Монолог фармацевта. Книга 2

Пролог

Хюганацу

Монолог фармацевта

Том 2

– Я не ослышался, ваше величество? – опешил господин Дзинси и посмотрел прямо перед собой.

Там на длинной скамье удобно устроился мужчина в самом расцвете сил. Его лик украшала благообразная бородка. То был сам государь, и он на вопрос неторопливо кивнул.

Оба пребывали в одном из павильонов Внутреннего дворца. Покои здесь были скромны, обстановка скудна, зато все как на ладони – и мышь не проскочит. Прислугу всю отпустили.

Не скрывая наслаждения от замешательства собеседника, государь сам подлил себе виноградного вина в стеклянную чашу и откинулся на спинку скамьи, которую украшала искусная резьба по слоновой кости.

Что до господина Дзинси, то еще минуту назад он держался в присутствии того, кто стоит превыше всех в империи, довольно непринужденно, пока его не озадачили одним делом…

Дожидаясь ответа, император поглаживал бородку. Уголки его губ приподнялись в усмешке. Господину Дзинси было тошно глядеть на него, однако он не позволял себе в присутствии государя ни тени грубости или непочтения. Несомненно, с его величеством непросто, но таким и должен быть Сын Неба. Одержать над ним верх совершенно невозможно.

– Ну? Что собираешься делать? Ты же мой садовник. Приглядываешь за моим цветником.

В ответ на откровенный вызов императора господин Дзинси едва не усмехнулся, однако сдержался и вместо этого расплылся в неизменной улыбке небесной девы, которая, как думалось, могла растопить любое сердце. Быть может, в этом решении он был самонадеян, но если господин Дзинси во что-то и верил, то в свою неотразимость. Судьба насмехалась над ним, и желаемое вечно ускользало из его рук. Сколько бы усилий господин Дзинси ни прилагал, он ни в чем не обнаруживал выдающихся способностей и лишь мог сказать себе, что умеет идти по жизненному пути с достоинством. В лучшем случае ему удавалось возвышаться над серостью.

Зато злодейка-судьба одарила его несравненной красотой, что затмевает многих. Прежде он не выносил этого дара, но со временем смирился. Раз он не может преуспеть ни в учении, ни в военном деле, значит, должен сослужить службу своему государю при помощи одной несравненной красоты. Так и появился лучезарный евнух, заведующий Внутренним дворцом. Нежный взор, сладкие речи и притягательный облик – все то, чем он был одарен более других мужчин, господин Дзинси направлял во благо.

– Будет исполнено, – подчинился он, изогнув уголки рта в вежливой, но решительной улыбке.

Усмехнувшись, государь поднес чашу к губам. Весь его вид так и подначивал: что ж, попробуй, коль кишка не тонка.

Господин Дзинси прекрасно знал свое место. Он лишь игрушка в руках императора. И потому во всем исполнял его волю, сколь бы безрассудной она ни была. Таковы обязанности, возложенные на него самим владыкой, и в то же время дерзновенная игра с ним. И Дзинси не мог проиграть. Победа в этой игре – единственный путь обрести волю и самому творить свою судьбу. Иных путей для него не существовало, ведь он, как и многие, всего-то простой смертный. Быть может, в этом он ошибся, но выбор давно уже сделан.

Подумав так, господин Дзинси поднес чашу вина ко рту и позволил виноградному привкусу разлиться на языке. Отпив немного, он вернул на уста неизменную улыбку небесной девы – ослепительную и безмятежную.

* * *

– Так-так… Это… И это… Ага, и вот это напоследок возьми!

В руки Маомао шлепнулся очередной сверток. С каждой новой вещью, что ей пытались всучить, она хмурилась все больше и больше. Снабжала ее, разумеется, не кто иная, как неугомонная барышня Мэймэй – одна из трех первых красавиц Малахитового чертога. И они как раз хозяйничали в ее личных покоях.

– Слушай, барышня Мэймэй, мне они без надобности, – попыталась отказаться Маомао.

Сказав так, она потихоньку вернула краску для губ и белила на полку. Поймав ее за этим делом, Мэймэй, досадуя всем видом, укоризненно покачала головой.

– Как это без надобности?! Тебя будут окружать госпожи и сановники в роскошных одеждах, да таких, что ты здесь и не видывала! Не позорься! Уж постарайся выглядеть прилично!

– Я же не в «дом цветов» направляюсь, и наряжаться там неуместно, – пробурчала Маомао и отвела от барышни взгляд.

Сама она мечтала поскорее заняться травками, которые нарвала еще вчера. Но только Маомао ушла в свои грезы, как в нее полетела деревянная дощечка для письма – барышня Мэймэй, хоть девушка заботливая, но чересчур вспыльчивая и терпеть пренебрежения не будет.

– Значит, так! Тебя позвали на службу! Место приличное! Не думала, что среди родовитых господ ты и сама должна выглядеть соответствующе? Тебе оказали благодеяние, и ты должна отвечать благодарностью, а не то твой завидный покровитель рано или поздно упорхнет!

– Хорошо…

Как и хозяйка Малахитового чертога, барышня Мэймэй совершенно безжалостно учила Маомао уму-разуму. И ученица не могла не признать: она умеет убеждать.

Маомао неловко подняла с пола брошенную в нее дощечку. Та уже потемнела от времени, и было видно, что ее много раз замазывали лаком и исписывали вновь и вновь. А ныне поверх всех слоев красовались стихи, выведенные умелой рукой.

Барышня Мэймэй была уже в том возрасте, в каком подумывают оставить ремесло, однако гости до сих пор шли к ней толпами, поскольку ей доставало ума развлекать своих благодетелей стихами и игрой в го и сёги. Иначе сказать, она умела угождать не телом, но искусством.

– Рада, что ты нашла хорошее место. Желаю заработать побольше деньжат, – вдруг мягко добавила Мэймэй.

Буйная красавица, способная швыряться дощечками, скользнула в тень, и на свет вышла заботливая наставница. Подойдя к Маомао, барышня Мэймэй бережно коснулась ее щеки накрашенными ноготками и убрала выбившуюся прядь за ухо.

Около десяти месяцев назад Маомао похитили работорговцы и продали во дворец императорских жен, где не хватало дворни. С тех пор минуло множество событий, и вот Маомао вернулась на «улицы цветов»… Но кто бы мог подумать, что ей вновь суждено вернуться на службу при дворе! Пожалуй, всем вокруг казалось, что Маомао несказанно повезло. Вот и барышня Мэймэй так считала, оттого и собирала ее в дорогу со всей строгостью и была придирчивее обычного.

Барышня Мэймэй ответила ей изящной, но в то же время теплой улыбкой.

