слушались, лицо было неподвижно, как каменная маска. Но внутри, где-то в темноте, в которую он то и дело проваливался, мелькнула насмешливая, совершенно не благочестивая мысль:

«Лучше бы ты читала ту самую красную книжку».

Вот это было бы чтение. Вот это было бы лекарство получше всяких опиумных настоек.

Он почти рассмеялся — или ему только показалось. Губы не дрогнули, но в груди что-то шевельнулось, теплое, живое, наперекор боли, наперекор слабости, наперекор всему.

Эмили, должно быть, заметила что-то — его дыхание стало чуть глубже, или он выдохнул длиннее обычного. Она замолчала, подняла голову.

— Ты слышишь? — спросила она взволнованно.

Он не мог ответить. Не мог сказать, что слышит и что, если она сейчас же не прекратит это унылое, благочестивое бормотание, он, чего доброго, действительно помрет — от скуки. Не мог попросить ее убрать эту проповедь куда подальше и взять в руки что-нибудь более подходящее для его состояния. Ту самую книжку, которую она читала по ночам. С картинками, которые она так старательно прятала под подушку.

Он только сжал ее пальцы — так сильно, как только мог.

А вечером в тот же день при очередном осмотре доктор с видом человека, сообщающего великую новость, изрек:

— Температура спадает. Это хороший знак. Если ночью ему не станет хуже, можно будет вздохнуть свободнее.

Джозеф, лежавший с закрытыми глазами, мысленно усмехнулся. Скажи он это днем раньше, он бы, возможно, даже обрадовался. Но сейчас он знал это и без доктора. Тело начинало слушаться. Мысли приобретали связность. А боль вполне можно было терпеть. Утром он откроет глаза.

Так и произошло.

Сначала он увидел только свет — яркий, утренний, льющийся из окна. Он ударил по глазам, заставил зажмуриться, и в этом слепящем, болезненном сиянии он вдруг остро, до боли в груди, почувствовал, что жив.

Насколько позволяла боль в шее, Джозеф осмотрелся. Комната была ему незнакома, но он сразу понял, где находится. Покои хозяина Крэмби-Холла. Те, что соединялись через смежную комнату с комнатой Эмили. В первый день своего приезда он был сослан в противоположное крыло, и теперь, должно быть, она решила, что наказание закончилось. Еще неделю назад он обрадовался бы. Теперь же, после всего, что случилось, это казалось ему не победой, а просто тем, что должно было случиться. Рано или поздно.

Теперь же, когда супруга наконец сменила гнев на милость и у них забрезжил шанс на тихое семейное счастье, валяться в постели как развалина было бы верхом неблагодарности. Он поднимется. Хоть ползком, но поднимется.

Эмили сидела в кресле, придвинутом к самой кровати, и спала. Голова ее была склонена набок, щека прижата к сложенным на подлокотнике рукам. Волосы растрепались, выбившись из тяжелого узла, и рассыпались по плечам иссиня-черными, блестящими в утреннем свете прядями. Она выглядела усталой — под глазами залегли глубокие тени, лицо было бледным, черты лица, и без того никогда не отличавшиеся округлостью, заострились, губы были чуть приоткрыты. На коленях лежала раскрытая книга — та самая Библия, которую она читала ему, как он успел заметить, — и пальцы ее, даже во сне, держали страницу, заложенную на середине.

Он смотрел на нее долго, очень долго, не желая тревожить, и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, тяжелое, невыразимое. Пожалуй, раньше у его постели никто не задерживался просто так — только те, кому он платил. А она провела рядом с ним несколько дней, измучилась, не спала, хотя могла бы препоручить заботам сиделки. Окажись он на ее месте, должно быть так и сделал бы. И, пожалуй, именно в этом — в том, что она могла уйти, хотя осталась, — было любви и принятия больше, чем во всем остальном.

— Эмили, — позвал он ее и не узнал собственный голос.

Тот звучал тихо, надтреснуто, в горло как будто забился песок.

Но жена все равно услышала его.

Она вздрогнула, подняла голову, и в глазах ее мелькнуло такое облегчение, что у Джозефа сжалось сердце.

— Ты очнулся, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Боже, ты действительно очнулся.

Она смотрела на него, боясь поверить своим глазам.

— Доктор Мэтьюз говорил, что это должно произойти, но… — она не закончила, только покачала головой, прижала его руку к щеке и заплакала.

Он чувствовал, как слезы падают на его пальцы. Он хотел сказать ей что-то, но язык не слушался. Только провел большим пальцем по ее щеке — слабо, едва заметно, стирая слезу.

— Воды, — глухо проговорил Джозеф. Горло продолжало саднить.

Эмили тут же вскочила, налила из графина в стакан, помогла ему приподнять голову. Он пил жадно, торопливо, расплескивая воду на подушку, на одеяло, на ее руки.

— Тише, тише, — сказала она, пытаясь умерить его поспешность. — Не торопись. Доктор сказал, тебе нельзя много пить.

Он откинулся на подушки, перевел дыхание. Вода была обычной, без молока и меда, без лауданума. Боль снова вернулась. Не та, всепоглощающая, от которой темнело в глазах, а глухая, ноющая, привычная. Она напоминала о себе с каждым движением, но он и не подумал жаловаться. Боль означала, что он жив. Что он здесь, в своей постели, а не в том липком, душном мареве, где время теряло смысл. Уже

— Спасибо, — выдохнул он и посмотрел на нее. — Ты все это время была здесь?

Эмили отвела взгляд, промокнув его лицо полотенцем от пролившейся воды и поправляя сползшее одеяло.

— Где же еще мне быть? — наконец ответила она чуть смущенно и тут же перевела тему, — Нужно позвать доктора.

Эмили вышла, оглянувшись на него в дверном проеме. Дверь закрылась с тихим щелчком. Джозеф остался один. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как затихают в коридоре ее шаги. Боль по-прежнему пульсировала в ноге, отдавалась в руке, в ребрах.

А через несколько минут он услышал, как по коридору раздаются тяжелые, уверенные, явно мужские шаги.

Джозеф узнал его сразу. Полтора года назад этот человек лечил Эмили — тогда он показался ему деловитым, собранным, из тех, кто привык держать себя в руках и не тратить времени на пустое. Сейчас доктор выглядел усталым, в движениях появилась замедленность, которой раньше не было. Но в том, как он поставил на столик потертый кожаный саквояж, снял сюртук, повесил его на спинку стула, закатал рукава, чувствовалась та же привычная, выработанная годами четкость.

— Что ж, мистер Эттвуд, — сказал доктор, усаживаясь в кресло, которое только что освободила Эмили. Он помолчал, и в этой паузе Джозеф вдруг остро почувствовал, что сейчас начнется что-то важное. Мэтьюз взглянул на него поверх очков, спокойно, внимательно, без тени жалости, но и без той деловой отстраненности, которую Джозеф ожидал.

— Давайте сразу к делу. Скажите, вы помните, что случилось на мосту?

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (9)

Джозеф помнил все. Он помнил, как отправился на ферму к Холту, как нашел там растерянных пастухов, мертвых овец. Он помнил, как, скача под проливным дождем, гадал, кому и зачем нужны были такие сложности, а потом вдруг догадался, что угодил в изощренную ловушку. И тень на мосту он тоже помнил, и ружейный выстрел, испугавший Дува, который дернулся и как-то уж слишком легко проломил хоть и старый, но вполне еще прочный мост.

Он подумал и о другом: кто-то из дома сообщал Ласселлу о его передвижениях. Ту сцену у клумбы еще можно было списать на случайность. Но дважды случайностей не бывает. В поместье завелся свой человек.

Он знал, что умеет наживать врагов среди прислуги — своей резкостью, нетерпением, грубоватыми манерами. Поэтому найти такого человека не составляло труда. Слишком много желающих. А вот вычислить его, тем более теперь, лежа в постели, он не сможет. Оставалось только меньше болтать и быть осторожнее.

— Нет, — ответил Джозеф, не раздумывая ни минуты, — Помню только, как выехал из поместья.

Доктор окинул его взглядом внимательных, проницательных глаз, но ничего не сказал. Вместо этого он снял очки с переносицы и медленными, размеренными движениям принялся протирать линзы платком.

— Миссис Эттвуд, мне нужно осмотреть вашего мужа, — обратился он к Эмили тоном, не терпящем возражений, и посмотрел очки на свет, — Я вас позову.

Эмили вышла. Дверь за ней закрылась.

— Для человека, который ничего не помнит, вы удивительно не любопытны, — заметил доктор, водружая очки на место. В его голосе слышалась легкая насмешка, но он тут же добавил, — Впрочем, это не мое дело.

Джозеф стиснул зубы. Он дал маху и понял это слишком поздно. Должно быть, опиум, которым его поили последние дни, или боль притупили обычную осторожность, заставили пренебречь тем, что он всегда умел лучше всего — скрывать свои мысли. Хорошо, что доктор не посчитал нужным развивать тему.

— Вы упали с большой высоты, мистер Эттвуд. — сказал доктор, помолчал и добавил, — И конь придавил вам ногу.

— Что с ним? — спросил Джозеф, хотя догадывался, что услышит в ответ.

— Не выжил, — подтвердил доктор.

Джозеф кивнул. Это было понятно еще тогда, когда он лежал в ледяной воде, разглядывал вороного и понимал, что тот не может подняться.

— А со мной? — спросил он на выдохе.

— Я бы сказал, что вы удивительно живучи. Или везучи. Зависит от точки зрения, — ответил доктор, водрузив очки на нос, — Рука сломана, — он взял Джозефа за запястье, осторожно поворачивая, — Но без смещения. Срастется. Плечо выбито — я вправил, пока вы были без сознания. Ребра целы, только ушибы. Голова… — он отвел волосы, осматривая шов. — Глубокий порез, но кость цела. Шрам останется. Можно прикрыть волосами, можно не прикрывать — тут уж, как сами решите.

— Что с ногой? — спросил Джозеф.

И уже знал, что не услышит ничего хорошего. Доктор сделал паузу. Снял очки снова — теперь Джозеф понял, что это не привычка, а способ выиграть время, собраться с мыслями. Положил их на столик, потер переносицу.

— Конь придавил ее, — сказал он негромко. — Кость раздроблена. Осколки сместились. Я сделал все, что мог, но понял, что один не справлюсь. Послали в Мейдстон за хирургом. Ждали его несколько часов. Вы были без сознания, и это, наверное, к лучшему.

Он замолчал. Джозеф не торопил.

— Мы оперировали вместе, — продолжал доктор. — Собирали кость по кусочкам, фиксировали. Хирург сказал, что могло бы быть и хуже. Но… — он тяжело вздохнул, и Джозеф вдруг увидел в нем не врача, который сообщает диагноз, а усталого человека, который сделал все возможное и знает, что этого недостаточно, — мы не волшебники, мистер Эттвуд.

Он замолчал, подбирая слова.

— Вы навсегда останетесь хромым, — сказал он наконец. — Я не могу сказать, насколько сильно. Может быть, вы будете опираться на трость и почти не хромать. Может быть, хромота будет заметной. Но бегать, как прежде, вы уже не сможете. И при езде верхом придется быть очень осторожным. Если это может вас утешить, вы могли бы остаться совсем без ноги.

Джозеф слушал. Смотрел в потолок, где медленно кружились блики утреннего солнца, и чувствовал, как в душе разливается пустота. Он вспомнил, как привык к езде верхом в Шотландии, как ветер бил в лицо, как конь под ним летел, не чувствуя преград. Теперь этого не будет. Никогда.

Закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — позволил себе почувствовать эту боль. Другую, не ту, что пульсировала в ноге. Ту, что сжимала горло, не давая дышать. Позволил — и отпустил.

— Что еще? — спросил он, открывая глаза. Голос был ровным, спокойным, как будто речь шла о пустяке.

— Больше ничего. Я подозревал, что из-за холода у вас может начаться воспаление легких, но вы оказались крепче, чем я думал. Как я уже говорил, вы удивительно живучи.

— Тогда не вижу проблем, — сказал Джозеф. Голос был еще слаб, но в нем уже

Доктор посмотрел на него с удивлением. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Любой другой был бы менее спокоен на вашем месте.

— Любой другой на моем месте лежал бы на дне оврага и не дышал, если верить вашим словам, — отрезал Джозеф. — Я умею быть благодарным и не жаловаться.

Доктор помолчал, собирая инструменты в саквояж. Движения его были неторопливыми, но точными.

— Похвально, что вы сохраняете присутствие духа. Правильный настрой способствует скорому выздоровлению, — наконец ответил он, разглядывая его как некую диковинку, и перевел тему, — Могу сегодня дать вам опиум. Боль будет сильной, особенно к вечеру. Я бы на вашем месте не отказывался.

— Не надо, — ответил Джозеф. — Я знаю, чем это заканчивается. Хватит.

Доктор поднял на него глаза.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда терпите, — сказал Мэтьюз, защелкивая саквояж. — Но, если станет совсем невмоготу, я оставлю настойку здесь. Стыдиться тут нечего.

Он поднялся и взял свой саквояж, собираясь уходить. У двери обернулся, бросил быстрый оценивающий взгляд на Джозефа, в котором мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Миссис Эттвуд! — позвал он, приоткрыв дверь. — Можете войти.

Эмили вошла сразу — должно быть, стояла у самой двери, готовая к тому, что ее позовут в любой момент. Лицо ее было бледным, руки сжаты в замок перед собой.

— Все, что мог, я сделал, — сказал доктор, обращаясь к ней. — Теперь главное — покой. Никаких волнений. И следите, чтобы он не вздумал вставать раньше времени. Я зайду завтра. И, мистер Эттвуд, — он перевел взгляд на Джозефа, — ваша жена не отходила от вас три дня. На вашем месте я бы дал ей возможность отдохнуть.

Джозеф видел, как Эмили вспыхнула при этих словах. Краска залила ее щеки, шею, даже кончики ушей — яркая, живая, такая неожиданная на бледном, измученном лице.

— Вы преувеличиваете, — выдавила она из себя, но предыдущая реакция выдала ее с головой.

Доктор хмыкнул и вышел, тихо притворив за собой дверь.

— Ты все знаешь? — спросила она, присаживаясь в то же самое кресло и машинально расправляя складки на постели, когда они остались вдвоем.

— Что угольный король теперь хромой? — Джозеф усмехнулся. — Да, мне сообщили. Я, признаться, в восторге. Хромой, злой, с тростью — кого хочешь напугаешь. Теперь меня будут бояться еще сильнее. Наверное, нужно было бы повредить еще и глаз. С повязкой я бы выглядел еще живописнее.

Она пристально посмотрела на него, не зная, верить ли его бодрости.

— И про шрам ты тоже знаешь, — Эмили скорей утверждала, чем спрашивала.

— Да, знаю, — он помолчал, в глазах снова загорелся тот же самый насмешливый огонек, — Меня всегда упрекали в недостатке мужественности. Говорили, что я похож на рыжую девчонку. Теперь есть, чем похвастать.

Эмили мягко улыбнулась.

— Ну, раз уж мы закончили обсуждать мое состояние, — тон Джозефа стал деловитым, как бывало всегда, когда он собирался обсудить дела, — Перейдем к делам, пока я не расслабился окончательно.

— К делам? — переспросила она с удивлением. — О чем ты говоришь? Ты же пошевелиться не можешь.

— Могу, — возразил он и пошевелил пальцами левой руки. — Видишь? Кроме того, то, о чем я хочу попросить не требует, чтобы я поднимался с постели.

— И чего же ты хочешь?

— О, ничего такого, — ответил он. — Нужно вызвать кое-кого из Глазго.

— Кого? — спросила она.

— Донала, — сказал Джозеф. — И Томаса. Они мне нужны.

Эмили нахмурилась. Она хорошо помнила Донала — невысокого, коренастого ирландца, бывшего боксера. Лицо у него было такое, что связываться с ним не хотелось: кривая усмешка, не предвещавшая ничего хорошего, нос, сломанный в нескольких местах и сросшийся неправильно, и огромные кулаки, которые он сжимал так, будто все еще был на ринге.

Одно время Донал жил у них с отцом. Тогда маркиз связался с такими людьми, что упоминать их имена в приличном обществе было стыдно. Эмили только согласилась выйти замуж за Джозефа, и тот, узнав, какая публика появляется в их доме, распорядился, чтобы Донал разобрался с этим. Ирландец поселился в прихожей, и Эмили, проходя мимо, каждый раз чувствовала, как по спине бежит холодок. Но следовало признать, что он знал свое дело: сомнительные знакомые исчезли. А однажды Донал и вовсе защитил ее от Рейчел — перехватил ее руку, когда та в припадке гнева замахнулась, чтобы дать Эмили пощечину.

Она слышала, что он предан Джозефу, что он надежен и что его боятся те, на кого укажет ее муж. Но видеть здесь в Кенте, в их тихом поместье человека столь специфичных достоинств…

— Зачем тебе Донал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что здесь случилось такого, что тебе понадобился такой человек?

Она смотрела на супруга, и в глазах ее было беспокойство, которое ей не удалось скрыть.

— Как зачем? — Джозеф усмехнулся. — Ты посмотри на меня. Я даже с кровати встать не могу самостоятельно. Доктор сказал, что недели две-три придется лежать, а потом еще неизвестно, как пойдет. Дэниэлс, конечно, человек хороший, но таскать меня на себе он не сможет. А Донал сможет.

Она помолчала, обдумывая его слова.

— Джозеф, я не понимаю… Ты хочешь, чтобы он был кем-то вроде твоей… — она замялась, подбирая слово, — сиделки?

— Я хочу, чтобы он был рядом, — ответил он. — И не только для того, чтобы таскать меня. Когда я встану, мне понадобится помощь, чтобы передвигаться по дому. Опираться на трость — это одно, а подниматься по лестнице, выходить во двор… сама знаешь, Донал сильный, он справится, если что.

— Но у нас есть слуги, — возразила она. — Дэниэлс распорядится…

— Эмили, ты же знаешь, как мне тяжело управляться с прислугой. Они все меня боятся, — возразил Джозеф. — А Донал — нет. И я ему доверяю. Мне будет спокойнее, если он будет рядом. К тому же незачем ему прохлаждаться в Шотландии.

Она пристально посмотрела на него. В его словах была своя логика, но распоряжение все равно казалось слишком надуманным.

— Ты уверен, что ничего не случилось? — спросила она тихо.

— Разумеется, уверен, — ответил он, и его голос прозвучал спокойно, даже буднично. — Просто я не привык быть таким беспомощным. Хочу, чтобы рядом был Донал.

— Допустим. А Томас?

Как Эмили поняла, сейчас он стал кем-то вроде управляющего в Ланакшире, без которого, как утверждал ее муж, там совсем не обойтись. Полтора года назад молодой человек был всего лишь секретарем. Эмили не знала всех нюансов столь головокружительного роста, но Джозеф очень ценил его. И в первую очередь за его умение найти

— Я уехал из Глазго в сильной спешке, и даже не видел Томаса. Хочу передать ему указания лично.

Она кивнула.

— Хорошо. Я напишу ему письмо.

— Нет, слишком долго. Пошли кого-нибудь как можно быстрее в Мейдстон. На телеграф. Возьми бумагу, я продиктую текст сообщения.

Она достала из ящика стола лист и чернила с пером, присела на край кровати.

— Пиши: «Томасу. Крэмби-Холл. Срочно. Донала взять».

Эмили хмыкнула и с возмущением посмотрела на мужа, но ничего не сказала. Спорить с человеком, который три дня был между жизнью и смертью, было выше ее сил.

Она сложила листок, убрала в карман и вышла, не оглядываясь.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (10)

Джозеф остался один. Смотрел в потолок, слушал, как затихают в коридоре ее шаги, и думал о том, что будет дальше. Следовало признать: этот раунд он проиграл. Недооценил противника — и теперь расплачивается за собственную самоуверенность. В какой-то мере это было даже справедливо.

Кто бы мог подумать, что в этом захолустье, среди пастбищ и овечьих отар, найдется человек, способный переиграть его? Бесцветная, незаметная моль — а на поверку умнее и беспринципнее большинства тех, с кем ему приходилось иметь дело в последние годы.

Даже в Сити, где публика встречалась самая разная, люди были более разборчивы в выборе методов. А уж от пэра ожидать подобного... Должен же он был получить хоть минимальные понятия о достоинстве. Это Джозефу, выросшему на улице, простительно не знать правил благородной игры. Но Ласселл, с его безупречными манерами и бархатистым голосом, отчего-то навязчиво веял дыханием Уайтчапела. Что-то не сходилось.

Джозеф слишком поверил в букву закона. В то, что человек с титулом и репутацией не опустится до убийства. Что он будет действовать в рамках приличий — дуэль, клевета, интрига. Джозеф привык к цивилизованным методам войны, где проигравший теряет деньги, но не жизнь. Он забыл, что есть люди, для которых закон — пустой звук, а чужая жизнь — лишь помеха.

Ласселл оказался именно таким. Джентльмен по манерам, бандит по сути. И Джозеф, дурак, поплатился за свою наивность.

С самого начала нужно было вести себя иначе. Не блистать, не красоваться, не пытаться показать Эмили, кто из них лучше. Нужно было прикинуться слюнявым идиотом, который не замечает ничего вокруг. Пусть бы Ласселл расслабился. Поверил в свое превосходство.

Джозеф стиснул челюсть. Идиот. Он, угольный король, переигравший сотни противников в Сити, повел себя как мальчишка, которому захотелось признания. Ему захотелось блеснуть перед Эмили. Показать, какой он ловкий, как легко уничтожает соперника. Покрасоваться перед женой, которая наконец-то смотрела на него не с презрением, а с интересом.

Он медленно выдохнул. Через несколько дней здесь будет Томас. И тогда посмотрим.

Мысль о Ласселле заставила его вспомнить текст телеграммы. Что, если ему станет о ней известно? Впрочем, текст был нейтральным и не раскрывал никаких деталей. А может быть, он уже становится параноиком?

За размышлениями он не заметил, как закрыл глаза и провалился в тот странный, пограничный сон, где боль еще чувствовалась, но уже не так остро.

Очнулся оттого, что дверь тихо скрипнула.

Эмили вернулась к нему. В руках она держала поднос с чашкой, от которой исходил умопомрачительный аромат куриного бульона. Джозеф почувствовал, как желудок свело голодной волной, но он подавил это ощущение.

— Отправила? — спросил он, когда она поставила поднос на столик.

— Да, — ответила она, придвигая кресло к кровати. — Билли уже уехал.

— Билли? — переспросил Джозеф. Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кто это. В голове было пусто, имена путались, а боль, пульсирующая в ноге, мешала сосредоточиться. — Это тот парнишка с конюшни? Веснушчатый?

— Он самый, — ответила Эмили. — Держится в седле лучше любого взрослого. Я ему доверяю.

Джозеф не мог с ней согласиться. В свой первый же день в поместье он отчитал его со всей присущей ему грубостью. Мальчишка определенно не питает к нему теплых чувств. Впрочем, про кого из слуг можно сказать иначе?

С другой стороны, успокаивал он себя, в телеграмме нет ничего, что могло бы насторожить кого бы то ни было. Даже если Билли прямиком поскачет к Ласселлу, тот не поймет, о чем идет речь.

Эмили тем временем села, зачерпнула ложкой бульон и поднесла к его губам.

— Я бы предпочел ростбиф с кровью, — пробормотал Джозеф, глядя на ложку с бульоном, — И бокал вина.

— Боюсь, тебе придется довольствоваться этим, — сказала она, поднося ложку к его губам. — Доктор велел бульон. И никакого вина. Так что не зли меня! — она сделала страшное лицо и улыбнулась.

— Приятно быть во власти красивой женщины, — усмехнулся он.

Она смутилась — он видел это по тому, как дрогнули ее ресницы, как чуть заметно покраснели щеки.

— Еще скажи, что специально упал с моста, — проворчала она, но в голосе послышалась улыбка.

— Что произошло, пока я был без сознания? — спросил Джозеф.

— Если честно, — Эмили замялась, — я не знаю. Я почти не выходила отсюда и запретила кому-либо беспокоить нас.

— Нас?

— Тебя или меня, — пояснила она. — Приезжал мистер Холт. Говорил какую-то нелепицу о лесных духах. Был очень настойчив, но мистер Дэниэлс выпроводил его.

— Кто еще?

— Мистер Дав приходил. Миссис Энслоу, — перечисляла Эмили. — Должно быть, хотели прийти и остальные, но я передала через миссис Энслоу, чтобы повременили с визитами.

— Понятно. — Джозеф помолчал, глядя на нее. — Был еще кто-нибудь?

Она подняла глаза.

— Ласселл, например? — подсказал он.

Эмили опустила взгляд. И этого было достаточно.

— Он тоже приходил, не так ли?

— Как ты догадался? — спросила она, и на секунду замерла с ложкой в руке. — Мистер Дэниэлс передал мне от него… соболезнования.

Последнее слово она произнесла с трудом, и на лицо ее опустилась тень — как будто ей были неприятны эти воспоминания.

— Соболезнования? — переспросил Джозеф. — По поводу моей кончины?

Она кивнула.

— Дэниэлс передал? Так ты не выходила к нему?

— Нет, — ответила она. — Я не хотела никого видеть.

Джозеф едва сдержал торжествующую усмешку. Не вышла. Не захотела. Ласселл приезжал выражать соболезнования — а она даже не вышла к нему. Это было лучшее, что он слышал за последние дни.

— Хорошо, — сказал он.

Эмили посмотрела на него с недоумением.

— Хорошо? — переспросила она. — Это все, что ты хочешь сказать? Человек приезжал выражать соболезнования по поводу твоей смерти, а ты говоришь «хорошо»?

— А что я должен сказать? — Джозеф скривился. — Спасибо за участие? Мне следует поехать и поблагодарить лично?

— Учтив, — повторил Джозеф, и в голосе его послышалось что-то опасное. — Сочувствовал. Предлагал помощь.

— Джозеф…

— Что? — он посмотрел на нее, и она увидела в его глазах тот самый холодный, жесткий блеск, который появлялся у него, когда он собирался кого-то уничтожить. — Я просто повторяю твои же слова.

— В любом случае, это уже не важно, — сказала Эмили.

— Что ты имеешь в виду?

Она не ответила, но выражение лица стало печальным.

— Эмили!

— Я не хочу об этом говорить!

Джозеф посмотрел на нее долгим взглядом. Хотел сказать что-то еще, но передумал. Только кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Не будем.

Эмили чуть расслабилась после его слов, плечи опустились, ушла скованность, появившаяся после упоминания баронета. По-видимому, она подспудно ожидала расспросов и сейчас была благодарна, что их не последовало.

Джозеф доел последнюю ложку и откинулся на подушку. Она поставила чашку на поднос, промокнула ему лицо салфеткой и потом позвала лакея.

Когда они вновь остались вдвоем, он заметил, как она устраивается в кресле — поправляет подушку, расправляет плед — и понял, что она собирается провести так весь день.

— Ты должна отдохнуть, — сказал он.

— Я и собираюсь это сделать.

— Ты не спала последние три дня и выглядишь не лучше меня. В кресле ты не отдохнешь. А только измучаешься.

— Джозеф, я слишком устала, чтобы спорить. — Она подняла на него глаза, и он увидел в них ту самую усталость, о которой говорил. — Я остаюсь здесь.

— Тогда ложись рядом.

Она замерла.

— Ты серьезно? — переспросила она, смотря на него так, как будто он предложил невесть что. В ее глазах мелькнули и удивление, и смущение.

— Вполне. Ложись рядом, — повторил он. — Кровать широкая. Места хватит обоим. Ты будешь рядом, а я буду знать, что ты отдыхаешь.

Она внимательно посмотрела на него. В ее глазах мелькнуло сомнение.

— Я могу тебе повредить. — возразила она.

— Не повредишь, — ответил он.

Она колебалась. Он видел, как она перебирает в голове доводы за и против, как сомнение борется в ней с желанием просто лечь и закрыть глаза.

— Иди сюда, — сказал он. — Я тоже слишком устал, чтоб уговаривать тебя.

Она медленно поднялась, обошла кровать, легла рядом — на самый край, боясь потревожить. Он чувствовал ее тепло, дыхание, слышал, как бьется сердце.

— Ближе, — сказал он.

— Джозеф…

— Ближе, Эмили, — повторил он, — Мне не настолько плохо, как ты думаешь.

Она придвинулась еще чуть ближе и слегка коснулась его левой руки.

— Да уж, — сказал он насмешливо, разглядывая потолок, — когда я говорил, что знаю десяток способов оказаться с тобой в одной постели, признаться, я имел в виду совсем другое, — насмешливо сказал Джозеф.

Эмили сонно улыбнулась, вспоминая тот разговор. Это было в первый же вечер после его приезда из Глазго, когда они еще не знали, что будет дальше, когда между ними еще висела тяжелая завеса недоговоренности. С того момента прошло чуть больше двух недель, а казалось — годы.

— Выздоровеешь, — поддразнила она его, уже засыпая, голос ее становился все тише, слова медленнее, — и обязательно расскажешь мне, что ты имел в виду.

— Договорились, — ответил он.

Он чувствовал, как ее дыхание становится ровнее, глубже. Как напряжение уходит из плеч, из рук, из всего тела. Как она медленно проваливается в сон.

Он лежал, смотрел в потолок и слушал, как она дышит. Боль никуда не делась — она пульсировала в ноге, отдавалась в руке, в ребрах — но теперь он почти не замечал ее. Рядом спала его жена.

Он закрыл глаза и провалился следом — в тот глубокий, здоровый, целительный сон, которого не было у него уже много дней.

Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле

Ярмарку, первоначально назначенную на начало августа, пришлось перенести на две недели.

Инициатива исходила не от Эмили, поглощенной заботами о муже, а, к ее удивлению, от миссис Энслоу — старой перечницы, которую она меньше всего ожидала увидеть в роли благодетельницы.

Вдова явилась в Крэмби-Холл на третий день после злополучного падения Джозефа, когда тот еще метался в бреду, но доктор Мэтьюз уже прогнозировал скорое улучшение. Она дожидалась Эмили в гостиной и, увидев ее, окинула долгим, придирчивым взглядом.

Волосы, кое-как заколотые на затылке, выбивались тусклыми прядями. Лицо, всегда бледное, теперь казалось почти прозрачным — губы выглядели бескровно, щеки ввалились. Она походила на привидение, которое по ошибке забрело в мир живых. А светло-серое строгое платье лишь усиливало ассоциацию.

— Боже милостивый, — произнесла миссис Энслоу, опуская лорнет, — Выглядите вы, должно быть, ничем не лучше, чем ваш муж, а он, по слухам, при смерти.

Эмили открыла рот, чтобы ответить, но вдова жестом остановила ее.

— Как он?

— Жив, — выдохнула Эмили. — Доктор Мэтьюз сказал, что он выкарабкается, если переживет ближайшие дни.

— Мэтьюз — старый дурак! — фыркнула вдова, — В прошлом году заявил, что мне не следует пить вино, есть мясо и волноваться. Пью, ем и волнуюсь — и ничего мне не сделается, — она усмехнулась — и сразу стала серьезной, — Впрочем, здесь я с ним соглашусь. Выкарабкается, — безапелляционно заявила вдова, — Такие, как он, всегда выкарабкиваются. Будь вы замужем за полудохлым лордом, я бы не дала за его жизнь и ломанного гроша, а мистер Эттвуд придет в себя. Впрочем, к делу. Я приехала по поводу ярмарки. Я распоряжусь, чтоб ее перенесли на две недели.

Эмили растерянно моргнула.

— Но, миссис Энслоу, вы же говорили, что сроки…

— Можно подумать, у вас есть время заниматься ею, — ворчливо ответила вдова, — Или вы думали, что я займусь ее организацией? Две недели погоды не сделают. К тому же, — она махнула рукой, — к середине августа будет больше яблок. Урожай в этом году богатый. С яблочными пирогами ярмарка пройдет веселее.

— Но договоренности с торговцами, — начала было Эмили, — приглашения…

— Торговцы никуда не денутся, — отрезала миссис Энслоу. — Ваш муж, когда оклемается, заплатит тем из них, кто понесет убытки. Но не думаю, что таких будет слишком много. Никто не захочет лишиться расположения угольного короля. А приглашения… — она усмехнулась и сделала паузу. — Я продиктую Дэниэлсу список, кому их следует отправить. И текст писем, — добавила она с явным неудовольствием. — Пора бы вам уже найти себе секретаря, чтобы не отнимать мое время. Почему я должна диктовать дворецкому, что нужно написать?

Она поджала губы,

— Дэниэлс напишет, а вам останется только подписать.

— Я… хорошо. Спасибо, — только и смогла выдохнуть Эмили.

Спорить с этой женщиной было бессмысленно, тем более что сейчас она говорила разумные вещи, хоть и в своей обычной грубоватой манере, и девушка была ей благодарна.

Миссис Энслоу кивнула, словно и не сомневалась в согласии.

— Вот и славно. В конце — концов плохо организованная ярмарка — позор для всех нас. А хорошая требует времени и сил, которых у вас нет. А теперь идите наверх. Вы мне нужны живой и в здравом уме, а не в обмороке. Я сделаю так, чтобы остальные оставили вас в покое и не докучали своими визитами.

— Остальные?

— Соседи, — нетерпеливо пояснила вдова словно это было очевидно — сплетницы. Ваш дамский кружок, который без вязания и пересудов дня прожить не может. Викарий с его неизменными «царствие небесное» и прочими любезностями. Он уже один раз приходил, вогнал всех в тоску и убрался — хватит с него. В общем, все, кто решит, что их сочувствие — это неоценимый дар, без которого вы непременно зачахнете.

Она усмехнулась — криво, с явным презрением, за которым тем не менее угадывалось что-то похожее тепло.

— Приедут. Будут вздыхать. Заламывать руки. Рассказывать, как они переживают. А вы будете стоять бледная, кивать и тратить последние силы на то, чтобы не послать их ко всем чертям. Мне это не нужно. Мне нужна ярмарка. А для ярмарки нужна живая и вменяемая хозяйка, а не безвольная кукла.

Она поджала губы и добавила почти ласково:

— Так что я избавлю вас от этого счастья. Пусть вздыхают у себя дома. Или, на худой конец, надо мной. Я-то уже вдова, а вы, милочка, пока нет. И, надеюсь, не приобретете подобный опыт.

Эмили хотела сказать, что это невозможно — запретить людям проявлять внимание и выражать поддержку — но посмотрела на миссис Энслоу и передумала. Та, кажется, не знала слова «невозможно» и не терпела, когда ей возражают.

— Хорошо, — кивнула она, — спасибо.

— Не за что, — сказала вдова и махнула рукой в сторону двери, — А теперь идите. К своему угольному королю. Или куда там вам еще нужно.

Две недели, последовавшие за этим визитом, пролетели как один миг. Эмили разрывалась между постелью мужа, кухней, где миссис Биркин пекла пироги и печенье, и двором, где миссис Браун, получившая новые указания от своей госпожи, командовала установкой палаток с удвоенной энергией.

Джозеф очнулся через день после ее визита и с тех пор полным ходом шел на поправку. К концу первой недели после падения он уже сидел в кресле, мог недолго заниматься делами, грыз яблоки и требовал, чтобы ему приносили сводки с ярмарочного фронта.

— Эмили, — сказал он за несколько дней до события, когда она в очередной раз вбежала к нему с перечнем забытых мелочей, — ты выглядишь так, будто собираешься не ярмарку устраивать, а отправляешься на войну.

— Это почти одно и то же, — ответила она, не останавливаясь. — Миссис Энслоу прислала записку: она будет лично проверять каждую деталь. Если что-то пойдет не так — мы опозорены навечно. Придется покинуть Англию, — она мельком посмотрела на мужа и улыбнулась.

— Тем лучше. Я давно мечтал перебраться туда, где теплее, — проговорил Джозеф и спросил. — Ты отдыхала сегодня?

Эмили на секунду замерла, пытаясь вспомнить, когда в последний раз садилась.

— Утром был чай, — неуверенно ответила она.

— Чай — это не отдых, — вздохнул Джозеф. — Садись. Сейчас же. Приказываю как твой муж и как угольный король, который, между прочим, финансирует половину этой ярмарки.

Эмили хотела возразить, но он поднял руку, останавливая ее.

— И не думай перечить. Иначе мне придется пожаловаться на тебя доктору Мэтьюзу. Надоело, что только мне он выговаривает. Пусть теперь и тебя отчитает как следует — за невыполнение предписаний, халатное отношение к собственному здоровью и прочие тяжкие преступления. Я даже готов отдать тебе лавры главного нарушителя.

Он усмехнулся — криво, с той самой знакомой насмешкой, от которой у Эмили всегда теплело внутри.

— Так и сделаем. Буду сидеть в кресле, пить чай, оттопыривать мизинец и делать вид, что меня здесь нет, пока он тебя распекает. Или, на худой конец, свидетельствовать, что все обвинения справедливы.

Эмили, несмотря на усталость, не удержалась от улыбки.

— Ты невыносим, — сказала она, опускаясь в кресло рядом с ним и легонько прислоняясь головой к его левому плечу — тому, что вправил доктор Мэтьюз и которое уже успело зажить.

— Это я уже слышал, — парировал Джозеф, прикасаясь губами к ее макушке. — И, судя по всему, услышу еще не раз. Но ты наконец-то отдыхаешь, — он помолчал и добавил, — Я серьезно, Эми. Если ты свалишься за день до ярмарки, мне придется самому встречать миссис Энслоу. А я, между прочим, даже встать без помощи не могу.

— Ты справился бы, — пробормотала она, закрывая глаза.

— Справился бы, — согласился он. — Но предпочел бы не рисковать. Старая перечница меня съест. А я, знаешь ли, еще не набрался сил, чтобы дать ей отпор.

Эмили тихо рассмеялась, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает.

— Десять минут, — сказала она, не открывая глаз, — И я пойду.

— Тридцать, — поправил он. — Пора бы воспользоваться своим правом, которое мне дала женитьба на тебе, и запретить вставать с этого кресла, пока я не разрешу.

— Джозеф, ты — тиран, — пробормотала Эмили, но не пошевелилась.

— А ты только сейчас заметила? — усмехнулся он.

За три дня до ярмарки в Крэмби-Холл явились те, кого с таким нетерпением ждал ее муж.

Эмили сидела в малой гостиной, просматривая список дел и вспоминая, что еще предстоит сделать, когда со стороны подъездной дорожки донесся стук копыт и скрип колес.

Привлеченная шумом, она отложила бумаги и вышла в холл

Дэниэлс уже стоял у двери, выпрямившись и застыв в почтительной позе. Но в его глазах, обычно спокойных и невозмутимых, Эмили заметила удивление. Они не ждали визита. Кто бы это мог быть?

Дверь открылась.

Первым вошел Томас.

Его Эмили видела несколько раз за эти полтора года — он приезжал с отчетами, с бумагами на подпись, с распоряжениями от Джозефа, которые тот предпочитал передавать именно через него, а не по почте. Она привыкла к его долговязой фигуре, вечно спадающим очкам и смущенной, чуть виноватой улыбке человека, который словно извинялся за то, что отрывает ее от дел.