– Урви себе богатого жениха! Наверняка богачей там пруд пруди! А еще приводи к нам знатных гостей! – не преминула наставить она ученицу, и доброта сменилась легким лукавством.

Маомао между делом заметила, что Мэймэй говорит совсем как бабуля. А как иначе? Девушке для утех не выжить на «улицах цветов», не будь она умна и гибка.

В конечном счете Маомао пришлось покорно взвалить на себя огромный узел, куда барышня Мэймэй уложила наряды и краску для лица. Шатаясь на каждом шагу, Маомао медленно побрела к покосившейся лачуге своего отца.

* * *

Прошло лишь полмесяца с тех пор, как «улицы цветов» облетел слух, будто бы туда пожаловал некий прелестный знатный господин. Приняв за чистую монету небрежные слова, брошенные девушкой для утех, он поступил с поразительной щедростью и, ничуть не сомневаясь, выкупил долги девицы перед Малахитовым чертогом. Он выложил столько серебра, сколько хозяйка и не чаяла увидеть, и в придачу принес редкий гриб, который истинный знаток лекарств никогда не обойдет вниманием. На подписание договора не ушло и четверти большого часа.

Так Маомао вновь оказалась на службе у высокопоставленного сановника при дворе. Уезжать и оставлять отца в одиночестве ей было тревожно. К счастью, условия ее нового договора, насколько она могла судить, стали куда мягче прежнего. И если раньше она просто пропала без вести, то теперь отец знал, где она, что с ней, кому служит. Только, когда отец прочитал договор, лицо его на миг омрачилось, но возражать он не стал и с ласковой улыбкой проронил: «Поступай как знаешь». Одна беда: у Маомао не выходило из головы его выражение лица, когда он просматривал условия…

* * *

– Ох и нагрузили же тебя… – тихо и неспешно, выговаривая каждое слово, заметил отец.

Рядом с ним в огромном котле кипел отвар из целебных трав. Вместо ответа Маомао с глухим стуком опустила на земляной пол туго набитый узел и принялась разминать плечи.

В ветхой лачуге гуляли сквозняки, хотя все щели они тщательно законопатили тряпками. Очаг едва грел, в единственной комнате было холодно, отчего Маомао с отцом приходилось кутаться в несколько слоев верхних одежд. От холода же ныли старые раны: отец то и дело потирал колено, которое давало о себе знать.

– Мне столько всего подарили, что с собой и не утащишь, – пожаловалась Маомао.

Переведя взгляд на другие собранные пожитки, она стала размышлять, постанывая от досады и морща лоб: «Ступка, измельчитель, мои записи – все это мне непременно надо! Но куда их вместить? И так уже от части исподнего избавилась…»

Пока она укладывала свои сокровища в узел, отец снял котел с огня, поставил куда следует и приблизился к дочери.

– Послушай, Маомао, тебе это все, скорее всего, и брать-то запрещено, – сказал он, вынимая из узла ступки и прочее необходимое – Маомао так и вытаращилась на него. – Тебя не придворным лекарем взяли, а ты хочешь заявиться к ним с утварью для приготовления лекарств. Тебя так подозревать начнут: мало ли что замышляешь?..

– Нет…

– А чего теперь в слезы? Сама же выбрала такую жизнь…

От его справедливого замечания у Маомао подкосились ноги – она так и рухнула коленями на земляной пол. Отец без лишних слов понимал, что она чувствует.

– Ну хватит, хватит, – принялся утешать он. – Может, спустя время и разрешат что-нибудь пронести… Завтра у тебя первый день на службе, так что, как только соберешь узелок, ступай-ка спать пораньше.

– Хорошо…

Маомао неохотно убрала ступку и измельчитель обратно на полку, после чего перебрала узелок с подарками, оставив в нем лишь то, что действительно пригодится. Некоторое время она с прищуром оценивала полезность румян и белил, уложенных в ракушки, и в итоге оставила только румяна, так как места они занимали поменьше.

Среди вещей, что ей уложили в дорогу, нашелся и дорогого полотна халат, набитый хлопком. Вероятно, его забыл в Малахитовом чертоге какой-то богатый гость. Но поскольку узоры на нем были неброскими, ни одна девушка для утех не стала бы такой носить.

Маомао украдкой глянула на отца – тот убирал котел и подкладывал в очаг дрова. Закончив, он, хромая на каждом шагу, подошел к лежанке – тонкой циновке с такой же тонкой тканью поверх. Одеялом служила еще одна такая циновка и старые верхние одежды.

– Когда закончишь, погашу, – предупредил он и поставил поближе жи́рник, наполненный рыбьим жиром.

Закончив увязывать узелок, Маомао по привычке уж было двинулась в другой угол комнаты, к своей циновке, как вдруг что-то вспомнила, подобрала лежанку и подтащила ее поближе к отцовой.

– Давненько ты рядышком не ложилась. Почему теперь решила? Не маленькая уже, – все так же тихо и неспешно, выговаривая каждое слово, заметил он.

– Холодно сегодня, – буркнула Маомао и отвела взгляд.

Отец живо припомнил, что его дочка где-то с десяти лет принялась спать отдельно, и, само собой, задумался, сколько лет уже минуло. А теперь снова кладет циновку рядом…

Пока он размышлял, Маомао развернула подаренный халат, набитый хлопком, и постелила его так, чтобы хватило накрыться ей и отцу. Проделав это, она свернулась клубочком, точно младенец, и медленно сомкнула веки.

– Уедешь – опять скучать без тебя буду, – тихо признался отец.

– Не придется. Я теперь могу тебя навещать когда вздумается, – с прохладцей возразила дочь, чувствуя на спине тепло родной руки.

– И то верно. Навещай почаще, а я тебя всегда буду ждать.

Маомао почувствовала, как ладонь отца стала гладить ее по голове.

Чертами лица отец скорее напоминал старуху, чем старика, и весьма многие отмечали, что душа у него нежная, совсем материнская. Незнакомцам Маомао привыкла смело говорить, что у нее только отец, а матери нет, но это ничего, ведь он с ней по-матерински ласков. А еще у нее есть надоедливая бабуля и веселые сестрицы.

«Теперь-то я могу заглянуть домой когда угодно!» – засыпая, радостно подумала она.

А отцова ладонь, сухая, что ветка дерева, все гладила и гладила ее по волосам, пока Маомао незаметно для себя не уснула.

Глава 1

Служба во Внешнем дворце

– Думала, меня вернут во дворец императорских жен, – не удержавшись, сказала Маомао.

Теперь она носила не грубый лен, а добротный хлопок, что само по себе говорило о значительной перемене ее положения. Грубый лен – удел низших служанок без ранга, а на новой службе она стоит повыше них, следовательно, относились к ней куда уважительнее.

– Вас сняли со службы приказом, вернуть прежнее место будет

Он водил Маомао по угодьям Внешнего дворца и любезно показывал, где и что расположено. Внешний дворец простирался широко, и в нем было столько приказов и канцелярий, что и пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы все перечесть.

Да, теперь Маомао служила не во Внутреннем, а во Внешнем дворце, – здесь располагались различные приказы и службы, где трудились многочисленные сановники. А во Внутреннем дворце проживали сугубо императорские жены и другие родственники государя.

– Далее пролегает Восточное крыло, там размещены служилые. Прошу обходить его стороной, – предупредил господин Гаошунь.

Маомао в ответ лишь кивнула. Сама она бегала глазами по саду, выискивая и определяя, что растет в нем.

«В угодьях Внутреннего дворца целебные травы растут почаще», – спустя время не без сожаления подумала она.

Видно, стараниями ее отца, травника Ломэня: он явно пронес немало семян и саженцев, оттого и выбор был побогаче, даром что земли маловато.

Пока господин Гаошунь водил ее всюду и знакомил с новым местом службы, Маомао затылком чувствовала, что кто-то следит за ней, – так и прожигает взглядом! Скосив глаза, она заметила несколько дев, приставленных к Внешнему дворцу. Они неотрывно глядели на нее и господина Гаошуня, но посылали недобрые взгляды сугубо ей.

Как среди мужчин бывают вещи, понятные лишь им одним, так и между женщинами существует нечто особое и незримое, но ощутимое. И если мужчины склонны решать разногласия в прямом столкновении, то женщины предпочитают действовать скрытно, одними намеками, что проникают в душу и тревожат разум.

Взгляд тех дев был испытывающим. Они явно изучали пришлую.

«Что-то у меня дурное предчувствие…» – подумала Маомао, высунув кончик языка так, чтобы увидели только девицы, и поспешила за господином Гаошунем – тот направлялся к следующему ведомству.

* * *

В итоге обязанности Маомао во Внешнем дворце ничем не отличались от тех, что положены низшей служанке во Внутреннем: от нее требовалось прибирать кабинеты и комнаты да бегать по мелким поручениям, но не более того. Изначально господин Дзинси хотел устроить ее на другую должность, только ничего не вышло, поскольку Маомао не сдала экзамен.

– Скажи-ка на милость, отчего ты провалилась? – когда это стало известно, потребовал объяснений он.

«А с чего вы взяли, что я сдам?» – едва не вырвалось у Маомао.

Ее провал в одинаковой мере неприятно поразил и господина, и его верного слугу. Видимо, оба без тени сомнения решили, что она легко пройдет отбор, и оба же не учли, что Маомао выросла на «улицах цветов» и получила скудное образование. Ее обучили только чтению, письму и поэзии. С другой стороны, она сдавала не государственный экзамен, известный как кэцзюй, так что испытание было посильным, – достаточно хорошенько подготовиться.

«Уж простите великодушно…» – мысленно покаялась она, пока намывала скрипучую раму в коридоре канцелярии господина Дзинси.

Павильоны Внешнего дворца казались куда скромнее иных покоев Внутреннего, но отличались высокими потолками. Стены так и алели киноварью – похоже, краску исправно обновляли раз в год.

Маомао потерпела неудачу еще и потому, что не любила постигать науки. Все, что не касается лекарств и снадобий, она запоминала хуже, и ничто другое не пробуждало в ней любопытство. История? Какой прок изучать? Законы? К чему запоминать, если их завтра же перепишут? Иначе сказать, в постижении наук она уступала всякому и экзамен не сдала оттого, что имела скудные знания. Нет, она пыталась осилить книгу, которую дал ей господин. Просто та была до того мудреной, что Маомао, пусть и засиживалась до самого утра, все равно ничего в ней не понимала.

«Все закономерно», – мысленно подытожила она со вздохом и принялась вновь натирать раму.

Спустя время Маомао с неудовольствием заметила: «Грязи тут многовато». Хотя грязь-то не удивляла: потолки в канцелярии были высокие, не до каждого места достанешь. Да и кто захочет прибираться тут?

Дворцовые девы занимают свои должности не просто так. Их служба едва ли походит на службу дев-чиновников Внутреннего дворца. Каждая дева, трудящаяся во Внешнем, вышла из знатной семьи и получила соответствующий чин. Все они славятся ученостью и держатся с достоинством.

«Конечно, не в их положении браться за тряпки…» – справедливо рассудила Маомао.

Дворцовые девы скорее писцы, обыкновенно занимающиеся канцелярскими делами. В их обязанности не входит черная работа, как у низших служанок. Но это ведь не значит, что надо жить в грязи!

Еще при почившем императоре во дворец перестали брать рабынь, и всю грязную работу выполняли низшие служанки без ранга, нанятые высокопоставленными лицами на службу. Так что теперь Маомао служила, будучи в непосредственном подчинении у господина Дзинси. Она не знала, правильно ли делит служанок, и все же считала, что во Внутреннем дворце служат девы-чиновники, а во Внешнем – дворцовые девы. По крайней мере, господин Дзинси и господин Гаошунь говорили об этом так, и Маомао просто повторила за ними.

«Что ж, а теперь…» – и она стала размышлять, куда бы пойти дальше.

Наконец Маомао направилась в просторный и строго обставленный кабинет господина Дзинси. Она знала, что ее хозяин – человек занятой и редко бывает в канцелярии, так что наводить у него чистоту вовсе не трудно.

Вдруг в спину Маомао прилетел чей-то оклик и вспорол звенящую тишину канцелярии:

– Кем ты себя возомнила?!

Думая о своем, Маомао не заметила, как ее окружили какие-то дворцовые девы. Все были крупнее нее, а одна из них – и вовсе на целую голову выше.

«Вижу, чем лучше питание, тем крупнее „дыньки“», – оценила чужие прелести Маомао, перейдя с роста на кое-что пониже.

Что ж, дворцовая дева, заступившая ей путь и вздумавшая кричать, и впрямь ладно сложена.

– Слышишь, что тебе говорят?!

Кажется, Маомао, забывшись, предалась не вполне приличным мыслям, и ее равнодушие разозлило дворцовую деву не на шутку. А ведь она и без того гневалась на пришлую!