Но сейчас она смотрела на него и подмечала то новое, что появилось в его облике после

Перемены были заметны. Лицо Томаса, прежде бледное, как у большинства, кто почти не покидал пределов Сити, покрылось легким загаром — сказались долгие часы, проведенные верхом по шотландским холмам. Кожа обветрилась, стала грубее, в уголках глаз обозначились едва заметные морщинки — следы ветра и горного солнца. Очки остались — тонкая золотая оправа, стекла, поблескивающие в свете свечей, — но теперь он не поправлял их каждую минуту. Он держался прямо, смотрел открыто, исчезла прежняя неуверенная улыбка.

И в этой манере Эмили вдруг почувствовала нечто неуловимо знакомое. Томас словно перенял манеры Джозефа. Только если у того это казалось естественным, у него выглядело чуть наигранным — словно он примерял чужой костюм, который еще не до конца сидел по фигуре.

Он показался ей излишне самоуверенным — пожалуй, как человек, который за весьма ограниченный срок смог подняться очень высоко и еще не успел привыкнуть к своему новому положению. Со временем это, должно быть, пройдет, когда он освоится в новой роли и перестанет доказывать себе и другим, что достоин ее. Впрочем, Джозеф очень его ценил — значит, Томас имел на то право.

— Миссис Эттвуд, — он поклонился и прошел вперед.

За его спиной, в дверях, возник Донал. Эмили не видела его полтора года — с тех самых пор, как вышла замуж.

Сейчас, стоя в холле, он казался еще крупнее, чем в ее воспоминаниях. Коренастый, приземистый, с руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы ломать кости. На нем был простой, но добротный темный сюртук — дорогая вещь, сшитая хорошим портным, но совершенно ему не шедшая. Слишком узкий в плечах, слишком свободный в талии, он не скрывал, а, напротив, подчеркивал его фигуру — натренированную, крепкую, совсем не предназначенную для светских нарядов. Создавалось впечатление, что сюртук надели на него силой, а он терпит это с мрачным достоинством человека, привыкшего к неудобствам.

— Миссис Эттвуд, — проговорил он, чуть склонив голову.

— Нас вызвал мистер Эттвуд, — проговорил Томас, — Думаю, вы знаете.

— Да, конечно. Он наверху, — ответила она, обращаясь к обоим, и посмотрела на лакея, застывшего у двери. — Джордж, проводи, пожалуйста.

Томас кивнул и двинулся следом за молодым человеком. Он шел быстро, но без прежней суетливости.

Донал не торопился. Он задержался в холле, окинул его внимательным, спокойным взглядом — оценил обстановку, прикинул, где окна, где двери, куда ведут коридоры. Только после этого он шагнул к лестнице.

Эмили смотрела ему вслед, пока фигура ирландца не скрылась на площадке второго этажа. Только тогда она перевела взгляд на Дэниэлса, который все это время стоял неподвижно, как статуя.

— Распорядитесь, чтобы приготовили комнаты для них обоих, — сказала она. — Передайте миссис Биркин, что к ужину будут еще двое. А пока пусть приготовит что-нибудь быстрое — они, должно быть, голодны с дороги.

— Слушаюсь, миссис Эттвуд, — ответил Дэниэлс и бесшумно исчез.

Эмили осталась одна.

Она подошла к окну, в задумчивости посмотрела на подъездную дорожку, где все еще были видны свежие следы колес. Что мужу могло понадобиться от этих двоих? Зачем он вызвал их в Кент, да еще с такой спешкой?

Эмили не знала. Джозеф упорно молчал, отделываясь общими фразами, когда она пыталась расспросить его. Но она чувствовала: что-то не так. Что-то, о чем он решил умолчать. Возможно, позже он ей расскажет. А может быть она никогда об этом не узнает.

Она вздохнула и вернулась в гостиную, к своим спискам.

Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (2)

Утро ярмарки выдалось на редкость ясным. После предыдущих пасмурных дней, когда мелкий дождь прибил пыль к земле и поумерил духоту, но не превратил дороги в непроходимые болота, подобный день воспринимался как благословение. Солнце только начинало подниматься над верхушками дальних дубов, заставляя сверкать капли росы на еще не успевшей высохнуть траве. Двор поместья, обычно тихий и сонный, превратился в пестрый, гудящий улей.

Палатки из грубого холста тянулись вдоль фасада, образуя широкую подкову. Одни были белыми, свежевыкрашенными, другие — сероватыми, видавшими виды, но все одинаково пахли воском, деревом и чем-то неуловимо праздничным. В них расположились торговцы: с лентами и кружевами, с пирогами и леденцами, с глиняными свистульками и деревянными лошадками. Отдельный, крытый шатер был отведен под «дамскую» часть: там под присмотром миссис Браун продавались вышитые салфетки, вязаные чулки и кружевные воротнички местных мастериц.

В центре двора высился длинный стол, за которым дамы из благотворительного общества разливали чай. Чуть поодаль была устроена импровизированная сцена для уличных музыкантов, нанятых Джозефом специально из Мейдстона. Скрипки играли бойко, хоть и фальшивя, но публика в деревне была не столь взыскательна, как в Лондонских гостиных.

В воздухе витала умопомрачительная смесь запахов: жареного мяса, свежего хлеба, медовых пряников, дегтя, печеных яблок и неизбежного аромата лошадиного навоза, который на любой ярмарке был неизбежным злом. Дым от жаровен тонкими струйками поднимался к небу, смешиваясь с августовским утренним туманом, который еще кое-где держался в низинах, но уже нехотя отступал под натиском тепла.

Эмили, в платье цвета топленого молока с вышитыми васильками по подолу, чувствовала себя генералом перед решающим сражением. Она обходила ряды, проверяла, хватает ли стульев для благородных гостей, и незаметно вытирала вспотевшие ладони о юбку. Позади нее, словно тень, двигался Дэниэлс, готовый в любой момент исполнить любое распоряжение.

— Миссис Эттвуд! — раздался сзади звонкий голос. — Вы сегодня просто фея!

Миссис Бэлфор, пышнотелая и румяная, как свежий калач, подлетела к ней, сияя. В руках она держала объемистую корзину с вязанием — из нее торчали спицы, клубки, какие-то недовязанные салфетки, воротнички, носки и длинный шарф. Глаза ее при этом шарили по толпе с таким напряженным вниманием, будто она высматривала кого-то.

— Ах, если бы вы знали, сколько я навязала за эти дни! — тараторила она, не давая Эмили и слова вставить. — Эдвард говорит, что это чересчур, но я ему ответила: «Дорогой, это не чересчур, это вклад в спасение сирот!» — она вдруг подбоченилась, насколько это позволяла ее пышная фигура, и попыталась изобразить нечто воинственное. Но с ее круглым, румяным, как сдобная булочка, лицом и ямочками на щеках эта воинственность выглядела до того забавно, что Эмили пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. — Никто не сможет упрекнуть, что Бэлфоры недостаточно сделали для приюта! Пусть только попробуют!

Она грозно потрясла корзиной с вязанием, оттуда едва не вывалился огромный клубок ярко-розовой пряжи, и

— Ах, кажется, я вижу Эдварда! Точно! — Глаза ее округлились, щеки запылали еще ярче, и она вся превратилась в ожидание. — Простите, миссис Эттвуд, я должна…

И не договорив, она уже летела в сторону высокого темноволосого мужчины, который только что появился из-за одной из палаток, на ходу поправляя чепец и одергивая платье. Корзина при этом раскачивалась у нее на локте так, что клубки норовили выпрыгнуть, а спицы звенели, как оружие в руках новобранца.

Тот, увидев ее, обреченно вздохнул, скорей по привычке, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая свойственна очень влюбленным людям, которые на людях тем не менее стараются держаться в рамках приличий, но ничего не имеют против нежностей за закрытыми дверьми.

Эмили проводила ее взглядом, чувствуя, как от этой сцены в груди разливается что-то теплое, покачала головой и двинулась дальше.

— Миссис Эттвуд, — окликнули ее снова.

Эмили обернулась и увидела, как к ней направляется миссис Палмер, держа в руках два стакана с лимонадом. По случаю ярмарки та оделась чуть наряднее обычного. Лавандовое платье чрезвычайно ей шло, делая ее моложе и мягче. В этом наряде миссис Палмер не казалась ни строгой вдовой, ни язвительной насмешницей. И в этом-то как раз и заключалась главная ошибка любого, кто видел ее впервые.

Потому что достаточно было одного беглого взгляда на ее лицо, чтобы все иллюзии рассеялись. На губах ее играла привычная насмешливая улыбка, а в глазах плясали озорные огоньки.

— Вы выглядите превосходно, — заметила вдова, протягивая Эмили стакан, — И ярмарка удалась.

— Вы думаете? — чуть напряженно спросила Эмили, с тревогой ожидая приезда своего самого строгого судьи.

— Разумеется, — усмехнулась миссис Палмер, — Только не вздумайте пугаться, когда миссис Энслоу явится сюда, полыхая праведным гневом, и примется критиковать тут все вокруг. Это ее способ поздороваться. Чем громче будет ругается — тем лучше вы тут все устроили.

— Значит, если она будет молчать, мне стоит начать волноваться? — улыбнулась Эмили.

— О, да! — подтвердила вдова, — А если подожмет губы вот так, — она сжала губы в тонкую, почти исчезающую нитку, так что лицо ее приобрело выражение смертельной обиды, — можете даже не прощаться с соседями. Просто садитесь в карету и уезжайте. В Лондон. В Шотландию. Хоть в Америку. И я бы на вашем месте сменила имя.

— Тогда я буду молиться, чтобы она ругалась как можно громче, — рассмеялась Эмили.

— Вы видели мисс Говард? — перевела тему разговора миссис Палмер, — Я ее что-то не вижу. Неужели этот шерстяной торговец наконец-то набрался смелости и увез ее в Гретна-Грин?

— Миссис Палмер! — Эмили покачала головой, — Бетти где-то здесь. Кажется, у лотка с пряжей.

— Ах, с пряжей, — протянула вдова с притворным пониманием. — Ну, конечно. Наверное, обсуждает тонкости разведения овец и качество шерсти. Очень романтично. Пойдемте посмотрим на них. Признаться, я обожаю, когда мистер Стил заводит разговор о женитьбе. Вы когда-нибудь слышали? Он говорит метафорами. Про овец, баранов и пастухов. И бедная Бетти сидит и краснеет, не понимая, предлагает он ей руку и сердце или советует купить нового барана.

— Миссис Палмер, это же не прилично! — возмутилась Эмили.

— Зато очень весело и познавательно. Благодаря его декламациям я стала лучше разбираться в овцах! — насмешливо ответила вдова и потащила ее к лотку, где продавалась пряжа.

Уже издалека женщины увидели высокую, нескладную фигуру мисс Говард и ее спутника — поджарого, крепкого мужчину лет сорока, с открытым, обветренным лицом человека, который проводит много времени на воздухе.

— А я говорю, мисс Говард, что овцеводство — это дело тонкое, — вещал мистер Стил, жестикулируя с такой серьезностью, будто выступал в Парламенте.

Миссис Палмер, не дожидаясь, пока Эмили успеет сказать хоть слово, схватила ее за локоть и бесцеремонно увлекла за собой, остановившись в нескольких шагах от парочки — так, чтобы слышать, но не попадаться на глаза.

— Слушайте, — прошептала она, толкнув Эмили локтем в бок. В глазах ее плясали озорные огоньки. — Сейчас начнется самое интересное. Я даже знаю, что он скажет дальше. Он всегда говорит примерно одно и то же, но каждый раз по-разному.

— Нельзя просто так взять и купить первого попавшегося барана, — продолжал он, — Надо знать породу, надо смотреть на шерсть, на зубы, на копыта. А главное: надо знать, чего ты хочешь от этого барана в будущем, — вдовец весьма выразительно посмотрел на спутницу.

Мисс Говард, стоявшая рядом с ним, напоминала спелый помидор. Ее лицо, шея, даже кончики ушей пылали таким багровым румянцем, что, казалось, вот-вот задымятся. Она сжимала в руках кружевной платочек и нервно теребила его, не в силах поднять глаза на своего собеседника.

— Я... я... - начала она, запинаясь. — Я, право, не уверена, мистер Стил.

— И правильно, — кивнул тот с видом человека, который только что услышал глубокую мысль. — Женщина не должна быть уверена в баранах. Женщина должна быть уверена в другом. Например, в том, какой мужчина ей подходит.

Он произнес это так, будто одно вытекало из другого. Эмили открыла было рот, чтобы спросить, какая тут связь, но миссис Палмер снова толкнула ее локтем.

— Только не вздумайте, — прошептала она. — Сейчас будет самое интересное.

— Ох! — вырвалось у мисс Говард, и она сделала шаг назад, едва не наступив на ногу пожилой леди, которая как раз проходила мимо.

— Я к тому, — продолжал мистер Стил, ничуть не смутившись, — что жизнь — она как отара овец. Если не уследишь — разбегутся. А хороший пастух всегда знает, где его овцы, и никогда не упустит из виду ту, которая ему нравится больше других.

— Ой... - только и смогла выдохнуть мисс Говард. Ее платочек теперь напоминал смятую тряпку, которую она теребила с таким старанием, будто от этого зависела ее жизнь.

— Я, например, — мистер Стил сделал шаг ближе, и мисс Говард инстинктивно отступила, упершись спиной в лоток с пряжей, — я давно присматриваю одну... овечку. Очень скромную, очень тихую. И все думаю: когда же настанет время подойти к ней поближе?

Миссис Палмер схватилась за горло и закашлялась, делая вид, что поперхнулась лимонадом. Глаза ее при этом слезились — то ли от напитка, то ли от с трудом сдерживаемого смеха.

— Боже правый, — прошептала она, — он ее сейчас в обморок уложит. Пора нам вмешаться, пока бедная Бетти не решила, что он предлагает ей переехать в овчарню.

Она решительно двинулась вперед, но Эмили удержала ее за руку.

— Миссис Палмер, может, не стоит? Они же сами должны...

— Вы серьезно, дорогая моя? — перебила вдова, не оборачиваясь, — Сами

— Мне право неловко от того, что мы все подслушали.

Но миссис Палмер уже не слушала ее. Она решительно двинулась к парочке.

— Мистер Стил, — вмешалась она, беря под руку мисс Говард, — вы, конечно, знаток овец, это всем известно. Но не находите ли вы, что ваши метафоры... слегка неуместны? Пора бы уже переходить к более понятным объяснениям. Мисс Говард, пойдемте, ради бога. Вам просто необходим глоток чего-то освежающего, чтобы прийти в себя.

Мисс Говард от неожиданности пискнула испуганным мышонком и, кажется, покраснела еще сильнее, если таковое было возможно.

— Я ничего такого не говорил, — в замешательстве ответил мистер Стил, недовольный тем, что его прервали. — Я просто говорю, что жизнь — она как отара...

— Мы поняли, поняли, — нетерпеливо перебила его миссис Палмер. — Овцы, бараны, пастухи. Очень познавательно. Но, может быть, стоит попробовать как-то иначе? Когда соберетесь с духом, вы сможете нас найти у палатки с кексами миссис Биркин. Мисс Говард, — обратилась она уже к девушке, которая как будто тщетно боролась со смущением и выглядела так, будто собирается упасть в обморок, — вы так и не попробовали чудесные кексы миссис Биркин. Она превзошла саму себя.

Мисс Говард, которая, кажется, готова была провалиться сквозь землю, с благодарностью ухватилась за эту тему.

— Да-да, кексы, — пролепетала она, не глядя на мистера Стила. — Они, должно быть, очень вкусные. Я... я люблю кексы.

— И я люблю, — сказал мистер Стил, глядя на нее с такой неприкрытой нежностью, что окончательно сбило с толку мисс Говард. — Особенно когда они сладкие. Как... как...

— Как овцы на хорошем пастбище? — подсказала миссис Палмер с каменным лицом.

— Ну... да, — согласился торговец, все еще не уловив иронии. — Примерно.

Миссис Палмер издала полный разочарования вздох и увела мисс Говард. Эмили еле сдерживая смех последовала за ними.

Мисс Говард, оказавшись на безопасном расстоянии от лотка с пряжей, наконец перевела дыхание.

— Боже мой, — прошептала она, прижимая платок к пылающим щекам. — Он… он… он опять про овец!

— Мы заметили, — сухо ответила миссис Палмер, усаживая ей на скамью. — Вам нужно выпить лимонада. У вас такой вид, будто вы сейчас упадете в обморок. Посидите пока здесь.

Миссис Палмер ушла к палатке с напитками.

— Но зачем он все время про них говорит? — с отчаянием спросила мисс Говард, глядя на Эмили так, будто та могла дать ответ на этот вопрос. — Я думала, ему нужен совет, какую овцу купить. Он так серьезно все это обсуждает! Про шерсть, про зубы, про копыта… А я в этом ничего не понимаю!

Миссис Палмер и Эмили переглянулись.

— Бетти, — осторожно начала Эмили, — а вы не думали, что он говорит не совсем об овцах?

— А о чем же еще? — искренне удивилась мисс Говард. — Он же торговец шерстью! Ему нужны овцы! Вот он и советуется со мной, потому что… ну, потому что мы знакомы. Но он так странно смотрит на меня. А я совсем не разбираюсь в них и боюсь сказать ему об этом. Я чувствую себя дурочкой.

— Дорогая, выпейте лимонад и съешьте кекс, — миссис Палмер вернулась и уже протягивала ей стакан, — Вам не помешает немного подкрепиться.

Мисс Говард сделала глоток и закашляла.

— Дорогая, — продолжила миссис Палмер тоном учительницы, объясняющей урок нерадивой ученице, — если бы мистер Стил хотел купить овцу, он бы поехал на ферму. К фермеру. К тому, кто в овцах разбирается. Зачем ему советоваться с вами? Вы когда-нибудь видели овцу вблизи? Нет? Некоторые мужчины слишком косноязычны и слишком волнуются. Говорю вам — он хочет жениться на вас.

— Не говорите так. Если бы он хотел, он бы давно сказал… прямо, — мисс Говард уставилась на нее широко раскрытыми глазами и снова покраснела.

— Об этом мы и говорим, Бетти, — мягко возразила ей Эмили, — он говорит метафорами и надеется, что вы сами все поймете.

— Он уже четыре месяца ходит вокруг вас, дарит ленты, называет овечкой…, - снова вмешалась миссис Палмер, — Что, по-вашему, он делает? Собирается купить новую отару?

— Вы ошибаетесь! — в голосе мисс Говард послышались отчаянные нотки. — Он просто… ну, делится со мной своими мыслями! Он такой серьезный, когда говорит про овец, такой увлеченный… Я думаю, что он… что он…, - она не договорила, в глазах ее одновременно мелькали страх и надежда, — Нет, не может быть!

— Бетти — вы безнадежны, — усмехнулась вдова. — И все-таки, если вы хотите выйти за него замуж, в следующий раз спросите прямо: «Мистер Стил, вы собираетесь сделать мне предложение или вам действительно нужен совет по овцеводству?».

Мисс Говард ахнула.

— Я не могу! Это же неприлично!

— Дорогая, — миссис Палмер положила руку ей на плечо, — мы все уже четыре месяца слушаем про овец. Я, знаете ли, против воли, уже стала экспертом по этой части. Должно же это когда-нибудь закончиться. Он, между прочим, не молодеет.

Мисс Говард сидела на скамье, сжимая в руках стакан с лимонадом, и смотрела в одну точку. Лицо ее постепенно переставало быть багровым и приобретало розовый оттенок.

— Я не знаю, — прошептала она наконец. — Я совсем запуталась.

— Будь здесь ваша матушка, — миссис Палмер похлопала девушку по руке, — она бы сказала то же самое. Но поскольку она болеет и не выезжает, послушайте нас с миссис Эттвуд. Мы плохого не посоветуем. А теперь, — и вдова глазами нашла в толпе мистера Стила, еле заметным кивком головы указав на него, — мы сейчас уйдем, а вы останетесь здесь. Если ваш шерстяной торговец не последний болван, он подойдет к вам и снова заговорит об овцах. Вы уж спросите прямо, а то он никогда не решится. И до конца дня я надеюсь услышать, что он сделал предложение и собирается переговорить с вашей матушкой. Ей, бедной, и так нелегко, а хорошая новость — лучшее лекарство.

— Но… — начала было Бетти.

— Никаких «но», — перебила миссис Палмер, поднимаясь. — Действуйте. Мы будем у палатки с кексами. Если что — мы рядом.

Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (3)

Миссис Палмер взяла Эмили под руку и решительно потянула ее прочь.

— Вы думаете, у нее получится? — тихо спросила девушка, оборачиваясь. Бетти осталась сидеть на скамье, сжимая в руках стакан и глядя в сторону мистера Стила с

— Понятия не имею, — честно ответила вдова, не оборачиваясь, — Но если нет, то я, пожалуй, сама подойду и все ему расскажу. Потому что смотреть на это еще четыре месяца у меня нет никакого желания. И слушать про овец — тоже. Его попытки, конечно, забавны, но у всего должен быть конец.

Они направились к палатке с кексами, где уже собиралась небольшая толпа. Миссис Биркин, раскрасневшаяся от жары и гордости, раздавала угощение направо и налево, не забывая при этом громко объявлять, что рецепт — старинный, фамильный, и такого кекса больше нигде не попробовать.

— А вот и миссис Энслоу, — заметила миссис Палмер, кивнув в сторону ворот. — Приготовьтесь, дорогая. Сейчас начнется.

Эмили проследила за ее взглядом.

К воротам, медленно, с достоинством фрегата, входящего в гавань, вплывал экипаж миссис Энслоу. Лакеи в черных ливреях застыли на запятках, кони — вороные, под стать траурному облачению хозяйки — выступали мерно, как на параде. Дверца открылась, и из кареты, как и подобает адмиралу, вышла сама вдова.

Она была в своем неизменном черном шелке, но Эмили, присмотревшись, заметила, что платье было новым — более строгим, элегантным, с кружевным воротником, который, должно быть, стоил целое состояние. Кружевная мантилья, наброшенная на плечи, переливалась в солнечных лучах. Лорнет на золотой цепочке висел наготове.

— Боже правый, — шепнула миссис Палмер. — Она выглядит так, будто приехала на чьи-то похороны.

Эмили нервно сглотнула, надеясь, что миссис Энслоу не собирается хоронить ее ярмарку.

— Да не дрожите вы так, дорогая, — миссис Палмер заметила нервозность девушки, — Что бы ни сказала миссис Энслоу, никто не справился бы лучше.

Вдова окинула двор хозяйским взглядом — медленно, скрупулезно, как адмирал, оценивающий построение кораблей. Остановилась взглядом на палатках, на торговцах, на гостях, на длинном столе с чаем. Потом перевела взгляд на Эмили.

— Ну, милочка, — произнесла она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Я, знаете ли, ожидала большего.

Эмили почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Палатки стоят криво, — продолжала вдова, поднося лорнет к глазам. — Вон ту, с лентами, надо было поставить дальше, а то она загораживает проход. Торговцы с пряниками вообще должны быть в другом месте — их место у выхода, чтобы народ сразу шел на запах. А чай, — она повела носом, — у вас, кажется, перекипел. Горьким пахнет.

Эмили открыла рот, чтобы возразить, но миссис Энслоу жестом остановила ее.

— И не спорьте. Я права. Без моей помощи вы бы все тут испортили. А так — испортили только половину.

Миссис Палмер, стоявшая рядом, тихонько кашлянула в кулак, пряча улыбку.

— Но для первого раза, — вдова наконец опустила лорнет, — сойдет. Не стыдно.

Высшая похвала от миссис Энслоу была равносильна помилованию. Эмили почувствовала, как напряжение отпускает ее, и выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

— Благодарю вас, миссис Энслоу, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не за что, — отрезала та и обратила внимание на миссис Палмер, которая из последних сил сдерживала ехидную улыбку. — Чему это вы так радуетесь, миссис Палмер? — ледяным тоном поинтересовалась она.

— Ах, оставьте, миссис Энслоу. Я просто наслаждаюсь моментом. В моем возрасте редко видишь, чтобы кто-то удостоился от вас похвалы. Я, знаете ли, уже и не надеялась дожить до такого дня. Мне вы за двадцать лет сказали только один раз «неплохо», и то по-случайности.

Миссис Энслоу в упор смотрела вдову, как будто приходя в себя от столь вопиющей непочтительности.

— Миссис Палмер, — произнесла она тоном, который мог бы напугать более робкого человека, — если вы хотите услышать от меня похвалы, дождитесь, когда сделаете что-нибудь достойное. А пока — не отвлекайте меня.

Она уже направлялась к шатру с пирогами, как вдруг остановилась, заметив знакомую пару у скамьи.

— … как овечка… — приглушенно донеслось оттуда.

— А это еще что такое? — пробормотала она и, не глядя ни на кого, прямиком направилась к Бетти и мистеру Стилу.

— Ох, сейчас начнется, — прошептала миссис Палмер, хватая Эмили за локоть. — Пойдемте поближе, мы не можем этого пропустить.

Они подошли к скамье как раз в тот момент, когда миссис Энслоу остановилась напротив парочки.

— Да закончится ли это когда-нибудь! — раздался ее громкий, властный голос.

Мистер Стил и мисс Говард замерли. Бетти, кажется, перестала дышать.

— Знаете ли, это уже переходит всякие границы, — продолжала вдова, не обращая внимания на их смущение. — У меня разыгралась мигрень от вашего овцеводства. Если я еще хоть что-то услышу про овец, я сойду с ума.

Она остановилась напротив мистера Стила и уставилась на него поверх лорнета.

— Я, милочка, — обратилась она к Бетти, но глаз при этом не сводила с торговца, — ничего не имею против овец. Шерсть у них хороша, мясо вкусное. Но когда молодой человек уже четыре месяца ходит вокруг да около и все никак не может сказать главного, это, знаете ли, начинает раздражать.

Мистер Стил открыл было рот, чтобы что-то возразить, но миссис Энслоу жестом остановила его.

— Я не закончила. Вы, мистер Стил, как я понимаю, человек не бедный, не глупый, и овцы у вас, надо полагать, хорошие. Кроме того, вы вдовец, а значит когда-то уже были женаты. Так объясните мне, ради бога, что мешает вам взять и сделать предложение? Чего вы ждете? Что она сама догадается? Так она, судя по всему, не догадается. И мы все так и будем слушать про баранов до скончания века.

Мисс Говард, которая за время этой речи успела покраснеть до корней волос, издала какой-то странный звук, похожий на писк.

— Миссис Энслоу, — выдавила она, — я… мы…

— Молчите, дитя, — перебила ее вдова, с непривычной для нее мягкой интонацией. — Вы свое дело сделали — ждали терпеливо и ни о чем не догадывались. Теперь пусть он наконец объяснится. Мистер Стил, я слушаю.

Она скрестила руки на трости и уставилась на торговца с видом судьи, выносящего приговор.

Мистер Стил, который еще минуту назад выглядел вполне уверенно, теперь почувствовал небывалую робость. Он переминался с ноги на ногу, теребил край сюртука и, кажется, забыл все слова, которые знал.

— Мисс Говард, — выдохнул мистер Стил наконец, глядя на Бетти так, — Я хочу на вас жениться. Я не решался сказать об этом раньше.

Мисс Говард замерла. Ее лицо, только что пунцовое, стало сначала белым, потом снова розовым.

— Вы… вы серьезно? — прошептала она.

— Абсолютно, — проговорил мистер Стил, и в его голосе впервые послышалась уверенность. — Я серьезен, как никогда.

Миссис Энслоу, наблюдавшая эту сцену, удовлетворенно кивнула.

— Ну

Бетти посмотрела на мистера Стила, потом на миссис Энслоу, потом снова на мистера Стила.

— Да, — сказала она тихо, но твердо. — Я согласна.

— Наконец-то, — кивнула вдова и добавила с привычной резкостью. — А теперь я пойду дальше. У меня хватает и своих дел, чтобы устраивать вашу судьбу.

Она развернулась и, опираясь на трость, направилась к палатке, где царствовала миссис Биркин, оставив Бетти и мистера Стила стоять друг напротив друга с одинаково ошарашенными лицами.

Миссис Палмер, наблюдавшая эту сцену на расстоянии, тихо рассмеялась.

— Ну вот, — сказала она, обращаясь к Эмили. — Теперь ваша ярмарка будет на устах у всего прихода не один месяц. Я бы на вашем месте плакала от счастья.

Она взяла Эмили под руку, и они направились к палатке, где миссис Энслоу уже принюхивалась к кексам с видом знатока, который сомневается в их качестве.

— Милочка, — донеслось оттуда.

Дамы поспешили к вдове.

— Почему во имя всего святого, — она поднесла лорнет к глазам и уничижительно рассматривала выпечку, — миссис Биркин приготовила кексы, а не яблочные пироги, если для яблок сейчас самый сезон? От жены угольного короля я ожидала большей практичности.

— Миссис Энслоу, — ответила Эмили, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все трепетало, — яблочные пироги тоже будут. Миссис Биркин печет их по особому рецепту, и они требуют больше времени. Кексы — только для начала, чтобы гости могли перекусить, пока ждут основного угощения.

Миссис Энслоу опустила лорнет и уставилась на Эмили с выражением, которое трудно было назвать одобрительным. Она осторожно откусила кекс, прожевала.

— Они не плохи, — наконец нехотя признала она, — И только это вас и спасает.

Вдова еще раз откусила, прожевала, потом доела кекс и отряхнула крошки с платья.

— А вот и наш эскулап пожаловал, — проговорила она недовольно, и Эмили обернулась.

КК воротам, тяжело ступая и опираясь на трость, подходил доктор Мэтьюз. На нем был его неизменный потертый сюртук, в руках был саквояж — он собирался зайти в поместье проведать Джозефа, но не удержался и завернул на ярмарку. Увидев вдову, он поморщился, но вежливо приподнял шляпу.

— Миссис Энслоу. Рад видеть вас в добром здравии.

— В добром здравии? — фыркнула та, окидывая его критическим взглядом. — Вы, доктор, похоже, удивлены. Думали, я уже померла от ваших советов?

— Я даю только те советы, которые идут на пользу, — спокойно ответил Мэтьюз, поправляя очки. — Например, я бы и сейчас посоветовал вам меньше волноваться и не стоять на солнце.

— А я вам, доктор, советую не учить меня жить! — отрезала вдова. — Я тридцать лет стою на солнце, и ничего. А ваши пациенты, между прочим, мрут как мухи. Взять хотя бы беднягу Джеферса. Лечили, лечили — и залечили до гроба.

— Мистер Джеферс скончался от старости семь лет назад, — устало пояснил доктор. По-видимому этот разговор проходил уже не в первый раз. — Ему было под девяносто.

— А мог бы и сейчас быть с нами здесь, если бы вы не пичкали его своими микстурами! — не сдавалась миссис Энслоу.

Вокруг них уже собралась небольшая толпа зевак. Местные жители знали обоих и привыкли к их перепалкам. В какой-то степени это было развлечение. Кто-то улыбался, кто-то качал головой.

— Спорить с вами, сударыня, — вздохнул доктор, — совершенно бесполезно.

— Вот и не спорьте! — торжествующе заключила вдова. — Лучше скажите, как там наш угольный король? Выживет? Или вы уже и его залечить успели?

— Мистер Эттвуд идет на поправку, — ответил Мэтьюз, и в его голосе прозвучала неподдельная удовлетворенность. — Нога срастается правильно. Рука тоже. Через месяц-другой сможет ходить с тростью.

— С тростью? — переспросила миссис Энслоу, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Значит, не отрезали? А я думала, вы только и умеете, что отрезать.

— Я умею и лечить, — сухо ответил доктор. — В отличие от некоторых, кто лечится портвейном и собственным упрямством.

Миссис Энслоу прищурилась.

— Вы на что это намекаете, доктор?

— Ни на что, — ответил Мэтьюз с невозмутимым видом. — Просто констатирую факт.

Эмили, стоявшая в стороне, едва сдерживала улыбку. Эта перепалка была чем-то очень привычным. Казалось, что вдова и доктор не выносят друг друга, но она видела, что они получают подлинное удовольствие от своих споров.

— Доктор, — вмешалась она, подходя ближе, — вы не хотите пройти в дом? Мистер Эттвуд, должно быть, уже проснулся. Он хочет спуститься позже.

— Да, мистер Эттвуд мне говорил, что собирается присутствовать на ярмарке, — недовольно произнес Мэтьюз, — но сначала мне нужно осмотреть его. Я как раз собирался идти в дом, но не удержался: заглянул посмотреть, как идут дела. И, должен признать, — он обвел взглядом двор, — вы справились блестяще, миссис Эттвуд. Хочу вас поздравить. Ваш муж может гордиться.

У Эмили на щеках расцвел румянец от похвалы.

— Спасибо, доктор, — сказала она.

Мэтьюз кивнул, снова приподнял шляпу в сторону миссис Энслоу — та ответила едва заметным кивком — и направился к дому.

— Старый дурак, — проворчала вдова ему вслед, но в голосе ее не было злости. — А пациента своего, однако, выходил. Молодец.

Эмили улыбнулась и снова повернулась к гостям.

К ним уже спешил викарий. Мистер Дав сиял. Он был в своем лучшем сюртуке — черном, с серебряной цепочкой от часов, — и явно пребывал в приподнятом настроении. Он энергично размахивал руками в разные стороны, как будто собирался взлететь. Эмили снова подумала, что он похож на сытого, откормленного голубя.

— Миссис Энслоу! Миссис Эттвуд! Миссис Палмер! — отрывисто восклицал он, подходя к ним с сияющим видом. — Какое прекрасное утро! Какое благословение! Замечательная ярмарка, миссис Эттвуд. Вы замечательно все устроили! И, что самое главное, — он воздел руки к небу, — все это во имя милосердия! Во имя спасения сирот! Во имя…

— Во имя чего, во имя чего? — недовольно перебила его миссис Энслоу, поднимая лорнет. — Вы, мистер Дав, бросьте свои проповеди. Мы здесь не в церкви.

Викарий растерянно заморгал.

— Но, миссис Энслоу, я просто хотел сказать, что такая благотворительность облагораживает души…

— Души, говорите? — фыркнула вдова. — Вы о теле лучше побеспокойтесь. Сироты, знаете ли, хотят есть. Что им толку от ваших проповедей?

— Но без нравственного воспитания…

— Нравственное воспитание — это когда ребенок сыт, — отрезала миссис Энслоу. — А голодному, знаете ли, не до воспитания. Ему бы кусок хлеба.

Мистер Дав покраснел и засопел.

— Я, конечно, согласен, что материальное…

— Вот и договорились, — кивнула вдова.

Мистер Дав, поняв, что спорить бесполезно,

— А яблоки-то в этом году! Я таких сладких давно не пробовал. Миссис Биркин, говорят, специальный рецепт нашла. С корицей и имбирем.

— Рецепт моей матери, — вставила Эмили, чувствуя, что пора вмешаться, пока спор не разгорелся снова.

— Это хорошо! — восторженно подхватил викарий, явно радуясь смене темы. — Ваша матушка, миссис Эттвуд, всегда славилась своим гостеприимством. Царствие ей небесное, — он обвел лоток ищущим взглядом, — А где пироги?

— О, мистер Дав, они будут чуть позже, — ответила Эмили, — Зато у миссис Биркин чудесные кексы. Попробуйте.

— Царствие небесное, — машинально повторила миссис Энслоу за викарием, но тут же добавила, — А кексы действительно удались. Пожалуй, я возьму еще один.

— А я вам, сударыня, советовал умеренность в еде, — раздался откуда-то из-за ее спины ехидный голос доктора Мэтьюза, который, вместо того чтобы идти в дом, задержался неподалеку. — Особенно в вашем возрасте.

— В моем возрасте, доктор, — парировала вдова, не поворачивая головы, — я могу позволить себе то, что нельзя в молодости. Например, не слушать глупых советов.

Вокруг раздался взрыв смеха. Миссис Палмер закашлялась, прикрывая рот платком. Эмили не удержалась от улыбки.

— Доктор, вы только подливаете масла в огонь, — заметила она тихо, когда смех начал стихать.

— А я и не против, — ответил Мэтьюз, поправляя очки. — Пусть старая перечница знает, что за ней наблюдают. Может, хоть из вредности начнет слушаться.

— Вряд ли, — усмехнулась Эмили. — Вы же ее знаете.

— Знаю, — вздохнул доктор и направился к дому.

Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (4)

Тем временем к Эмили начали подходить другие гости. Сначала миссис Грэхэм, которая, несмотря на ревматизм, все же нашла в себе силы выбраться из дома. Она опиралась на трость, с другой стороны ее поддерживала племянница, приехавшая погостить, — тощая девица в розовом платье, о приезде которой Эмили слышала, но которую видела впервые.

— Не могла пропустить такое событие, милочка, — прошамкала миссис Грэхэм, с трудом передвигая ноги. Каждый шаг давался ей с заметным усилием, но в глазах горело любопытство. — Хоть и страдаю. Но долг, знаете ли, превыше всего. Мы с Лидди без устали вязали воротнички. Не для себя, конечно. А чтоб хоть как-то помочь несчастным крошкам.

Потом подтянулись еще несколько соседей, которых Эмили знала, но не слишком хорошо: чета Брендон — молчаливые, погруженные в себя супруги; мистер Барроу, вечно жаловавшийся на налоги и державший руку на жилетном кармане так, будто боялся, что у него вот-вот вытащат последний шиллинг; и старый полковник Хейворд, прямой, как струна, с огромными пышными, лихо закрученными усами и черной тростью, которую таскал везде скорей из щегольства, чем по необходимости.

К ним же, слегка запыхавшись, присоединился мистер Пендлтон — дряхлый старичок с огромным слуховым рожком, который он то и дело подносил то к одному уху, то к другому, с неизменным выражением крайнего недоумения на морщинистом лице. Говорили, что ему уже далеко за восемьдесят и что он ничего не слышит лет двадцать, но упрямо отказывается признавать это.

— А яблоки-то в этом году, — завел разговор мистер Барроу, потирая руки с видом человека, который вот-вот сообщит нечто необычайно важное, — невиданные! У меня в саду ветки гнутся до самой земли. Миссис Энслоу, говорят, специально ярмарку перенесла, чтобы пироги с новым урожаем печь. Вот что значит предусмотрительность!

— И правильно сделала, — поддержала миссис Брендон, поправляя шляпку. — В прошлом году яблоки были кислые, несъедобные. А в этом — сладкие, как мед. Я таких давно не пробовала.

— А у нас груши в этом году удались, — продолжал мистер Барроу, явно желая перещеголять соседей. — Такие сочные, что сок течет, стоит только дотронуться. Я уже подумываю, не поставить ли собственную давильню. Сидр из таких получится — пальчики оближешь.

Мистер Пендлтон, который до этого момента с недоумением переводил взгляд с одного говорящего на другого, наконец поднес слуховой рожок к уху и громко, на всю ярмарку, осведомился:

— Что? Груши? Какие еще груши? Я ничего не говорил про груши. Я говорил про вишню. У меня в этом году вишня — загляденье. Вот только птицы все склевали. Такая огромная стая. А сливы совсем плохи, — он махнул рукой, — кислые.

Он говорил громко, с той безапелляционной уверенностью, которая свойственна людям, не слышащим ни себя, ни других. И, судя по всему, нисколько не нуждался в собеседниках.

Никто не ответил. Гости привычно отводили глаза — у каждого давно выработался свой способ не замечать Пендлтона. Кто-то начинал изучать лоток с лентами, кто-то вдруг поспешил налить себе лимонад.

Эмили растерялась. Она еще не научилась этому искусству и теперь беспомощно смотрела на старика, не зная, что делать.

Миссис Энслоу, стоявшая неподалеку с неизменным лорнетом, фыркнула и, не повышая голоса, произнесла:

— Пендлтон, вас никто не спрашивал про вишню. И про сливы — тоже. И про птиц. Если вы не в силах поддержать светскую беседу, сделайте милость — помолчите и ешьте кекс.

Мистер Пендлтон, который из всей этой тирады расслышал, кажется, только последнее слово, просиял:

— Ах, кексы! Это другое дело. Я как раз хотел попробовать. А яблочные пироги будут? — задал он вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь и счастливый направился к палатке миссис Биркин, оставив Эмили в полном недоумении.

— Груши — это хорошо, — кивнул полковник Хейворд, возвращая разговор в прежнее русло. — Но яблоки — это традиция. Англия, знаете ли, держится на яблоках. Не на грушах, не на сливах, а на яблоках. Миссис Эттвуд, будут ли яблочные пироги? Или нам придется довольствоваться одними кексами?

— Да, полковник. Разумеется, — в который уже раз терпеливо проговаривала Эмили, чувствуя, как усталость медленно, но верно наваливается на плечи. — Миссис Биркин в них всю душу вложила. Они будут чуть позже. А пока вы можете угоститься кексами. Они ничуть не хуже. По рецепту моей матушки.

— О, леди Крэмби всегда славилась своей выпечкой, — проговорила миссис Брендон, — Вам удалось найти ее кулинарную книгу?

— Да, — Эмили чуть улыбнулась, вспомнив пожелтевшие страницы с выцветшими чернилами. — Совершенно случайно. Она лежала на чердаке среди старых бумаг.

— Надеюсь, вы будете устраивать такие же чаепития, как и ваша матушка, — с искренней теплотой добавила миссис Брендон. — Мы все скучаем по этим вечерам.

Эмили неопределенно кивнула, давая понять, что подумает об этом позже, и обвела внимательным взглядом приезжавших на ярмарку — пеструю толпу, мелькание нарядных платьев и строгих сюртуков, детвору, снующую между ног взрослых с леденцами и пряниками в руках, — и вдруг увидела сэра Альберта.

Он стоял у дальней палатки, в тени

Увидев, что она смотрит на него, он чуть заметно, едва уловимо поклонился — так, что со стороны это можно было принять за случайное движение, легкое подергивание головы, не более. Но Эмили видела: поклон был адресован именно ей.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то в его неподвижности, в этом терпеливом, выжидающем спокойствии было не так. Ей стало жутковато.

Почему раньше она не видела его с этой стороны? Он всегда был таким?

Она не кивнула в ответ. Не улыбнулась. Сделала вид, что не заметила, и просто отвела взгляд, посмотрев в противоположную сторону — туда, где миссис Биркин раскладывала на блюде румяные кексы перед мистером Пендлтоном и подливала ему чай, а двое слуг спорили о чем-то вполголоса, размахивая руками.

— А как мистер Эттвуд? — отвлекла ее миссис Грэхэм, понижая голос до траурного, почти патетического шепота, словно речь шла о покойнике, а не о живом человеке. — Мы все так переживали! Эта ужасная история с мостом… Говорят, он был при смерти?

— Поправляется, — ответила Эмили, — Доктор говорит, опасность миновала. Он собирается спуститься позже, на час-другой.

— А кто же пользует его? — не унималась миссис Грэхэм. — Я слышала, вы какого-то специалиста из Лондона выписали?

— Доктор Мэтьюз.

— Наш доктор Мэтьюз? — переспросила миссис Грэхэм с таким выражением, будто Эмили назвала имя давно почившего родственника. — Он же уже лет пять как не практикует. Совсем отошел от дел. Как вам удалось его уговорить?

— Мы смогли договориться, — уклончиво ответила она, вспоминая ту ночь, когда готова была пожертвовать своим наследством, всеми шахтами Джозефа, всеми лесами и полями Крэмби-Холла, лишь бы спасти его. А удалось сойтись всего лишь на новых зданиях в лечебнице в Мейдстоне, где практиковал его племянник. И то, обговаривалось это скорее как благодарность, а не плата за услуги.

Доктор оказался сговорчивее, чем можно было предположить.

— О, это чудесно! — воскликнула миссис Грэхэм, но тут же снова понизила голос до заговорщического шепота, — А что же случилось-то? Мы так и не поняли. Говорят, мост рухнул. Но он же старый был. Небось, гнилой совсем. Дожди, знаете ли, свое дело делают. Подмыли, и все тут. Такое часто бывает. В ту же ночь шел дождь?

— Лесной дух. Или вампир, — вставила племянница миссис Грэхэм, молчавшая прежде, которая, как выяснилось, тоже имела собственное мнение на этот счет и не собиралась его скрывать. Глаза ее при этом сделались круглыми, как блюдца, в них горел азарт. — Я слышала, у Холта на ферме овец режут. Не одного, не двух — целую отару! Пастухи видели тень. Высокую, черную, выше человеческого роста. Стояла посреди леса и смотрела. А потом исчезла. Прямо на глазах.

— Что за глупости, — поморщилась миссис Грэхэм.

— Это прямо как в книге, — не унималась Лидия, понижая голос до таинственного шепота. — В «Варни-вампире». Он тоже появлялся из ниоткуда и смотрел на девушек по ночам. Прямо в спальню мог заглянуть. В окно. Или... - она не договорила и густо покраснела.

— Лидди! — одернула ее миссис Грэхэм. — Сколько раз тебе говорить: не читай эту дрянь по ночам. Вообще никогда…

— Полноте, сударыня, — перебил ее мистер Дав, который подошел к ним, услышав обрывки разговора. Его круглое, лоснящееся лицо выражало крайнюю степень неодобрения. — Лесные духи, а тем более вампиры — это суеверие, недостойное просвещенных людей. Вы же не верите в эти сплетни? К тому же это противоречит Священному Писанию. А мост, скорее всего, просто сгнил. Ему, поди, лет сто. Еще бы он не рухнул при первом же серьезном дожде!

— А я слышала, — подала голос миссис Бэлфор, уже успевшая вернуться от мужа и сиявшая еще больше, чем прежде, — что конь испугался и понес. Вороной же, говорят, норовистый был, с характером. И мост не выдержал. Такое случается сплошь и рядом. Лошади — они ведь как люди: у каждой свой нрав.

Мистер Барроу, который стоял чуть поодаль и до этого момента лишь снисходительно улыбался, покачал головой с видом знатока, не терпящего возражений.

— Конь — животное умное, — изрек он весомо, поглаживая жилетный карман. — Если понес, значит, была причина. Просто так, от скуки, лошади не бесятся. Может, змею увидел? Или волка?

— В Кенте нет волков, — авторитетно заметил полковник Хейворд, подкручивая ус, сухо, с той безапелляционной уверенностью, которая приходит только с годами, проведенными на военной службе. — Их перевели еще при короле Георге. Я сам участвовал в нескольких облавах.

— А змеи… змеи есть, — неуверенно продолжил мистер Барроу, не желая сдаваться. — И некоторые из них — ядовитые. Очень даже ядовитые.

— Чтобы конь испугался змеи до такой степени, что понес на мост, — с сомнением покачал головой полковник, — сомнительно. Скорее уж, как говорит миссис Бэлфор, — норовистый конь. Такие бывают.

Та благодарно улыбнулась полковнику, что поддержал ее версию, и ушла куда-то дальше.

— А я все-таки думаю — это Варни-вампир, — упрямо повторила племянница миссис Грэхэм, но так тихо, что ее никто не услышал. По-видимому, она была бы совсем не прочь, чтоб подобное существо объявилось в их приходе и караулило под окнами ее спальни.

Эмили слушала эти разговоры, кивала, улыбалась, отвечала, что да, наверное, так и было, не отдавая предпочтение ни одной из версий, и вновь подумала о муже.

Джозеф продолжал вести себя странно. Эмили чувствовала: он что-то скрывает. Что-то, о чем не говорил ни ей, ни доктору. Возможно, он рассказал Томасу или Доналу, но те никогда не обсуждали это с ней, а разговорить их было невозможно. На ее же вопросы он неизменно отвечал одно и то же: он совершенно не помнит событий той ночи. Но при этих словах взгляд его становился жестким.

И Эмили оставалось лишь гадать, что же на самом деле произошло на том проклятом мосту.

Он действительно был старым. Эмили помнила его с детства — широкий, добротный, из толстых дубовых досок, с перилами, на которые можно было опереться и смотреть, как внизу бежит ручей. По нему ездили телеги с сеном, груженые возы с дровами, и ничего — держался. Выдерживал и ливни, и снегопады, и весенние паводки. Но стоило Джозефу проехать по нему

Она украдкой взглянула туда, где стоял Ласселл.

Тот, как будто, почувствовав ее взгляд или отчаявшись, что она подойдет к нему сама, оторвался от палатки, у которой стоял прежде, и медленно, плавно двинулся в ее сторону. На его лице, как всегда, застыла легкая печальная улыбка, чуть прищуренные глаза — само сочувствие, сама учтивость, само благородство. Никто, даже самый придирчивый наблюдатель, не мог бы упрекнуть его ни в чем предосудительном.

Но Эмили напряглась.

Однако не успел Ласселл сделать и трех шагов, как его путь преградила миссис Бэлфор. Она возникла перед ним буквально из ниоткуда и с победным видом демонстрировала корзину, полную новых покупок — лент, кружев, перчаток и еще бог весть чего.

— Сэр Альберт! — воскликнула она с таким воодушевлением, будто не видела его целую вечность. — Как я рада вас видеть! Вы не поверите, я только что купила эти чудесные ленты. Посмотрите, какой оттенок! Это же настоящая находка!

Ласселл, застигнутый врасплох, вынужден был остановиться и изобразить интерес к ее покупкам. Его улыбка стала чуть шире, чуть терпеливее, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду.

— Очаровательно, миссис Бэлфор, — процедил он сквозь зубы, косясь туда, где стояла Эмили. — У вас изящный вкус. Но я, право, не разбираюсь…

— Ах, бросьте! — Миссис Бэлфор уже разворачивала ленту, не замечая его нетерпения. — Вот этот голубой… он подойдет к моим глазам? Или лучше этот — зеленый? — она расправила другой лоскут ткани, — Эдвард говорит, что зеленый мне к лицу, но я не уверена… У вас такой безупречный вкус! Уверена, вы сможете мне помочь.

Ласселл открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент рядом, словно по волшебству, возник мистер Дав. Викарий сиял еще больше, чем миссис Бэлфор, и явно пребывал в приподнятом, даже несколько возбужденном настроении.

— Сэр Альберт! — воскликнул он, хватая баронета за локоть так решительно, будто собирался увести его на край света. — А я вас ищу! У нас тут небольшое затруднение с жеребьевкой. Не могли бы вы помочь? Всего на минуту! Честное слово, не дольше!

— Но я… — начал Ласселл, и в его голосе впервые проскользнуло тщательно скрываемое бешенство.

— Всего минуту! — повторил викарий и, не дожидаясь согласия, увлек баронета в сторону, к импровизированной сцене, где уже собралась небольшая толпа. Спастись от него не удавалось еще никому — если уж мистер Дав намечал жертву, та могла лишь покорно принять свою участь.

Миссис Бэлфор осталась с лентами в руках, растерянно моргая. Но уже через секунду пожала плечами, сунула покупки снова в корзину и поспешила дальше.

Эмили облегченно выдохнула.

Меньше всего ей сейчас хотелось вести с Ласселлом светскую беседу — любезно улыбаться, отвечать на его ничего не значащие вопросы, делать вид, что между ними ничего не было. Настолько не хотелось, что она была готова встать, уйти в дом и выйти оттуда только в сопровождении мужа.

Она перевела взгляд на флигель, где у фонтана уже поставили кресло, на котором лежал плед. Джозеф еще не вышел — доктор, должно быть, задержал его — но Эмили уже представила его там.

С ним она почувствует себя увереннее.

Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (5)

Джозеф показался, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать припекать, но еще не успело раскалить воздух до полуденной духоты.

Эмили увидела его издалека. Он шел медленно, тяжело опираясь на Донала с одной стороны и на трость — с другой. Это была та самая трость, с которой он когда-то расхаживал по Лондону и постоянно вертел в руках, а в деревне тут же забросил за ненадобностью. Теперь, с грустью подумала Эмили, она станет его постоянной спутницей.

Донал осторожно усадил хозяина в кресло и поправил плед, укрывавший больную ногу. В такую жару он был не нужен, но Джозеф не желал, чтобы кто-то смотрел на его увечье. Закончив, ирландец замер за спиной хозяина, сложив руки на груди.

Джозеф был бледен до синевы — приход сюда дался ему тяжелее, чем он ожидал. Но, не взирая на боль, продолжал держаться прямо, с тем же ослиным упрямством, какое отличало его всегда. Место у фонтана было выбрано так, чтобы ему было видно почти все, но сам он оставался в стороне от толчеи.

— Боже правый, дорогая, — миссис Палмер подошла к Эмили и шепнула ей на ухо. — Ваш муж уверен, что ему следовало спускаться? Простите, но выглядит он так, будто вернулся с того света. И то лишь по тому, что им побрезговали.

— Знаю, миссис Палмер, — вздохнула Эмили, — удержать его в комнате не было ни единой возможности. Доктор Мэтьюз был не в восторге, но Джозеф и слушать не стал. Только не вздумайте намекнуть ему об этом. Он никогда не простит вам жалости.

— Ох, уж эти мужчины, — фыркнула миссис Палмер, — никогда не покажут своей слабости. А кто это рядом с ним? Не видела его прежде.

— Ирландец-боксер. Он прибыл несколько дней назад.

— Какой странный выбор… для сиделки.

— Он, — Эмили замялась, — телохранитель. Прибыл несколько дней назад.

— Телохранитель? Боже правый, — повторила миссис Палмер, прикрывая рот рукой в изумлении, и продолжила, понижая голос до еле слышного шепота, — зачем вашему мужу понадобился телохранитель? Это падение с моста… все не так просто, да?

— Я задаю себе тот же вопрос, — тихо ответила Эмили.

— Конкуренты, — задумчиво произнесла вдова, — Должно быть, конкуренты. Достаточно опасные, чтобы нанимать охрану.

— Возможно, — не стала отрицать Эмили, — только, ради Бога, не говорите никому. В конце концов, мы ничего не знаем наверняка.

Миссис Палмер посмотрела на нее с легкой обидой.

— Дорогая, я, конечно, люблю сплетни, но не настолько. К тому же, — она усмехнулась уголком губ, — я не столь бестактна, как хочу казаться. И уж точно не настолько глупа.

Джозеф тем временем окидывал двор хозяйским взглядом. Несколько гостей уже заметили его и зашептались, поглядывая в сторону фонтана, но подходить не решались — то ли не были уверены, что он в состоянии разговаривать, то ли грозная фигура Донала удерживала их на почтительном расстоянии.

— Трусы, — проворчал Джозеф, когда Эмили подошла к нему. — Стоят и пялятся как на ярмарочного уродца. Неужели я похож на привидение?

Вблизи он выглядел совсем скверно. От прежнего загара не осталось и следа — лицо стало бледным, с нездоровым, землистым оттенком. Левая рука, сжимавшая трость, чуть подрагивала от напряжения.

— Ты похож на человека, которому следовало остаться в постели, — уклончиво ответила она, поправляя плед. — Доктор сказал…

— Доктор сказал… — прошипел он, передразнивая,

Эмили удивленно подняла бровь, но смолчала.

— Миссис Энслоу здесь? — спросил он чуть погодя, когда дыхание выровнялось.

— Да. У палатки с пирогами, — ответила Эмили и добавила, чтобы развлечь, — Она уже поругалась с викарием и с доктором.

— С доктором? — вымучено усмехнулся Джозеф, — Бедный Мэтьюз. Он хоть жив?

— Жив. И даже не слишком помят.

— Ну и ладно, — буркнул он и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. Эмили заметила, как его пальцы все еще сжимают трость — даже в попытке расслабиться он не отпускал ее.

Он так и сидел с закрытыми глазами, и Эмили уже было показалось, что он задремал. Но когда она сделала шаг, собираясь отойти, он произнес тихо, не открывая глаз.

— Не уходи. Посиди со мной.

Эмили оглянулась на толпу гостей — там, кажется, все было спокойно. От палатки миссис Биркин тянулся сводящий с ума запах печеного яблока и корицы. Кухарка только начала раскладывать пироги, которых так ждали гости, и теперь подбоченившись препиралась о чем-то с миссис Энслоу. Вдова, угрожающе вооружившись лорнетом, цедила что-то с ледяной вежливостью, но с того расстояния, где стояли супруги, расслышать слова было невозможно. Викарий куда-то увлек сэра Альберта — их было не видно — а миссис Палмер с подозрительным интересом разглядывала Донала. Все шло своим чередом, явно не требуя присутствия хозяйки.

— Конечно, — ответила Эмили и присела на край скамьи рядом с креслом мужа, — Не жарко? Может быть тебе принести лимонада?

— Прекрати вести себя как нянька, — отрезал Джозеф, так и не открыв глаза, и скривился от новой вспышки боли.

Эмили поморщилась, на секунду почувствовав укол обиды, но быстро взяла себя в руки.

— Ты сегодня будешь грубить или все-таки сделаешь над собой усилие и попытаешься быть вежливым? — растянула она губы в улыбке, тем не менее не удержавшись от шпильки.

Джозеф наконец открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Он хотел уже ответить, но в этот момент к ним направилась миссис Энслоу. Она шла решительно, опираясь на трость.

— Не вставайте, — бросила она, еще не дойдя, как будто Джозеф мог это сделать. — Выглядите вы отвратительно. Но хотя бы живы.

Он проворчал:

— Миссис Энслоу, вы — само очарование.

— Надеюсь, вы не ожидали услышать от меня глупых любезностей. Я была бы очень разочарована, — она перевела взгляд на Эмили. — Ваша миссис Биркин, кажется, полагает, что яблочный пирог, который все мы прождали столько времени, следует оберегать как фамильную ценность. Таких крошечных кусков я в жизни своей не видела.

— Я переговорю с ней, — мягко ответила Эмили, в тайне радуясь, что вдова прервала ее беседу с мужем. Тот, кажется, изо всех сил старался поссориться.

— Да уж, сделайте милость, — сухо сказала вдова, — А в остальном — ярмарка не так плоха, как могла бы. Вам не удалось ее загубить. На следующий год учтете нынешние ошибки.

— На следующий год? — опешила Эмили.

— Да, — Миссис Энслоу посмотрела на нее поверх лорнета, — леди Крэмби всегда задавала светский тон этому приходу. Неужели вы думали, что вас это минует?

Эмили выдержала ее взгляд. Возможно, еще пару недель назад она бы растерялась, опустила глаза, пробормотала что-то невнятное. Но миссис Энслоу не стала бы предлагать того, в чем была не уверена. Если уж она заговорила о следующем годе — значит, ярмарка удалась. И Эмили это понимала.

— Хорошо, — ответила она твердо. — В следующем году я учту все, что заметила сегодня. И кое-что изменю.

— Только поставьте меня в известность, милочка, — добавила она, прищурившись, как будто заранее считала все изменения безнадежными, и развернувшись, направилась обратно, коротко бросив вместо прощания, — А то знаю я эти нововведения. Обычно выходит хуже, чем было.

— Поздравляю, — процедил Джозеф сквозь зубы, не открывая глаз. — Ты только что получила благословение старой перечницы. Дорогого стоит. — он хотел добавить что-то еще, но вместо этого глухо выругался и стиснул трость.

— Джозеф, может быть принести тебе лауданум?

— Ах, ну конечно, — огрызнулся он. — Ты бы предпочла, чтобы я заснул и не путался под ногами, выставляя себя посмешищем.

— Ладно, — она покачала головой, поднимаясь, — Я, пожалуй, пойду. Ты зол, тебе больно, и ты ищешь, с кем бы поругаться. Я это понимаю, но не дам тебе такого удовольствия, — она перевела взгляд на ирландца. — Донал, присмотрите за хозяином. Если станет хуже — зовите.

Эмили развернулась и не спеша пошла в сторону гостей и палаток. Джозеф наблюдал, как она уходит, со смесью раздражения и грусти. Ему следовало не забывать, что жена изменилась, но чертовы боль и солнце выжгли из него все человеческое.

Он окинул мутным взглядом ярмарку. Было жарко. Невыносимо, душно, до липкой испарины на спине. Должно быть, именно так себя чувствовал чертов яблочный пирог в духовке, когда его пекла мссис Биркин.

Солнце било в глаза, плед кололся, нога ныла тупой, пульсирующей болью, и даже трость, на которую он опирался, казалась сейчас бесполезной и тяжелой.

Музыканты из Мейдстона, которых он же сам и нанял, фальшивили так нещадно, что хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым. Но, похоже, это нервировало только его одного. Все остальные — эти нарядные, беззаботные люди с их глупыми улыбками — делали вид, что слушают, или вовсе не замечали фальши. Это бесило еще больше.

Бесили и сами люди. Все, кто собрался здесь. Их голоса, их смех, их любопытные взгляды, которые то и дело скользили по его креслу, по закутанной ноге, по лицу. Он ненавидел эту жалость. Ненавидел, что вынужден сидеть здесь, как экспонат, и терпеть все это.

И доктор Мэтьюз, старый дурак, который битый час читал ему лекцию перед тем, как выпустить из комнаты. «Вам нельзя, мистер Эттвуд», «Вы рискуете, мистер Эттвуд», «Я не советую, мистер Эттвуд». Джозеф сжал челюсть. Советчик нашелся. Он просто старый дурак.

Совершенно, вопиюще некомпетентный старый дурак.

Джозеф перевел дыхание, стиснул трость и подумал, что, пожалуй, ненавидит сейчас всех. И себя — больше всего. За то, что не может встать и уйти. За то, что вынужден сидеть здесь, как калека, и принимать участие в этом дурацком балагане, который его ни капли не радует.

— Донал! — рявкнул он, не поворачивая головы.

Ирландец бесшумно шагнул вперед, наклонился к самому уху хозяина:

— Сэр?

— Убери это чертово солнце, — процедил Джозеф сквозь зубы, почти не сдерживая бешенство, — И

Донал молча кивнул и отошел.

Вернулся он через несколько минут — не один, а с двумя лакеями, которые несли большой холщовый тент. Не говоря ни слова, ирландец натянул его на колья, воткнутые в землю за креслом, и закрепил так, чтобы солнце больше не падало на лицо хозяина.

Джозеф поднял на него глаза. Хотел огрызнуться — мол, о воде почему не позаботился, сам должен был понять, что пить хочется — но не успел. К ним уже спешил лакей с кувшином лимонада и маленьким стаканом на подносе.

А Донал, не дожидаясь новых приказов, поставил перед хозяином небольшой пуфик, осторожно — насколько это вообще было возможно для человека его занятий — устроил на нем больную ногу Джозефа и накрыл ее куском легкой белой парусины вместо жаркого колючего пледа.

На мгновение Джозеф задохнулся от боли. Стиснул зубы, зажмурился, пережидая.

— Чертов, боксер! — прохрипел он с трудом на кокни, — Мозги на ринге отшибло?

Донал не ответил. Только чуть склонил голову — то ли в знак того, что принял замечание к сведению, то ли чтобы скрыть усмешку. Лакеи испуганно разбежались.

А когда боль отступила, Джозеф был вынужден признать, что так действительно лучше. Он недовольно схватил стакан, сделал глоток, потом другой. Лимонад оказался холодным, терпким, приятно-кислым и освежал — и это, кажется, было единственной хорошей вещью за весь этот проклятый день. Он осушил стакан до дна, поставил его на поднос и откинулся на спинку кресла.

Под тентом стало легче дышать. Солнце больше не слепило, парусина вместо пледа не кололась, и даже боль в ноге, кажется, чуть отступила или просто перестала казаться такой невыносимой. День стал почти сносным.

Джозеф перевел дыхание и снова медленно, цепко обвел взглядом толпу.

Искал он одного.

Сэр Альберт стоял у дальней палатки, рядом с импровизированной сценой, где толпились гости. Рядом с ним, размахивая руками и что-то оживленно объясняя, застыл мистер Дав. Викарий сиял, размахивал руками от глупой, обычной восторженности, будто в самом деле был птицей, которая вот-вот взлетит.

Ласселл слушал. Или делал вид, что слушает. Его поза была безупречна — легкий наклон головы, терпеливое внимание и должно быть вежливая полуулыбка, от которой его — Джозефа — уже порядком тошнило. Но он также видел и другое — как этот мерзавец нет-нет да поглядывал в сторону Эмили.

— Донал, — вновь позвал он ирландца, но в голосе уже не было прежнего бешенства, а только присущая ему деловитая собранность.

— Видишь эту бесцветную моль возле сцены? Темно-синий сюртук, рядом викарий, — спросил он, когда Донал склонился к нему.

Прошла должно быть минута, прежде чем ирландец кивнул, найдя ненавистную фигуру в толпе.

— Запомни его лицо.

— Уже запомнил, сэр.

— Следи за ним. Если подойдет к миссис Эттвуд…

— Я понял, сэр, — ответил Донал, — Не беспокойтесь.

Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (6)

Донал кивнул и снова замер за спиной, сложив руки на груди. Его взгляд теперь то и дело возвращался к сцене.

Джозеф откинулся в кресле, прикрыл глаза и попытался сделать вид, что его не трогает происходящее. Но тишина длилась недолго.

— Мистер Эттвуд, — раздался рядом насмешливый голос. — Вы, я смотрю, решили обустроить здесь маленькую крепость. Тент, охрана… не хватает только рва с водой.

Джозеф открыл глаза. Перед ним стояла миссис Палмер. На губах играла неизменная полуусмешка.

— Миссис Палмер, — буркнул он, — как я рад вас видеть.

— О, я заметила, — ничуть не смутилась вдова, — вы прямо сияете.

— Вы пришли по делу или ради колкостей?

— Одно другому не мешает, — ответила она, — не так ли? Как нога?

— Превосходно. Сейчас встану и пробегу милю.

— А говорят у вас нет чувства юмора, — она кивнула в сторону ирландца. — Это ваш… помощник?

— Донал, — коротко представился боксер.

Миссис Палмер приподняла бровь и задержала на нем внимательный взгляд.

— Донал, — повторила она, — Ирландец?

— Так точно, мэм.

— Вас выдает акцент.

— Тем лучше.

— Действительно, — она склонила голову на бок, — К чему притворяться?

— Я вам не мешаю? — сварливо вклинился Джозеф.

— О, нисколько, — она продолжала рассматривать Донала, — но мне, признаться, захотелось разглядеть вашего ирландца внимательнее. Не каждый день здесь встретишь новые, столь интересные лица. Вы же не против?

— К делу, миссис Палмер.

— А как же светские любезности? Вы куда-то торопитесь? Впрочем, я, собственно, зашла сказать, что ваша жена — умница. Вы ее не заслуживаете, — она озорно посмотрела на него, — Ей удалось замечательно организовать ярмарку.

— Я тронут, — сухо ответил Джозеф.

— О, пожалуйста, — парировала она, — не надо рассыпаться в благодарностях. Вы меня смущаете. Ваша жена, между прочим, просила передать вам пирог.

Она порылась в своей неизменной корзине и извлекла оттуда небольшую тарелку, прикрытую салфеткой.

— Сказала, что вы без сладкого становитесь еще невыносимее, чем обычно. — она протянула тарелку Джозефу. — Яблочный пирог. Свежий. Миссис Биркин только что сошлась в неравном бою с миссис Энслоу ради этого куска.

Джозеф уставился на тарелку.

— Я не голоден, — отрезал он.

— А кто говорит про голод? — усмехнулась миссис Палмер, — Это, мистер Эттвуд, не еда. Это дипломатия. Жена посылает вам пирог — значит, не злится. Или злится, но недостаточно, чтобы не проявить заботу. Я уверена, она смотрит на нас сейчас, поэтому берите, не стесняйтесь. Не будьте грубияном.

Она протянула тарелку, и в этом жесте, в том, как она чуть задержала ее в воздухе, сквозило что-то неуловимо-лукавое.

— Только имейте в виду: если вы не съедите хотя бы кусок, миссис Эттвуд решит, что вы обижены. А если решит, что вы обижены — начнет переживать. А если начнет переживать — я этого не переживу. А этого уже не переживете вы. Так что ешьте, ради бога, и делайте вид, что вы счастливы.

Джозеф отломил небольшой кусок вилкой, поднес ко рту и начал жевать.

— Ну? — спросила миссис Палмер.

— Съедобно, — процедил он.

— Вы должно быть брали уроки вежливости у миссис Энслоу, — лукаво ответила миссис Палмер и добавила, — Мне пора. Надеюсь, мы еще увидимся, мистер Донал.

Она уходила не спеша, с той легкой, чуть покачивающейся походкой, которая в былые годы, должно быть, сводила с ума не одного мужчину. У самой палатки она обернулась — проверить, смотрят ли ей вслед. Донал стоял неподвижно, сложив руки на груди. Но уголок его рта чуть дрогнул.

— Стерва, — сказал Джозеф, глядя на нее.

— Так точно, сэр, — ответил ирландец. И добавил, помолчав, — Но с характером, сэр.

— А ты разговорчив сегодня, — с недовольством посмотрел на него Джозеф, — Забыл, для чего ты здесь?

Он

Тому наконец удалось отделаться от викария. Теперь он стоял у палатки с лимонадом и не сводил глаз с Эмили. Та была окружена гостями — миссис Грэхэм, поддерживаемая с одной стороны какой-то девицей в розовом, которая была ему незнакома, что-то оживленно ей рассказывала. Миссис Бэлфор подсовывала какие-то ленты. Возле нее стоял викарий и воодушевленно размахивал руками, не то готовясь взлететь, не то расписывая свои новые благотворительные проекты. Миссис Энслоу снова о чем-то препиралась с миссис Биркин, угрожающе потрясая тростью. Мистер Пендлтон с неизменным слуховым рожком в руке крутился рядом и делал вид, что понимает, о чем идет речь. До него доносились обрывки слов. Что-то про погоду и дни его молодости.

Ласселл набирался смелости.

Джозеф видел, как тот переминается с ноги на ногу, одергивает сюртук, поправляет манжеты. Делает вид, что изучает толпу, но взгляд то и дело возвращается к Эмили. Сейчас подойдет. Еще минута — и он направится к ней.

Джозеф стиснул трость и уже открыл рот, чтобы сделать замечание ирландцу, который, кажется, совсем забыл о своих обязанностях, как тот сам — неторопливой, ленивой походкой — направился к нему.

Он снова перевел взгляд на баронета, и тут увидел, как из ниоткуда, словно коршун, нацелившийся на добычу, к нему метнулась миссис Палмер. Она возникла перед ним так внезапно, будто всю жизнь только и ждала этого момента. Ласселл замер, явно не готовый к такой встрече. Его спина выпрямилась, плечи напряглись.

Джозеф не слышал, о чем они говорили. Доносились только обрывки — смех вдовы, ее звонкий, чуть насмешливый голос, который то и дело перекрывал гомон толпы. Ласселл что-то отвечал — Джозеф видел, как шевелятся его губы, как он пытается сохранить привычную учтивую улыбку. Но та сползала, трещала по швам, выдавая его раздражение.

Миссис Палмер, казалось, этого не замечала. Или замечала, но ей было все равно. Джозеф поставил бы на второе.

Она смеялась. От души, запрокинув голову, не скрывая своего удовольствия и совершенно не думая, какое производит впечатление. Ее смех — звонкий, радостный, почти девичий — долетал до Джозефа. Ласселл побледнел, потом лицо пошло красными пятнами.

А потом он сделал резкий шаг вперед. Джозеф не слышал слов, но увидел, как баронет сжал кулаки, как его плечи напряглись еще сильнее, как он подался корпусом вперед — угрожающе, уже не владея собой. Казалось, еще секунда — и он схватит вдову за плечо или, того хуже, за горло.

Миссис Палмер не отступила. Она лишь чуть склонила голову, глядя на него с тем же насмешливым спокойствием, с каким обычно поглядывала на всех вокруг. Казалось, она совсем не осознавала опасности.

И в этот момент рядом с ней, словно из-под земли, вырос Донал.

Он не спешил, делая все с той же спокойной, ленивой медлительностью уверенного в своих силах человека, которая в свое время отличала его и на ринге. Просто оказался там — массивный, невозмутимый — и сложил руки на груди.

Ласселл, заметив его, замер. Его кулаки разжались, плечи опустились, он сделал шаг назад — неуклюже, почти испуганно. Его лицо, только что пылавшее гневом, снова стало бледным, а затем и вовсе приобрело землистый оттенок. Глаза заметались — сначала на Донала, потом на миссис Палмер, затем — на Эмили. Ирландец чуть заметно покачал головой.

Он не сказал ни слова. Просто стоял, глядя на баронета сверху вниз — спокойно, без угрозы, но так, что у любого, даже самого самоуверенного человека, пропало бы желание продолжать.

Ласселл что-то процедил сквозь зубы — Джозеф не мог расслышать, что именно, — резко развернулся и зашагал прочь, почти натыкаясь на прохожих.

Миссис Палмер проводила его взглядом, покачала головой, что-то сказала Доналу с привычным насмешливым выражением лица и направилась к Эмили, будто ничего не случилось.

Джозеф проводил ее взглядом и снова перевел глаза на баронета.

Тот, видимо покидая ярмарку, направился к выходу, проходя не так далеко от Джозефа. Он шел быстро, не оглядываясь, ссутулившись, и вовсе не походил на того благополучного джентльмена, который еще час назад с видом обреченной вежливости слушал викария. Его шаги были нервными, торопливыми — он почти бежал, путаясь в полах сюртука.

И вдруг какой-то мужчина — плотный, с пышными бакенбардами, в потертом, но добротном сюртуке — окликнул его:

— Элвин!

Ласселл вздрогнул всем телом. Он замер на месте, будто наткнулся на невидимую стену. Мужчина тем временем подошел к нему, хлопнул по плечу с той легкой фамильярностью, какую встретишь только у старых знакомых, которые давно не виделись.

— Элвин, дружище! — снова повторил незнакомец, — Какими судьбами! А я думал, ты все еще в Италии? Когда вернулся?

Джозеф увидел лицо баронета сбоку — бледное, с перекосившимися чертами, на лбу выступила испарина. В глазах плескался настоящий, животный страх. Но страх этот длился не дольше секунды. На смену ему пришло нечто другое — холодное бешенство.

Он резко обернулся к мужчине, и в его глазах на миг вспыхнула такая ненависть, что даже Джозеф на расстоянии почувствовал ее. Губы его скривились, ноздри раздулись.

— Вы ошиблись, — выдавил он, и его бархатистый голос превратился в злое, шипящее сипение. — Меня зовут Альберт. Сэр Альберт Ласселл.

Мужчина удивленно поднял брови. Его рука, все еще лежавшая на плече баронета, медленно опустилась.

— Альберт? — растерянно пробормотал он, как будто сам не понимал, как мог так обознаться. — Простите, ради бога...

Он хотел сказать что-то еще, но Ласселл его уже не слушал. Баронет быстро осмотрелся вокруг — проверил, не смотрит ли кто на них, — и Джозеф едва успел прикрыть глаза, сделав вид, что задремал. Сквозь ресницы он видел, как Ласселл, убедившись, что за ним никто не наблюдает и эта коротенькая сцена не стала достоянием общественности, тут же продолжил путь к выходу, ускоряя шаг.

Джозеф смотрел ему вслед, не веря своим глазам.

Элвин. Кто такой Элвин? И почему этот человек — его походка, спина, что-то еще — так напугал Ласселла, что тот забыл о своих безупречных манерах и просто сбежал? И почему незнакомец сказал «все еще в Италии»? Что все это значит?

Он перевел взгляд на мужчину и постарался запомнить его как можно лучше. Плотный, коренастый, бакенбарды, в которых уже пробивалась седина. Сюртук потертый, но добротный — небогато, но прилично. Такие лица легко теряются в толпе, на самой ярмарке мужчин с бакенбардами было не меньше двух десятков, но Джозеф постарался зацепиться за детали: родинка над левой бровью, пальцы в табачных пятнах,

Мужчина стоял, почесывая затылок, глядя вслед убегающему баронету, потом пожал плечами и вернулся к своим знакомым, с которыми беседовал до этой встречи.

Джозеф откинулся в кресле, чувствуя, как в груди разливается что-то похожее на торжество. Ласселл испугался. Не разозлился, не оскорбился — именно испугался. Так пугаются люди, которые боятся, что их прошлое настигнет их в самый неподходящий момент. Так пугаются те, кому есть что скрывать.

«Элвин, — мысленно повторил он. — Кто же ты, черт возьми, такой, сэр Альберт Ласселл? И что ты скрываешь?»

Он поднял глаза. Донал уже стоял за его спиной, бесшумный и невозмутимый, как всегда.

— Донал, — позвал Джозеф, не повышая голоса.

— Сэр?

— Ты запомнил того мужчину? Который окликнул его?

— Так точно, сэр. Бакенбарды. Родинка над левой бровью. Кольцо на мизинце. Руки в табачных пятнах.

— Хорошо. А теперь найди Томаса. Срочно. Скажи, чтобы подошел ко мне. Потом покажи ему этого человека. И будь готов помочь мне уйти. Здесь делать больше нечего.

Донал кивнул и бесшумно растворился в толпе.

Джозеф остался один. Он закрыл глаза, делая вид, что дремлет, но в голове его лихорадочно крутились мысли. Элвин. Италия. Человек, который его узнал. И страх — настоящий, животный страх, который Ласселл не смог скрыть.

Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (7)

День постепенно клонился к вечеру, толпа начинала редеть. Джозеф отдал какое-то приказание Томасу, затем, чуть помедлив, кивнул в сторону мужчины с бакенбардами:

— Донал, покажи ему.

Донал запомнил. Он вообще запоминал все, что касалось людей, — лица, повадки, слабые места. За это ему и платили. А вот к Томасу он с первой минуты проникся неодобрением. Еще в дороге, когда они тряслись из Лондона в карете, этот молодой человек умудрился окончательно вывести его из себя, не сделав ровным счетом ничего особенного.

Просто говорил. Много. Заумными, книжными словами, которые сыпались из него, как горох из дырявого мешка. Пускал пыль в глаза. Старался казаться лучше, умнее, образованнее — будто Донал, бывший боксер, вышибала, а ныне телохранитель, не замечал этой дешевой игры. Он отчаянно пытался походить на хозяина, но куда там… Может быть лет через десять и то, если поумерит свою спесь.