Суть недовольства дворцовых дев, окруживших Маомао, сводилась к одному: они, хоть убей, не могли взять в толк, как так вышло, что безродная девка теперь ходит в служанках у сиятельного господина Дзинси. И что Маомао могла на это ответить? Господин ее нанял, вот и все. Будь у Маомао броская внешность, как у наложницы Гёкуё, или пышные формы наложницы Лихуа, или соблазнительная прелесть барышни Пайрин, никто бы и слова ей не сказал, да и не посмел бы. Но Маомао была убогой и страшно худой – точь-в-точь общипанная тощая курица, одна кожа да кости, – к тому же ее лицо пятнали крупные веснушки. Как раз такая незавидная наружность невообразимо взбесила дворцовых дев.

«М-м, даже не знаю, что им сказать…» – растерялась Маомао.

С ранних лет она не отличалась красноречием, умела размышлять, но не говорить. Бывало, что в голове Маомао вертелись дельные мысли, но слова отчаянно не шли на язык. Теперь же молчать тем более не к месту, ведь это бы разгневало дворцовых дев еще пуще.

– А-а… Вы что… завидуете? – ни с того ни с сего брякнула Маомао.

Ее слова, уподобившись камню, брошенному в пруд, подняли рябь на водной глади. Ответом была звонкая пощечина. Но только после удара Маомао догадалась, что, пожалуй, сказала что-то лишнее.

Пять дворцовых дев сомкнули кольцо плотнее и стали теснить чужачку все дальше и дальше. Несомненно, в какой-нибудь ближайший безлюдный уголок, так сказать, подальше от любопытных глаз. Маомао не хотелось, чтобы они устроили над ней самосуд и разорвали в клочья. Опасаясь расправы, она попыталась объясниться как умела:

– Глупо считать, что господин ко мне особо расположен.

На этих словах лица дворцовых дев перекосило от гнева, и Маомао торопливо продолжила:

– Такого просто не может быть, он ведь прекрасен, словно небесная дева. На такую уродину, как я, он даже не взглянет.

Все это она пробормотала, смиренно склонив голову. Но у дворцовых дев от ее скромных речей лишь ярче разгорался гнев – аж щеки подрагивали.

«Получится ли?» – гадала Маомао, пока спешила изложить завистницам, окружившим ее, суть происходящего:

– Стал бы господин довольствоваться тощей курицей, когда его взор услаждают изысканные яства? Вы как морские ушки или сочное мясо вепря, и я вам не чета. Влечение к обратному во всех отношениях нездорово!

Последнее слово она выделила особо, и от ее тона и намека соперниц заметно передернуло.

– Как можно, чтобы господин с его улыбкой и красотой небесной девы испытывал столь нездоровое влечение!

– Конечно! Невозможно! – выкрикнула одна из стайки.

– Очевидно! – поддакнула другая, и злопыхательницы разом пришли в смятение.

Поначалу Маомао показалось, что ее затея удалась, возражения приняты, однако она жестоко ошиблась. Одна из дворцовых дев не спешила ей верить.

– Почему же господин нанял тебя? – спокойно потребовала объяснений та.

Она единственная оставалась невозмутимой. Выше всех прочих, сия дворцовая дева также отличалась ясным лицом с несколько сухими чертами. Взгляд внимателен, тон сдержан. Еще в начале нападок Маомао обратила на нее внимание и увидела, что высокая дева не спешит присоединяться к другим, а как будто держится чуть в стороне, предпочитая наблюдать, но не действовать. Быть может, она вынужденно примкнула к стайке злопыхательниц, а теперь видит, что от ее согласия одни заботы да хлопоты.

«Что ж, если словам больше не верят…»

Маомао рассудила, что гораздо действеннее привести существенное доказательство.

– Вот почему! – выпалила она.

И выставила напоказ левую руку. Закатав на ней рукав, Маомао стала разматывать тугую повязку, и с каждым витком глаза дворцовых дев округлялись все больше и больше. Показались многочисленные глубокие шрамы. Завидев их, злопыхательницы так и застыли, будто громом пораженные. Одна из них не удержалась и вскрикнула.

«Недавно я, испытывая мазь для заживления, получила ожог, так что рука и впрямь выглядит скверно», – мысленно согласилась с ужасом и отвращением своих соперниц Маомао. Безусловно, утонченные барышни из хороших семей сочтут подобное тошнотворным.

– Господин не только красив, но и милосерден, словно небесная дева, – загундосила Маомао, попутно заматывая искалеченную руку. – Даже безродную простушку вроде меня готов кормить со своего стола… – Под конец она не забыла отвернуться и задрожать всем телом, словно едва сдерживает рвущиеся рыдания.

– Пойдемте… – утомившись этим зрелищем, позвала подруг одна из дворцовых дев.

Потеряв к Маомао всякий интерес, те начали расходиться, и только одна, самая высокая, на миг обернулась и поглядела на нее неотрывно, но затем, так ничего и не сказав, поспешила удалиться по своим делам.

«Фу-ух, еле отделалась…» – с облегчением выдохнула Маомао.

Похрустев шеей и так размяв ее, она крепче сжала тряпку для уборки и уж было засобиралась в вверенный ей кабинет, как вдруг, подняв глаза, обнаружила самого хозяина комнат. Тот стоял, навалившись на стену головой и плечом.

– Что вы здесь делаете, господин Дзинси?

– Ничего… И часто к тебе цепляются? Как пристали эти дворцовые девы? Скажи на милость, зачем ты руку задрала?

– Дев на службе здесь гораздо меньше, чем во Внутреннем дворце, так что не пропаду. Лучше скажите, отчего же, скрестив руки, прислонились к стене?

Разумеется, вопрос касательно левой руки Маомао предпочла обойти стороной, тем более господин Дзинси не стал допытываться, откуда у нее многочисленные шрамы. Похоже, с того угла, где он наблюдал за безобразной сценой, их было не разглядеть.

– Пожалуй, найду другое место для уборки, чтобы не мешать вам, господин, – не дождавшись ответа, поторопилась удалиться Маомао.

Поскольку хозяин вернулся в свой кабинет, мыть и убирать там она уже не могла – подхватив тряпку и ведро, Маомао направилась в другое место. Стремительно отдаляясь, она краем уха подслушала, что именно бубнит господин Дзинси своим прелестным голоском:

– Нездоровое влечение?..

«Я же ничего дурного не сказала?» – забеспокоилась Маомао, но тут же сочла, что ничем перед своим благодетелем не провинилась. И нет беды в том, что он видел и слышал перепалку с дворцовыми девами от начала и до конца.

Избежав новых хлопот и забот, она с усердием взялась за работу.

* * *

«Зима у нас не задерживается», – подумала Маомао.

Она сидела в своей комнате, сложив руки на груди и скрестив ноги, и недовольно мычала. Днем, в одну из редких передышек во время уборки, ей удалось наскрести лишь жалкий пук трав. Конечно, из такого ни одно снадобье не сготовишь, но что поделать? Даже этот пук она тщательно промыла, бережно обсушила и развесила вдоль стены.