Томас поправлял очки, вещал о каких-то экономических теориях, о контрактах, о высокой материях, и при этом смотрел на Донала так, словно перед ним сидел не живой человек. Ирландец. Неотесанный. Грубый. Ему, должно быть, казалось, что раз человек не может поддержать разговор о железнодорожных… Донал даже не знал, как назывались эти штуки, на которые Томас так любил ссылаться. Какие-то мудреные слова, от которых в голове шумело пуще, чем от доброго стакана виски. То ли обли... что-то, то ли еще как. Какая разница? Главное, что Томас сыпал ими так, будто желал подчеркнуть, что он умнее, и смотрел на Донала сверху вниз.

Он молчал. Он вообще не привык сорить словами. Но в голове у него крутилась одна простая мысль, от которой становилось почти смешно: этот тощий, книжный червяк не продержался бы против него и двух минут. На ринге. В переулке. Да где угодно.

Никакие экономические теории не спасли бы Томаса, если бы пришлось отвечать за свои слова кулаками.

Донал нашел взглядом мужчину с бакенбардами, коротко кивнул в его сторону, показывая Томасу, и тут же отвернулся. Сделано. Остальное — не его забота. Пусть умник сам разбирается со своими высокими материями.

Он подошел к хозяину. Тот сидел в кресле, бледный, с перекошенным от боли лицом, и явно нуждался в помощи, чтобы добраться до дома. Хозяин и раньше не отличался мягким нравом — Донал успел это заметить за годы службы — а теперь, после нападения, и вовсе сошел с катушек. Кричал, метался от ярости к апатии, срывался на каждом, кто попадался под руку.

Доналу было все равно. Он видал людей и похуже. И не таких обламывал на ринге, и не таких вышвыривал из залов. Его дело — делать, что велят, и не задавать лишних вопросов. Лишь бы не смотрел на него как на грязь под ногтями. И он не смотрел.

В отличие от тощего умника в очках.

Донал проводил хозяина до дверей комнаты и, получив короткое:

«Свободен, иди, не стой над душой» -

остался во дворе.

Ирландец не привык к безделью, но и возвращаться в дом не хотелось. Он сунул большие руки в карманы простого, но добротного сюртука, который все равно не сидел на нем, как надо и который он ненавидел, и двинулся в обход ярмарочных рядов — медленно, лениво. Спешить было некуда.

Народ расступался перед ним, давая дорогу. Он привык. Ирландцу в Англии не приходилось рассчитывать на радушный прием — слишком много веков вражды, слишком много крови, слишком много обид, которые не забываются и через поколения. Местные косились, отводили глаза, а если заговаривали — то с той вежливостью, за которой угадывалось напряжение словно они не знают, что от него ждать.

Доналу было плевать. Его сломанный нос, тяжелый взгляд и привычка решать споры кулаками, намертво вписанная в каждую черту лица, лишь дополняли картину. Он давно перестал пытаться кому-то нравиться. Лишь бы не лезли.

А вот та насмешливая англичанка, миссис Палмер, ничуть не спасовала перед ним.

Донал, видавший виды и привыкший, что люди — мужчины, женщины, дети — инстинктивно отводят взгляд или отступают на шаг, вдруг наткнулся на нечто необычное. Вдова не отвела глаз. Не побледнела, не попыталась сбежать.

Она смотрела на него в упор. Спокойно. С любопытством. Даже с каким-то вызовом, будто перед ней был не бывший боксер с перебитым носом и репутацией человека, ломающего кости, а забавная диковинка, выставленная напоказ на ярмарочном лотке.

И он прекрасно видел: ей доставляло удовольствие смущать собеседника. Она выбирала слова, от которых тот, кто помоложе или понеопытнее, непременно вспыхнул бы и отвел взгляд — но делала это так, что возмутиться было невозможно. Только улыбнуться в ответ — или, как он, промолчать.

Он заметил ее не сразу. Она сидела на скамье в тени старого дуба, в отдалении от шумных палаток. Фиолетовое платье, кружевной зонтик, лежащий рядом, и стакан лимонада в руке. Она отдыхала, но не спала. Глаза были полузакрыты, ноги вытянуты перед собой.

Ирландец остановился в нескольких шагах, раздумывая, не пройти ли мимо. Но миссис Палмер, словно почувствовав его взгляд, открыла глаза и усмехнулась.

— Мистер Донал, — поприветствовала она, — А я думала, вы приставлены к хозяину, как

Голос был насмешливым, но не злым.

— Хозяин в доме, — коротко ответил Донал, не двигаясь с места, — Велел отдыхать.

— Вот как, — она прищурилась, окидывая его долгим, оценивающим взглядом, — Вот уж никогда не подумала бы, что человеку ваших занятий захочется отдыхать, гуляя среди кружева и пирогов.

Донал не спешил с ответом. Стоял, чуть расставив ноги, сложив тяжелые руки на груди — поза человека, привыкшего держать удар и не тратить лишних движений.

— И что же, по-вашему, мне подходит? — спросил он наконец.

Голос звучал ровно, без тени обиды или вызова. Ему в самом деле было любопытно — что эта насмешливая англичанка, которая не боится смотреть на него в упор, скажет в ответ?

— Ну, — протянула она, склоняя голову к плечу с видом человека, который делает вид, что глубоко размышляет, — принято считать, что ирландцу больше подошла бы попойка. Или драка у забора.

Она сделала паузу, окинув его быстрым, оценивающим взглядом.

— Здесь есть только лимонад и чай, поэтому первое отменяется. А что касается драки... - уголки ее губ дрогнули в той самой лукавой, чуть опасной улыбке, — сегодня чуть было она не произошла.

Она помолчала, давая ему возможность что-то сказать — вопрос, возражение, хотя бы движение бровью.

Донал молчал. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на нее сверху вниз своим тяжелым, неподвижным взглядом. Но в этом молчании не было ни грубости, ни вызова — только выдержка человека, который привык слушать до конца.

— Я, кстати, мистер Донал, — продолжила миссис Палмер, и в ее голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на искренность, — должна поблагодарить вас. Вы появились очень вовремя. Будь я моложе и глупее, решила бы, что вы как рыцарь в сверкающих доспехах решили спасти даму в беде от дракона, — ее губы снова тронула знакомая усмешка, — Так что, если у вас когда-нибудь будет время, приходите на чашку чая. У меня чай не столь хорош и заваривать его, как это делает миссис Биркин, я не умею, но по крайней мере не отравлю.

Она сказала это легко, небрежно, не рассчитывая на ответ. Это была всего лишь светская любезность. Такими фразами здесь бросались друг в друга, чтоб тут же забыть их еще до окончания разговора. Она поднялась, одернула платье, взяла кружевной зонтик и стакан с лимонадом, готовясь уйти.

Донал не поклонился.

— А когда? — спросил он.

Миссис Палмер замерла.

На одно короткое, совершенно непозволительное мгновение ее выдержка дала трещину. Брови дрогнули, губы чуть приоткрылись, и в глазах мелькнуло что-то, чего она не испытывала уже очень много лет. Растерянность. Настоящая, беспомощная растерянность женщины, которая привыкла контролировать каждое слово, каждый жест, каждую ситуацию — и вдруг потеряла этот контроль.

Она не знала, что сказать.

Сказать, что это была всего лишь светская любезность, на которую не стоило отвечать согласием — оскорбить собеседника, притвориться, что это шутка или глупость — оскорбить себя.

— Простите? — переспросила она, и голос прозвучал чуть хрипловато, не так уверенно, как ей хотелось бы.

Миссис Палмер внутренне вскинулась. Он мог бы воспользоваться ее заминкой и отступить, как сделал бы любой порядочный человек. Сделать вид, что пошутил, что не понял, что ничего серьезного не произошло. Она почти надеялась на это. Потому что его прямолинейность и незнание светских условностей — все это можно было списать на то, что он ирландец совершенно чужой здесь, что он просто не знает, как принято вести себя в их кругу.

Она подняла глаза, чтобы убедиться в своей правоте, и замерла.

В его взгляде не было и тени той простодушной грубости, на которую она рассчитывала. Там была насмешка. Спокойная, выдержанная, как у человека, который все прекрасно понимал, но по какой-то причине решил сделать вид, что не понимает.

Она ошиблась.

Миссис Палмер почувствовала то, чего с ней не случалось уже много лет.

Неловкость.

— Вы, кажется... - начала она и замолчала, потому что не знала, что сказать.

— Что? — спросил ирландец и продолжил терпеливо ждать.

Он не торопил, не подшучивал, не делал ничего, и со стороны выглядел так, как будто не смеется над ней. Миссис Палмер снова пристально заглянула ему в лицо, надеясь, что ошиблась. Но нет: там все-таки было торжество. Пряталось в уголках глаз, в едва заметном изгибе губ, в этой проклятой ленивой расслабленности.

— Синий дом у поворота на Мейдстон, — добавила она сухо, не глядя на него, — Его легко найти.

Она хотела уже уйти — резко развернуться и зашагать прочь, не оглядываясь, — но что-то заставило ее замереть. Не гордость даже, а тот самый колючий, насмешливый азарт, который всегда был ее главным оружием. Она вдруг поняла, что проигрывает — и это было невыносимо.

Вдова медленно повернулась к нему, склонила голову набок и посмотрела с той самой лукавой усмешкой, призванной обескуражить и смутить.

— А вы не боитесь, мистер Донал? — спросила она, и голос ее снова обрел привычную, насмешливую ленцу. — Одинокий мужчина идет к вдове пить чай. Да еще ирландец. Да еще бывший боксер. Такое будут обсуждать годами. Репутация, знаете ли, вещь весьма хрупкая.

Она ждала, что он смутится. Или, на худой конец, задумается.

Донал не смутился.

Он выдержал ее взгляд — спокойно, невозмутимо, с той же ленивой усмешкой в уголках губ. Потом медленно, очень медленно, склонил голову набок — в точности как это делала обычно она.

— А вам, мэм, — спросил он негромко, — не боязно? Вдова принимает у себя одинокого мужчину. Да еще ирландца. Да еще бывшего боксера. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнули насмешливые огоньки. — Ваша репутация не пострадает?

Миссис Палмер открыла рот — и закрыла.

Она сама, своими руками, загоняла себя в угол. Пригласила — он согласился. Насмехалась — он парировал. И теперь стояла перед ним, не понимая, как без потери лица выйти из этой ситуации.

Это было… восхитительно.

— До воскресенья, — выдавила она наконец, развернулась и зашагала прочь, даже не попытавшись придумать достойный ответ.

Впервые за много лет миссис Палмер бесспорно проиграла словесную дуэль.

А Донал остался стоять у скамьи, глядя ей вслед.

Возможно, воскресный чай пройдет интереснее, чем можно ожидать.

Глава 9: Под шум дождя

Середина сентября выдалась на редкость ласковой. Солнце уже не жгло, а мягко золотило траву и все еще зеленую листву. Воздух стоял такой прозрачный, что дальние холмы казались нарисованными акварелью.

Джозеф только-только свыкся со своим новым положением. Легко было говорить доктору Мэтьюзу, что его

Он принял неизбежное.

Ему пришлось признать, что некоторые вещи он больше не сделает. Или, по крайней мере, никогда не будет делать так, как прежде.

Например, скакать рысью или галопом на норовистом, молодом жеребце вроде Дува. Это осталось в прошлом — вместе с той безбашенной уверенностью, с которой он когда-то бросал коня в карьер, не думая о последствиях.

Теперь ему подобрали смирную, старую кобылу, которой и в голову не пришло бы вредничать. Она ступала плавно, не дергалась от каждого шороха и не норовила сбросить седока при первой же возможности — абсолютно покорное животное.

Джозеф возненавидел эту кобылу с первого взгляда. Возненавидел ее спокойные, ничего не выражающие глаза, ее размеренный, убаюкивающий шаг, полное отсутствие характера — той самой живой искры, которая делала верховую езду удовольствием, а не необходимостью. Но других вариантов жизнь ему не оставила, и потому пришлось принять и это.

Ему пришлось понять, что он больше не пройдет пешком то расстояние, которое раньше одолевал без труда. Даже простая прогулка по территории поместья превращалась в испытание. Чтобы преодолеть то же расстояние, что и до болезни, требовалось вдвое больше времени, а под конец нога начинала ныть глухой, тянущей болью, которая поднималась к пояснице и заставляла стискивать зубы.

Раньше он вполне мог пренебречь такими моционами — зачем ходить, если можно поехать? Зачем вообще ходить, если можно запереться в библиотеке с бумагами? Но доктор Мэтьюз настаивал на ежедневных долгих прогулках, чтобы разработать ногу, а Эмили зорко следила, чтобы по крайней мере это предписание выполнялось неукоснительно. Она была мягкой, но настойчивой — улыбалась, брала его под руку и выводила в сад, не принимая отказов. Обычно после подобных выходов он возвращался без сил, в дурном настроении и, не дожидаясь обеда, ложился спать. Так в его распорядке появился дневной сон — роскошь, которую он прежде презирал.

Ему пришлось признать, что он больше не может работать по шестнадцать часов в сутки, забывая о сне и еде. Тело напоминало о себе — болью в ноге, тяжестью в спине, тупой пульсацией в плече, которое так до конца и не пришло в норму после вывиха. Он ложился раньше, вставал позже и, к собственному удивлению, обнаружил, что от этого его дела не развалились.

Ему пришлось отказаться от узких сапог, которые прежде сидели на ноге как влитые. Он вызвал сапожника из Мейдстона — пожилого, сутулого мастера с коричневыми от табака пальцами — и тот изготовил для него новую обувь. Мягкую, удобную, с широким голенищем, без малейшего намека на былую элегантность. Где это возможно, он стал обходиться мягкими туфлями, похожими на домашние.

Он больше не ненавидел себя за то, что хромает и ходит с тростью даже в собственном доме. За то, что теперь, чтобы спуститься или подняться по лестнице, ему требовалось больше времени, а временами — чья-то помощь.

Эмили, как и всем в доме, потребовалось немало сил, чтобы принять эти перемены. Терпения порой недоставало — и ей, и ему. Новый Джозеф порой становился даже более раздражительным, чем прежде. Он огрызался, когда она предлагала помощь. Он молчал, когда она пыталась заговорить о его самочувствии. Он уходил в библиотеку и сидел там один, уставившись в одну точку, не читая, не работая — просто существуя. Но Эмили надеялась, что со временем он станет мягче.

Томас уехал на следующий же день после ярмарки — забрал с собой кипу бумаг, испещренных распоряжениями Джозефа, и обещание в скором времени вернуться с новостями. Что это были за новости, Эмили не знала. Джозеф не говорил, а она не спрашивала — знала, что бесполезно.

Эта тайна не встала между ними непреодолимым препятствием. Она просто приняла, что у Джозефа есть свои секреты, которыми он не желал длиться с ней, и мирилась с этим. Как и со скверным нравом, упрямством, требовательностью — словом всем тем, что могло отпугнуть, но составляло его натуру.

Донал остался в поместье и с тех пор стал словно тенью хозяина.

Ирландец выучился держаться в седле ровно настолько, чтобы не свалиться со своей не менее смирной и спокойной кобылы. Езда верхом явно не была его призванием — он сидел в седле неуклюже, с той неестественной напряженностью, которая свойственна людям, привыкшим твердо стоять на земле. Но от него не требовалось большего. Кобыла Джозефа шла шагом, никогда не переходя ни на рысь, которая была губительна для его спины и ноги, ни на галоп, при котором он не смог бы удержать равновесия, а от Донала требовалось всего лишь не отставать от хозяина.

Теперь он сопровождал Джозефа во всех поездках — молчаливый, невозмутимый, всегда на расстоянии вытянутой руки. Он помогал ему спускаться по лестнице, поддерживал под локоть во время ежедневных прогулок, когда нога начинала ныть сильнее обычного, и терпеливо ждал, если хозяин останавливался перевести дыхание, подсаживал в седло и помогал сойти.

За этим постоянным, почти назойливым присутствием угадывалось что-то большее, чем обычная помощь калеке. Донал не просто поддерживал — он охранял. И хотя Джозеф упрямо отрицал очевидное, отмахивался от любых намеков и делал вид, что ирландец рядом лишь для того, чтобы подавать ему трость или придерживать стремя, Эмили понимала, что это не так.

Ей стало казаться, что она почти не видела мужа наедине без ирландца, чье молчаливое присутствие стало ее раздражать.

Она скучала по тем вечерам, когда они оставались вдвоем в библиотеке — она с книгой, он с бумагами. Но теперь Джозеф ложился спать рано.

Тем удивительнее было, когда один раз за завтраком он, съев тост и промокнув губы салфеткой, сообщил:

— Сегодня поедем на прогулку. Вдвоем. Так что прикажи Билли оседлать двух лошадей. И пусть миссис Биркин соберет что-нибудь в дорогу. И положит бутылку вина. Выбери на свой вкус.

Он говорил об этом как о решенном деле — не спрашивая, не советуясь, просто ставя перед фактом. И именно это скорей говорило о том, что он ожидает длительных споров или отказа. Эмили в самом деле было тревожно. Она отложила ложку и посмотрела на мужа.

За прошедшие два месяца он

— Ты уверен? — осторожно начала она.

Джозеф поднял на нее глаза.

— А что? — спросил он, делая над собой усилие, чтобы слова прозвучали скорей как шутка, а не как упрек, — Я могу подумать, что ты избегаешь моего общества.

— Не говори глупостей, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — Просто… может, не стоит торопиться? Доктор Мэтьюз говорил…

— К дьяволу доктора Мэтьюза, — перебил Джозеф без злобы, — Я достаточно долго сидел в четырех стенах. И достаточно долго терпел, чтобы за мной всюду таскался этот чертов ирландец. Мне не нужна нянька.

Эмили хотелось спросить: если ему не нужна нянька, зачем он вечно таскает за собой этого самого чертова ирландца? Но вопрос был глупым, и она прикусила язык. В конце концов, ей и самой уже порядком надоело его постоянное, молчаливое присутствие. В этом, конечно, не было его вины. Но иногда ей хотелось побыть с мужем наедине, взять его за руку без свидетеля, который маячил за спиной, как тень, и, кажется, никогда не уставал.

— Хорошо, — сказала она вместо этого, — Поедем вдвоем. Я распоряжусь.

Она встала из-за стола, но у двери задержалась, обернулась.

Джозеф смотрел на нее. И впервые за долгое время в его глазах, еще недавно таких пустых и усталых, зажегся тот самый огонь — живой, теплый, которого она почти не видела после его болезни. Она улыбнулась ему и вышла.

За ее спиной Джозеф откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу и тихо выдохнул.

Ему предстояло провести в седле целый день — первый настоящий выезд после того, как он научился сидеть на лошади, не морщась от боли. Нога, конечно, будет ныть. К вечеру, возможно, распухнет. Но это не имело значения.

Сегодня он хотел быть просто мужем. Не больным, не калекой, не обузой.

Он хотел смотреть на жену и видеть в ее глазах не жалость, а то, что было в них когда-то — еще в Лондоне, до свадьбы, до ссор, до всего этого безумия. Возможно, то же самое выражение, какое было у нее в карете, когда он впервые ее поцеловал.

Он хотел, чтобы она улыбалась. По-настоящему. Не той усталой, вымученной улыбкой, которой она одаривала его последние недели, пытаясь скрыть собственную тревогу.

Он хотел хотя бы на несколько часов забыть о том, что случилось. Просто провести время вдвоем. Вспомнить, какого это остаться наедине с собственной женой. И, возможно, если повезет хоть на день забыть о больной ноге.

Глава 9: Под шум дождя. (2)

Дорога к реке вилась между старыми дубами, чьи кроны уже тронула первая золотинка, но в низинах еще держалась сочная, предосенняя зелень. Солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая по земле золотистые тени. Воздух был наполнен тем особенным, прозрачным спокойствием, которое бывает только в середине сентября, когда лето уже отпустило, а осень еще не вступила в свои права.

Эмили ехала впереди, показывая дорогу. Джозеф следовал за ней, и в какой-то момент она поймала себя на том, что то и дело оглядывается — проверить, не отстал ли он, не нужно ли остановиться. Но он держался ровно, сидел в седле с той привычной, несмотря на боль, выправкой, которая отличала его даже в самые тяжелые дни. Только пальцы, сжимавшие поводья, чуть заметно побелели да на лбу выступила.

— Не делай так, — сказал он, когда их взгляды встретились в очередной раз.

— О чем ты?

— Ты постоянно смотришь, — выдохнул он с усилием, контролируя собственный голос, — Это унизительно. Дай мне хотя бы на день забыть об этой истории и почувствовать себя нормальным.

— Ты и так нормальный, — возразила она, — Жаль, что ты этого не понимаешь.

— Ну, конечно, — в его тоне послышалось легкое раздражение, — Я настолько нормален, что и шагу не могу ступить без чужой помощи. И все вокруг считают меня нормальным, поэтому смотрят с жалостью.

— Джозеф, прекрати это. Единственный, кто здесь жалеет тебя, это ты сам.

Он хмыкнул, не убежденный словами супруги. Этот разговор происходил уже несколько раз, но присутствие посторонних никогда не давало им возможности высказать все друг другу без обиняков.

— В самом деле, — продолжала Эмили, — я не узнаю тебя. Тот Джозеф, за которого я выходила замуж, не стал бы жалеть себя.

— Тебе напомнить, Эми, при каких обстоятельствах ты выходила замуж? — запальчиво спросил он.

— Попробуй, — она не повелась на его провокацию, — но это не противоречит моим словам. Ты был злым, эгоистичным и очень жестоким. Но не жалел себя.

Они помолчали.

— Тот Джозеф, о котором ты говоришь, мог ходить без посторонней помощи, — наконец сказал он.

— Ну, конечно, именно поэтому я и вышла за тебя, — усмехнулась Эмили, — потому что ты мог ходить сам.

— А почему же тогда? — в его тоне послышались лукавые ноты.

— Джозеф! Я серьезно. Не переводи все в фарс.

— Договаривай. Мы никогда об этом не говорили. Мне действительно интересно.

— Ну… я полюбила тебя, — Эмили густо покраснела. — Я влюбилась в твою силу, настойчивость… — она замялась, — доброту и благородство.

Джозеф хмыкнул.

— Не смей смеяться! — крикнула она ему.

— Эми, мне никто никогда не говорил, что я добр и благороден. Пожалуйста, только не говори об этом моим конкурентам. А то никто не станет воспринимать меня всерьез.

— Джозеф, прекрати! Я действительно считала тебя благородным человеком, настоящим… — она резко умолкла.

— Кем, Эми? Джентльменом? — она кивнула, не понимая, какая последует реакция дальше, — Не волнуйся. Я пережил ту историю.

— Ты пережил? — с возмущением спросила Эмили, — Я пережила!

— Ну, знаешь ли, — он усмехнулся, — в подобном платье я увидел тебя в первый раз. Может быть, оно мне понравилось?

— Конечно. Тебе и всем гостям на нашей свадьбе, — буркнула Эмили и добавила после долгого молчания, — Долго меня обсуждали?

— Нет. По правде говоря, всем было все равно, — солгал Джозеф.

Эмили пристально посмотрела на него, будто стараясь прочитать мысли, и наконец кивнула.

— Хорошо, — сказала она наконец и отвернулась.

— Эмили, — позвал ее Джозеф и произнес, когда она обернулась к нему, — только не смотри на меня больше, как на бедного щеночка.

— Далеко еще?

— Мы как раз приехали, — она указала на тропинку, уводившую в сторону от основной дороги, — здесь. Мы оставим лошадей у старой ивы. Дальше придется идти пешком, но недалеко.

— Сразу видно, что ты решила избавиться от меня, когда выбирала это место, — он беззлобно усмехнулся.

Они спешились у старой ивы. Эмили первой соскользнула с седла, но подождала, пока Джозеф, морщась от боли в ноге, слезет сам. А чтобы не демонстрировать, что она ждет его, отряхнула платье и стала делать вид, что разглядывает окрестности.

Тропинка вилась вдоль берега, местами поднимаясь на невысокие пригорки. Эмили шла чуть впереди, и помня недавний разговор, старалась не оглядываться. Джозеф держался ровно, опираясь на трость, и только тяжелое дыхание выдавало, чего ему стоит этот неспешный темп.

— Сюда, — сказала она наконец, раздвигая заросли травы и какого-то мелкого кустарника и выходя на небольшую поляну у самой воды.

Вода здесь теряла свою неспешность: она билась о камни, кипела, рассыпалась брызгами. Валуны, огромные и плоские, громоздились друг на друга, перекидываясь на противоположный берег как природный мост — туда, где начиналась земля графа Глостера. В детстве Мина перепрыгивала по ним, смеясь и рискуя сорваться в ледяную воду или сломать себе шею, поскользнувшись на скользком камне. Джеймс, ее брат, и Эмили, слишком серьезные для таких безумств, стояли на берегу и хмурились. Вчетвером, вместе с девочками, они сбегали сюда и пропадали на весь день, пока в поместье слуги сбивались с ног, разыскивая четырех беглянок.

Эмили расстелила плед и принялась доставать из холщовой сумки нехитрую еду, что приготовила для них миссис Биркин, и бутылку вина. Джозеф опустился рядом, привалился к стволу еще одной ивы, чьи ветви касались поверхности воды, вытянул больную ногу, отложил трость и с наслаждением прикрыл глаза.

— Когда ты была здесь последний раз? — лениво проговорил он пока Эмили раскладывала сэндвичи с холодной индейкой и пироги, доставала вино и бокалы.

— Не помню, — она замолчала, задумавшись, — Наверное, это было в последнее лето, когда еще были живы родители Джин. Потом все стало как-то… слишком сложно. Нам не хотелось приходить сюда без нее. Мне было тогда шестнадцать.

— Вы приходили сюда вчетвером?

— Да, — она улыбнулась, — сбегали от гувернантки.

— Что я слышу? — Джозеф вдруг открыл глаза и уставился на нее так, будто видел впервые, — Моя чопорная, благовоспитанная жена сбегала от гувернантки? На ком я женился?

Он улыбался тепло и открыто, как было еще до падения.

— Ну, — Эмили начала рыться в сумке, что-то разыскивая, — признаться, я бы никогда не решилась, если бы не Рейчел и Мина. Я была всегда самая правильная и скучная.

— А остальные?

— Джин всегда была самой дерзкой. Она любила лазать по деревьям и драться с детьми слуг. Рейчел самая острая на язык. Она никогда не скрывала, что думает. Мина — самая красивая. Уже тогда было понятно, что она произведет фурор. Так и произошло, — ее тон вдруг стал грустным, — Я смотрела на них как на божество в те дни. Как мне хотелось хоть немножко походить на Мину, быть столь же обаятельной, или иметь хоть чуть-чуть смелости Рейчел или Джин.

— Не разделяю твоего восторга, — хмыкнул он.

— Что ты имеешь в виду? — она перестала рыться в сумке и с недоумением уставилась на мужа.

— Леди Ротсей — глупая, поверхностная дурочка, но красивая — этого не отнять. Хотя, честно говоря, я никогда не был ее поклонником. Мне никогда не нравились пустоголовые кокетки. Мисс Грант — дурно воспитанная, вульгарная девица. Мне довелось с ней общаться, и я, признаться, остался не в восторге. Что касается мисс Уолтер, — он пожал плечами, — у меня не сложилось впечатление, что она храбра, как ты меня тут пытаешься убедить.

— Она изменилась после смерти родителей. Не знаю, что с ней произошло.

— В любом случае, Эми, ты просто себя не ценишь.

— Ты судишь о них предвзято. Ты не знаешь их, как я.

— Возможно. Но это не отменяет моих слов. Я повторю, — он открыл глаза и посмотрел на нее, — Ты просто себя не ценишь.

— Джозеф, — она продолжала смотреть на него и замялась, как будто желая задать вопрос, но боясь услышать ответ на него.

Он вопросительно поднял бровь.

— Я все думала… Я не знаю, что произошло с Джин, и мне не у кого спросить. С Рейчел мы не общались после того случая. Но ты только вернулся из Шотландии. Твоя шахта на земле герцога Ротсей. Ты знаешь, что произошло с Миной? — речь стала беглой, как будто она старалась оправдаться, — Я не знаю, как ей написать. Она говорила, что напишет первой, но не прислала ни строчки. Она… стыдится меня?

Джозеф молчал долго. Наконец вздохнул.

— Я не хотел тебе говорить. Она сошла с ума.

— Что? — Эмили прикрыла ладошкой рот, — Нет!

— Да, Эми. Мне неизвестны подробности. Его светлость щепетилен в этом вопросе.

— И что теперь?

— Не знаю. Последний раз я видел ее в апреле. Да и то — мельком. Случайно.

Он поежился, вспоминая. Некогда красивая женщина выбежала в коридор в ночной сорочке, накинув поверх халат. Волосы всклокочены, глаза безумные. Она что-то кричала о призраках, о каких-то голосах. Вцепилась ему в сюртук, а когда увидела мужа — разрыдалась и осела на пол. Ее увели.

— Поверь мне, в том состоянии, в котором она находится, она не способна написать ни строчки. А даже если бы и написала, — он покачал головой, — не знаю, что это было бы за письмо.

Теперь замолчала Эмили. Джозеф видел, что она борется с выступившими на глазах слезами, как она смотрит куда-то мимо него — в воду, в камни, в никуда — лишь бы не встречаться с ним взглядом. Как она машинально взяла листок, упавший на плед, и стала его теребить.

— Я знала, — тихо сказала она. — Знала, что все закончится плохо. Еще на свадьбе. Он даже не смотрел на нее. А она улыбалась. Всем. Всем подряд. Как будто старалась убедить себя и других, что все хорошо.

Голос дрогнул.

— А теперь она сошла с ума. Боже… Что он с ней сделал?

— Ты не справедлива к его светлости. Он тоже переживает. Хотя и не показывает этого, — он сжал ее руку, — Если хочешь, напиши ей. Я как раз собирался писать герцогу и могу передать сразу два письма вместе с Томасом. Возможно, если леди Ротсей станет лучше, она ответит тебе.

— Спасибо. У меня еще один вопрос, — она снова помолчала, собираясь с духом, — Как там отец?

Она

Джозеф от удивления поднял бровь, но иронизировать не стал.

— Ему хорошо в лечебнице. За ним следят, он, кажется, доволен жизнью насколько это вообще возможно. Мы можем навестить его, когда все закончится, если ты захочешь.

— Когда все закончится? — повторила Эмили, — А что должно закончиться?

Она смотрела на него в упор. На мгновение ей показалось, что он колеблется — скажет что-то или промолчит. Но он лишь пожал плечами с наигранной небрежностью.

— Мое выздоровление, например. Кроме того, я планирую съездить в Лондон, — сказал он после паузы. — В конце сентября или начале октября. Когда нога позволит.

— В Лондон? Зачем?

— По делам, — ответил он уклончиво, — Не все же мне прохлаждаться в деревне.

Эмили не улыбнулась. Она смотрела на его профиль, прямой, напряженный, и понимала: большего от него не добиться.

Она снова стала что-то искать в мешке.

— Что ты там ищешь?

— Боюсь, я забыла взять штопор. Мы, кажется, сегодня без вина.

— Какой же это пикник без вина? — поддел он ее.

— Ты часто бывал на пикниках?

— Конечно. В Ист-Энде, знаешь ли, все устраивают пикник, — фыркнул он.

— Тогда откуда ты знаешь, что на пикнике должно быть вино?

— Потому что оно делает хорошее идеальным. Дай сюда, — он протянул руку.

Эмили передала ему мешок, а сама села рядом, взяв в руки кусок кекса.

— Нашел, — удовлетворенно ответил Джозеф, извлекая из недр обычный нож.

Эмили с недоумением воззрилась на мужа.

— И что ты собираешься с ним делать? — скептично спросила она, откусывая кекс.

— Сейчас увидишь. Дай мне бутылку, — он половчее перехватил нож, просунул лезвие между пробкой и стеклом и надавил.

Эмили замерла, ожидая, что сейчас раздастся треск стекла или он порежется. Ничего подобного не произошло. Джозеф чуть повернул лезвие, провернул — и пробка с глухим хрустом вылетела наружу. Ни одна капля не пролилась.

— Прошу, — он протянул ей бутылку с видом фокусника, только что показавшего трюк.

— Откуда ты… — она взяла вино, не зная, что сказать, и принялась разливать его по бокалам.

— Должны же были когда-то пригодиться мои уличные таланты, — усмехнулся он. — Это у вас, у дворян, все с церемониями.

Он взял бокал, поднял на свет, поболтал и продолжил с видом заправского сомелье, растягивая слова:

— Штопор… правильные бокалы… температура… легкие древесные нотки…

Потом хмыкнул и вернулся к обычному голосу:

— В Уайтчапеле все проще. Была бы бутылка — а открыть можно и без штопора.

Они сидели на берегу, пили вино, ели кексы и сэндвичи, говорили обо всем на свете. Джозеф был весел, язвителен и остроумен. Эмили слушала его, улыбалась, поддакивала и ловила себя на мысли, что он похож на себя прежнего, того, каким был до падения на мосту.

Солнце еще светило, но где-то далеко, на самой кромке горизонта, уже собирались тучи. Эмили видела их, но не придала значения. Сентябрь — месяц переменчивый, и в этих краях дождь мог начаться внезапно, даже если на небе не было ни облачка, а мог не начаться вовсе, даже если небо сплошь заволокло тучами.

В какой-то момент Джозеф положил голову ей на колени — как тогда, в библиотеке. Она перебирала его ярко-огненные волосы, чуть отросшие за те недели, что он провел в Кенте. Он задремал. Она и сама не заметила, как сомкнула глаза.

Глава 9: Под шум дождя. (3)

Эмили проснулась от холода.

Сначала она не поняла, что ее разбудило. Сон уходил словно нехотя. Она растерянно моргнула, пытаясь вспомнить, где находится. Ноги затекли под тяжестью головы мужа — он все еще спал, лежа на спине и положив затылок на ее колени, и дыхание его было ровным, спокойным.

А потом на лицо упала первая капля — и Эмили окончательно пришла в себя.

Она подняла голову.

Небо над ними переменилось. Тучи, которые еще днем казались далекими и безобидными, теперь нависали низко — тяжелые, свинцовые, почти касающиеся верхушек деревьев. Солнце исчезло, будто его и не было. Ветер, до того ленивый, вдруг налетел порывом — злым, хлестким, срывающим с ивы листья и швыряющим их в воду. Старое дерево застонало, заскрипело ветвями.

С реки ощутимо потянуло прохладой — не той, вечерней, мягкой, а осенней, промозглой, которая пробирает до костей.

И во всем этом — явственно чувствовалось дыхание осени. Сейчас, как никогда, стало понятно, что лето заканчивалось.

Эмили поежилась.

— Джозеф, — позвала она, трогая его за плечо. — Просыпайся.

Он сел мгновенно — без сонной неги, сразу возвращаясь в реальность. Посмотрел на небо, на ее лицо, на побелевшие от холода пальцы.

— Дождь начинается, — проговорила она.

И тут же словно в подтверждение ее слов, небо разверзлось.

Это был не просто дождь. Это был ливень — стеной, плотной, хлещущей, как будто кто-то опрокинул над ними целое ведро воды. Вода заливала глаза, стекала за воротник, делала одежду тяжелой, липкой, неприятной. За какие-то секунды они промокли до нитки.

— Нужно укрытие! — крикнул Джозеф, — Мы не доберемся до поместья.

— Здесь недалеко есть старая охотничья хижина! — она показала рукой на тропу, вьющуюся вдоль берега.

Джозеф кивнул, не тратя слов на вопросы. Он уже поднимался, морщась от боли в ноге, опираясь на трость. Они принялись собирать вещи — плед, сумку, остатки еды, бутылку вина — все, что еще можно было унести.

Он потянул ее за руку в сторону тропы, но Эмили не двинулась с места.

— Лошади, — сказала она, кивнув туда, где недалеко под ивой стояли их кобылы, понурив головы. — Мы не можем оставить их под открытым небом.

— Эмили, — он старался говорить спокойно, но в голосе послышалось нетерпение, — в Шотландии в горах я ночевал под дождем. Конь стоял рядом, и с ним ничего не сделалось.

— Ты был с Дувом, — возразила она. — Он был молод. А наши кобылы старые. Мы их так не оставим.

Джозеф открыл было рот, чтобы возразить, но закрыл. Потому что препираться с женой под дождем ему вовсе не хотелось. Он смотрел на нее. Мокрую, дрожащую, с прилипшими к щекам волосами, с решительно сжатыми губами. Было понятно, что просто так она не уступит.

— Черт! — выругался он тихо, — Что ты предлагаешь?

— Там есть навес, —

— Знаешь, — сказал он с усмешкой, — я, кажется, зря просил тебя не смотреть на меня как на бедного щеночка.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты на всех так смотришь. Даже на тех, кто в этом не нуждается.

— Лучше помоги мне! — она с трудом отвязывала кобылу, намереваясь взять ее под уздцы.

— Ты уверена, что там есть навес? — Джозеф подошел к своей.

— Да… В смысле нет… Раньше был.

— Ты что серьезно? — Джозеф остановился, не веря своим ушам и добавил язвительно, — То есть мы вернулись за лошадьми, потому что тебе показалось, что там есть навес, которого может не быть? Идеальный план!

— У тебя есть идея получше? — огрызнулась Эмили, но без злобы.

Джозеф недовольно вздохнул и пошел за ней. Через несколько минут среди зарослей действительно показалось темное пятно, позже проступили очертания небольшого приземистого строения.

Эмили шагнула вперед, раздвинула мокрые ветки и обернулась к мужу с торжеством:

— Вот видишь? Я же говорила, что там есть навес!

Он посмотрел на три покосившихся столба, на остатки крыши над ними, которая чудом не рассыпалась, и хмыкнул.

— Гениально! — в театральной манере рассмеялся он, — Лошади будут тебе благодарны. Теперь они умрут не под дождем, а под обломками.

Эмили фыркнула, заводя свою кобылу и привязывая. Джозеф последовал ее примеру.

— Надеюсь, что в этой лачуге, — он кивнул на хижину, — крыша получше и там хотя бы есть дрова.

Она продолжала стоять в задумчивости глядя на пустую кормушку для лошадей.

— О, нет! — он проследил за ее взглядом и простонал, — Только не говори, что сейчас мы пойдем искать им сено.

— Здесь нет сена, — она строго посмотрела на мужа, — пойдем внутрь.

— Что я слышу! Ты даже не заставишь меня скакать по лесу и рвать их любимую траву? Какое жестокосердие!

— Пойдем уже, — буркнула она и взяла его под локоть.

Дверь поддалась не сразу — скрипнула ржавыми петлями, нехотя открываясь. Они ввалились внутрь — оба мокрые, дрожащие, тяжело дышащие.

Джозеф прислонился к стене, перевел дух. Огляделся.

Внутри было черно — хоть глаз выколи. Эмили стояла, не двигаясь, боясь наступить на что-нибудь или споткнуться в незнакомом месте. Пахло здесь странно — сыростью, старым деревом, пылью и еще чем-то, от чего нос щипало. Каким-то острым, едким запахом, который она не могла узнать.

— Чем здесь пахнет? — прошептала она.

— Птицей, — ответил Джозеф. — Прижженными перьями. В таких местах охотники ощипывают дичь.

Эмили поморщилась.

— Не нравится? — спросил он язвительно, — Ваш тонкий аристократичный нос не привык к таким ароматам? Можно переночевать под навесом с лошадьми, — предложил он, — Если, конечно, он до утра не рухнет.

Эмили легонько ударила его кулачком по руке.

— Давай лучше разведем огонь.

Джозеф хмыкнул и начал шарить руками по стене, нащупывая что-то — то ли полку, то ли выступ.

— Что ты ищешь?

— Должны же быть здесь спички, — бормотал он. — Или кресало. Кто-то же здесь бывает. Отойди с прохода — я ничего не вижу.

Она прошла в хижину и услышала, как Джозеф чертыхается, его пальцы скользят по шершавому дереву и что-то падает на пол — должно быть, пустая коробка или старая тряпка.

— Нашел, — облегченно выдохнул он наконец и наощупь двинулся туда, где был очаг.

Раздался щелчок. Искра. Еще один. Еще.

— Чертово огниво, — прошипел он.

Потом — короткая вспышка, и маленький огонек лизнул трут. В темноте лицо Джозефа возникло словно из ниоткуда — сосредоточенное, с нахмуренными бровями, с рыжими волосами, прилипшими ко лбу.

— Слава богу, — выдохнул он и принялся шарить вокруг, подкладывая под огонь щепки. Те занялись не сразу — шипели, дымили, гасли — но Джозеф упрямо раздувал пламя, склонившись почти к самому полу.

Эмили опустилась на корточки рядом, протянула руки к первому слабому теплу.

— Ты не видишь? Здесь есть где-нибудь дрова?

— Кажется у той стены, — она оглянулась и показала рукой в темноту.

Он поднялся — опираясь на стену, морщась от боли, — и начал ощупывать темное пространство. Шаг, другой, третий. Наткнулся на что-то — выругался.

— Здесь, — сказал он наконец. — Есть.

Эмили услышала, как он гребет руками, собирая поленья, как они с глухим стуком падают на пол. Через минуту он вернулся к очагу, сгрузил дрова рядом и принялся подкладывать в огонь сначала те, что были потоньше.

— Где ты научился разводить огонь? В Ист-Энде? Да?

Пламя росло, облизывало поленья с аппетитом голодного зверя. Тени плясали по стенам, выхватывая из темноты грубо стесанные бревна, закоченелые щели, забитые мхом, и низкий, прокопченный потолок.

— Это не так уж и сложно, — пожал он плечами, — Хотя требует сноровки. Знаешь, — он криво усмехнулся, — сейчас, я даже рад, что родился в трущобах. Какой-нибудь лорд уже давно околел бы в ожидании лакея с дровами.

Он подбросил еще несколько поленьев.

— Грейся, — сказал он, не глядя на нее, и принялся неловкими от холода пальцами расстегивать пуговицы промокшего насквозь сюртука.

Эмили смотрела на разгорающийся огонь, чувствуя, что его жара явно недостаточно, чтобы согреться. Мокрая одежда неприятно липла к коже.

— Джозеф, — позвала она.

— Ммм?

— Помоги мне снять платье, — сказала она после заминки.

Джозеф замер. Поднял на нее глаза — в полумраке, в отблесках огня, его взгляд казался темным, глубоким.

— Это из-за холода, — добавила она слишком поспешно, чувствуя, как щеки заливает румянцем. — Оно мокрое. И я замерзла.

— Конечно, — ответил он, и в его голосе послышалась легкая насмешка. — Здесь очень холодно.

Он шагнул к ней, и она почувствовала, как начинает чуть дрожать — то ли от холода, то ли от его близости. Он расстегнул пуговицы на ее лифе, стянул платье с плеч, стараясь не смотреть на то, что открылось. Эмили стояла, сцепив руки, боясь пошевелиться.

Когда платье упало на пол, он отступил на шаг.

— И корсет, — не веря, что говорит ему такое, попросила она и поспешно добавила, — Я не могу дышать.

Он хмыкнул.

— Нет ничего постыдного в том, что ты хочешь раздеться в моем присутствии, — его руки уже боролись со шнуровкой, — К чему искать оправдания?

— Джозеф! Дай мне время!

Он поцеловал ее в затылок и отстранился.

— Конечно. У тебя была строгая гувернантка…

Он замолчал, не торопя ее.

— Ты тоже можешь раздеться, — выдохнула Эмили и тут же поспешно добавила, — если тебе холодно.

— На мое счастье, недостаточно строгая, — усмехнулся он, стягивая сюртук, сорочку и присаживаясь на лежанку, чтобы стянуть сапоги, — ты можешь повернуться. В такой темноте мне все равно ничего не разобрать. К тому же твоя сорочка слишком

Он помолчал, переводя дух после борьбы с сапогами.

— Я даже не удивлен, почему вы тайком читаете… Библию на своих вечерах, — он хитро улыбнулся.

— Какую Библию?

— Ту самую. В красной обложке.

Эмили замерла.

— Все хотела тебя спросить. Как ты узнал тогда?

— Эми, я же не слепой. Ты оставила ее под подушкой в библиотеке. Не красней, — он улыбнулся, — С таким-то строгим воспитанием… — он развел руками, сидя на лежанке в одних мокрых брюках, — Они просто не оставили тебе выбора. Запретный плод сладок. Я твой запретный плод, не так ли? Что ты будешь делать?

— Не слишком ли много пафоса?

— Ну, давай дальше поиграем в приличия, — он ухмыльнулся с видом кота, играющего с мышью, — Посмотри, вино осталось? Предлагаю выпить его. Единственно, чтобы согреться, — закончил он с иронией.

Эмили нащупала бутылку в мешке.

— Да, — она ее чуть поболтала, — прилично. Но нет бокалов.

— Не беда. Дай мне ее.

Он снова откупорил бутылку и сделал большой глоток, протянул жене.

— Держи.

Эмили взяла, помедлила, с сомнением глядя на горлышко. Потом сделала глоток — небольшой, осторожный, явно борясь с приличиями.

— Это восхитительно, — сказал Джозеф с легкой усмешкой, — Видеть, как ты забываешь о своих манерах.

Она села рядом с ним на лежанку, прислонилась к плечу.

— Расскажи о той ночи в горах.

Он посмотрел на огонь, помолчал. Потом сел удобнее, осторожно вытянув больную ногу, и оперся спиной о стену.

— В тот день мы с Дувом ушли далеко, — начал он негромко. — Я решил, что смогу вернуться засветло. Не смог. Высокогорье все сплошь одинаковое. Холмы, вереск, скалы. Проводника я тогда еще не нанял — проклятые шотландцы сторонились меня как призрака. Смотрели вслед, плевали и говорили «сассенах». Так они называют всех, кому не повезло родиться шотландцем, — он усмехнулся, сделал глоток и продолжил, — К вечеру начался дождь. Сначала мелкий, потом все сильнее. А потом я вообще перестал понимать, где нахожусь. В горах это быстро — небо, земля, вода. Все смешивается. Мы брели, пока Дув не встал. Просто встал и отказался идти. Я хотел его погнать, а потом увидел — правее, в скале, какая-то расщелина. Не пещера даже — щель. Но лучше, чем ничего.

Эмили слушала, не перебивая.

— Я завел его туда, насколько хватило места. Сам сел с краю, чтобы он меня согревал. Дождь лил всю ночь. А утром выглянуло солнце. Дув отряхнулся, фыркнул и пошел как ни в чем не бывало. Выносливая скотина.

— Это ты про себя или про него? — засмеялась Эмили.

— Миссис Эттвуд, да вы дерзите! — Джозеф с удивлением уставился на нее.

В темноте и отблесках пламени ее глаза блестели, а рот был слегка приоткрыт. Она рассматривала его несколько мгновений, словно решаясь, а затем прильнула и прижалась своими губами к его.

Глава 9: Под шум дождя. (4)

Она поцеловала его — неумело, робко, словно делала это в первый раз. И, возможно, в какой-то степени так оно и было. В прошлые разы всегда начинал Джозеф — спонтанно, поддавшись внезапной страсти. И только здесь и сейчас, в полумраке охотничьей хижины, пропахшей жжеными перьями и сыростью, под шум дождя, который все еще барабанил по крыше, в совершенно не романтичной обстановке Эмили наконец решилась сделать шаг сама.

Он замер на мгновение — удивленный, не верящий, что его чопорная жена отважилась на столь смелый поступок. Он уже успел забыть, что под этой неестественной строгостью скрывается живая женщина, тающая от его прикосновений. Его руки скользнули по ее спине, притягивая ближе, и он ответил — медленно, глубоко, так, чтобы она почувствовала каждое движение его губ.

Эмили вздохнула — тихо, прерывисто — и ее пальцы вцепились в его плечи. Кожа под ее ладонями была горячей, несмотря на холод, на мокрую сорочку, которую она так и не сняла. Он пах вином, и этот запах пьянил ее. У нее кружилась голова — то ли от его близости, то ли от выпитого, то ли от того, что наконец-то происходило то, о чем она боялась даже думать. То ли от всего этого разом.

Он отстранился лишь на секунду — чтобы посмотреть на нее. В полумраке, в отблесках огня, ее глаза казались черными, огромными, а губы — припухшими от поцелуя. Она смотрела на него не отрываясь, и в этом взгляде не было ни страха, ни сомнения.

— Эмили, — прошептал он, и его голос сорвался.

Она не ответила. Вместо этого сама потянулась к нему, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его руки скользят по ее спине, по бедрам, сжимают ее так, словно он боялся, что она может передумать.

Его губы нашли ее шею — сначала легкое, почти невесомое касание, потом поцелуй, потом еще один, ниже, туда, где бился пульс. Эмили запрокинула голову, прикрыла глаза и почувствовала, как по телу разливается тепло — совсем не то, что от огня. Оно шло изнутри, поднималось откуда-то из глубины, заставляло ее пальцы впиваться в его плечи, а дыхание — сбиваться.

Как же долго она этого ждала. Впервые он пробудил в ней этот жар еще в Лондоне — в тесноте кареты, потом в своем кабинете. А потом она была лишена этого на долгих полтора года, пока не встретила на лесной дороге Джона Блейка. Но каждый раз он останавливался. Им всегда что-то мешало. Боже, как же они были глупы. И только здесь, отрезанные от всего мира завесой дождя, они наконец могут соединиться.

Его руки стянули с нее мокрую сорочку, помогли избавиться от панталон — она и не заметила, когда он успел. Тонкая ткань упала на пол рядом с ее платьем, и Эмили осталась совсем обнаженной перед ним. Но вместо того, чтобы отстраниться или прикрыться, она только крепче прижалась к нему, чувствуя, как его кожа — горячая, влажная — касается ее.

Он подхватил ее — легко, словно она ничего не весила, — и усадил к себе на колени. Эмили обхватила его за шею, прижимаясь ближе, и он поцеловал ее снова — глубоко, медленно, давая время привыкнуть к его губам, к его языку, к его дыханию.

Она чувствовала под собой его бедра, затянутые в мокрую ткань брюк, и тепло его тела. А потом почувствовала другое — то, что не оставляло сомнений. Он был возбужден, и его желание упиралось в нее сквозь мокрую ткань, твердое, горячее, пугающее. Эмили замерла. Сердце заколотилось где-то в горле.

Он почувствовал, что она испугалась. Замер и сам — не

— Эмили, — прошептал он, и в его голосе послышался вопрос.

Позволит ли она ему продолжить? Или сейчас отступит, испугавшись собственной смелости?

Она смотрела на него. На его рыжие волосы, горящие огнем в отблесках пламени, на шрамы, на сосредоточенное, почти суровое лицо человека, который сейчас делал то, о чем мечтал, наверное, с той самой сцены в карете. И вдруг поняла, что бояться нечего. Что это — правильный момент. Они муж и жена. Она хочет этого. И это взаимно.

Вместо ответа она поцеловала его — уже не робко, не неумело, а так, как чувствовала: глубоко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй все, что копилось в ней все это время. Запустила руки в его волосы — мягкие, чуть влажные, пахнущие дождем, — и придвинулась еще ближе, хотя, казалось, это невозможно.

Его дыхание сбилось. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в ее спину, как все его тело напряжено, как он сдерживается из последних сил.

Он оторвался от ее губ, тяжело дыша, и на секунду прижался лбом к ее плечу. Его пальцы потянулись к пряжке ремня.

— Помоги мне, — попросил он хрипло.

Эмили не знала, как. Никто не учил ее этому. Но пальцы сами потянулись к мокрой ткани, расстегивая пряжку, пуговицы, стягивая промокшее сукно. Джозеф помогал ей — нетерпеливо, но осторожно, не вырываясь, не торопя.

Она и сама не спешила, берегла искалеченную ногу всю покрытую сеточкой бугристых шрамов, хотя горела от нетерпения. Когда брюки упали на пол, он откинулся назад, переводя дыхание, прислонился спиной к стене, и посмотрел на нее — обнаженную, стоящую рядом, с распущенными волосами, в отблесках догорающего огня.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо. — Боже, Эмили, ты просто…

Она не дала ему закончить. Поцеловала сама, снова усаживаясь на колени и прижимаясь к мужу всем телом, чувствуя, как его руки скользят по ее спине, по бедрам, сжимают ее так, словно он боялся, что она исчезнет.

Его рука опустилась ниже, между их тел, и он коснулся ее там, где она еще никогда не чувствовала ничьих прикосновений. Эмили вздрогнула, хотела отстраниться, но он не дал — только замер, дожидаясь, когда ее дыхание выровняется.

— Тихо, — прошептал он ей в самое ухо, целуя, — тихо. Сначала будет немного больно.

Она кивнула, не открывая глаз. Доверилась.

Он обхватил ее бедра руками и осторожно насадил на себя. Вошел в нее медленно — так медленно, что каждый миг растягивался в вечность. Эмили закусила губу, чувствуя, как тело сначала сопротивляется, как острая боль пронзает низ живота, заставляя ее вцепиться ногтями в его плечи. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что сейчас будет хуже.

— Все, — выдохнул он, замирая. — Все. Больше больно не будет.

Он не двигался. Просто держал ее, гладил по спине, по волосам, шептал что-то — тихо, неразборчиво, — пока ее тело не начало расслабляться, пока боль не отступила, сменившись чем-то другим — глубоким, тягучим, незнакомым, пока она не привыкла к нему у себя глубоко внутри.

Тогда он начал двигаться. Медленно, осторожно, каждое движение — словно спрашивал разрешения. Эмили прижималась к нему, чувствуя, как жар разливается по телу, как сбивается дыхание, как мир сужается до двух людей, сплетенных воедино посреди старой, прокопченной хижины.

Она не знала, что это будет так. Не знала, что его глаза, смотрящие на нее снизу вверх, могут быть такими — не насмешливыми, не колкими, а полными восхищения и какой-то первобытной, но не грубой страсти.

Она прижималась к нему все теснее, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в ее бедра, помогая двигаться в такт. И в какой-то момент все исчезло — страх, стеснение, мысли о том, правильно ли это, что подумают люди. Наставления гувернантки о том, что настоящая леди в брачную ночь должна думать об Англии, казались несусветной глупость. Остались только они вдвоем. Она не могла да и не хотела думать ни о чем, кроме как о муже и о своих ощущениях.

Когда все закончилось, они лежали на узкой, грубой лежанке, переплетенные телами, и не двигались. Джозеф уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы — уже не сжатые, а расслабленные — гладят ее плечо.

— Эмили, — прошептал он хрипло.

Она чуть повернула голову, показывая, что слушает его.

— Ты в порядке?

Она подумала. Прислушалась к себе. К боли, которая уже почти прошла, оставив после себя лишь слабый отголосок. К теплу, которое все еще жило где-то внутри.

— Да, — сказала она тихо. — Я в порядке.

Он поцеловал ее в висок и крепче прижал к себе. За окном все еще шумел дождь. И Эмили впервые была благодарна непогоде — за то, что они остались вдвоем, отрезанные от всего мира.

Глава 9: Под шум дождя. (5)

Эмили проснулась от того, что замерзла.

Огонь в очаге почти догорел — только красноватые, почти потухшие угли дотлевали в пепле. Сквозь щели в стенах пробивался серый, утренний сумрак. Дождь кончился. И напоминал теперь о себе только редким стуком упавших капель по крыше да по листве. За стеной фыркали лошади.

Они оба были обнажены и завернуты в старый, пропахший чем-то плед, который нашли в хижине. Ночью Джозеф жарко натопил очаг, да и их собственное тепло — от ласк, от близости, от того, что наконец-то случилось — согревало лучше любых дров. Но к утру все это исчезло.

Хижина постепенно вымерзала и холод вернулся — настойчивый, цепкий, заставляющий ее дрожать от каждого сквозняка. Плед, ночью казавшийся почти уютным, теперь был просто старой тряпкой, которая не спасала от сырости, но кололась.

Рука Джозефа тяжело, по-хозяйски лежала на ее талии, пальцы чуть сжимались даже во сне. Он дышал ровно, глубоко, и от этого дыхания волосы на ее затылке шевелились.

Она осторожно пошевелилась — тело отозвалось тупой, тянущей болью, напоминанием о том, что случилось ночью.

Джозеф продолжал спать. Рассматривая его лицо, Эмили в который уже раз поразилась, как оно меняется по сравнению с тем, когда он не спит. Сейчас он не выглядел ни опасным, ни жестоким. Глядя на него, такого спокойного и расслабленного, она вдруг подумала, что только ей известно, каким он может быть. Его могут бояться конкуренты и недолюбливать прислуга, видя в нем дельца или выскочку, но только она — Эмили — знает, какой он в действительности.

Его

Он не спал. Или проснулся от ее прикосновения — она не знала. Но его губы двигались медленно, лениво, словно он все еще пребывал в полусне, и это делало поцелуй особенно интимным.

Его ладонь скользнула по ее спине, опустилась ниже, прижимая ее к нему. Тела соприкоснулись — и она тут же почувствовала, что он желает ее. Так же сильно, как и ночью.

Она думала, что теперь, при свете холодного, занимающегося утра, ей будет стыдно. Ведь ночью, в неверном трепете огненных языков камина, почти ничего не было видно — тени скрадывали детали, оставляя простор для воображения. А сейчас… сейчас она видела его слишком хорошо.

Но с удивлением поняла, что ей все равно.

Стыд не приходил. Вместо него — тепло, разливавшееся откуда-то из глубины живота, мягкое, тягучее, согревающее лучше любого огня. Она слышала его дыхание — прерывистое, чуть рваное — чувствовала, как оно согревает ее щеку, как его пальцы впиваются в ее бедро, как он сдерживается, не торопя, осторожно, все еще не уверенный, что она привыкла к нему.

Эмили посмотрела на него. В полумраке, в сером утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели, его зеленые в обычном состоянии глаза казались почти черными. Но даже за пеленой страсти угадывался немой вопрос.

Она не ответила вслух. Просто придвинулась ближе. Сама. Без страха.

Он перевернулся, навис над ней, опираясь на локти, чтобы не придавить. Смотрел сверху вниз — и в этом взгляде не было ни вопроса, ни сомнения. Только тихая, уверенная нежность. Неужели она когда-то боялась этого человека?

Она провела пальцами по его груди, по ребрам, по шрамам, старым побелевшим и совсем новым, доставшимся ему после падения, и он прикрыл глаза, наслаждаясь ее прикосновениями.

Он вошел в нее — медленно, плавно, давая ей время — но ее бедра сами приподнялись ему навстречу. Эмили не узнавала себя. Не было ни страха, ни стыда, ни желания прикрыться. Только ритм — глубокий, тягучий, первобытный — и его губы, целующие ее шею, плечо, ключицы.

Она выгнулась, прижимаясь ближе, и почувствовала, как его дыхание сбилось. Он уткнулся лицом в ее волосы, замер на секунду, словно собирая силы, а потом задвигался быстрее — все еще осторожно, все еще следя за ее реакцией. Но она не хотела осторожности. Она обхватила его ногами — откуда только взялась эта смелость — притягивая к себе, и он сорвался — уже не контролируя себя, не думая, не сдерживаясь.

В какой-то момент она вскрикнула — тихо, почти беззвучно — и ее тело выгнулось дугой, прижимаясь к нему так тесно, что, казалось, между ними не осталось воздуха. Он замер еще на мгновение, а потом обмяк, уронив голову на ее плечо.

Они лежали, переплетенные, влажные, тяжело дышащие. Плед сбился. В хижине все еще было холодно, но теперь ее это не волновало.

Она поцеловала его в висок.

Он не открыл глаз. Только рука его, все еще лежавшая на ее талии, чуть сжалась — в знак того, что он почувствовал этот поцелуй. Они лежали так еще какое-то время.

— Нам пора, — сказал он хрипловато наконец.

— Знаю, — ответила она, но не пошевелилась.

Почему-то казалось, что стоит вернуться в поместье, как исчезнет та магия, что связала их здесь, но Джозеф, очевидно, придерживался иного мнения. Он мягко отстранился, прикрыл ее пледом и встал.

— Распорядись, когда мы вернемся, чтобы твои вещи перевезли в мою спальню, — сказал он, надевая брюки, — Хочу просыпаться в одной постели, а не как это у вас, у аристократов, там принято. Глупость какая. Какой смысл жениться. Если не выносишь общества супруга?

Он чуть прошелся, разминая, очевидно, затекшую после ночи ногу.

— Удивительно, Джозеф, — не удержалась Эмили, — Не ты ли говорил, что брак — это сделка двух? Напомнить тебе, при каких обстоятельствах происходила наша помолвка? — вернула она ему его же собственные слова и улыбнулась, смягчая тон, показывая, что это всего лишь безобидная колкость.

— Попробуй! — ответил он с усмешкой, — это лишь доказывает, как я был глуп тогда.

Он подошел к остывшему очагу, возле которого на веревке была развешана ее одежда, снял ее и, не глядя, кинул на плед рядом с ней.

— Давай, Эми, одевайся, — поторопил он, натягивая еще влажную сорочку. — А то совсем замерзнешь. Я не хочу торчать здесь до вечера.

— Ты всегда такой нетерпеливый по утрам? — спросила она, садясь на лавке.

— Только когда голодный, — ответил он, застегивая пуговицы.

Эмили потянулась к одежде. Потрогала панталоны — влажные, холодные, неприятные на ощупь.

— Одежда влажная, — пожаловалась она.

— Другой здесь нет, — он пожал плечами, — Давай, Эми, в поместье переоденешься.

Она вздохнула и начала одеваться — быстро, стараясь не думать о том, как неприятно липнет к телу холодная, сырая ткань.

Джозеф с трудом натянул сапоги, кряхтя и чертыхаясь, и сел рядом, переводя дыхание.

— Помоги мне с корсетом.

— Конечно.

Он молча кивнул, поднялся и встал у нее за спиной. Пальцы его принялись натягивать шнурки, затягивать, расправлять. Эмили чувствовала его дыхание на своей шее — теплое, ровное, успокаивающее.

— Готово, — проговорил он, протягивая ей платье, а затем помогая застегнуть его на спине.

Эмили расправила складки, пытаясь вернуть ему приличный вид, и почти сразу признавая бессмысленность этих попыток. Она окинула быстрым, оценивающим взглядом себя и его. Их светлая одежда, еще вчера сидевшая и выглядевшая безупречно, была испачкана травой и грязью. По подолу и на корсаже расплылись неопрятные пятна.

— Мы выглядим как бродяги, — обреченно сказала она, выходя из хижины, — Просто ужас, что подумают, когда увидят нас.

— А что они могут подумать? — сказал Джозеф, подходя к лошадям. — Что мы заблудились в лесу и переночевали в охотничьей хижине? Так это чистая правда. Все остальное — никого не касается.

Он взял поводья, отвязал кобылу.

— Давай, Эми, поторапливайся. Уверен, Донал или Дэниэлс уже подняли на уши всю округу. Чем дольше нас не будет, тем больше народу соберется нас встречать.

Эмили покраснела, представив эту сцену, и тут же подошла к своей лошади.

— Это будет скандал, — мрачно предсказала она, берясь за луку седла.

— Думаю, мы как-нибудь переживем это, — откликнулся ее муж, делая усилие, чтобы сесть в седло, — Зато наш

— Боюсь, это не то, к чему я стремилась. — вздохнула она.

— Ничего не поделаешь. Должно же у людей быть развлечение. Считай, что мы просто немного скрасим их скучную жизнь.

— Ты называешь скандал развлечением?

— Почему нет? — философски заметил Джозеф, — Чем еще, по-твоему, заниматься в этой глуши? Сплетни — единственное развлечение. Будем считать, что мы сделали доброе дело. Подарили местной публике тему для разговоров на месяц вперед.

Он поудобнее перехватил поводья.

— Поехали.

Эмили вздохнула, тронула лошадь, и они выехали на дорогу.

Вдалеке показался всадник. Увидев супругов, он тут же направил лошадь к ним. Эмили узнала одного из своих лакеев.

— Ты был прав, — тихонько сказала она мужу.

Джозеф насмешливо улыбнулся, подмигнул ей и пришпорил лошадь.

Глава 10: В Лондоне

Столица встретила Джозефа привычным шумом и суетой.

Он высунулся из окна кареты, вдохнул влажный, пропахший дымом и конским навозом воздух и улыбнулся. Чертов город. Грязный, шумный, вечно спешащий. Как же он его любил.

Карета свернула с Сент-Джеймс-стрит, нырнула в поток экипажей и покатила в сторону Сити. Джозеф смотрел на знакомые улицы, и его охватывало то особенное чувство, которое он испытывал только здесь, в сердце делового Лондона.

За окном проплывали фабричные трубы, извергающие клубы черного дыма, тяжелые телеги, груженые углем и железом, мастерские с распахнутыми воротами, откуда доносился звон молотов и шипение пара. Ломовые извозчики правили громадными конными фургонами, битком набитыми тюками с шерстью или бочками с вином. Повозки поменьше сновали меж ними, не боясь ни сутолоки, ни грязи.

Воздух был густым, пропитанным копотью и гарью — но для Джозефа этот запах был слаще всего. Запах работы. Запах денег.

Он любил этот город. Любил его суету, его бешеный ритм, его бесконечную, кипучую энергию. Лондон не спал никогда — он дышал, хрипел, кашлял, извергая из недр фабричный дым, но продолжал двигаться вперед, грохоча по рельсам конок, исторгая паровозные гудки, оглашая улицы криками разносчиков и набережные — фырканьем пароходов на Темзе.

Здесь, в этом хаосе, он чувствовал себя живым. Здесь он вырос, пробился наверх, стал тем, кем стал. Кент был хорош для отдыха — тишина, свежий воздух, умиротворение. Но Лондон... Лондон был его стихией. Эта бешеная гонка, эта необходимость принимать решения за доли секунды, этот азарт, когда ты ставишь на карту все и выигрываешь… или идешь на дно. Он скучал по этому.

Он смотрел на проплывающие вывески банков и контор, на клерков, снующих с папками под мышками, и чувствовал, как внутри разливается привычное, почти забытое за время в Кенте деловое возбуждение. Сейчас он вернется в свою контору, сядет в кресло, и мир снова завертится вокруг него. Контракты, счета, переговоры — все это он упустил, но все это помнило его и ждало.

Рэндольф, как всегда безупречный, сидел напротив и что-то помечал в своем блокноте. Донал пристроился рядом с дверью — он умудрился задремать, уронив голову на грудь и тихонько посапывая. Джозеф покосился на него, но будить не стал. Пока в этом не было смысла.

Мысли об Эмили нахлынули внезапно, как всегда в последнее время. Он смотрел на серые, закопченные лондонские улицы, а видел ее. Она была бледней, когда прощалась с ним на крыльце три дня назад. Держалась молодцом, но он заметил. Как поморщилась, когда наклонилась поцеловать его. Как на секунду замерла, прижимая ладонь к губам.

Уже неделю, как она чувствовала себя не важно. Мучалась тошнотой, отказывалась от привычных блюд, бледнела, жаловалась на духоту — и это в середине осени — и стала больше спать.

Он посчитал. Середина октября. Прошел уже месяц с той ночи в хижине. Месяц, как они стали по-настоящему близки. Месяц, как он каждую ночь засыпал и просыпался рядом с ней.

Он не был наивным юнцом. Знал, о чем могут свидетельствовать подобные симптомы. И надеялся, что это не просто совпадение. Но Эмили ничего не говорила, а он не торопил. Лишь окружил ее заботой.

Заметив, что ее стало тошнить от некоторых запахов, он отказался от неизменных яиц с беконом на завтрак и рыбы с жареной картошкой, которую любил с детства.

А в спальню и библиотеку, где так любила читать жена, распорядился принести больше подушек.

И выписал из Мейдстона несколько новых романов, которые невзначай положил на видное место. Пусть развлекается, когда есть время.

Он прекрасно знал, к чему может привести их близость, и, если это действительно случилось — он будет только рад. Мысль о том, что внутри нее уже может расти новая жизнь, заставляла его внутренне подбираться. Он не покажет вида, конечно. Но будет следить. Присматриваться. И надеяться.

И, черт возьми, он уже прикидывал. Если подтвердится — бывшие покои Эмили, те, что на солнечной стороне, с окнами на розарий прекрасно подойдут в качестве детской. Они сообщались с их спальней через смежную комнату, а значит няня будет под контролем. К тому же там светло, просторно. Ни к чему ребенку ютиться в тесной, темной комнатке. Особенно, если потом появится еще один малыш. Переделать, конечно, придется: обои посветлее, мебель поменьше, никаких тяжелых портьер, чтобы пыль не собиралась.

Он никогда не говорил об этом вслух. Даже себе не очень хотел признаваться. Но отделать от этой мысли было невозможно. Она уже жила в нем, пустила корни, тихо проросла. Наследник. Или дочь. Без разницы.

Он никак не намекнул Эмили о своих подозрениях при прощании. Только взял ее за руку да сжал пальцы. Не хотелось ему оставлять ее одну, но отменить поездку в Лондон он не мог. А ехать с ним она отказалась, и, видя ее состояние, он не стал настаивать.

Лишь перед самым отъездом, уже стоя на крыльце, встревожился внезапной догадкой и отозвал Дэниэлса в сторону, чтоб распорядиться об охране.

Нормальный дворецкий, думал он с досадой, уже давно бы сам позаботился. Не нужно было бы ничего объяснять, напоминать, угрожать. Хороший слуга — тот, кто действует на упреждение, кто видит на два шага вперед и понимает, что от него требуется, без лишних слов. Да только где ж взять хорошего?

Джозеф вздохнул. Дэниэлс был опытен, но на этом список его достоинств исчерпывался. Его по каким-то неведомым ему причинам ценила Эмили, хотя лично сам Джозеф считал это блажью. Но, как они договорились когда-то, он не лез в ее взаимоотношения с прислугой и не видел смысла делать это сейчас, когда жена, возможно,

Дэниэлса вечно нужно было подгонять. Сам бы он никогда не подумал о безопасности миссис Эттвуд. Ни за что не понял бы, что жена угольного короля — потенциальная мишень для любого, кто захочет навредить. И что даже в тихом Кенте нельзя расслабляться. Джозеф повелся на эту мнимую безопасность провинциальной Англии — и сполна поплатился за свое легкомыслие.

Вот и приходилось объяснять. Доходчиво. С угрозами. Просто по тому, что иначе Дэниэлс не понял.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, но так, что у дворецкого мороз пошел по коже. — С моей жены — ни волоса не должно упасть. Куда бы она ни пошла — за ней следом должны идти два лакея. Крепких, с дубинками. Чтобы в любой момент знали, где она, что делает, с кем говорит. Если она будет возражать — не слушать. Скажешь: приказ хозяина. И не вздумай ее пугать. Если я вернусь и узнаю, что ее хоть на минуту оставили без присмотра или перепугали до смерти, — Джозеф сделал паузу, чтобы дворецкий проникся важностью следующих слов, — Я тебя уничтожу. Лично прослежу, чтобы в Англии тебя не ждало ничего хорошего. Уяснил?

Дэниэлс посерел.

— Уяснил, сэр.

— Так исполняй! Чего же ты ждешь?

Он уже отворачивался, намереваясь вернуться к жене, когда услышал:

— А что мне передать миссис Эттвуд? — спросил бледный дворецкий и пояснил, — Как мне объяснить, зачем к ней приставлены двое лакеев?

Джозефу потребовалась секунда или две, чтобы осмыслить этот бред.

— Ты издеваешься? Я должен придумать это за тебя? — взорвался он, — Переодень их в чертовых садовников! Да хоть принцесс! Скажи ей, что они… Дьявол! Да мне все равно! Убирайся!

Дворецкий исчез, а Джозеф выпрямился, одернул сюртук, и подошел к жене, которая хоть и не слышала весь разговор, но точно поняла, что муж отчитал ее дворецкого. Она была этим не довольна. Но уж лучше так, чем позволить Эмили проявлять излишнюю самостоятельность.

С удовлетворением он отметил, как через несколько минут из дома вышли трое лакеев и незримой тенью встали за спиной жены. По-видимому, Дэниэлс так проникся, что решил перестраховаться. Или просто испугался. Джозефу было без разницы — лишь бы все оставалось так. Он чуть успокоился, хоть досада от того, что приходится втолковывать прописные истины болвану, который должен был бы сам догадаться, никуда не делась.

Карета тем временем уже въезжала в Сити. Узкие улицы сменились широкими, вместо фабричных труб взору открылись строгие здания банков и торговых домов. Грязные дороги остались далеко в предместьях, карета теперь ехала по брусчатке. Экипажей стало больше, плотность движения выросла, извозчики переругивались, прокладывая себе путь.

— Сначала в контору, — бросил он, не глядя на спутников.

Рэндольф, сидевший ближе всех, постучал в окошко и передал распоряжение кучеру.

Вскоре они свернули на знакомую улицу, и карета остановилась у здания — неприметного, но дорогого, с массивными дубовыми дверями и бронзовой табличкой: «Джозеф Эттвуд и Ко».

Джозеф вышел, разминая затекшую ногу, и тяжело оперся на трость. Он стал ходить значительно свободнее, чем месяц назад. Мог даже пройти небольшое расстояние без трости. Но, как и говорил когда-то доктор Мэтьюз, хромота останется с ним навсегда.

— Рэндольф, — сказал он, не глядя на камердинера, — езжай в отель. Распакуй вещи. Ты свободен до вечера.

— Слушаюсь, сэр, — кивнул он.

Карета отъехала. Джозеф кивнул Доналу, и тот, казалось, не проронивший за весь день и двух слов, невозмутимо двинулся следом.

В приемной его не ждали. Клерки, до того лениво перекидывавшиеся фразами, при его появлении вскочили и замерли. Джозеф заметил, как несколько людей скользнули взглядами по его трости — и тут же отвели в сторону, надеясь, что он не заметил их любопытства. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, зачем-то покраснел, кто-то смотрел с плохо скрываемым ужасом. Определенно, его появление не осталось незамеченным и произвело впечатление.

Джозеф усмехнулся про себя. Все дело в трости и хромоте. Он почти свыкся с этими атрибутами своей новой жизни, но остальные видели его таким впервые. С удовлетворением он отметил, что так производит даже больший эффект, чем прежде. Хоть какой-то прок от этой чертовой штуковины.

Он пошел по коридору, отбивая тростью ритм. Стук — пауза. Стук — пауза. Люди шарахались, прижимались к стенам, расступаясь перед ним. Взгляды — быстрые, испуганные — то и дело падали на трость, на его хромоту, на лицо, которое, должно быть, выглядело мрачнее обычного, на шрам на лбу, который он и не думал прикрывать волосами. Все вокруг забегало, зашептало, засуетилось. Гремели стулья, шуршали бумаги.

Он не оборачивался. Пусть смотрят. Пусть боятся. Страх иногда не менее полезен, чем уважение.

— Отчеты за последние полгода, — бросил он, даже не глядя на дрожащего от волнения главного клерка, который выскочил ему навстречу. — Сводку по контрактам. Банковские выписки. Бухгалтерский баланс. Все. В мой кабинет через пять минут. Передашь с мистером Джойсом, — назвал он фамилию Томаса.

— Слушаюсь, сэр! — главный клерк подобострастно поклонился, будто надеялся, что Джозеф не заметит, как он пялился на его трость, и поспешил скрыться.

Он вошел в кабинет, в котором не был с того момента, как уехал в Шотландию, огляделся. Все на своих местах: тяжелые портьеры, массивный письменный стол, кресло, в котором он провел тысячи часов. Лишь шкафы, прежде снизу до верху забитые папками и бумагами, сияли девственной чистотой.

Хорошо, что Томас догадался оставить здесь все, как прежде. Джозеф не любил подобных перемен. Почему все не могут быть такими же, как он или как, к примеру, этот ирландец? Он покосился на Донала. Тот бесшумно пристроился у двери, сложив руки на груди — тень, которая не мешает, но всегда рядом. Интересно, о чем он думает?

Хотя какая, впрочем, разница? Он платит ему за кулаки.

Джозеф опустился в кресло, откинулся на спинку, попытался удобно пристроить ногу и понял, что ему не хватает низенькой скамеечки. Дома он уже привык к ней. Нужно будет завести здесь что-то подобное.

А потом он снова подумал о том, что не давало ему покоя уже месяц.

Эмили не выносила Лондон. Ни воздуха, ни шума, ни суеты. И в ее положении деревенская жизнь с ее тишиной, свежестью и размеренным ритмом — не каприз, а необходимость. Разумеется, роженицам полезнее в провинции, чем в этой копоти и духоте. Он сам ненавидел этот отвратительный рыжий туман, опускавшийся на город осенью, и вонь, доносившуюся с Темзы летом, но был готов мириться, потому что это составляло часть его жизни.

Его дела, вся его империя

Что делать? Он задавал себе этот вопрос уже в сотый раз.

Может, найти толкового управляющего? Того, кому можно доверить контору, переговоры, подписание бумаг? Чтобы самому не мотаться в Лондон каждую неделю, а приезжать, к примеру, раз в месяц?

Да где ж такого взять? Томас — единственный, кто справился бы, но он больше нужен на шахтах в Шотландии, иначе все усилия Джозефа пойдут прахом, а в следующем году «Глен-Айрон» должен был принести первую прибыль. Не разорваться же Томасу между Глазго и Лондоном. Даже Джозеф не может от него этого требовать.

Остальные... Он перебрал в уме кандидатуры и поморщился. Либо ловкачи, которым нельзя доверять, либо честные дураки. И не понятно, какая категория принесет бед больше. Ни одного, кто сочетал бы и ум, и порядочность, и понимание его методов.

Все равно придется мотаться. Хотя бы раз в неделю, а то и чаще. А это — полтора дня туда, полтора обратно, если дороги хорошие и кони резвее некуда. Если нет — и все три. Как это совместить с больной ногой, с усталостью, с желанием быть рядом с женой?

Да никак.

Он потер переносицу — головная боль всякий раз возвращалась, когда он думал об этом. Чертов Лондон. Чертов Кент. Как ему разорваться?

Джозеф вдруг с тоской подумал, что раньше было проще. Не потому, что было легче, а потому что не было ничего другого. А теперь... теперь он оставлял часть себя там, в Крэмби-Холле, и без нее здесь, в Лондоне, все стало каким-то пустым и бессмысленным. Даже воздух.

Будучи женатым человек, он чувствовал себя так, словно был холостяком. И ему это не нравилось.

Он откинулся на спинку кресла, уставился в потолок.

— Черт, — сказал он вслух. — Ну почему все не может быть просто?