С тех пор как она перебралась во Внешний дворец, каждый день стал похож на предыдущий, и Маомао только и делала, что придавала своей комнатушке весьма сомнительный вид, развешивая всюду собранные травы.

Будет нелишним сказать, что выделили ей комнатушку ничуть не хуже той, что была у нее в Нефритовом дворце, – такую же тесноватую, зато свою, – а для низшей служанки такая малость уже дорогого стоит. Только в Нефритовом дворце ей разрешали готовить что-нибудь прямо на кухонной печи. Да и трав во дворе росло побольше… Но их пучки не забивали комнату Маомао, поскольку она сразу делала из них что-нибудь полезное.

«Так, чем бы заняться…» – вновь задумалась она и поглядела на лакированный короб из тунгового дерева, бережно водруженный поверх ее дорожного сундука. Короб был

Господин Дзинси пришел на «улицы цветов» с сундуком серебра и диковинкой под названием «кордицепс». Завидев такое сокровище, Маомао поддалась искушению и тут же подписала договор, а торговаться насчет условий не стала. Но теперь она не могла отделаться от мысли, что уж слишком продешевила. Вот только загадочный кордицепс пробуждал в ней странное и жутковатое влечение, и не было ни сил, ни желания противиться ему.

Маомао сняла крышку короба и заглянула внутрь. Лицо ее жутко исказилось, да так, что аж мышцы свело, – то была широкая ухмылка полнейшего удовольствия.

«Так, держи себя в руках!» – мысленно одернула себя она.

На днях, открыв короб точно так же, Маомао взвизгнула от счастья, и этот пронзительный визг хорошо разобрала ее соседка через две комнаты. Возмущенная дикими звуками посреди ночи, мешающими спать, она не поленилась встать и явиться к Маомао, чтобы гневно попинать ее дверь.

Успокоившись, Маомао разлеглась на кровати и стала разминать одеревеневшие щеки кончиками пальцев – лицо ее перекосило от ухмылки.

Работа низших служанок начиналась рано, требовалось вставать еще до первых петухов, и Маомао не собиралась разлеживаться и тем самым гневить своего благодетеля. Да, господин лишился самого дорогого, но человек он прекрасный и благородный, не стоит пренебрегать службой при нем.

Рассудив так, Маомао накинула на себя тонкое покрывало и несколько слоев одежды, закрыла глаза и постаралась заснуть.

* * *

– Не тесно тебе жить в новой комнате? – спросил прелестный евнух за утренней кашей.

Моргнув, Маомао крепко задумалась, а после заметила:

– Думаю, мне выделили ровно такую, какая и положена низшей служанке.

Честно признаться и сказать «Да, там тесновато» и «Я бы с удовольствием переселилась куда-нибудь, где есть печь, и чтобы колодец рядом» она, разумеется, не могла.

– Неужели?

Маомао промолчала.

Лучезарный евнух проснулся совсем недавно и тут же с беззаботностью ребенка принялся за завтрак, а потому не был одет и причесан со всей тщательностью. Волосы на затылке убрали кое-как, прядки на плечах лежали небрежно. Несмотря на растрепанный и заспанный вид, господин источал обаяние небожителя, сулящее одну беду. Ныне Маомао вполне понимала, почему в его покои допускаются лишь Гаошунь и немолодая прислужница. Любая другая женщина не устояла бы перед чарами господина Дзинси, и любой другой мужчина не удержался бы от того, чтобы схватить такую драгоценность и продать кому-нибудь в качестве раба. Что тут сказать? Господин воистину наделен демонической красотой.

«Словно насекомое в пору спаривания, не иначе», – подумала об этой греховной красоте Маомао.

Ей было известно, что самки некоторых насекомых источают особые запахи, чтобы привлечь самцов. Почувствовав его, самцы роем, десятками и сотнями особей, слетаются на одну-единственную самку. Некогда Маомао потребовались насекомые для приготовления одного лекарства, и, чтобы наловить самцов в достатке, она воспользовалась этим знанием. Сама она находила существование подобных природных явлений весьма любопытным.

«Если извлечь этот запах из господина, не получится ли приготовить особое душистое масло? Я бы тогда озолотилась…» – неожиданно осенило Маомао.

Размышляя об этом, она глядела на господина Дзинси не иначе как на сырье для любовного снадобья. Она прекрасно знала за собой дурную привычку от случайной догадки или мысли уноситься в заоблачные дали. Нередко бывало и так, что она пропускала разговор мимо ушей и только кивала как болванчик, будто все понимает, отчего возникала еще большая путаница.

– Если хочешь, я могу приказать выделить тебе другую комнату, – между тем предложил господин Дзинси.

Маомао страшно удивилась его щедрости, тогда как ему, кажется, было ничуть не трудно исполнить ее пожелание. Спросив о комнате, он с довольным видом потребовал добавки у госпожи Суйрэн, женщины уже немолодой, на вид разменявшей шестой десяток, которая была одной из немногих в личном услужении у лучезарного евнуха. Забрав у господина чашу, она спокойно вновь наполнила ее кашей, полила черным уксусом и с почтением подала.

Хотя Маомао не слишком следила за господской беседой, но вполне сообразила, что ей предложили комнату получше. Вместе с тем она почувствовала на себе взгляд господина Гаошуня, который стоял тут же с видом утомленным и крайне озабоченным. Казалось, брошенный на нее взгляд должен о чем-то сказать, но Маомао совершенно не понимала, что именно. В ответ она лишь озадаченно приподняла брови.

«Не понимаю я без слов! Лучше скажите прямо, что вам угодно!» – внутренне возмутилась она, но благоразумно промолчала. Не ей поучать других, ведь и сама зачастую изъясняется одними намеками.

– В таком случае прикажите выделить мне место на конюшне, недалеко от колодца, – пренебрегая явным предупреждением, бездумно выложила она то, чего желает ее душа.

– На конюшне?.. – переспросил господин Дзинси.

– Да!

Маомао надеялась, что уж там-то сможет спокойно разводить огонь и готовить все, что угодно, и никому не будет мешать. Но едва она, оторвавшись от мечтаний, подняла глаза, как увидела господина Гаошуня – тот, мотая головой, сложил руки крестом в знак того, что лучше бы ей промолчать и ничего не спрашивать.

«А все-таки какой озорной господин, даром что держит серьезный вид…» – подметила за ним Маомао.

– Там – нет! – сурово отказал ее просьбе господин Дзинси.

Маомао приняла это стойким молчанием. Лишь мысленно обругала себя за пустые надежды и, как и положено, извинилась перед своим благодетелем вслух.