Донал, по-прежнему стоявший у двери, даже бровью не повел. Ирландец привык, что хозяин разговаривает сам с собой.

Джозеф посмотрел на него — на эту коренастую, невозмутимую фигуру, которая молчала, когда нужно, и говорила, когда приказывали. И вдруг его прорвало.

— Что ты на меня уставился? — рявкнул он, хотя Донал даже не смотрел в его сторону. — Стоишь как истукан, только место занимаешь. Не видишь, я думаю? Мне твое присутствие сейчас не нужно. Проваливай.

Донал молча кивнул, не спрашивая, куда.

— Кофе принеси, — буркнул Джозеф, раздражаясь все больше. — И газету свежую. И распорядись, чтоб привезли обед из ресторана.

— Слушаюсь, сэр, — Донал бесшумно открыл дверь и вышел.

Джозеф остался один. Провел рукой по лицу.

Вот так всегда. Когда внутри все кипит, он срывается на тех, кто рядом. Донал — крепкий, стерпит. Но черт бы побрал эту досаду. Он чувствовал себя загнанным в клетку, где каждое решение вело к потерям. Оставить Эмили в Кенте — значит редко видеть. Везти в Лондон — значит рисковать ее здоровьем. Найти управляющего — невозможно. Мотаться — убьешься.

Он вновь потер переносицу, прикрыл глаза.

— Ладно, — сказал он себе, возвращая привычную маску спокойствия. — Разберемся.

Джозеф открыл глаза, услышав осторожный стук в дверь.

— Войдите.

Томас шагнул через порог, привычно кивнул, положил на край стола массивную папку с бумагами и поправил очки. Удивительно, как за два года из нервного, путающего бумаги молодого человека он превратился во второго человека в его империи.

— Сэр.

— Проходи, — Джозеф указал на кресло. — Ты сияешь как новенький шиллинг, значит у тебя хорошие новости. Выкладывай.

Томас сел, разложил на столе бумаги. Он выглядел немного самодовольно, но ему Джозеф был готов простить больше, чем любому другому.

— Я навел справки, как вы просили, сэр. О сэре Альберте Ласселле...

Джозеф подался вперед, положив локти на стол. Ну наконец-то…

Глава 10: В Лондоне. (2)

— Мне удалось кое-что выяснить, — нарочито скромно начал Томас, явно ожидая похвалы, и открыл верхнюю папку, углубляясь в свои записи.

Джозеф нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, еле сдерживаясь, чтобы не рявкнуть, торопя его.

— Он самозванец. — глядя в свою папку, продолжил молодой человек, — Его зовут Элвин Холт. Он бастард покойного сэра Ласселла…

Ему было десять лет, когда он увидел, как к дому подъезжает карета.

Расшитые ливреи на лакеях, на дверцах — незнакомый герб, а лошади так хороши, как ни у кого вокруг. Карета остановилась прямо напротив входа в их с матерью коттедж и оттуда вышел какой-то богатый господин.

От него пахло табаком и чем-то еще. Каким-то странным ароматом, как от цветка. Никто не пах так хорошо. И выглядел он столь внушительно, как никто из виденных до этого им взрослых, хотя он не был ни высок, ни грузен.

Он подошел к мальчику, игравшему камешками на крыльце, поднял его подбородок двумя пальцами и посмотрел на лицо. Мальчишка, обычно не отличавшийся робким нравом, замер, смущенный бесцеремонностью манер и богатством незнакомца. Он внимательно наблюдал за его реакцией.

Тот похоже удовлетворился видом ребенка, потому что улыбнулся, взъерошил его волосы в отвратительно-фамильярном жесте словно имел какое-то на это право, и, порывшись в кармане, вытащил оттуда горсть леденцов в яркой обертке, красных, желтых, зеленых, похожих на драгоценности.

Не произнес ни слова, но с уверенностью, словно дом был его, прошел во внутрь.

Элвин не стал есть леденцы. Только завернул в тряпицу и сунул в карман, чтобы потом припрятать. Даже в десять лет он знал: такие вещи не едят. Их копят. А людей, которые приезжают в таких каретах, запоминают.

Через несколько минут окно на кухне приоткрылось, и из него высунулась дрожащая мать. Она смотрела на Элвина, но не видела его. Взгляд ее был где-то далеко, внутри, наполненный чем-то, что он не умел пока распознать.

— Элвин, — голос ее сорвался, она прокашлялась и заговорила снова, уже резче, отрывистее. — Ступай к молочнику. Живо. И чтобы ноги твоей в доме не было, пока я не разрешу.

— Но я уже ходил утром, — начал было он, не понимая.

— Делай, что говорят!

Она захлопнула окно так, что оно задрожало. Элвин остался стоять на крыльце, сжимая в кулаке леденцы, и пытался понять, что только что произошло.

И было ли это то, о чем она без устали твердила сколько он себя помнил. И вдруг с холодной ясностью он понял: это случилось. Он дождался.

Он знал, что коттедж, в котором они с матерью живут,

Мать не работала и все время посвящала сыну.

Соседские мальчишки иногда дразнили его тем, что у него нет отца, а про его мать говорили такое, что нельзя повторить. Иногда он возвращался в слезах, и тогда она усаживала его на колени, баюкая в кольце своих теплых рук, пахнувших молоком и хлебом, и говорила-говорила-говорила…

О том, что он лучше всех их. Что эти мальчишки — с их грязными рубашками и глупыми играми — и в подметки ему не годятся. Что они и мизинца его не стоят.

О том, что его отец — важный человек, джентльмен. Что у отца есть деньги, дом, слуги, земли. Что он не какой-нибудь там лавочник или фермер, а настоящий лорд. И что однажды — она не говорила, когда, но «однажды» звучало как заклинание — он приедет за ним. Заберет его. И тогда Элвин больше никогда не вернется в этот коттедж, к этим мальчишкам, к этой жизни.

О том, что ему, Элвину, уготовано блестящее будущее. Что он будет учиться с лучшими учителями, носить лучшую одежду, есть лучшую еду. Что он станет важным человеком, и тогда те, кто смеялся над ним, будут кланяться и завидовать.

Она продолжала говорить, пока ее монотонный, не лишенный приятности голос, не превращался в колыбельную, пока слезы не высыхали, кулаки не разжимались, а веки не тяжелели. И Элвин верил. Потому что мать никогда ему не врала. Потому что каждую ночь она ложилась к нему, гладила по голове, шептала и рисовала картины будущего, которое он уже считал своим.

Он ждал. И считал дни до того, когда за ним приедет отец и заберет к себе. Туда, где у него будут слуги, лучшие учителя, красивая одежда.

Где все будут ловить каждое его слово. Где любое его желание будут исполнять, не смея отказать. Где никто не посмеет смотреть на него свысока или перечить. Где будут бояться одного его недовольного взгляда.

Элвин вприпрыжку бросился выполнять поручение — хотелось показать неведомому гостю, какой он понятливый и сметливый. Он вернулся лишь тогда, когда солнце, миновав зенит, начало медленно клониться к закату, удлиняя тени деревьев и окрашивая их в густые, красновато-золотистые тона.

Но и тогда ему пришлось слоняться поблизости — то прислониться к покосившемуся забору, то присесть на корточки у дороги, вычерчивая прутиком бессмысленные узоры в пыли — чтобы не пропустить тот миг, когда его позовут.

Мысли его метались: то он представлял, как незнакомец уедет, даже не попрощавшись, оставив все как прежде; то вновь прокручивал в голове момент, когда тот поднял его подбородок двумя пальцами, и теперь этот жест не казался отвратительно-фамильярным. Напротив — от этого воспоминания внутри разливалось что-то странное, щекочущее, похожее на гордость.

И вот незнакомец наконец вышел — неторопливо, с видом человека, который никуда не торопится, потому что это мир должен ждать его, а не наоборот. Он окинул двор беглым, хозяйским взглядом, заметил прижавшегося к забору мальчишку и коротким, властным жестом подозвал его. Элвин, сам не понимая, как это вышло, сорвался с места и подбежал, уже чувствуя, что жизнь его теперь сделает крутой поворот.

Богатый господин представился его отцом и сообщил, что забирает его — Элвина — с собой.

На крыльцо вышла мать. Она держалась с трудом — плечи ее поникли и вздрагивали, губы были плотно сжаты, словно она боялась, что любое сказанное слово разобьет хрупкую иллюзию, которую она столько лет выстраивала.

В руках у нее был узел с вещами — аккуратно сложенная, добротная одежда — и плетеная корзинка с кое-какой едой: краюхой хлеба, завернутой в чистое полотенце, парой яблок, небольшим куском сыра. Все, что она смогла наскоро собрать сыну в дорогу.

Элвин смотрел на нее и вдруг с острой определенностью осознал: они теперь из разных миров. Ее мир пах молоком, хлебом, яблоками — теми самыми деревенскими, домашними запахами, которые он впитывал с пеленок и которые до сегодняшнего дня казались ему единственно возможными. Здесь, рядом с отцом, от которого исходил дым дорогой сигары и тот самый неуловимый, сладковатый аромат, похожий на запах тепличных цветов, все было иначе.

И эти запахи — незнакомые, чуждые, манящие — вдруг стали для него знаками нового мира, мира, куда матери не было входа. С ее деревенскими замашками, с ее узлом тряпья, с ее корзинкой еды, которую здесь сочтут нищенской подачкой, она останется там — в прошлом. А он уедет в будущее. И между ними отныне пропасть, которую не перепрыгнуть, не перешагнуть, не перекрыть никакой сыновней любовью.

Богатый господин даже не взглянул на нее. Он бросил коротко, не поворачивая головы, словно обращаясь к пустоте:

— Убери тряпье. Еду оставь — не нужна. И не мешай.

Мать замерла, прижав узел к груди. Глаза ее наполнились непролитыми слезами, но она не проронила ни слова. Только кивнула — коротко, покорно, как кивают тем, кому не смеют перечить. И, чуть помешкав, попятилась назад, в темноту приоткрытой двери, будто боялась, что, если не послушает, весь ее тщательно выстроенный мир рухнет.

Элвин смотрел на это с каким-то странным, двойственным чувством. Ему было жаль мать — но лишь самую малость, где-то очень глубоко внутри. Как бывает жалеешь котенка, которого сам должен утопить — жалость есть, но она где-то на поверхности, а внутри уже все решено, рука занесена, и знаешь, что не остановишься.

Гораздо сильнее в нем говорило другое: вкусная еда, о которой она столько лет твердила — теперь его; лучшая одежда, о которой он мечтал, засыпая под ее убаюкивающие рассказы о блестящем будущем — тоже станет его.

И даже этот резкий, пренебрежительный тон отца, его властные жесты, его уверенность в том, что весь мир должен подчиняться его прихотям — все это вдруг перестало казаться обидным, а стало казаться единственно правильным.

Теперь сам Элвин был частью этого мира. Мира, где не спрашивают — где приказывают. Где не благодарят — где берут. И что теперь ему следует как можно скорей порвать с этим глупым деревенским миром матери и окунуться в мир отца, перенять его манеры, язык и запахи.

Все, о чем она говорила столько лет, обретало наконец смысл. Смутные обещания превращались в плоть и кровь. Он, Элвин, сын этого важного человека, скоро сядет за один

Лакей в расшитой ливрее — еще одна деталь из будущего, которое наконец-то становилось настоящим — помог ему взобраться в карету. Элвин сел рядом с отцом; кожаные подушки мягко приняли его тело, пахло дорогим деревом и тем самым цветочным ароматом, который теперь навсегда станет запахом его новой жизни.

Отец даже не взглянул на него — сразу уткнулся в какие-то бумаги, и Элвин понял, что так и должно быть. Его место — рядом, но позволять себе лишнего не следует. Он молча уставился в затянутое легкой дымкой окно, за которым проплывали окрестности, мельком глянул на мать, вышедшую на крыльцо теперь, когда карета отъехала, с все еще унизительным узлом тряпья и корзинкой с едой, слишком простой для такого, как Элвин. Она скоро станет чужой. Уже становится. И, чего уж скрывать, ему было все равно.

И впервые в жизни он почувствовал холодное, колючее удовлетворение — такое, какое испытывает человек, который после долгой, изнурительной дороги наконец-то ступил на порог дома, где ему и положено быть.

Единственное, что омрачало это почти совершенное счастье — мысль о мальчишках, столько лет дразнивших его безотцовщиной. Они никогда не узнают, насколько он теперь выше их. Они так и останутся в грязи своих дворов, в вечной погоне за пенни, в мире запахов молока и хлеба — а он... он едет в свое будущее. И это будущее обещает быть блестящим.

Как и было обещано.

Глава 10: В Лондоне. (3)

Они были похожи как две капли воды — первое, о чем подумал Элвин, увидев брата. И тут же вдруг осознал: отец приехал не от большой к нему любви, а чтоб убедиться в фамильном сходстве. Он смотрел на незнакомого мальчишку, своего единокровного брата, и тут же почувствовал к нему холодную, глухую неприязнь.

Мать врала. Он не был особенным.

Он продолжал рассматривать Альберта и как будто смотрелся в зеркало — но в то самое, которое искажает изображение. Амальгама стерлась, и вместо четкого, живого отражения — мутный, болезненный силуэт, который посмел носить его черты.

Те же серые глаза — но глаза Элвина искрились живым, насмешливым умом, быстрым, цепким, готовым в любую секунду ухватить суть. Он смотрел на мир так, будто оценивал, чем тот может ему быть полезен. Глаза же брата смотрели отстраненно, словно сквозь пелену — тяжелые, влажные, с красноватыми прожилками, с темными кругами внизу, будто он никогда толком не спал. Но когда они встретились со взглядом Элвина, в них вдруг вспыхнуло что-то совсем иное — не страх, не вражда, не настороженность, а радость. Неприкрытая, взрослая радость на детском лице, совершенно неуместная здесь и сейчас.

«Он обрадовался мне, — с холодным изумлением подумал Элвин. — Он меня не боится. Он меня ждал.»

Он продолжал рассматривать мальчика. Те же светлые, коротко стриженные волосы — но у Элвина они лежали жестко, непокорно, то и дело выбиваясь из прически, словно сама его натура отказывалась подчиняться правилам. У брата же волосы казались тонкими, безжизненными, прилизанными. Они обрамляли лицо тусклыми прядями. Ни одного непокорного завитка — только мертвенная, идеальная гладкость, за которой угадывалась твердая рука камердинера и многолетняя привычка держать себя в узде.

Те же благородные аристократичные черты лица — но у Элвина они были чуть полнее, мягче, как будто сглаженные привольной деревенской жизнью. Брат же напротив выглядел так, будто природа создала его из одних углов — подбородок, скулы, нос, все заостренное, острое, болезненное. Кожа бледная, с синеватым отливом, полупрозрачная, почти просвечивающая.

Но при этом — и это бесило Элвина с первой секунды — брат держался с холодным достоинством человека, которому только это и остается, который принял свою судьбу и не ропщет на нее. Он сидел в кресле с отвратительно-прямой спиной, с этим ужасным полудохлым видом и безмерно раздражал его, потому что даже в болезни не выглядел жалким.

Это было невыносимо

А еще он смотрел на Элвина так, словно в самом деле ждал от него проявления родственных чувств. На его бледных, почти бескровных губах появилась робкая, неуверенная улыбка — такая трогательная, такая искренняя, что у него свело скулы от омерзения.

— Как хорошо, что ты приехал, — сказал Альберт. Голос его был тихим, прерывистым — каждое слово давалось с трудом, но в нем слышалась радость. — Я думал, ты не захочешь.

«А ты бы отказался от такой жизни, дурак?» — с холодной ненавистью подумал Элвин, но вслух ничего не сказал.

— Я знал, что у меня есть брат, — продолжал Альберт, не замечая холодности Элвина. — Отец рассказал мне о тебе, но мама была против. Теперь… — на секунду голос дрогнул, но он совершенно не по-детски взял себя в руки и продолжил, — не важно. Я столько времени мечтал, что ты приедешь, — и добавил, позволив себе на одно мгновение стать тем, кем он был на самом деле — одиноким, испуганным ребенком, — его голос прозвучал как мольба, — Ко мне никто никогда не приходит.

Элвин с холодным бешенством понял, что этот больной, полуживой ребенок, который выглядел на семь лет, а не на девять, этот тщедушный, узкоплечий мальчик с тонкими, как птичьи лапки, руками рад его приезду. Он не ревнует. Не завидует. Не боится, что Элвин отнимет у него что-то — имя, наследство, любовь отца.

Хотелось подойти и ударить его кулаком в лицо, чтобы стереть эту глупую блаженную улыбку. Расплатиться за это идиотское дружелюбие. Чтобы увидеть, как на лице расцветает такая же злоба, как у самого Элвина в душе.

— Мне всегда хотелось иметь брата. Мы с тобой обязательно подружимся, — добавил тем временем Альберт, даже не подозревая о тех чувствах, что одолевают Элвина.

Тот вдруг со смесью удивления и возмущения понял, что этот ребенок, похожий скорей на высохший труп, думает прожить достаточно долго, чтобы стать ему другом.

Это показалось оскорбительным.

Мальчиков развели.

Элвина поселили в дальней комнате — достаточно просторной, чтобы он не чувствовал себя стесненно, но достаточно далекой от отцовских покоев, чтобы случайно не пересекаться с родителем чаще необходимого.

Можно было бы предположить, что сэр Ласселл избегает своего бастарда, но нет. Тот, казалось, не выносил присутствия и своего законного сына. Встречались они как правило за завтраком, который подавали рано, и никогда — чаще одного

Альберт жил в другом крыле — в домашней лечебнице, которую оборудовали специально для него: широкие двери, пандусы вместо лестниц, кресло на колесах в углу спальни на случай, когда припадки были так часты, что он не мог ходить.

В комнате витал тяжелый, железистый запах — пахло лекарствами, настойкой опия, чем-то горьким и приторно-сладким одновременно и железистым — кровью — от десятков кровопусканий. Эти запахи, казалось, пропитали стены, шторы, даже деревянные половицы под ногами. Элвин почувствовал его сразу, как только переступил порог, и едва удержался от того, чтобы не поморщиться.

Он увидел кресло брата в первый же день. Оно стояло у окна — обтянутое темно-синим бархатом, выцветшим на солнце до грязновато-серого по краям. Высокие подлокотники лоснились от частого использования. Широкие колеса с железными спицами врезались в ковер, продавив две параллельные колеи: к окну и от окна. И так тысячи раз. Каждый день.

Заметив его взгляд, Альберт пояснил:

— Не обращай внимания, — сказал он, кивнув на кресло. — Это в те дни, когда мне совсем плохо, — и тут же торопливо добавил, как будто желая успокоить брата. — Не переживай. В последнее время мне лучше.

Элвин ничего не сказал. Ему не было никакого дела.

Его мать, та недалекая женщина, которую он оставил в прошлой жизни, тоже временами жаловалась на здоровье — то голова болит, то сердце схватит, то просто «не в силах встать с постели». Элвин давно научился не верить этим жалобам. И потому, услышав нытье брата на здоровье, решил: ну да, видно же, слабый, хилый. Что с него взять? Не его дело. Отец привез его сюда не для того, чтобы он нянчился с больным.

Первые дни мальчики почти не пересекались. Альберт жил в своем крыле, Элвин — в своем. За общим столом встречались редко — Альберту часто приносили еду в комнату, потому что он неважно себя чувствовал. Элвин не придавал этому значения.

Но через неделю это произошло.

Он сидел в библиотеке, располагавшейся неподалеку от покоев брата, — листал книги, разглядывал корешки, привыкал к новому дому. Дверь была приоткрыта, и из коридора доносились обычные звуки: шаги слуг, приглушенные голоса, скрип половиц.

А потом — крик.

Не громкий, нет. Скорее сдавленный, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. А за ним — тяжелый, глухой удар, будто мешок с песком сбросили на пол.

Элвин замер. Прислушался.

— Мастер Альберт! — голос горничной, испуганный, срывающийся. — Срочно позовите доктора!

Элвин не двинулся с места. С минуту сидел в кресле, глядя в раскрытую книгу, и слушал, как в коридоре хлопают двери, кто-то бежит, кто-то отдает распоряжения. Потом любопытство пересилило — или что-то другое, чему он не хотел подбирать названия.

Он вышел в коридор. У двери в комнату Альберта толпились слуги. Кто-то держал нашатырь, кто-то — чистое полотенце. Горничная, бледная, с дрожащими губами, стояла на коленях на пороге и что-то шептала.

Элвин подошел ближе.

Альберт лежал на полу. Скрюченный, с закатившимися глазами, с запекшейся пеной у губ. Его тело била крупная дрожь, руки и ноги дергались в нелепых, неконтролируемых движениях. Он не кричал — он хрипел, издавая какой-то низкий, животный звук, которого Элвин никогда раньше не слышал.

Элвин застыл на пороге. Не от страха — от непонимания. Он видел больных, видел умирающих, видел пьяниц в судорогах. Но такого — чтобы ребенок, почти ровесник, корчился на полу в собственной пене, обмочив штаны, а взрослые слуги стояли вокруг и ничего не могли сделать — такого он не видел никогда.

— Что это с ним? — спросил он. Голос прозвучал ровно, холодное любопытство — не более.

— Припадок, — ответила горничная, не оборачиваясь. — Сейчас пройдет. Отойдите, пожалуйста, вы только мешаете.

Элвин отошел. Не потому, что испугался, а потому, что не хотел быть к этому причастным. Он стоял у стены, смотрел на брата, который бился в судорогах, и не чувствовал ничего, кроме холодного, оценивающего любопытства.

Припадок длился, как показалось Элвину, целую вечность. Потом судороги стихли, тело расслабилось, глаза закатились глубже — и Альберт затих. Слуги подхватили его, уложили на кровать, расстегнули ворот рубашки, принялись раздевать, стали вытирать лицо влажным полотенцем.

— Он жив? — спросил Элвин.

— Жив, — ответила горничная, — Сейчас придет в себя.

Элвин не ушел. Просто продолжал стоять в дверях и смотреть, как бледное, мокрое лицо Альберта медленно обретает цвет, как веки дрожат, пытаясь открыться, как губы шевелятся, силясь произнести что-то неразборчивое.

Альберт очнулся через несколько минут. Сначала не понял, где находится, — смотрел в потолок мутными, ничего не видящими глазами. Потом взгляд сфокусировался, наткнулся на Элвина, стоящего в дверях.

— …Элвин, — прошептал он почти без сил с какой-то отчаянной мольбой. — Не уходи. Пожалуйста.

Элвин не ответил. Не ушел и не подошел. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел.

Один из слуг — пожилой, с седыми бакенбардами — перехватил его взгляд и, видимо, истолковал по-своему. Он подошел, положил руку на плечо Элвина, слегка сжал.

— Ничего, мистер Холт, — сказал он негромко. — Первый раз всегда страшно. Вы привыкнете.

Элвин замер. На секунду в нем вспыхнуло желание сбросить эту руку, огрызнуться, сказать, что он не боится, что ему все равно. Но вовремя остановился.

Он поднял на слугу глаза — и изобразил на лице нечто, похожее как он надеялся, на испуг. Или на растерянность. Или на благодарность за участие. Он сам не знал, что именно у него получилось и зачем ему притворяться, но слуга кивнул с пониманием и отошел.

«Вот, чего от меня ждут, — подумал Элвин. — Вот, как нужно себя вести».

Он ничего не чувствовал. Ни страха, ни жалости, ни отвращения. Только холодное, ясное понимание: он только что солгал без единого слова. И сделал это хорошо.

В тот вечер, лежа в постели, он прокручивал эту сцену снова и снова. Слуга, наверное, уже рассказал другим:

«Мальчик перепугался, бедный, первый раз увидел припадок».

Никто не усомнится. Никто не заглянет ему в душу. Потому что все видят то, что хотят видеть.

«Маска, — решил он. — Нужна маска».

Не та, которую надевают и снимают. А та, которая становится второй натурой. Чтобы никто — никогда — не узнал, что у него внутри. Чтобы он мог стоять у двери, скрестив руки на груди, и смотреть, как брат бьется в судорогах — а все вокруг думали бы, что ему больно, страшно, жалко.

Элвин улыбнулся в темноте. Это не трудно. Это обещает быть интересным.

На следующий день за завтраком отец сказал ему:

— Теперь ты знаешь. У Альберта падучая. Приступы

Элвину хотелось сказать, что он не собирается нянчить брата, но это испортило бы все дело.

— Хорошо, сэр, — вместо этого ответил он.

— Чудесно, — холодно сказал отец, по-видимому, даже не допуская мысли, что ответ будет иным.

Доктор объяснял на следующий день. Принес манекен — чучело, набитое соломой, от которого проку-то было больше, чем от жалкого инвалида — показал, как уложить больного на бок, как подложить что-то под голову, как расстегнуть ворот, как вставить между зубов ложку, обернутую тканью. Элвин слушал, запоминал, кивал в нужных местах, задавал вопросы. Делал все, чтобы казаться почтительным, послушным и участливым придурком.

— Вы поняли, мистер Холт? — спросил доктор.

— Понял, — ответил Элвин.

— Покажите.

Элвин подошел к манекену. Первым порывом было резко, грубо перевернуть его, но нельзя было при докторе обнаружить свое истинное отношение. А потому он был бережен и аккуратен, словно с младенцем, и сделал все, что требовалось. Доктор кивнул:

— Вы быстро схватываете, — похвалил он.

Глава 10: В Лондоне. (4)

Через неделю после приступа возобновилось домашнее обучение, прерванное, как оказалось, из-за нездоровья Альберта. Их учили одни и те же учителя. Они приезжали к ним обоим, занимались в большой библиотеке, где Альберт сидел в своем кресле, а Элвин — на обычном стуле рядом с ним.

Его брат был слаб, но не глуп. Он схватывал латынь быстрее, чем Элвин, и математику — тоже. Но каждый урок давался ему ценой нечеловеческого напряжения. Через час занятий его лицо становилось серым, пальцы начинали дрожать, дыхание — сбиваться. Учитель косился на него с тревогой, Элвин — с равнодушным интересом, который научился прятать за маской беспокойства.

— Может быть, вам отдохнуть, мастер Альберт? — робко предлагал учитель.

— Я в порядке, — отвечал тот, но голос его предательски срывался.

Их было невозможно не сравнивать. Элвин, прежде не учившийся ничему, был голоден до знаний. Он схватывал все на лету, запоминал с первого раза, решал задачи быстрее и почти никогда не ошибался. Учителя хвалили его, ставили в пример, говорили отцу:

«Старший мальчик чрезвычайно способный, он далеко пойдет».

Элвин слышал эти похвалы и чувствовал, как внутри разливается торжество. Он — лучший. Он — тот, на кого обращают внимание. Скоро отец поймет, что он достоин носить его имя.

Тот не приходил на их занятия. Он вообще редко появлялся в их части дома. Элвин по-прежнему видел его только за завтраком — и то не всегда. Баронет сидел во главе стола, ел молча, изредка бросая короткие взгляды то на одного сына, то на другого.

Можно было бы подумать, что он вовсе не интересуется жизнью сыновей. Или считает свое вмешательство в их жизнь более, чем достаточным. Элвин считал, что Альберт не заслуживает даже этих крох внимания, а сам из кожи вон лез, чтоб доказать, что достоин большего.

— Как успехи? — спрашивал отец временами без интереса, скорее по необходимости.

— Превосходно, сэр, — отвечал Элвин, выпрямляя спину. — Учитель говорит, я…

— Очень хорошо, — перебивал отец, переводил взгляд на Альберта, и спрашивал по-прежнему без теплоты, а скорее с обреченностью. — А ты? Держишься?

— Да, сэр, — тихо отвечал Альберт. — Спасибо, сэр.

Отец кивал и возвращался к еде. Элвин сжимал вилку так, будто хотел сломать. Он не замечал, что Альберта отец даже не спрашивает об успехах — только о здоровье. И что ему вовсе это не интересно. Для него он был больным ребенком, которого необходимо содержать, лечить, жалеть.

Элвин этого не понимал. Он видел только, что отец обращается к ним обоим, а должен был бы только к нему одному. Что Альберт все еще значит для него что. Что его по какой-то нелепой причине еще не списали со счетов.

«Скоро, — думал Элвин. — Скоро я докажу, что достоин большего».

Элвин преуспевал во всем.

В учебе — лучший. В верховой езде — отец подарил ему собственного жеребца, когда Элвину исполнилось четырнадцать. В фехтовании — учитель говорил, что у него природный дар. В стрельбе — он попадал в яблочко с двадцати шагов.

Он был высок, поджар как хорошая гончая. В нем явно угадывались благородные черты плеяды предков. Слуги шептались за его спиной:

«Молодой человек, вылитый отец в молодости».

Девушки — дочери соседей и арендаторов — заглядывались на него, когда он проезжал мимо верхом. Элвин знал это и наслаждался их вниманием.

Он был уверен, что отец сделает его наследником.

И это казалось логичным. Альберт был болен и слаб. Он казался насмешкой над человеком, бледной тенью Элвина. Он не смог бы продолжить род. А буде и так, никогда не воспроизвел бы достойного наследника. И когда отец наконец-то это поймет, он сам предложит Элвину все.

Он даже был готов взять на себя заботу об Альберте после смерти отца. Что он — не найдет лишнюю тарелку супа для немощной обузы? Найдет. Он будет великодушен.

И вот однажды, когда ему было восемнадцать, он решился. Пришел к отцу в кабинет, выпрямился, посмотрел прямо в глаза.

— Сэр, я хочу поговорить о будущем.

Отец поднял на него холодные глаза. В его взгляде не было интереса.

— О каком будущем?

— О моем. О том, что будет, когда… — Элвин запнулся, подбирая слова и продолжил корявее, чем мог бы. — Альберт слаб. Я силен. Я могу взять на себя управление поместьем, делами, всем. Вы не пожалеете.

Отец долго молчал. Потом сказал — тихо, спокойно, без тени гнева:

— Исключено. Ты — бастард, Элвин. Я оплатил твое обучение и позволил жить в одном доме со мной. Это больше, чем получает большинство незаконнорожденных. Не проси большего.

— Но я ваш сын! — вырвалось у Элвина. — Я — ваша кровь! Я лучше него, сильнее, умнее, вы сами видите!

— Сильнее — да, — сказал отец. — Умнее — возможно. Но ты — бастард. И никогда не станешь наследником. Наследник — Альберт. И это не изменится, пока он жив. А даже если он умрет — у меня есть кузены, племянники. Ты не получишь ни титул, ни фамилию.

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза.

— Вы не можете так поступить. Я — ваш сын.

— Именно поэтому я позволил тебе жить здесь и оплатил твое обучение, — ответил отец. — А теперь иди. У тебя есть дела поважнее, чем спорить со мной.

Элвин вышел. Дрожал от ярости, от унижения, от бессилия. В коридоре столкнулся с Альбертом. Тот стоял, опираясь на стену, бледный, с

— Что произошло? — спросил Альберт тихо. — Я слышал крики…

— Оставь меня в покое, — процедил Элвин. — Тебя это не касается.

Альберт не обиделся, давно смирившись со своей участью и прохладным отношением брата, которого когда-то мечтал видеть другом. Кивнул и, чуть прихрамывая, пошел дальше по коридору.

Отец умер, когда Элвину было двадцать два.

Сердце. Старый сэр Альберт сидел за столом, читал газету, поднес чашку с чаем ко рту — и замер. Запрокинулся на спинку кресла, выронил чашку, и все.

Элвина не было рядом. Он узнал о смерти отца от управляющего, который приехал к нему в поместье — малюсенькое, унизительное поместьице в Корнуолле, которое отец отдал ему.

— Сэр, — сказал управляющий, — ваше присутствие необходимо в Лондоне. Похороны, завещание, формальности…

Элвин слушал и не дышал. Последние четыре года, после того разговора, он не искал встреч с отцом, и тот не питал взаимности. И теперь он думал о том, что сейчас, наконец, все изменится. Отец мертв. Альберт слаб. Может быть, родственники захотят передать титул тому, кто способен его носить. Может быть, в завещании есть пункт, о котором никто не знал. Может быть, отец в конце — концов послушал голос разума и передумал. Может быть…

Завещание было коротким.

Альберт наследовал все: поместье, земли, титул баронета, счета в банках. Элвину досталось небольшое поместьице в Корнуолле — то самое, в котором он как в изгнанье обретался четыре года, несколько сотен акров, старый дом, пара ферм. И небольшое денежное содержание, которого хватило бы на безбедную, но отнюдь не роскошную жизнь. Жалкая подачка для бастарда.

— Этого не может быть, — сказал Элвин, глядя в бумаги, и предпринял попытку получить больше. — Он обещал…

— Он ничего вам не обещал, — ответил стряпчий. — Простите, мистер Холт. Такова воля вашего отца.

— Холт? — переспросил Элвин. — Здесь написано Элвин Холт? Но он обещал признать меня и дать свою фамилию!

— В завещании вы указаны как Элвин Холт, — стряпчий был не преклонен. — Если он и передумал, то не оставил соответствующих распоряжений. Мне жаль. — дежурно закончил он и отвернулся.

Элвин вышел из конторы, сел в карету и велел кучеру ехать в Корнуолл. В свое поместье. Которое было слишком маленьким, слишком бедным, слишком недостойным его.

Он промотал его за три года.

Не сразу, конечно. Сначала он пытался управлять — отчасти, чтобы насолить покойнику — но скупая каменистая земля не приносила тех доходов, к которым он привык в доме отца. Он попробовал заняться торговлей — прогорел. Инвестировал в судостроительную компанию — акции обесценились. Пил, играл в карты, проигрывал, снова пил.

Долги росли. Кредиторы стучали в дверь.

И тогда он поехал к Альберту.

Альберт принял его сразу — как будто ждал, словно и не было этих лет отчуждения и детской холодности. Выслушал, не перебивая, кивая со своим привычным, болезненным видом.

— Сколько тебе нужно? — спросил он, когда Элвин закончил.

— Пятьсот фунтов, — затаив дыхание, сказал Элвин, ожидая упреков, насмешки или гнева.

Но Альберт без лишних слов достал ключ, открыл секретер, отсчитал деньги.

— Этого хватит? — спросил он, протягивая значительно большую сумму.

Элвин кивнул, даже не поблагодарив. Сумма была больше, чем он мог надеяться — и это было едва ли не унизительнее, чем если бы брат отказал. Вышел, чувствуя на спине взгляд Альберта — мягкий, терпеливый, любящий.

«Ненавижу, — подумал он. — Ненавижу тебя. За то, что ты богат. За то, что ты помогаешь. За то, что ты даже не упрекаешь».

Он вернулся через год. Потом через полгода. Потом — каждые несколько месяцев.

«Он знает, что виноват передо мной, — думал Элвин, — С чего бы иначе ему оплачивать мои долги?»

Суммы росли. Альберт платил, не спрашивая. Иногда Элвин выкручивался сам — находил новых кредиторов, одалживал под залог того, чего уже не имел. Но каждый раз в конце концов приходил к брату.

И Альберт всегда выручал.

— Ты мой брат, — говорил он тихо. — Я не могу оставить тебя в беде.

Элвин ненавидел его за эти слова. За спокойствие. За отсутствие упреков. За то, что Альберт никогда не говорил:

«Ты промотал свое наследство, ты прожигаешь жизнь, ты — ничтожество».

Он просто давал деньги и смотрел на Элвина с той же дурацкой, беззащитной любовью, блаженной улыбкой слюнявого идиота, что и в детстве.

Здоровье Альберта ухудшалось. Приступы становились чаще, дольше, тяжелее. Он почти перестал вставать с кресла — теперь уже другого: больше, массивнее, способного выдержать взрослого мужчину.

Он почти не покидал пределов собственного особняка, запершись в нем как в тюрьме. О своей болезни — падучей, которую в приличном обществе не принято было ни обсуждать, ни тем более афишировать — он предпочитал молчать. Лишь несколько самых доверенных слуг знали, чего стоят ему эти затворничество и тишина.

С соседями он не поддерживал отношений, прослыв среди них чудаком-затворником, и сократил штат прислуги до нескольких человек — сначала из желания, чтобы никто не видел его унижений, затем по необходимости, из экономии.

Он вел образ жизни замкнутый, скромный почти до аскетизма — в противоположность единокровному брату, который предпочитал блеск и роскошь столицы тихой сельской жизни.

Так прошло десять лет. Альберту становилось все хуже. Доктор советовал ему отправиться в Италию — возможно, теплый средиземноморский воздух пойдет на пользу. Сам Альберт уже не строил иллюзий. Он подозревал, что слова доктора были лишь мягким способом сказать: жить ему осталось недолго, и лучше встретить конец под ласковым итальянским солнцем, чем в глубине мрачного, пропахшего лекарствами поместья. Чудо было, что он держался так долго.

Элвин все больше увязал в долгах и удовольствиях, которые порождали эти долги. Суммы, которые он требовал у брата, росли. А сами встречи и просьбы давно утратили всякий унизительный оттенок — он привык, что Альберт платит. И даже давно утвердился во мнении, что имеет на это право.

Глава 10: В Лондоне. (5)

Альберт собирался ехать в Италию в начале зимы.

Он хотел написать Элвину письмо, оставить свой адрес — но понял, что понятия не имеет, где тот сейчас находится. Последний раз он приезжал месяц назад. Как всегда, просил денег. Как всегда, получив их, не пробыл в поместье и суток — уехал наутро. Не то в Лондон, не то еще куда.

Впрочем, куда он мог отправиться? Только в столицу.

Сумма была непомерно большой — больше, чем когда-либо прежде. Альберт дал, не смея возразить. Он уже жалел, что помог Элвину в самый первый раз.

Вот только что? За прошедшие годы он так и не понял этого.

Болезнь измучила его, притупила ум, прежде острый; отношение Элвина — измотало. От того, кто когда-то, еще мальчишкой, был ему так дорог, он не дождался даже простой симпатии.

Хотя теперь Альберт уже ничего не ждал. Ни от брата, ни от жизни.

От наследства почти ничего не осталось. Те несколько тысяч, что не ушли на долги и лечение, позволили лишь сохранить видимость жизни — он уволил всех, оставив лишь пару слуг, чтобы особняк, не знавший полноценного ремонта уже несколько лет, не превратился окончательно в руины, снял скромную виллу на побережье.

О роскоши не шло и речи. Впрочем, сам Альберт не претендовал на большее. И все-таки временами он думал, что бы сказал отец, узнай он, до чего опустился его единственный отпрыск?

Он передал слуге, что оставался в поместье присмотреть за домом, короткое письмо для Элвина со своим адресом в Италии. В начале декабря он уехал и не смотря на прежние разочарования питал слабую надежду, что брату захочется навестить его без какой-либо причины, а не потому, что опять потребуются деньги.

Элвин проигрался в пух и прах через три месяца.

В карты. Сумма оказалась неподъемной, а кредитор — человеком принципиальным. Он не стал ждать, не согласился на отсрочку. Потребовал деньги немедленно, пригрозив ославить Элвина на весь Лондон, если тот не заплатит в срок.

Элвин заметался по городу, выклянчивая у всех, кто еще был готов дать. Занимал у тех, кто помнил его прежним — богатым, влиятельным, опасным. Занимал у тех, кто просто не успел услышать, что он разорен. Деньги таяли мгновенно, а долги росли, налипая один на другой, как снежный ком.

И понеслось. Долговые расписки, векселя, проценты, угрозы. Кредиторы, которых раньше что-то сдерживало, теперь словно почуяли слабину. Поверенные, еще недавно почтительные, заговорили жестко. Сроки сжимались, как петля.

Но хуже всех был один.

У этого человека занимать даже пару пенсов было не безопасно, а уж несколько сотен — равноценно самоубийству. В конце концов оставаться в Лондоне становилось рискованно, и Элвин метался по всему городу, петляя как заяц, лишь бы запутать следы.

Он кинулся в поместье — к единственному человеку, который еще мог его спасти. Но вместо Альберта — дряхлый сторож, смотрящий мутными слезящимися глазами, и жалкий клочок бумаги на пыльном столе, который никак не мог помочь ему расплатиться.

Он прочитал и взбесился. Пока он, Элвин, рискует жизнью этот жалкий калека, по досадной случайности завладевший наследством, греется на итальянском солнце. Он бросился к нему — не просить, а требовать.

Бросил все, что мог, — одежду, багаж, остатки достоинства — только бы успеть, только бы оказаться по ту сторону Английского канала раньше, чем его настигнут.

Дувр встретил его ледяным ветром и серым, равнодушным морем. Паром тащился медленно, словно издеваясь. Каждый пассажир виделся Элвину кредитором. Но один, чье имя он боялся произнести, заставлял кровь стынуть в жилах. Тот, кто никогда не дает отсрочек.

И если с обычными кредиторами еще можно было бы договориться, то с этим человеком нет. Он не гнушался никаких методов и был способен вышвырнуть должника за борт. А потому Элвин забился в самый темный угол, из которого боялся высунуть нос.

Только ступив на французскую землю, он позволил себе вздохнуть свободнее. У него появилась отсрочка. Так нужные ему пару недель, за которые он доберется до Альберта и поправит свои дела.

А дальше начался ад.

Тесные, грязные, пропахшие птицей и потом дорожные экипажи. Вонючие постоялые дворы, где комнату приходилось делить с попутчиками и клопами. Французские проселки — пыль, колдобины, колеса, чавкающие по весенней распутице; итальянские — ничуть не лучше. И он, полуживой от усталости и унижения, забывший, когда в последний раз спал на чистой простыне и мылся, твердил себе одно: он едет к единственному человеку, который еще может его спасти. И который, как всегда, сделает это.

Вилла оказалась не такой, как он представлял. Не белый мрамор и кипарисы, не фонтан во дворе и не анфилада роскошных комнат. Скромный двухэтажный дом с облупившейся штукатуркой, виноградник на склоне, оливковые деревья, сухая, выжженная солнцем земля.

Элвина встретил слуга, пародия на лакея. Старый, полуслепой и полу глухой итальянец, который объяснялся на пальцах. В доме было тихо — слишком тихо. Ни переругиваний горничных, ни вездесущего дворецкого, ни садовников. Он прошел по коридору, и только тогда понял: никакой прислуги, кроме древнего итальянца, нет. Тот провел его к брату и тут же ушел — затерялся где-то в доме.

Альберт встретил Элвина на веранде. Пожалуй, единственном месте во всем доме, которое выглядело обжитым. Очевидно, здесь он проводил большую часть времени: что-то рисовал — на его коленях лежал блокнот и карандаш — и подолгу смотрел на море.

К досаде Элвина, Альберт выглядел не так плохо, как в Англии. Землистая бледность отступила под средиземноморским солнцем. При его приближении он даже смог встать — медленно, опираясь на подлокотник, но сам.

Элвин сразу заметил, что брат сидит в простом деревянном стуле, а не в своем массивном кресле-каталке. Он мог передвигаться. Больше не был тем немощным инвалидом, которого Элвин запомнил. И это вдруг разозлило больше, чем если бы он увидел его прикованным к постели

Не заметил он, что под загаром прячется все та же слабость. Альберт, лишенный привычного штата слуг, просто научился лучше ее прятать.

— Я знал, что ты приедешь, — меланхолично сказал он, снова усаживаясь в кресло.

— Откуда? — грубовато спросил Элвин.

Слишком цветущий вид брата бесил. Ведь его-то — Элвина — жизнь рушилась на глазах.

— Ты всегда приезжаешь, когда тебе что-то нужно.

Альберт пожал плечами и снова уставился на море. В его тоне не было осуждения — только усталость. Но брату почудился укор.

— Сколько на этот раз?

Элвин назвал. Сумма была большой — слишком большой даже по сравнению с теми, которые он просил раньше. Альберт слушал, не перебивая, и когда Элвин закончил, покачал головой.

— Не могу.

— То есть как это? — Элвин почувствовал, как внутри поднимается знакомая, бешеная волна. — Ты всегда давал. Что поменялось?

— У меня нет денег.

— Продай эту виллу, займи у знакомых, в конце концов.

— Вилла не моя, — он грустно

— Хочешь сказать, что ты промотал наследство? — Элвин засмеялся, но смех вышел жестким, колючим. — Как так? Ты же образец добродетели? Или просто жадничаешь?

Было в этом что-то отрадное — думать, что святоша Альберт наконец перестал ломать комедию и перенял обычные человеческие пороки.

— Деньги ушли на врачей, на лечение, на долги. Твои долги, между прочим, Элвин, — позволил он себе его мягко упрекнуть, пожалуй, первый раз в жизни, и спокойно продолжил, — Я не могу дать тебе того, чего у меня нет.

Элвин вспыхнул. Хотел огрызнуться — но сдержался.

— И что ты предлагаешь? — ядовито поинтересовался он, — Меня ищут кредиторы. У меня ни пенни. Мне даже не на что вернуться в Англию!

— Ты можешь остаться здесь со мной. Это, конечно, не Лондон, но, судя по всему, — он внимательно взглянул на Элвина, — тебе лучше не соваться в Лондон.

Альберт умолк, помедлил, как будто собираясь с силами.

— Врач говорит, мне осталось не долго.

Элвин замер.

— Что значит — недолго?

— А что еще это может означать? — он снова посмотрел на море. — Я скоро умру.

— Быть того не может. Ты выглядишь… Элвин запнулся.

— Что? Чудесно? — Альберт сказал с горечью, — Пускай тебя не обманывает мой цветущий день. Мне здесь не лучше. Приступы стали чаще. И память хуже. Я стал забывать, что со мной происходило год назад. И почти не помню отца.

— И ты… — Элвин запнулся, не зная, что сказать. Внутри поднималось что-то странное, похожее на… он не мог разобрать. Не облегчение. Не радость. Не страх. Что-то другое, чему он не мог подобрать сейчас название. — И ты решил сообщить мне об этом сейчас?

— А когда следовало? — Альберт повернулся к нему. В его глазах не было ни упрека, ни обиды. Только усталость. — Ты никогда не хотел меня слушать, Элвин. Ты был занят только собой и своими обидами. Ты приезжал только за деньгами. Я думал, если скажу раньше, ты решишь, что я пытаюсь тебя разжалобить, и не поверишь мне.

Элвин промолчал. Ему было нечего сказать. Но глубоко внутри затаилась злоба.

— Когда я умру, — продолжил Альберт, — ты получишь все, что останется. Я сделал соответствующие распоряжения. Поместье, земли, счета — то, что не ушло на долги и лечение. Наследство невелико, но я думал, что тебе должно хватить. А теперь... — он вздохнул и продолжил растеряно, — после твоих слов про долги… Я не знаю.

Альберт замолчал, подумал и продолжил:

— В любом случае — ты получишь все и сможешь распоряжаться по своему усмотрению. Но не раньше, чем я умру.

— Все? — переспросил Элвин и продолжил, уже зная ответ. — Кроме титула?

— Кроме титула, — согласился Альберт. — Мне жаль, но ты… бастард. И не хуже меня знаешь, что не можешь наследовать титул.

— Значит, я получу только объедки с твоего стола, — ядовито заключил Элвин. — А сам ты будешь гнить в этой дыре, глядя на море?

— Я буду мертв, Элвин. Мне будет все равно.

Тишина повисла между ними. Тяжелая, как свинец.

— И сколько мне здесь торчать? — спросил наконец Элвин. — Ждать, пока ты изволишь отдать концы?

Альберт смотрел на него долго, очень долго. Потом отвернулся к морю.

— Ты хорошо услышал, что я сказал, Элвин? — спросил он и впервые в жизни в его тоне послышались холодные нотки, — Я умираю. Ты можешь делать, что хочешь. Хочешь — оставайся, не хочешь — проваливай. Денег у меня все равно нет, поэтому тебе придется решать свои проблемы самостоятельно.

— Ты хоть понимаешь, в каком положении я оказался из-за тебя? — прошипел Эдвин. — Я потратил последнее, чтобы приехать сюда! Если бы не ты, если бы отец оставил мне...

— Что? — Альберт посмотрел на него в упор так, как никогда в жизни. В глазах, обычно терпеливых и всепрощающих, появилось что-то новое, чего Элвин никогда не видел прежде, — Что бы ты сделал, если бы отец оставил все тебе? Спустил бы в первый же год в первом же попавшемся притоне? От наследства еще хоть что-то есть только по той причине, что отец оставил все мне. И я был не обязан делиться с тобой. Или ты забыл, как промотал свою долю? Сколько тебе понадобилось времени? Год? Два?

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза. Внутри клокотала ненависть — к брату, к отцу, к этой проклятой вилле, к морю, которое смотрело на него равнодушно и спокойно, к собственной беспомощности.

— Ты всегда был ничтожеством, — процедил он сквозь зубы. — Больным, жалким, никчемным. У тебя было все. Я бы...

— Что — ты бы? — Альберт не отвел взгляда. — Ты спустил все, что имел, не потому, что был обделен, а потому, что не умеешь ценить то, что имеешь. И никогда не умел. Мне жаль, что я понял это только сейчас. Уходи, Элвин.

— Нет, — Элвин покачал головой. — я не уйду. Я пришел за деньгами. И я получу их, слышишь? Ты продашь все, что имеешь, займешь у соседей, украдешь, но достанешь мне деньги. Ты всегда их доставал. Я не для того проделал такой…

— Нет, — перебил его Альберт, — Уходи.

— Я не уйду! — закричал Элвин. — Я не уйду, пока…

Он сделал шаг к нему. Один. Потом второй.

А потом не смог понять, как это произошло. Наверное, Альберт попытался встать. И он, не помня себя от ярости, толкнул его. Он не собирался его убивать. Конечно, нет. Он хотел, чтобы тот опустился обратно в кресло, чтобы выслушал его и понял, как сильно нужны ему — Элвину — деньги. Что от этого зависит его жизнь.

Но только Альберт упал.

Ударился головой о каменный край веранды. Тихо. Без крика. Без стона. Только глухой, мокрый звук, от которого у Элвина заледенела кровь, и — тишина.

Потом — судороги. Те самые судороги, которые он видел столько раз в детстве, от которых его учили спасать, поворачивать на бок, вставлять ложку между зубов, держать голову, чтобы не захлебнулся.

Он не пошевелился. Стоял, вцепившись в косяк, и смотрел, как брат бьется в каменном полу, как из разбитого виска тонкой струйкой течет кровь, как пена выступает на губах.

Альберт не кричал. Он хрипел. Издавал тот самый низкий, животный звук, который Элвин не слышал много лет — и который забыть было невозможно.

Припадок длился долго. Дольше, чем раньше. А он просто стоял и смотрел с холодным любопытством, как жизнь уходит из брата. И не делал ничего. Прямо, как в детстве, когда еще не знал, что нужно

Потом судороги стихли. Тело обмякло. Глаза, полуприкрытые, смотрели в никуда.

Элвин наконец отлепился от косяка, к которому привалился. Подошел. Опустился на колени. Потрогал шею — не из сострадания, а по необходимости. Ни пульса. Ни дыхания.

Ничего.

Он сидел на корточках рядом с мертвым братом и смотрел на свои руки. Они не дрожали.

Он поднялся. Посмотрел на море. Потом — на камень, окрашенный кровью. Потом — на свои ладони. Чистые. Никто бы не сказал, что эти руки только что дали человеку умереть.

Мысль пришла не сразу. Сначала — пустота. Бесконечная, холодная, как этот ветер с моря. Потом — озарение. Четкое, ясное, ледяное.

«Альберт мертв. Но почему бы сегодня не умереть Элвину?»

Он огляделся. На вилле — ни души. Старый итальянец ушел куда-то и, должно быть, ничего не слышал. А если даже слышал, то кто поверит ему. Или…

«Он слишком стар. Он слеп. Никто не удивится, если…»

Мысль пришла внезапно и ужаснула его. Он не позволил ей увлечь себя. Встряхнул головой и огляделся.

Вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая море в кровавые тона.

Он начал действовать быстро. Холодно. Расчетливо. Не теряя ни минуты. Так, как умел только он, когда речь шла о спасении собственной шкуры.

Сначала — одежда. Стянул с Альберта сюртук, жилет, сорочку — все, что он носил — добротные еще вещи. Натянул на себя. Альберт был болен и слаб, и, если расправить плечи, вещи натянутся на груди, но, если ссутулится от несуществующей болезни…

Зеркало стояло в углу комнаты. Он подошел, вгляделся в свое отражение. Те же глаза. Те же черты. Альберт всегда был бледнее, тоньше, но они были одного роста, и болезнь не изменила этого.

Элвин взлохматил волосы, сделал лицо более усталым, более изможденным, скрючился. Следовало чуть подвести глаза сажей, чтоб было убедительнее. Он всецело входил в роль.

И сам удивился, как легко это получилось.

«Альберт все равно умер бы через месяц, — говорил он себе, поражаясь тому, как все оказалось просто, — Он и так все мне оставил. Титул — простая формальность. Я просто ускорил время».

Не забыл он и про документы. Все, что лежало в столе, все, что могло подтвердить, что он — Альберт. Письма, ключи. Кольцо с печаткой — с пальца брата на свой.

Тело Альберта, одетое в его собственный грязный, потрепанный дорожный костюм, он оставил на своем месте. Итальянец появился только когда стемнело. Элвин — уже не Элвин, а Альберт — встретил его на крыльце, бледный, растерянный, с дрожащими руками.

— Брат упал, — сказал он на ломаном итальянском, указывая на веранду. — Боже, помогите. У него идет кровь.

Старик перекрестился, запричитал, побежал посмотреть на тело. Элвин смотрел ему вслед и подумал, не стоит ли сымитировать припадок, но решил, что зрителей маловато. Он сделает это позже, когда сюда сбежится народ. Это избавит его от вопросов.

Похороны были скромными. Итальянец вызвал священника из соседней деревни. Они вдвоем опустили в землю то, что осталось от Альберта, назвав его Элвином Холтом. Никто не задал лишних вопросов — чужой иностранец, умерший от болезни, не интересовал ни местные власти, ни полицию, которой в этой глуши отродясь не водилось. Элвин в этот момент приходил в себя после особенно страшного припадка, вытирая рот платком от пены от мыла.

Не мог Альберт избрать себе недуг приятнее?

Через неделю он возвращался в Англию. Все еще изможденный, но уже на пути к исцелению после средиземноморского солнца. Доктор говорил, что теплый климат поправит его здоровье. Так и произошло.

Он продал все, чем владел Альберт, возблагодарив Небеса за то, что покойный ни с кем не общался. Денег действительно оставалось не много. Ему хватило лишь на небольшое поместьице в Кенте, где его никто не знал. В начале апреля он переехал.

А через неделю впервые встретил Эмили Эттвуд, дочь маркиза Крэмби…

Глава 10: В Лондоне. (6)

— Таким образом, сэр, можно предположить, что мистер Холт завладел документами своего брата и выдает себя за него, — закончил Томас.

Он отодвинул папку, откинулся на спинку стула и поднял глаза на патрона.

Джозеф молчал.

Тишина затягивалась. Томас заерзал, машинально потянулся к очкам, чтобы поправить их и успокоиться, и тут же отдернул руку, поймав себя на этом жесте.

Джозеф не смотрел на него. Пальцы левой руки отбивали по столу короткую, нервную дробь.

— Мы можем доказать убийство? — спросил он наконец. — Привлечь его по суду?

Томас замялся.

— Не думаю, сэр. По правде говоря… я не уверен, что сэр Альберт вообще мертв.

Джозеф поднял бровь, на какое-то время переставая барабанить пальцами.

— Как это?

— У меня не было времени съездить на континент, — пояснил Томас. — Провести расследование там не удалось. Все, что я знаю, — это что мистер Холт отправился в Италию к умирающему брату. А через некоторое время умер там же. В Англию же вернулся уже выздоровевший сэр Альберт Ласселл.

— Который затем продал все свое имущество в Корнуолле, — закончил за него Джозеф. — Включая фамильное поместье. И осел в Кенте.

— Именно так, сэр.

— И это не доказательство?

— Это подозрительно, но не более того, — Томас осторожно подбирал слова. — Для суда этого будет недостаточно. Может быть, мистер Холт действительно умер. А сэр Альберт… просто исцелился.

— Исцелился, — повторил Джозеф и скривился, — Не верю я в такие чудеса. И что — никто не может их различить? Ни горничная, ни кухарка, ни последний дурак, который подтирал за ними в детстве? — продолжил он раздраженно, — Один — полудохлый инвалид, всю жизнь просидевший в кресле. Второй — авантюрист, прожигающий жизнь. Они что, по-твоему, выглядят одинаково?

— Нет, сэр. Сэр Альберт вел крайне уединенный образ жизни, не принимал гостей и сам не покидал пределов поместья. Почти не держал прислугу. Я разговаривал с теми, кого удалось найти. Братья действительно очень похожи. Болезнь, разумеется, изменила сэра Альберта. Когда они стояли рядом, их можно было отличить. Однако никто из тех, с кем я беседовал, не готов под присягой поклясться на Библии, что перед ними самозванец.

— Дьявол! — взорвался Джозеф, ударив ладонью по столу. — А если подкупить? Сколько они возьмут за свои показания?

— Дело не только в деньгах, сэр. Сэра Альберта почти никто не видел. А мистер Холт был на виду, и все запомнили его как цветущего, пышущего здоровьем молодого человека. На процесс он вполне может явиться в образе глубокого инвалида. И тогда присяжные не вынесут обвинительного приговора.

— Значит закон нам не поможет?

— Боюсь, что

— Только не говори мне, что у нас ничего нет на этого ублюдка! — взорвался он.

Томас нервно поправил очки.

— Ты говорил, что у него долги. Разузнай, кому он должен и какие суммы, — сказал Джозеф наконец успокоившись.

Молодой человек ощутимо расслабился и позволил себе легкую улыбку, как у человека, который вновь обрел почву под ногами.

— Я уже навел справки, сэр.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист, аккуратно исписанный мелким, аккуратным почерком, и протянул хозяину.

— Фамилии кредиторов и суммы долга. Все, что удалось выяснить.

— Почему ты не сказал об этом сразу и потратил мое время? — недовольно буркнул Джозеф.

Он взял бумагу, развернул. Пробежался глазами по списку. Кого-то он знал, о ком-то слышал, а с кем-то работал — ничего интересного. Суммы — по отдельности большие, но не смертельные, вместе — катастрофа. Нужно быть редкостным болваном, чтоб загнать себя в такую долговую яму.

Он продолжал просматривать столбики из фамилий и цифр и чувствовал, как глухое раздражение напополам с разочарованием захлестывает его, и уже хотел было отложить лист, как вдруг — в самом низу — его взгляд зацепился за имя.

Он замер.

Сайлас Морган.

Сумма была не самой большой. Сущая безделица по сравнению с иными. Но Джозеф знал — Сайлас не простил никому и пенса. Такому человеку проще утопить должника в Темзе, чем позволить ему уйти. И плевать, сколько тот задолжал.

Нет-нет-нет, Элвин не болван. Он — самоубийца или сумасшедший. Ни один человек в здравом уме не будет связываться с Сайласом.

Даже Джозеф, державший половину Сити в руках, не полез бы к нему. Уж лучше занять у самого Дьявола. Тот, по крайней мере, дает отсрочку до кончины. А вот Морган — нет. Он приблизит ее.

Впервые они пересеклись лет пятнадцать назад задолго до того времени, когда Джозеф стал что-то значить.

Он тогда был всего лишь мелким клерком, мальчиком на побегушках из тех, на ком срывают зло и спихивают вину за промахи.

В тот день его начальник — самодовольная, высокомерная мразь — с самого утра трясся от страха. В середине дня он протянул Джозефу какой-то пакет и срывающимся, визгливым голосом приказал ехать в доки.

Джозеф нашел старый, покосившийся склад у самой воды. Здесь пахло тухлой рыбой, дегтем и чем-то приторно-сладким — запахом, который с тех пор он отождествлял с Сайласом. Дверь была тяжелой, обитой ржавым листом. Ему открыли, не спрашивая, кто он и зачем пришел.

Внутри горела одна свеча. Ее желтый, дрожащий свет едва разгонял тьму. Внутри запах был сильнее, чем снаружи. Пахло паленой кожей и жжеными волосами.

В центре, на перевернутом ящике, сидел человек. Он не походил на обычного бандита из Ист-Энда — никакой бравады, ни показной жестокости, ни глупого, но эффектного поигрывания ножом. Голос его был спокоен, в нем даже звучали отеческие нотки, словно строгий родитель журит разбаловавшегося ребенка.

Человек, лежавший перед ним на грязном, заплеванном полу, был жив, но едва. Он дрожал. Когда-то на нем был хороший сюртук — возможно, дорогой — но сейчас ткань превратилась в грязные, перепачканные лохмотья. Лица не было. Вернее, оно было, но назвать лицом сплошную, опухшую, покрытую кровью рану мог бы только фантазер. Глаз почти не было видно, губы порваны, кожа на скулах была содрана.

Джозеф смотрел и не мог отвести взгляд. Сайлас перевел немигающий взгляд на него.

— Вы что-то принесли? — спросил он тоном, каким осведомляются о том, который час.

Джозеф что-то выдавил из себя и протянул пакет.

Человек взял. Он думал, что тот начнет пересчитывать, и удивился, когда вместо этого он небрежным взмахом руки отправил его обратно и вернулся к прерванному занятию.

Джозеф поспешил уйти. Он уже сворачивал за угол склада, когда сквозь неплотно прикрытую дверь донесся голос Сайласа.

Тот разговаривал с кем-то, кого Джозеф не заметил в темном складе. Говорил все так же ровно, спокойно, буднично — будто обсуждал погоду или цену на хлеб.

Речь шла о деньгах. О пятидесяти фунтах, которые задолжал ему распростертый на полу человек, который уже и дышать-то мог с трудом.

В следующий раз он столкнулся с Сайласом лет десять назад. Компаньон Джозефа задолжал Моргану. Неделю скрывался, просил помощи, и Джозеф пожалел дурака — помог спрятаться. А через несколько дней его труп выловили из Темзы.

«Несчастный случай» — говорили вокруг.

Джозеф тоже так решил бы, если бы в ту же ночь к нему не явились двое. Они отвели его к Моргану. Тот мягко, добродушно, словно наставлял несмышленого мальчишку, положил руку ему на плечо. И Джозеф, не терпевший фамильярности и не спустивший никому другому подобное обращение, даже не подумал скинуть ее. А Сайлас, ощутимо сжав пальцы, намекнул: с ним не стоит ссориться.

С тех пор Джозеф старался никогда не пересекаться с ним и, упаси Господь, переходить ему дорогу.

Не хотел он делать этого и теперь. И потому лихорадочно перебирал варианты.

Подкупить Ласселла? Бесполезно. Он пробовал, и тот, казалось, отступил, а потом попытался убить его. Сколько бы он ему ни предложил, тот все равно будет кружить неподалеку. А ни ему, ни тем более Эмили, это не нужно.

Припугнуть? Не получится. Да и чем можно испугать такого человека, как Элвин. Все равно что замахнуться палкой на бешеного волка. Тот не отступит, а кинется в ответ и укусит. И будет рвать, пока не добьется своего или не сдохнет.

Убить самому? Нет. Не из человеколюбия т не из жалости к мерзавцу, которого он ненавидит. Просто… есть черта, которую даже он пока еще не готов переступить сам.

Оставался Сайлас.

Что если навести Моргана на Элвина? Рассказать, что тот не сдох в Италии, а наоборот очень даже жив, все еще должен ему денег и преспокойно живет в Кенте.

Вот уж кто не побоится замарать руки. И у него есть счет к Элвину. Целых сто фунтов — смешная в общем-то сумма — но Моргану всегда было плевать на подобные мелочи. Если кто-то должен ему, он заплатит. А уж тот, кто скрывался полгода и водит его за нос, заплатит вдвойне.

Джозеф закрыл глаза.

«Если я скажу ему — он убьет Ласселла. Но если окажется, что я ошибся… он убьет меня.»

— Черт, — прошептал он.

Пальцы снова забарабанили по столу, но теперь хаотично, сбивчиво.

«Если я ничего не сделаю — Элвин когда-нибудь доберется до Эмили. А если сделаю — рискую всем.»

Он открыл глаза. Посмотрел на Томаса, который замер в ожидании,

— Насколько ты сам уверен, что Ласселл — самозванец? — спросил он, глядя на него.

Молодой человек поник. Потянулся к переносице поправить очки и отдернул руку, поймав себя на этом жесте. Промолчал. Яснее всяких слов.

Он снова прикрыл глаза, откинулся на спинку стула. Пальцы забарабанили по столу.

Он может ошибаться. Этот человек, которого он собирается уничтожить, может оказаться не Элвином, а настоящим Альбертом — больным, ни в чем не повинным инвалидом.

Он внезапно подумал, что может и на мосту был не Элвин. Он видел только тень и мог убедить себя в том, что это он, просто потому что ему так хотелось.

Но, по правде говоря, ему все равно.

Он хочет, чтобы Ласселл исчез. А каким способом — не важно. Закон не поможет? Значит поможет Сайлас. Цена ошибки — жизнь человека, возможно, невиновного. Ну, и что?

Он открыл глаза.

— Будем действовать иначе, — сказал он ровно, спокойно. — Я хочу, чтобы ты устроил мне встречу с Сайласом. Чем скорее, тем лучше.

Томас побледнел.

— Сэр, вы говорите о…

— Я говорю о долгах, — перебил Джозеф. — У этого мерзавца есть долги. Я всего лишь хочу, чтобы он по ним расплатился.

Он потянулся к списку и провел пальцем по знакомой фамилии в самом низу.

— Ты же знаешь, кто такой Сайлас Морган?

Томас кивнул.

— Слышал, сэр.

— Тем лучше. — Джозеф посмотрел на него в упор. — И не вздумай нигде трепать, что в чем-то там не уверен. Ты понял меня?

— Но, сэр, — попытался возразить Томас, — я в самом деле не думаю…

— А я думаю, что он — Элвин Холт. — отрезал Джозеф и хищно улыбнулся. — Он убил брата, украл его имя и теперь прикидывается святошей. А значит, он должен Сайласу Моргану. И так или иначе он расплатится с ним.

— Но, сэр, если вы ошибаетесь…

— Если я ошибаюсь, — холодно ответил Джозеф, — то мы об этом никогда не узнаем. Потому что Сайлас не оставит его в живых.

— Вы уверены, сэр? — молодой человек побледнел еще сильнее.

— Я уверен, — сказал Джозеф холодно, раздражаясь уже от излишней, как он считал, щепетильности Томаса. — И советую тебе тоже быть уверенным.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Сегодня же поговори, с кем нужно. И устрой мне встречу. И лучше не светись больше. Я поеду один.

— Слушаюсь, сэр, — Джозефу послышалось в его тоне облегчение.

Томас вышел, а он остался один. Подошел к окну, посмотрел на серое лондонское небо.

Человек, которого он собирался уничтожить, мог быть невиновным. Он это знал.

И ему было все равно.

Глава 10: В Лондоне. (7)

Карета остановилась у самых доков. Дальше ехать было нельзя — дорога превращалась в грязную, разбитую колею, уходящую в лабиринт складов и причалов. В местах вроде этого Джозеф не бывал уже черт знает сколько времени, и, откровенно говоря, не испытывал по этому поводу больших сожалений.

Та же самая вонь тухлой рыбы и дегтя, те же грязные стены, тот же липкий, удушающий запах, который, казалось, намертво въедается в одежду стоит задержаться здесь больше, чем на четверть часа. Ничего не изменилось.

Он вышел из кареты, велел кучеру ждать, а Доналу разрешил слоняться неподалеку, и, не оглядываясь, пошел к покосившемуся зданию в конце улицы. Трость вязла в вонючей жиже, ботинки вмиг покрылись грязью, заныла больная нога. Внутри все сжалось в тугой, холодный комок.

«Только не показывать страх, — сказал он себе. — Ни в коем случае.»

Было что-то ироничное в том, что он чувствовал сейчас то же самое, что обычно чувствовала вереница просителей, собираясь на встречу к нему.

Поправив перчатку, он постучал набалдашником трости по деревянной, щербатой двери. Ее открыли сразу же, как будто кто-то стоял рядом и специально ждал его. А может так оно и было в действительности.

На пороге возник молчаливый детина с лицом, не выражающим ничего, тут же пропустил Джозефа внутрь и сразу закрыл за ним тяжелую створку. Скрежет засова прозвучал зловеще, и Джозеф почувствовал себя так, словно оказался в западне.

Внезапно захотелось развернуться и сбежать — вдохнуть хотя бы даже тот отвратительный лондонский воздух снаружи, лишь бы не быть здесь. Но отступать было поздно.

Джозефа провели в маленькую комнатку. Обстановка здесь была скудной, даже убогой, и от этого одиночество ощущалось особенно остро. Внутри горело несколько свечей. В ней почти ничего не было — стол, два стула, какой-то полупустой шкаф. Только запахи паленой кожи и чего-то приторно-сладкого, которые намертво въелись в память Джозефа-клерка и, по-видимому, сопутствовали Моргану. Они ударили в ноздри, стоило войти в комнатку, и его едва не вывернуло.

Сайлас уже сидел за столом. Не встал, не поздоровался. Только поднял глаза — пустые, немигающие — и посмотрел на Джозефа. И тут же его лицо расплылось в добродушной, почти отеческой, абсолютно неуместной улыбке.

— Мистер Эттвуд, — сказал он, и голос его звучал ласково, словно старый дядюшка приветствовал племянника, которого не видел много лет. — Как же вы изменились. Должен признаться, я следил за вашими успехами. Они впечатляют.

Он усмехнулся — одними уголками губ, но глаза остались мертвыми.

— Слышал, с вами приключилась неприятность. — Он кивнул на трость. — Сильно мешает?

— Я привык, — сухо ответил Джозеф.

— Приятно слышать, — сказал Сайлас, но в голосе его не было ни капли подлинного тепла. — Вы всегда были живучим. Отрадно видеть, что из того мальчика, что трясся у меня на пороге когда-то, вышел такой… человек. Мне даже как-то неловко принимать столь важных гостей в такой скромной обстановке. Надеюсь, вы не в обиде.

Джозеф промолчал. Тон, с которым он обращался к нему, звучал двусмысленно. Было в нем и что-то угрожающее. Он заметил, что стал сильнее сжимать набалдашник трости и заставил себя расслабиться. Нельзя выдавать свое напряжение.

Сайлас поднялся. Он был невысоким, но в этой комнате, при столь тусклом свете, казалось, занимал все пространство. Он подошел к Джозефу, положил руку ему на плечо — мягко, по-отечески, заботливо.

— Присаживайтесь, — сказал он и ощутимо надавил, пытаясь усадить его на стул. — Не стесняйтесь. Мы же старые друзья.

Джозефа передернуло от подобного обращения. Ни от кого он не терпел фамильярности и как бы ни боялся этого человека — не собирался сносить и от него. Он не скинул его руку — с кем-то другим он бы так и поступил — но медленно повернул голову, посмотрел на пальцы Сайласа, лежащие на его плече, а потом и в его глаза.

— Уберите руку, мистер Морган. Я пришел

Сайлас пристально посмотрел на собеседника как будто видел впервые, словно проверяя, насколько достает у него решимости.

Джозеф выдержал его взгляд. Ему показалось, что он слышит биение собственного сердца, а на висках проступил пот. Но в какой-то момент Морган кивнул — едва заметно, скорее сам себе.

— Хорошо, — сказал он наконец, отпуская его, и широко обвел воздух рукой. — Пусть будет, по-вашему. Присаживайтесь, мистер Эттвуд.

Тон изменился, превратившись из отеческого в деловитый.

Джозеф сел с трудом — нога не сгибалась, и ему пришлось вытянуть ее вперед, чтобы не испытывать боли. Он поставил трость рядом, прислонив к столу, и спрятал руки под столешницу, чтобы Сайлас не видел, как они дрожат. Но тот, кажется, заметил это ухищрение. Он осклабился и продолжил:

— Нужно иметь большую смелость, чтобы искать встречи со мной, — сказал он, опускаясь в кресло. — Или большую глупость. — помолчал, не сводя с Джозефа глаз. — Сейчас мы выясним, кто вы. Говорите, мистер Эттвуд. Я слушаю вас внимательно.

Джозеф сделал глубокий вдох. Сердце все еще колотилось, но голос — он приложил все усилия — не дрожал.

— Я знаю, где скрывается один из ваших должников.

— Какой из них? — тон был почти скучающим, — У меня их много.

— Я говорю об Элвине Холте.

— Вот как? — Сайлас слегка прищурил глаза, и только это выдавало его интерес, — Он умер в Италии несколько месяцев назад, насколько мне известно.

— Нет, он выдает себя за другого человека.

— Откуда у вас эта информация?

— Не важно.

Сайлас хмыкнул. Какое-то время он молчал, лишь изучал собеседника.

— Хорошо, мистер Эттвуд, — наконец прервал он паузу, — Вы уверены?

Джозеф ожидал этого вопроса и не позволил себе замешкаться.

— Да, — проговорил он и сам поразился тому, как уверенно это звучит.

— Допустим, — проговорил Сайлас, — И вы готовы поделиться со мной этой информацией по доброте душевной? Что вы хотите взамен?

— Хочу, чтобы оставили в покое мои склады.

Джозеф лишь несколько часов назад понял: надо непременно что-то потребовать. Если оставить это без внимания, ростовщик тут же почует подвох. Да и отказываться от шанса, который сам идет в руки, — неразумно.

Сайлас усмехнулся — все так же добродушно и снисходительно.

— Вы что же, думаете, что это в моей власти?

Джозеф помолчал, тщательно подбирая слова.

Все знали: должники Сайласа либо платят, либо исчезают. И он активно способствует последнему. Но попробуй докажи, а тем более обвини его в чем-то. Официально он — ростовщик. Соблюдает закон, дела ведет скрупулезно. Образец добродетели. А что про него болтают… так про всех болтают.

— Я думаю, что у такого человека, как вы, есть знакомые, которые прислушиваются к его словам, — уклончиво ответил он.

Морган улыбнулся, как будто услышанное понравилось ему.

— Предположим я смогу повлиять на одного их своих знакомых. Думаете, ваша информация стоит моей помощи?

— Я считаю, — Джозеф выдержал его взгляд, — что Элвин Холт посмеивается над вами, думая, как ловко смог обвести вас вокруг пальца. Я бы не простил такое отношение. Но бог с ним, с Холтом. Что подумают остальные? — закончил он, понимая, что ходит по тонкому льду.

Морган холодно улыбнулся.

— Я подумаю над вашей просьбой. Говорите адрес.

Джозеф достал лист бумаги, сложенный вдвое и протянул по столу.

— Он выдает себя за сэра Альберта Ласселла. Единокровный брат. Похожи так, что не отличить.

Морган медленно развернул бумагу, пробежался по ней глазами и жестко усмехнулся.

— Значит, Кент? И выдает себя за брата? — задумчиво проговорил Сайлас, — И похожи так, что не отличить? Как много совпадений... — рассеянно закончил он.

Затем замолчал. Замер на несколько секунд. И вдруг — без всякого предупреждения — посмотрел на Джозефа так, что тот мигом забыл, как дышать и почувствовал, что почва уходит из-под ног.

— И вы, мистер Эттвуд, — медленно продолжил Сайлас, — уверены в этом? А может быть просто хотите избавиться от надоедливого соседа?

Джозеф почувствовал, как пот проступил на спине.

— Я не дурак, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, с ноткой того холодного раздражения, которое появляется у человека, когда приходится доказывать очевидное, — Мы с вами деловые люди. И я не посмел бы отнимать у вас время, если бы не был уверен.

Во второй раз, к его удивлению, ложь далась даже проще, чем в первый.

Сайлас кивнул, как будто удовлетворенный услышанным.

— Действительно, — подтвердил он, — Было бы печально, если бы такой человек, как вы, захотел бы решить свои проблемы с моей помощью. Это было бы совсем… недальновидно. Видите ли, мистер Эттвуд, я не люблю, когда тратят мое время и водят за нос. Но вы же не станете так делать? — спросил он и сам же ответил, — Конечно, нет.

Джозеф сидел, слушая эту пустопорожнюю тираду, и внезапно успокоился. Если бы ростовщик ему не поверил, его бы уже волокли к реке. А раз он продолжает трепаться, значит, быть утопленным ему сегодня не грозит.

— Мои люди проверят вашу информацию, — продолжал тем временем Сайлас, — И, если окажется, что вы ошиблись, — он посмотрел на Джозефа в упор, — придется нам еще раз встретиться. А пока вы свободны.

Джозеф поднялся. Больная нога едва слушались, но он заставил себя идти ровно, не спеша.

— Мистер Эттвуд.

Он замер.

— Вы что-то слишком бледны, — сказал Сайлас ему в спину. — Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете.

Джозеф ничего не ответил. Вышел, закрыл за собой дверь и только тогда позволил себе выдохнуть. Руки дрожали. Он сильнее стиснул трость и быстрым шагом направился к карете, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Он сделал это. Теперь оставалось только ждать.

Глава 10: В Лондоне. (8)

Эмили сидела в малой гостиной с книгой. Лицо ее было обращено к окну, за которым открывался вид на розарий, но она ничего не видела перед собой.

Октябрьский ветер срывал с кустов последние листья, и они кружились в медленном, унылом танце, прежде чем упасть на пожухлую траву. Ей бы следовало распорядиться, чтобы садовники укрыли розы на зиму, но мысли были далеко.

С тех пор как Джозеф уехал в Лондон, прошли всего полторы недели, но ей казалось, что минула вечность.

Она невольно прислушивалась к стуку копыт, пыталась услышать голос мужа в холле, хотя понимала, что прошло слишком мало времени. Она скучала по нему так, как во всю свою жизнь не скучала еще ни по

Она не могла даже представить, что способна на такие чувства.

Сколько же времени они потеряли, терзая друг друга мнимыми обидами. Как это было все глупо.

Но размышлять о прошлом ей хотелось все меньше. В последние дни она чаще думала о будущем. Возможно, дело было в том, в чем она боялась признаться даже самой себе.

Эмили машинально приложила ладонь к животу, как делала теперь всякий раз стоило ей в одиночестве подумать об этом. И тут же одернула себя.

Еще ничего не известно. Живот плоский. Она не могла бы почувствовать зародившуюся жизнь, даже если бы та и в самом деле была. И все равно почему-то была уверена — это так.