* * *

Покончив с завтраком, господин Дзинси отправился на службу. По утрам он чаще всего трудился в своем кабинете, где принимал просителей, а его личные покои оставались пусты. Уборка всего крыла, принадлежавшего лучезарному евнуху, с первых же дней легла на плечи Маомао.

– Благодарю тебя за то, что перешла к нам, – однажды с улыбкой обратилась к ней госпожа Суйрэн. – Годы, как понимаешь, берут свое, следить за большим хозяйством все тяжелее и тяжелее.

До прихода Маомао эта добрая и рачительная женщина каким-то чудом управлялась одна, хотя заведовала всеми палатами господина. Но возраст ее был таков, что здоровье стало подводить, и без помощницы уже было не обойтись.

– К нам и раньше приходили служанки, но особо не задерживались. Впрочем, Сяомао, за тебя я могу не переживать.

Этим прозвищем Маомао наградил господин Гаошунь, и старшая прислужница подхватила за ним.

Познакомившись с нею, Маомао вскоре поняла, что госпожа Суйрэн чрезвычайно красноречива и расторопна, притом многоопытна, а ее руки всегда заняты делом. Серебряную посуду она натирала так споро, что в глазах рябило от перемены чаш. Едва покончив с этим занятием, она тут же принялась за полы. Увидев, что госпожа в таком почтенном возрасте берется за работу, подобающую разве что низшей служанке, Маомао поспешила

– Как же я поручу все тебе? Мы не успеем к полуденной работе.

И госпожа Суйрэн поведала, что теперь она лично прибирает спальню господина Дзинси. Так повелось с тех пор, как одна из прежних комнатных служанок позволила себе лишнее.

«Воровала, наверное», – предположила самое вероятное Маомао, хотя в глубине души догадывалась, что дело не в этом.

И тут госпожа Суйрэн подтвердила ее догадки. Вещи господина не столько пропадали, сколько к ним что-нибудь подкладывали.

– Господин, конечно, привык к чужому вниманию, а все же мало кому понравится обнаружить в своих вещах чужое исподнее… – намекнула она.

И добавила, что исподнее связали из человеческих волос. Видно, взяли с головы и связали. Даже именем своим подписали!

Последнее совершенно ошеломило Маомао. У нее в голове не укладывалось, как можно на такое пойти и подобное провернуть. Вдобавок ее всю передернуло от отвращения.

– Какой ужас…

– Да, история скверная, – согласилась старая прислужница.

Протирая оконные рамы, Маомао только и думала, что господину следует обзавестись маской и ходить в ней до конца своих дней.

* * *

Закончив трудиться в покоях господина Дзинси, Маомао взялась за поздний завтрак и после направилась в канцелярию. Прибираться там оказалось куда легче, чем в жилых комнатах лучезарного евнуха: кабинет не отличался роскошью, предметов в нем было мало. Правда, в павильоне уже поджидали гостя, поэтому уборку в кабинете пришлось отложить, ведь нельзя носиться с тряпками в присутствии высокопоставленного лица.

Вот так Маомао вдруг осталась без дела. Обыкновенно, когда господина Дзинси навещали, ей приходилось бросать порученное и спешно удаляться к себе. В такие часы Маомао нередко притворялась занятой и уходила бродить по Внешнему дворцу, изучая его закоулки.

«Куда бы податься сегодня? – получив свободу, задумалась Маомао. – Кстати, я уже обошла почти все Западное крыло».

Мысленно она уже составила подробную карту дворца. Ей давно хотелось посмотреть Восточное крыло, однако там живут служилые люди, а к ним простой служанке приближаться опасно. Вдобавок, если Маомао будет тайком собирать у казарм травы, ее, чего доброго, могут посчитать какой-нибудь лазутчицей и задержать. Не зря господин Гаошунь несколько раз предупреждал туда не соваться…

«К тому же вдруг среди вояк окажется тот мерзавец?..» – спохватилась Маомао и заметно поморщилась.

И хочется, и колется. Опасения повстречать того, чье имя она и вспоминать не желала, отчаянно теснила надежда, что уж там-то, в неисследованных уголках Внешнего дворца, она найдет редкие целебные травы.

Страдая от мук выбора, Маомао скрестила руки на груди и ушла в раздумья. Но тут почувствовала… как ей кто-то со всего маху треснул по затылку!

«За что?!» – мысленно вскричала она и, потирая затылок, с возмущением обернулась – перед ней невозмутимо стояла высокая дворцовая дева.

«Кажется, я ее где-то уже видела…» – припомнила Маомао.

Вскоре в памяти всплыли лица дворцовых дев, что обступили ее несколько дней тому назад. В стайке была и эта высокая девица.

Следует сказать, в отличие от многих, красилась она совсем неброско и лишь густо подводила брови. На пухлых губах, что сами по себе притягивали взгляд, краска алела едва-едва. Высокая дворцовая дева была красавицей, но что-то ее облику явно недоставало…

«Ей не помешает краситься поярче», – подумала Маомао.

Изучив деву, она сочла, что фигура и черты у нее безупречны, но именно неброская краска сводит все природные прелести на нет. Ах, если бы подкрасить брови потоньше и поизящнее, а губы, наоборот, погуще и поярче, да после причесать и уложить волосы так, как подобает придворной красавице… Высокая дева тут же бы засияла не хуже любой из драгоценных наложниц императорского дворца!

Впрочем, распознать подобный алмаз под слоем пыли могла лишь Маомао, поскольку не раз наблюдала, как распоследняя замарашка обращается в прелестную ночную бабочку. Другие бы и не заподозрили, что в грязи и заурядности таится кричаще-яркая красота.

– Тебе не следует заходить дальше, – между тем предупредила Маомао высокая девица.

Говорила она несколько лениво и сухо, но необыкновенно четко и по делу. Маомао невольно подумала, что эта госпожа могла бы окликнуть ее, призывая к порядку, а не бить почем зря.

Сказав все, что имела сказать, дворцовая дева круто развернулась и стремительно удалилась – она явно считала ниже своего достоинства говорить с безродной служанкой. Любопытно, что к груди она бережно прижимала какой-то узелок.

Заметив его, Маомао принюхалась и помимо аромата белого сандала учуяла, что от узелка тянет какой-то необычной горечью. Нахмурившись, она обернулась и посмотрела, с какой стороны пришла дворцовая дева.

«Так она состоит при служилых?» – догадалась Маомао.

Дева явно пришла из Восточного крыла, и вслед за этим Маомао сообразила, отчего та неброско красится. Спору нет, в императорском дворце не так опасно, как в темных переулках «улиц цветов», но все равно красивой женщине лучше не ходить к разгоряченным мужчинам.

Запах, тянущийся от узелка, не давал Маомао покоя. Она силилась разгадать его природу, но так и не смогла. К тому же ее прервал бой полуденного колокола: слуг зазывали вернуться к работе.

«Ладно, потом…» – неохотно оторвалась от размышлений Маомао и поспешила назад, в канцелярию. В ее груди теплилась надежда, что она не застанет хозяина на месте.

Глава 2

Курительная трубка

Прежде Маомао казалось, что прелестный и благородный господин Дзинси совсем не обременен заботами, но вскоре она поняла, что это далеко не так. Будучи евнухом, он заведовал делами не только Внутреннего, но и Внешнего дворца. Быть может, второго такого деятельного сановника в империи и не сыщешь.

В тот день господин Дзинси сидел в своем кабинете и с хмурым видом изучал какие-то бумаги, пока Маомао подбирала в углу густо исписанные ненужные листы. Вопреки обыкновению, она прибиралась при хозяине, поскольку тот желал весь день трудиться на своем месте, и Маомао ничего не оставалось, кроме как взяться за поручение тут же, а не ждать, когда он уйдет.

Ах, каких только вздорных указов не пишут на этих прекрасных листах! Но как только законы теряют силу, бумагу живо предают огню.

«Думаю, на рынке за нее дадут хоть сколько-нибудь деньжат», – прикинула Маомао, но следом обругала себя за бесчестные мысли и решительно взялась за поручение – собрать листы и отнести на сожжение.

Бумагу сжигали в дальнем углу Внешнего дворца, неподалеку от Восточного крыла, где размещали служилых и устраивали склады.

«Опять служилые…» – мысленно проворчала Маомао. Ей не хотелось туда идти, но что поделать! Работа такая.

Собравшись, она уж было вышла из канцелярии, как вдруг что-то мягкое упало

– На улице холодно. Прошу, одевайтесь теплее, – предупредил господин Гаошунь, внимательный, как и всегда, к нуждам других. Именно он закутал Маомао в ватную накидку из некрашеного полотна.

За окнами падал мелкий снежок и слышался вой зимнего ветра. В теплой канцелярии с ярко пылающими жаровнями легко позабыть, что с начала года прошло меньше месяца и сейчас стоит самая холодная пора.

– Благодарю вас, господин, – поторопилась ответить на заботу Маомао.

Ей было ужасно жаль, что сей достойный человек вдруг сделался евнухом. Такой мужчина пропал!

Стоило накинуть поверх что-то потеплее, как Маомао перестала зябнуть. Занятая тем, чтобы просунуть руки в рукава, она не сразу заметила на себе пытливый взгляд господина Дзинси. И он не просто смотрел, а едва ли не пожирал ее глазами.

«Опять я что-то не так сделала?» – в недоумении нахмурилась Маомао, но тут поняла, что этот грозный взгляд предназначен не ей, а господину Гаошуню.

Наконец и он почувствовал, что на него смотрят, и заметно дернулся.

– Накидка не моя, а господина Дзинси, – поспешил объясниться господин Гаошунь. – Я всего лишь передал ее, и благодарить меня не нужно.

«Неужели на все требуется дозволение господина?» – выслушав его, ужаснулась Маомао и пожалела верного слугу.

Тяжело ему приходится, если без спроса нельзя даже укрыть от холода низшую служанку.

– Да? – состроила удивление она, после чего послушно поклонилась господину Дзинси и поблагодарила его как подобает. Подобрав корзинку с бумагой, она покинула канцелярию.

* * *

«Вот бы и во Внешнем дворце отец мог что-нибудь посадить…» – подумала Маомао и не удержалась от тяжкого вздоха.

Внешний дворец в несколько раз просторнее Внутреннего, но целебных трав в нем почти не сыскать. В его угодьях попадаются лишь одуванчик, полынь да ликорис. Кстати сказать, Маомао любила поедать луковицы последнего. Только прежде их надо хорошенько вымочить, ведь сами по себе они ядовиты. И если съесть луковицу ликориса, из которой до конца не вышел яд, будешь маяться животом несколько дней. Бабуля не раз распекала Маомао за то, что та ела всякую дрянь, но упрямство всеядной девчонки было не переломить.

«Ничего не поделаешь, надо смириться…» – успокаивала себя Маомао.

К тому же зимой куда сложнее искать травы, да и ничего стоящего в округе не найти. Посожалев немного, она задумала весной засеять всю округу. Быть может, что-то да взойдет… От этой придумки Маомао довольно усмехнулась.

Блуждая в своих мыслях, она прошла ряд канцелярий и наконец очутилась среди белых складов, сложенных из известняка. Уже направляясь к месту, где евнухи жгли мусор, она заметила знакомое лицо. То был молодой служилый с резкими чертами, за которыми тем не менее чувствовалась собачья преданность и доброта. Маомао живо узнала господина Лихаку и, глянув на новенький пояс другого цвета, догадалась, что его повысили в ранге. Господин Лихаку стоял и переговаривался с несколькими служилыми – те, судя по всему, находились у него в подчинении.

«Видно, старается выслужиться…» – подумала про него Маомао.

Бабуля сказывала, что господин Лихаку теперь частенько заглядывает в Малахитовый чертог, дабы попить чаю с красавицами на обучении. Конечно же, в любимицах у него ходит барышня Пайрин, однако ночь с ней стоит половину годового заработка простолюдина. Увы! Познав небесное блаженство, этот несчастный теперь раз за разом наведывается в чертог, чтобы хоть глазком, сквозь щель между занавесками, поглядеть на лик той, что подобна цветку на недосягаемой вершине.

Похоже, господин Лихаку ощутил на себе чей-то сочувствующий взгляд. Обернувшись, он замахал рукой и ринулся к Маомао с таким пылом, что одним лишь этим напомнил ей большого пса. Хвоста у него не имелось, но вместо него виляла из стороны в сторону непослушная прядь, выбившаяся из убора-футоу, что был в ходу у военачальников.

– День добрый! Не ожидал увидеть тебя за пределами дворца императорских жен! Сопровождаешь одну из наложниц? – громовым голосом как на духу выпалил господин Лихаку, даже не подозревая, что Маомао рассчитали.

На «улицах цветов» им встретиться так и не довелось, ведь она приезжала туда погостить всего-то на три дня, а потому господин Лихаку закономерно счел, что его знакомица все еще состоит при наложнице.

– Нет. Один высокопоставленный человек снял меня со службы и взял личной служанкой. На него и тружусь, – отмахнулась Маомао, стараясь выразиться так, чтобы не потребовалось лишних объяснений. Ей не хотелось в подробностях рассказывать о том, как ее рассчитали и она вернулась назад.