Первые признаки появились недели три назад. А потом началась странная слабость по утрам, когда вставать не хотелось. Дальше — тошнота. Не сильная, но постоянная и потому выматывающая. Теперь сама мысль о еде вызывала приступ дурноты. Запахи, на которые прежде она не обращала внимания, вдруг стали резки и навязчивы.

Она догадывалась, что все это может означать. Стараниями миссис Палмер, которая щедро делилась своими наблюдениями, поучая миссис Бэлфор, которой как-то показалось, что она ждет дитя, она знала все признаки назубок. Но говорить вслух, даже самой себе, не решалась. Слишком хрупка была надежда и велик страх ошибиться.

Возможно, следовало позвать доктора и поставить точку. Но без мужа делать это не хотелось. Говорить же ему она хотела лишь тогда, когда сама наберется уверенности.

Хотя, возможно, он уже догадался.

Эмили вспомнила его взгляд в то утро, когда он уезжал. Слишком внимательный. Слишком долгий. Он задержался на ней — пристально посмотрел на ее лицо, заметил руку, прижатую к животу. Она тогда отдернула ладонь, сделав вид, что поправляет платье. Но взгляд его уже переменился. Он ничего не сказал, но на прощание задержал ее руки в своих, выразительно посмотрел и проговорил:

«Береги себя».

Она покраснела от воспоминания.

В тот день ей было особенно нехорошо. Перед самым его отъездом ее замутило от запаха лошадей, запряженных в карету, — она отвернулась, прижала платок ко рту.

Она ждала его со дня на день, если только дела в Лондоне не задержат его. И вот тогда она скажет ему о своих подозрениях и попросит позвать доктора.

Внезапно далеко, в холле, послышался шум. Сначала — приглушенные голоса, потом — возбужденные, будто кто-то спорил. Потом — грубый окрик одного из лакеев.

Эмили вскочила.

Сердце забилось быстрее. Она подумала, что Джозеф вернулся и, как всегда, сцепился с прислугой. Выбежала в коридор, разом забыв о своем воспитании, желая как можно скорее встретиться с мужем.

Но у входа, двое лакеев преграждали дорогу высокому мужчине в темном сюртуке. Она мгновенно узнала его.

— Сэр Альберт, вы не можете! — голос Дэниэлса, всегда спокойный, сейчас звучал растерянно и испуганно. — Миссис Эттвуд никого не принимает!

— Да как вы смеете! — крикнул Ласселл, и в его бархатистом, хорошо поставленном голосе послышались хриплые, почти истеричные, не знакомые прежде Эмили, нотки. — Доложите ей о моем визите! Это вопрос жизни и смерти!

Он попытался пройти, но лакеи вновь преградили ему путь. Тот оттолкнул их с силой, которой Эмили не ожидала от него. Один из слуг пошатнулся, ударился спиной о косяк и выругался сквозь зубы.

И этот человек прежде казался ей образцом благочестия? Боже, в каком заблуждении она пребывала!

— Пустите! — Ласселл вырвался, сделал шаг вперед и замер, посмотрев дальше по коридору.

Увидел ее. Их взгляды встретились.

— Эмили, — тихо, с мольбой сказал он, и в этот момент вдруг стал напоминать себя прежнего — добродетельного сельского джентльмена. — Пожалуйста, выслушайте меня. Я не могу уйти пока не поговорю с вами.

Она подошла ближе, услышала, как тяжело он дышит, увидела, как вздымается его грудь. Платок съехал набок, сюртук помялся. Ласселл, всегда такой безупречный, сейчас выглядел потерянным и жалким. Как человек, у которого отобрали последнюю надежду. На мгновение Эмили испытала укол вины, будто была причиной его несчастий, и поддалась слабости.

— Дайте ему пройти, — сказала Эмили, не сводя с него глаз.

— Миссис Эттвуд, это неразумно… — начал было Дэниэлс.

— Пропустите его, — повторила она свой приказ дворецкому, — Мы поговорим в малой гостиной.

Дэниэлс помедлил, явно не одобряя решения хозяйки и прикидывая, что сделает с ним мистер Эттвуд, если узнает об этом, но спорить не посмел. Кивнул лакеям, и те нехотя отступили. Ласселл перевел дыхание, поправил сюртук, провел дрожащей рукой по растрепанным волосам, пытаясь вернуть им безупречный вид.

Эмили развернулась и пошла к малой гостиной, не оглядываясь. Она слышала за спиной его торопливые шаги — слишком тяжелые, слишком громкие для человека, который всегда умел ступать бесшумно — и думала о том, что сэр Альберт переменился до неузнаваемости.

Она вошла первой, встала у камина. Ласселл притворил за собой дверь и сразу заговорил — громко, с надрывом и знакомой мольбой, которая прежде придавала ему сходства с трагичным героем, а ныне наводила уныние:

— Я знаю, вы не хотели меня видеть. И я не стал бы беспокоить вас без причины, но… — он сделал паузу, словно боролся с собой. — Эмили…

— Миссис Эттвуд, — вырвалось у Эмили, прежде чем она успела осознать, что только что произнесла.

— Простите?

— Пожалуйста обращайтесь ко мне миссис Эттвуд, — повторила она и чуть не отпрянула, увидев, как лицо гостя исказилось злобой.

Впрочем, через несколько мгновений на него снова вернулось прежнее выражение печальной учтивости. Перемена была так молниеносна, что ей показалось, будто это игра света.

— Простите, миссис Эттвуд, — грустно проговорил он после паузы, — ваш муж в Лондоне. Вы знаете, зачем он туда поехал?

— По делам, — ответила она уклончиво, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне не известны подробности.

— Вы так в этом уверены? — Ласселл шагнул ближе, и она заметила, как дрожат его руки. — Или просто хотите верить?

— Сэр Альберт, говорите прямо. Я устала от загадок.

— У него есть женщина в Лондоне, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Я не знаю ее имени. Не знаю, как долго это продолжается. Но он уехал к ней. Оставил вас здесь одну.

— Ложь, — выдохнула Эмили, чувствуя, как где-то глубоко внутри рождается возмущение.

— Возможно, — не стал спорить баронет, осознав, что перегнул палку, — А это тоже ложь? — он

Он вытащил несколько смятых, испачканных чем-то темным, банкнот и некогда белый шелковый кусок ткани.

— Узнаете? — спросил он, разворачивая платок.

Она посмотрела на вышитую монограмму: «Дж. Э.». У нее на мгновение перехватило дыхание, но она быстро овладела собой.

У этой истории должно быть объяснение.

— Он приехал ко мне, — продолжал Ласселл, не дождавшись никакой реакции, и голос его задрожал. — Бросил эти деньги. Сказал, чтобы я держался от вас подальше. — Он потряс банкнотами. — Он оценил вашу честь в несколько жалких фунтов, миссис Эттвуд. Подумал, что я уйду, получу подачку и оставлю вас в покое. Я говорил вам, что он сделает все, чтобы избавить вас от тех людей, которым вы дороги. И теперь я вижу, как он преуспел в этом.

— Этого не может быть…

— Почему? — Ласселл горько усмехнулся. — Потому что вы не хотите в это верить? Потому что ослеплены им? Или потому что знаете — он способен и не на такое? Он всего лишь выскочка, которому просто повезло. Он может носить дорогие сюртуки, водить знакомства с нужными людьми, но всегда останется оборванцем. Грубым, жестоким человеком из трущоб, который решает любые проблемы деньгами.

В этот момент дверь приоткрылась. В комнату вошли двое лакеев, которые с того момента, как уехал Джозеф, следовали за ней по пятам. Замерли у порога. Раньше она не понимала, зачем они ей, и никто в доме не мог этого объяснить. Но теперь впервые за все это время обрадовалась их появлению.

Ласселл заметил их. На мгновение замер, потом повернулся к Эмили:

— Прикажите им уйти. Нам нужно поговорить наедине.

Эмили удивленно подняла бровь.

— Зачем? Что вы хотите сказать мне еще?

Ласселл не ответил. Только смотрел на нее — с той же тоскливой мольбой, которая раньше обязательно произвела бы на нее впечатление.

Эмили покачала головой.

— Бесполезно, сэр Альберт, — сказала она устало. — Даже если бы я хотела, они не уйдут. Они следуют распоряжениям моего мужа.

Она пожала плечами, показывая, что ничего поделать не может да и не собирается. Лакеи не двинулись с места, лишь смотрели на Ласселла с холодным, непроницаемым выражением.

Сэр Альберт все понял. Его плечи поникли, лицо сделалось серым.

— Я не хотел вам говорить, — произнес он тише, почти шепотом, но в голосе все еще чувствовалась боль. — Я знаю, как вам больно это слышать. Но я уважаю вас слишком сильно, чтобы молчать. Вы заслуживаете правду.

Он протянул ей платок. Эмили машинально взяла его. Пальцы скользнули по вышитым инициалам.

— Он унизил меня, — сказал Ласселл, глядя в сторону. — Бросил деньги, как собаке. И такому-то человеку вы отдаете свою жизнь!

Эмили сжала платок в кулаке. Потом медленно, очень медленно подняла взгляд на Ласселла.

— Вы говорите, что он пытался откупиться. Может быть, и так. И что с того? Это ничего не меняет.

— Не меняет? — Ласселл с удивлением посмотрел на нее, словно увидев впервые. — Он швырнул мне деньги, чтобы я исчез из вашей жизни. Чтобы вы остались с ним, один на один, без защиты.

— Простите, и что с того? — поавторила Эмили. — Вы пришли пожаловаться мне, что он груб? Что он иногда бывает жесток? Что он привык решать проблемы деньгами? Так мне это известно. Здесь нет никакой тайны.

— Эмили…

— Миссис Эттвуд, — напомнила она ему, — Пожалуйста, сэр Альберт, соблюдайте приличия, — добавила она холодно. — Я думаю, вам лучше уйти. Мне не хочется слышать, как вы повторяете чьи-то сплетни и пытаетесь очернить моего мужа. Даже если делаете это из добрых побуждений.

— Это не сплетни! — Ласселл побледнел.

— Сэр Альберт, вы ведете себя недопустимо, Я вижу, что вы готовы на все, чтобы поссорить нас. Возможно, ваши действия продиктованы хорошим отношением ко мне, но я прошу уважать мой выбор.

— Даже если этот выбор погубит вас?

— Я перестаю понимать, чем вы руководствуетесь. Пожалуйста, уходите.

Она подошла к двери, показывая, что не намерена продолжать этот разговор, и открыла ее.

— Миссис Эттвуд, — сказал Ласселл, и в его голосе послышалось отчаяние загнанного зверя. — Подождите!

Он сделал шаг к ней, протянул руку, собираясь схватить ее за запястье. На одно мгновение его лицо переменилось — маска безупречного джентльмена сползла, обнажив ненависть и досаду, которые он так долго скрывал. Глаза сузились и потемнели, губы скривились, придавая лицу жесткое выражение хищника, который не смог удержать добычу.

Эмили не успела отшатнуться. Но и не понадобилось.

Один из лакеев — тот, что стоял ближе всех, — бесшумно шагнул вперед и встал между ними.

Ласселл замер. Злоба на его лице погасла так же внезапно, как и вспыхнула. Он снова стал прежним — учтивым, печальным, благородным. Но Эмили уже все увидела и больше не могла и не хотела делать вид, что ей померещилось.

Рука его повисла в воздухе, потом медленно опустилась. Он посмотрел на лакея, потом на Эмили, потом снова на лакея, который стоял рядом с ним.

— Вам лучше уйти, — повторила она и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Ласселл вышел следом. Лакеи молча двинулись за ним. В холле их уже ждал Дэниэлс. Он стоял у распахнутой входной двери, сложив руки на груди, и смотрел на баронета с холодным, непроницаемым выражением.

— Проводите сэра Альберта, — сказал он им негромко.

Лакеи посторонились, пропуская гостя к выходу. Ласселл задержался на пороге на одно мгновение — оглянулся, будто надеялся увидеть Эмили еще раз. Но увидел лишь непроницаемые лица прислуги.

Глава 10: В Лондоне. (9)

Карета тряслась по разбитой дороге, и каждый ухаб отдавался в больной ноге Джозефа тупой, пульсирующей болью. Она поднималась от щиколотки к колену, от колена к бедру, растекалась по пояснице, заставляла мышцы сводить судорогой. Он стиснул зубы, вцепился в трость и старался не думать о том, сколько еще миль предстоит проехать.

Не получалось.

Наверное, именно так себя чувствовали еретики под пытками инквизиции, когда их пытали, обувая в испанский сапог.

Нога распухла. Он чувствовал, как ее сдавил сапог, как каждая кочка отзывалась в костях, каждое колебание кареты заставляло его задерживать дыхание, чтобы не застонать вслух. Он попытался устроить ногу поудобнее — вытянул, согнул, подложил под колено свернутый плед — но ничего не помогало. Нога горела огнем.

— Черт бы побрал эти дороги, — прошипел он сквозь зубы.

Рэндольф, сидевший напротив, поднял глаза от бумаг, которые пытался читать последние полчаса.

— Сэр, может быть, стоит остановиться? Я разомну вам

— Не надо, — отрезал Джозеф, поморщившись от очередного толчка. — Просто дай мне посидеть спокойно.

— Как скажете, сэр, — Рэндольф кивнул и снова уставился в бумаги, но Джозеф заметил — камердинер то и дело поглядывал на него с беспокойством.

Донал спал рядом с дверцей, привалившись к ней плечом. Голова его откинулась назад, рот приоткрылся. Ирландец умудрялся отдыхать при любой тряске — дар, которому Джозеф от души завидовал. Сейчас этот безмятежный вид бесил его до зубовного скрежета.

— Донал! — рявкнул Джозеф.

Ирландец открыл глаза мгновенно, как будто вовсе не спал, и вид принял самый решительный, словно намеревался тут же защищать хозяина от опасностей, мнимых или настоящих. И это вывело из себя вконец.

— Сэр?

— Я тебя что плачу за сон? — голос сочился ядом, — Не смей больше спать, пока не приедем!

— Слушаюсь, сэр, — невозмутимо ответил Донал, тем самым только подливая масла в огонь.

— Прекрати сидеть с таким видом. Ты меня раздражаешь! — процедил Джозеф, — Делай вид, что тебя нет!

— Простите, сэр, — снова невозмутимо ответил Донал.

— Я сказал: делать вид, что тебя здесь нет! — прикрикнул он, отворачиваясь к окну, и бросил напоследок, — И прекрати так громко дышать.

Но ирландца было трудно вывести из себя. Он ничего не сказал, а Джозеф продолжал ехать, раздражаясь тем больше, что не на ком было сорвать злость.

Рэндольф тихо вздохнул, со стороны наблюдая эту сцену, и вернулся к своим бумагам.

Дорога стала еще хуже и это лучше всяких слов говорило, что они выехали на последний — самый отвратительный участок пути. Джозеф, в который уже раз подумал, что нужно было заняться в первую очередь дорогой, а не этими глупыми яблоками и овцами, на которые он потратил столько времени.

Он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Нога ныла, голова раскалывалась, каждое движение кареты отзывалось в теле тупой, пульсирующей болью. Рэндольф молчал. Донал после разноса не произнес ни слова, только развалился и лениво поглядывал в окно. В экипаже стояла тяжелая тишина, нарушаемая только стуком копыт и скрипом колес.

Джозеф почти задремал, когда в стену кареты постучали.

— Сэр, — сказал кучер приглушенно, когда Рэндольф приоткрыл небольшое окошко.

Джозеф с трудом разлепил глаза. Голова гудела, нога пульсировала в такт сердцу. Он смутно осознал, что происходит.

— Всадник впереди, — продолжал кучер. — Кажется, он хочет остановить нас.

Джозеф хотел было рявкнуть, что не стоило его беспокоить из-за такой ерунды, если кучеру дорого место, но не успел. Рэндольф как будто чувствовал настроение хозяина и успел захлопнуть окошко раньше, чем он раскрыл рот, готовясь обрушить на кучера отборную брань.

Карета тем временем остановилась.

— Мне выйти, сэр? — спросил Донал, уже берясь за дверцу.

— Сиди, — отрезал Джозеф. — Сначала я посмотрю.

Он чуть отодвинул шторку, прильнул к щели.

Всадник стоял в двадцати шагах, держа лошадь под уздцы. Темно-синий сюртук, безупречная посадка, шляпа, надвинутая на глаза. Но Джозеф узнал бы эту фигуру из тысячи.

Ласселл.

Или Элвин Холт, черт бы его побрал!

Он ехал со стороны Крэмби-Холла. Других дорог в этом проклятом лесу не было, а значит, он опять таскался к его жене. Опять говорил с Эмили.

Мерзавец!

Джозеф с силой стукнул тростью.

Он уволит Дэниэлса за то, что тот допустил это — абсолютно нелогично, заключил он. Но в этот момент думать разумно было невозможно.

Кровь прилила к лицу, а боль в ноге донимала особенно яростно.

— Сэр, — снова подал голос кучер. — Он требует встречи.

— Я не слепой, — рявкнул Джозеф.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза на секунду. Прежде, чем предстать перед Ласселлом, ему нужно было собраться с мыслями, унять дрожь в руках.

— Донал, — сказал он тихо, не открывая глаз.

— Сэр?

— Выйдешь первым. Встанешь в двух шагах от кареты.

— Слушаюсь.

— Рэндольф, — Джозеф открыл глаза, посмотрел на камердинера. — Ты останешься здесь.

Камердинер кивнул, хотя на его лице появилось замешательство человека, который плохо понимает, что происходит.

Джозеф выпрямился, поправил сюртук, удобнее перехватил трость.

— Выходим.

Донал выскользнул первым. Джозеф выбрался следом, опираясь на трость. Нога подломилась — он ухватился за дверцу, выругался приглушенно и поспешил выпрямиться.

Ласселл стоял на том же месте и скалился, изображая, по-видимому, улыбку.

Джозеф шагнул вперед. Боль прострелила от пятки до поясницы, но он не остановился.

— Мистер Эттвуд, — Ласселл склонил голову. — Какая неожиданная встреча. Я не знал, что вы вернулись.

— А я не знал, что вы гостили в моем доме, — голос Джозефа был тихим, но не скрывал охватившего его бешенства. — Но, видимо, моя прислуга не может отличить проходимца от достойного человека.

— Ваша супруга была так любезна, что приняла меня, — продолжал Ласселл, нимало не смутившись. — Мы о многом беседовали.

— Уверен, — бросил Джозеф. — Например, о том, как приятно лезть к чужой жене, пока муж в отъезде.

Ласселл улыбнулся — той самой печальной, благожелательной улыбкой, которая так сильно выводила из себя.

— Она сама захотела, чтобы я остался, — Ласселл сделал паузу, наслаждаясь. — Мы говорили о вас, мистер Эттвуд. О многом. Она ни за что не признается вам в этом лично, но она глубоко несчастна в браке.

Он склонил голову набок, приложил руку к груди — жест смирения, который выглядел отвратительно фальшиво.

— Боже, будет просто ужасно, когда об этом узнают соседи. Такие сплетни, знаете ли, распространяются быстро. А ваша супруга и так достаточно натерпелась от пересудов. Бедняжка.

Он продолжал ухмыляться, глядя прямо в глаза Джозефу, — ждал реакции.

Джозеф молчал. Боль в ноге, усталость, ярость — все смешалось в один тугой, пульсирующий ком. Но он заставил себя говорить спокойно. Чтобы Ласселл не услышал в его голосе ни страха, ни сомнения.

— Вы угрожаете мне, сэр Альберт? — спросил он тихо. — Репутацией моей жены?

— Я просто делюсь своими опасениями, — улыбнулся Ласселл. — Как друг семьи.

— Ты — обыкновенный шантажист. И я запомню это.

— И что ты сделаешь? — Ласселл рассмеялся. — Расскажешь всем, что я наговорил? Твое слово против моего. Кому поверят?

— Не знаю, — ответил Джозеф. — Но, когда ты однажды проснешься среди ночи от того, что в твоем доме кто-то есть, — вспомни этот разговор.

Улыбка Ласселла дрогнула.

— Блефуешь.

— Проверим?

— И что же ты сделаешь? — сказал Ласселл ядовито, из тона ушло прежнее нарочитое дружелюбие. — Ударишь меня? Прямо здесь, на дороге, при свидетелях? Опустишься до уличной драки? — Он усмехнулся. — Впрочем, чего еще ждать от человека, который вырос в канаве.

Джозеф шагнул вперед. Нога подломилась — он ухватился за дверцу, выругался сквозь зубы.

Ласселл тихо рассмеялся, не скрывая удовольствия.

— Осторожнее. Еще шаг — и упадешь. Хотя я буду счастлив увидеть тебя в пыли у своих

Джозеф выпрямился. Боль в ноге была невыносимой, но он заставил себя не показывать этого.

— Донал, — позвал он.

Ирландец шагнул вперед, на ходу разминая руки, и выглядел при этом донельзя довольным, словно соскучившись по старой доброй драке.

— Этот джентльмен, — Джозеф кивнул в сторону Ласселла, — похоже, не понимает слов. Объясни ему на понятном языке.

Донал сделал шаг к Ласселлу. Без угрозы, без спешки — просто двинулся вперед, заполняя собой пространство. Он был невысоким, но коренастым, плотно сбитым. Такому человеку, как он, сломать пополам кого-то комплекции Ласселла, не составляло труда.

Тот побледнел.

— Ты не посмеешь.

— Ты все еще не понял, Берти? От человека из канавы всего можно ожидать, — сказал Джозеф, наблюдая за ним, — Я тебе не по зубам. А Донал тебе это сейчас объяснит, ведь так?

— Так точно, сэр, — ирландец сделал еще шаг.

Ласселл попятился. Его лошадь, чувствуя напряжение, всхрапнула и дернулась.

— Я заявлю в полицию, — прошипел он, — На тебя и на это тупое ирландское быдло. За нападение.

— Валяй, — Джозеф усмехнулся.

Ирландец тем временем подошел вплотную. Удар пришелся в солнечное сплетение — короткий, резкий, профессиональный, словно Донал был на ринге. Ласселл согнулся пополам, выдохнул с хрипом, схватился за живот. Шляпа слетела с головы и покатилась в пыль.

— Ты… — прохрипел он, глядя на Джозефа снизу вверх. В глазах его смешались ненависть, боль и страх.

— Не смей больше появляться на моих землях, — коротко ответил он ему.

Донал стоял рядом, сложив руки на груди. Лицо его не выражало ровным счетом ничего. Только кулак, которым он ударил, был сжат, готовый к новому удару.

Ласселл медленно выпрямился, потирая ушибленное место. Он смотрел на Джозефа, и в его взгляде не осталось и следа прежней самоуверенности.

— Ты… ты пожалеешь об этом, Эттвуд, — прохрипел он.

— Уже жалею, что ты так легко отделался. А теперь убирайся.

Ласселл шагнул к лошади, но походка его была уже не прежней — он слегка ссутулился, прижимая руку к животу. Вскочил в седло с трудом, даже не оглянувшись, и ударил поводьями.

Лошадь рванула с места.

Джозеф смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом.

— Сэр, — Донал подал голос. — Нога. Вам нужно сесть.

— И без тебя знаю, — прохрипел Джозеф, — Пойдем.

Он развернулся и, хромая, полез обратно в карету.

Глава 10: В Лондоне. (10)

Эта пытка заканчивалась.

Карета, наконец, сворачивала на подъездную аллею Крэмби-Холла. Джозеф смотрел в окно на знакомые очертания дома, и внутри, где-то глубоко, зарождалось облегчение. Скоро он сможет лечь, вытянуть ногу, выпить бренди. Скоро он увидит Эмили.

Дурное настроение, вызванное встречей с Ласселлом чуть сгладилось при этой мысли, но не настолько, чтобы вовсе забыть о ней.

«Черт бы побрал этого Сайласа. — думал он, — Почему этот ублюдок до сих пор жив?».

Его мало трогали угрозы о том, что тот уничтожит репутацию Эмили. С этим он как-нибудь разберется, хотя тратить на это время и силы не хотелось. Но хуже всего было другое: сам факт, что какой-то мерзавец — Альберт, Элвин или кто он там — может безнаказанно угрожать ему и его жене, бесил до зубовного скрежета.

— Сэр, приехали, — отвлекая от размышлений, объявил кучер, словно Джозеф был слеп и сам не заметил этого.

Он выбрался из кареты, опираясь на трость. Наконец-то он был дома и мог не корчить из себя героя, которому все нипочем. Не скрывая хромоты, очень медленно побрел ко входу, чуть не разразившись руганью, когда Донал предложил опереться ему на руку.

Дэниэлс уже открывал дверь, как будто караулил его, и это почему-то только добавило раздражения. Дворецкий стоял на пороге, вытянувшись в струну, — безупречный и бесстрастный, если только не знать, что еще какой-то час назад он, нарушая его прямой приказ, позволил Эмили остаться с этим проходимцем. С удовлетворением он отметил, как слуга побледнел, когда разглядел недовольство на его лице.

— Сэр, — начал было Дэниэлс, — мы не ждали вас так рано…

Джозеф остановился. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Боль в ноге, усталость, ярость от встречи с Ласселлом — все смешалось воедино, но он не собирался так сразу заговаривать об этом. Пусть помучается. К тому же он слишком устал.

— Ты, — сказал он, скривив губы в ядовитой улыбке. — Мы с тобой еще поговорим. Потом.

Дэниэлс побледнел еще сильнее. Кивнул, не смея расспросить, и постарался исчезнуть.

Джозеф прошел в холл.

Эмили стояла у лестницы. Бледная, с темными кругами под глазами, машинально в неконтролируемом, защитном жесте дотронулась до живота. Но разглядев мужа, замерла. А затем с явным облегчением пошла на встречу к нему.

На мгновение в его глазах появилось сомнение, а затем он вспомнил стычку на дороге, самоуверенные манеры Ласселла, и оно сменилось раздражительностью и подозрением. С усилием он подавил желание бросить ей обвинение прямо здесь в лицо или тут же начать расспросы.

Лишь подошел к жене, холодно поцеловал в щеку и приказал подать бренди в малую столовую.

— Мне распорядиться, чтобы тебе подали обед сюда? — спросила его Эмили, осторожно помогая устроить ногу на маленькой скамейке, когда они остались одни.

— Не стоит, — облегченно выдохнул Джозеф, устраиваясь наконец так удобно, как только позволяла боль, и пристально посмотрел на жену.

Та выглядела сбитой с толку. Но по какой причине: смущенная его холодностью или все же самим фактом его приезда, как намекнул Ласселл, — он не знал.

Он расспрашивал ее о том, что произошло в его отсутствие, но мыслями возвращался к разговору на дороге. Убеждал себя, что этот мерзавец все выдумал, чтобы разозлить и похоронить только ставшие близкими отношения с супругой.

Но нет-нет да ловил себя на мысли: почему Эмили не упоминает о нем в разговоре? Почему не говорит, что он приезжал утром и даже оставался с ней наедине?

Он смотрел на жену, продолжал сидеть, слушать ее тихий, ровный голос, пересказывавший новости, — и находил в ней все новые следы смущения и неловкости. Как она отводила взгляд, когда он спрашивал о чем-то напрямую. Как теребила край платья. Как слишком поспешно отвечала на его вопросы. Почему она врет?

И тогда он снова вспоминал Ласселла. Его наглую, печальную рожу.

Черт побери! Даже отсутствуя, тот отравлял ему жизнь. Сидел в его голове, шептал свои гнусности и сеял сомнения в безупречности жены.

Джозеф стиснул зубы.

Нужно решить этот вопрос. Нужно прояснить недопонимание немедленно, иначе он умрет от ревности. Чего этот ублюдок, очевидно, и добивался.

Он глубоко вдохнул, заставил себя успокоиться.

— Эмили, — голос прозвучал ровно. Он

Она вздрогнула. Настороженно посмотрела на мужа, прикрыла глаза, будто пытаясь собраться с духом.

— Приезжал Ласселл, — наконец ответила она.

— Вот как? Ты приняла его? — спросил Джозеф, машинально отмечая, что супруга назвала это ничтожество Ласселлом, а не сэром Альбертом.

— Да.

— Понятно, — лишь сказал Джозеф, болтая бренди в стакане и рассматривая, как оно стекает по стенкам.

— Он говорил, что это вопрос жизни и смерти, — добавила Эмили.

— Жизни и смерти? — Джозеф ядовито улыбнулся и пробормотал. — Возможно, он не так уж и ошибся.

— Что ты имеешь в виду?

— Не имеет значения, — пожал плечами и добавил, — Так что же Дэниэлс?

— Дэниэлс? — моргнула Эмили, не понимая, при чем здесь он.

— Ну да, Дэниэлс. Дворецкий.

— Он оставил с нами двух лакеев, — покраснела Эмили, будто признаваясь в чем-то постыдном.

— Вот как? — Джозеф перестал вертеть стакан в руках и с удивлением посмотрел на жену, — И что, они все время были рядом?

— Да. С твоего отъезда за мной везде ходили два лакея. Мистер Дэниэлс так и не смог объяснить, зачем они. Я просила убрать их, но он отказался. Сказал, что это твой приказ.

Джозеф кивнул, и впервые за вечер его лицо чуть смягчилось.

Эмили тем временем пристально посмотрела в его глаза.

— Зачем тебе это понадобилось?

— Скажем так, — уклончиво начал он, отводя взгляд, — Мне было тревожно.

Эмили хмыкнула, принимая это объяснения, понимая, что добиться большего она не сможет.

— О чем же вы беседовали? — продолжил Джозеф, возвращаясь к прерванному разговору.

— В основном о тебе.

— Я польщен, — он сделал издевательский поклон рукой, насколько это было возможно в его положении.

— Он говорил, что у тебя любовница в Лондоне.

Джозеф поперхнулся бренди и закашлялся.

— А еще, что ты пытался заплатить ему, чтобы он отстал от меня. — проговорила Эмили, не обращая внимания на реакцию мужа.

— Занятно, — откашлявшись сказал он, вытирая рот салфеткой, — И ты поверила?

— Не во все.

— Надо думать, в любовницу — да, — сказал он, и в его тоне послышалась прежняя насмешливая расслабленность. — А в то, что я пытался откупиться, — нет? Я угадал?

— Почти. — недовольно ответила Эмили, раздражаясь от того, что муж все пытается превратить в очередной фарс.

— Ну, хорошо. Я действительно хотел от него откупиться. Это произошло в тот день, когда он явился сюда без приглашения. Помнишь? И до определенного момента я был уверен, что у меня получилось.

— До какого?

— Не важно, — он неопределенно пожал плечами, — Ну, а любовницы у меня действительно нет. Больше ничего не происходило?

Эмили отрицательно покачала головой.

— Почему ты не сказала мне все с самого начала?

— Я знала, что тебе будет неприятно.

Джозеф кивнул.

— Ну, разумеется. А знаешь, что произошло со мной? С час назад мы встретились с ним на дороге.

Эмили напряглась.

— Он убеждал меня, что ты упрашивала его провести время в поместье, наслаждалась его обществом и…, - он сделал паузу, — жаловался, как тебе ужасно жить со мной. Мое низкое происхождение, видите ли, оскорбляет твой аристократичный вкус.

— Но, Джозеф! Это же абсурд! — взвилась Эмили и, чуть помолчав, добавила, — Подожди. Так ты… поверил? — в ее тоне послышалась обида.

— Признаться, да, — скривился Джозеф, — Он умеет быть убедительным.

Эмили помрачнела.

— Что? Я не святой. Но так и тебе не следовало принимать его. Он сказал, что намекнет соседям, как ты несчастлива в браке. Ты представляешь, в какой скандал это могло бы вылиться?

Она побледнела.

— Джозеф, я…

— Успокойся. — сказал он, делая неопределенный жест рукой, — Он никому ничего не расскажет.

Они помолчали. Эмили почувствовала в тоне мужа что-то, что испугало ее.

— Боже, — наконец нарушила молчание она, — Я надеюсь, ты не…

— Конечно, нет, Эми, — ответил он и голос стал мягче, — Я заплатил ему. Теперь он так богат, что сможет увидеть мир. По крайней мере, я не удивлюсь, если он скоро уедет.

Она смотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять, что скрывается за этими словами. Но Джозеф уже отвернулся к окну, давая понять, что не собирается больше это обсуждать.

— Спасибо, — вместо расспросов произнесла она

— Пустое, — отмахнулся он, — Ну, раз мы это выяснили, — тон вмиг переменился, стал ласковым, — Есть еще что-то, о чем мне стоит знать? — улыбнулся так, что не оставалось сомнений в том, что он имеет в виду.

Эмили покраснела.

«Он все знает.» — подумалось ей.

Сообщить ему — всего лишь соблюсти формальность. Возможно, он знал до отъезда. А может быть догадался в Лондоне.

— Я думаю… — начала она и запнулась.

Джозеф не перебивал. Лишь в глазах появилось что-то лучистое, чего она никогда не видела.

— Мне кажется… я беременна.

Джозеф улыбнулся.

— Ты знал? — спросила она. — Догадывался?

— Догадывался, — он пожал плечами.

— Но я не уверена. Нужно позвать врача. Я не хотела делать этого без тебя.

— Конечно, — он взял ее руку и поднес к губам. — Я распоряжусь.

Теперь, когда все между ними было выяснено, он наконец смог ощутить то самое спокойствие, которого всегда недоставало. На второй план отступили лондонские дела, незавершенный вопрос с Ласселлом, шотландская шахта, Морган, нагоняй Дэниэлсу, которого он еще час назад хотел рассчитать, — все, что угодно. Он позволил себе расслабиться и впервые почувствовать полноту счастья, неведомую прежде.

Возможно, через час его деятельная натура снова начнет искать повод для беспокойства, но сейчас, в эту минуту, ему не хотелось думать ни о чем, кроме Эмили, которая ждала его ребенка.

А утром пришла записка от Сайласа. Джозеф прочитал ее, усмехнулся и тут же бросил в камин, поворошив кочергой для верности. Ласселл, как он и говорил жене, отправился в длительное путешествие по Европе.

Эпилог

Через восемь месяцев Крэмби-Холл превратился совершенно в иное место.

В нем поселился новый звук — громкий, требовательный, не признающий отсрочек. Девочка, названная Мартой, оказалась существом неутомимым и крайне капризным. Она кричала по любому поводу — стоило ей заподозрить, что в ее маленькой, только что начавшейся жизни что-то идет не так — и доводила до изнеможения и мать, и няню.

И в одном этом бурном крике и требовательности было столько сходства с отцом, что Эмили радовалась, что хотя бы внешне девочка походила на нее.

Джозеф поначалу слушал ее плач настороженно.

Когда-то, давным-давно, в другой жизни, детский крик означал лишь одно: тревогу. В трущобах Ист-Энда дети бедняков умирали часто. Его младший брат, так и не получивший имени, прожил всего пару недель. Перед этим несколько дней

Теперь, стоя у кроватки собственной дочери, он слышал, как она плачет. И в ее крике не было ничего страшного. Этот звук в его сознании стал означать жажду жизни.

Отец Эмили, старый маркиз, так и остался в лечебнице. Дочь так и не навестила его. Поначалу это казалось невозможным из-за беременности, потом — из-за ухода за Мартой. Но Джозеф подозревал, что его жена так никогда и не наберется решимости съездить к отцу. И не мог ее за это винить. Некоторые вещи невозможно исправить. А некоторые — и не нужно.

Особенно, если учесть, что маркиз, погруженный в свой собственный мир, вовсе не страдал от дочерней непочтительности. А может и вовсе забыл о существовании Эмили. Из лечебницы регулярно приходили сухие, короткие отчеты о его состоянии. И этого единственного упоминания было достаточно.

Дела его империи шли в гору. Шахта в Шотландии наконец принесла первую прибыль. Пока сущую мелочь, но Джозеф точно знал, что это всего лишь начало. Контракты заключались один за другим, а его фамилию в Сити произносили теперь с той смесью уважения и страха, которую он так ценил.

Сам он изменился. Стал спокойнее. Но в этом спокойствие скрывалась та бескомпромиссная, холодная жесткость, которая пугала хуже прежних вспышек ярости. А хромота и мерный стук трости, сопровождавший его всюду, добавляли облику мрачного величия.

Ласселл исчез. После того письма — окончательно. Когда Эмили спросила мужа, не знает ли он, куда тот делся, Джозеф лишь пожал плечами и повторил свое прежнее предположение, что тот отправился путешествовать. Она кивнула. И больше они к этому не возвращались.

Сайлас Морган, человек, которого боялся даже он, как-то незаметно вошел в его жизнь. После той истории Джозеф поклялся, что больше никогда не будет иметь с ним дела. Но Сайлас умел быть полезным. И Джозеф сам не заметил, как тот стал его партнером во всем, что велось в Ист-Энде. Лично они почти не встречались, но, когда это происходило, Джозеф вдруг осознал, что не испытывает прежнего трепета перед этим человеком. И это открытие одновременно порадовало и испугало.

Джозеф так и не придумал, как совместить дела в Кенте и Лондоне.

Казалось бы, чего проще: нанять хороших управляющих, доверить им текущие дела, а самому появляться в конторе раз в месяц, только для подписи важных бумаг и личных встреч.

Но хорошие управляющие не падали с неба. Тех, кого он пробовал, хватало на месяц-другой. Кто-то не выносил его нрав, кто-то начинал хитрить с цифрами, а кто-то просто пасовал перед требовательностью патрона.

Джозеф убеждал и себя, и жену, что разрываться самому между делами в поместье и столице вынуждают его обстоятельства. Эмили не спорила, но про себя знала: он лукавит. Выбор был. Лондон был его стихией — грязный, шумный, вечно спешащий, он давал Джозефу то, чего Кент дать не мог. И она не имела права отнимать у него эту жизнь. Даже если это означало, что он будет подолгу пропадать там. В конце — концов в ее среде случалось супруги вовсе жили врозь.

Такая жизнь вскоре стала привычкой: две-три недели в Лондоне, неделя в Кенте. Дорога отнимала силы, нога ныла от долгого сидения в карете, а по ночам он ворочался, не находя покоя.

Доктор Мэтьюз предупреждал, что такой образ жизни пагубно скажется на здоровье — нога, которая прежде восстанавливалась хорошо, снова начнет болеть, а хромота усилится, но Джозеф делал по-своему.

Эмили не жаловалась. Но он видел, как она скучает. Как светлеет лицо, когда он возвращается. Как взгляд становится тревожным, когда он снова собирается в дорогу.

Марта росла быстро. В год она уже делала первые шаги, цепляясь за мебель и падая, но упрямо поднималась снова. В этом упрямстве Джозеф снова узнавал себя и не знал, радоваться этому или огорчаться.

Однажды, вернувшись из Лондона позже обычного, он застал жену в библиотеке. Она сидела в кресле у камина, дочь спала у нее на руках, убаюканная тихим, монотонным пением.

Эмили подняла на него глаза. Усталые, но спокойные.

— Долго ты теперь?

Он опустился в кресло напротив, вытянул больную ногу.

— Неделя. Не больше.

Она кивнула, ни на чем не настаивая. Знала, что и бесполезно, и жестоко.

— Мы скучали по тебе, — сказала лишь мягко.

— Я тоже, — ответил он, поднимаясь и целуя жену.