– Личной? И кто этот чудак?

– Да… Лучше и не сказать…

Господин Лихаку выдал грубость, но Маомао ничуть не обиделась, ведь и сама не представляла, как можно описать лучше. Вдобавок этот высокопоставленный чудак потребовал от нее, чтобы она, даже став его личной прислугой, продолжала рисовать себе веснушки. А ведь Маомао не собиралась носить эту «маску»! Но приказ есть приказ, она обязана подчиниться.

«Что же творится в голове господина?..» – гадала Маомао, хотя давно свыклась с тем, что благородных господ всегда трудно понять.

– Кстати, я тут слышал, что один высший сановник выкупил девушку для утех из Малахитового чертога, – как бы между прочим поделился слухами господин Лихаку.

– Тоже об этом слышала.

Маомао не находила в этих слухах ничего удивительного. После того как господин Дзинси взял ее на службу, она должна была отправиться вместе с ним прямо во Внешний дворец. Взбудораженные этим событием, барышни чертога решили сделать из Маомао писаную красавицу. Она подозревала, что в тот день со стороны и близко не походила на служанку, скорее на наложницу. Отец же провожал ее таким взглядом, будто отправляет дочь не во дворец, а на убой, точно какого-нибудь теленка.

Да и само по себе подозрительно то, что во дворец вдруг заявилась девушка для утех, к тому же в сопровождении сиятельного господина Дзинси, чье появление неизменно приковывает любопытные взгляды. Разумеется, Маомао при первой же возможности поспешила переодеться, однако ее успело заметить немало дворовой прислуги и господ.

«Да уж…» – не без досады подумала Маомао.

Та самая «девушка для утех», о которой он слышал, стоит прямо перед ним, а он ни сном ни духом! До чего же глупый пес!

– Я, случаем, не отвлекаю вас от важных дел? – поспешила переменить разговор она.

– А? Ты об этом?

Пока они говорили, к господину Лихаку боязливо подошел один из подчиненных. Судя по всему, он силился угадать, в каком настроении пребывает начальство. Сам подчиненный был юн и, завидев девушку, поначалу обрадовался ее приходу, ведь был обделен и жалованьем, и вниманием красавиц. Однако, приглядевшись к Маомао, он мигом понял, что она-то никакая не красавица, а щуплая,

– Небольшой пожар. Такое не редкость в зимнюю пору, – не замечая подчиненного, охотно объяснил господин Лихаку и большим пальцем ткнул в сторону стоящих рядком складов. Стены одного из них были в копоти, и повсюду блестели лужицы воды. Видимо, остались после тушения пожара.

Маомао догадалась, что господина Лихаку вызвали сюда оттого, что причину возгорания так и не установили.

«Загадочный пожар…» – подумала она и, хотя это дело совершенно ее не касалось, почувствовала, как внутри все затрепетало в предвкушении очередной загадки. Маомао попросту не могла сдержаться и не сунуть свой нос.

Ловко юркнув между двумя служилыми людьми, она направилась к сгоревшему складу.

– Не подходи ближе! – окликнул ее господин Лихаку.

– Хорошо, – отмахнулась Маомао, изучая место пожара.

Стены, сложенные из известняка, остались в пятнах копоти и трещинах. Повезло, что пламя не перекинулось на другие склады.

Маомао находила «небольшой пожар» странным. Во-первых, дело было пустяковым, и в обычных обстоятельствах господин Лихаку мог бы послать вместо себя подчиненных, а не являться самому. Во-вторых, ее смущали разлетевшиеся повсюду обломки и осколки известняка, и как раз они говорили уже не о пожаре, а о взрыве. Если все так, то без жертв явно не обошлось.

«Выходит, они подозревают не просто пожар, а поджог», – заключила она.

И совершенно не важно, что сгорело, склад или не склад. Главное, что в угодьях императорского дворца!

В стране, конечно, тихо и мирно, власти много не спрашивают, однако не бывает так, чтобы все были довольны и поддерживали императора. Порой земли государства опустошают внешние враги, и тогда народ страдает от засухи и голода. Мир с варварами непрочен, и никто не знает, сколько продержится очередное соглашение. Да и в народе многие ропщут. Особенно потому, что покойный император каждый год любил забирать из деревень красивых девиц и уводить во дворец, отчего в некоторых местах стало не хватать невест. С его кончины прошло примерно пять лет, но в памяти народа еще живо его правление. А недавно, при нынешнем императоре, упразднили рабство, хотя немало купцов наживалось на живом товаре.

– Куда ты? Сказал же, не подходи! – нахмурившись, прикрикнул господин Лихаку на Маомао и схватил ее за плечо.

– Хочу кое-что проверить, – без тени недовольства или возмущения отозвалась она и заглянула в разбитое окно. Выскользнув, точно угорь, из его хватки, она юркнула внутрь склада.

Там лежали обугленные ящики, короба и мешки. Судя по рассыпанной по полу картошке, здесь хранили съестное. Подобрав одну, Маомао пожалела, что клубень не поджарился, а превратился в уголек, – теперь только на выброс.

Маомао окинула взглядом склад в надежде выискать что-нибудь на полу и вдруг приметила что-то вроде обгоревшей палочки. Она подошла ближе, нагнулась и хотела было подобрать, но стоило коснуться, как та рассыпалась в пепел. Остался лишь костяной конец, украшенный искусной резьбой.

«По слоновой кости? Кажется, курительная трубка», – узнала вещицу Маомао.

Подобрав находку платком, она поднесла ее к глазам и стала неторопливо изучать.

– Хватит бродить по складу! – уже в раздражении рявкнул на нее господин Лихаку.

Однако кричать на Маомао совершенно бесполезно. Если уж что-то заняло ее ум, она не успокоится, не пройдет мимо. Скрестив руки на груди, она принялась мысленно соединять все кусочки картины.

Взрыв. Склад со съестными припасами. Трубка на полу…

– Слышишь, что говорю? – не унимался господин Лихаку.

– Прекрасно.

Слышать-то Маомао слышала, но прислушиваться не собиралась. Она и сама за собой знала, сколь строптивой бывает.

Выйдя из сгоревшего склада, она направилась к соседнему уцелевшему, куда, как поняла, перенесли не тронутые огнем припасы.

– Здесь хранится то же, что и на сгоревшем? – осведомилась она у служилого, одного из подчиненных господина Лихаку.

– Да. То, что привезли позже, ближе к дверям. А то, что прибыло раньше, соответственно, в глубине.

Маомао похлопала по одному из холщовых мешков, и в воздух взмыла белая пыль. Нетрудно догадаться, что здесь хранили муку.

– Не возражаете, если возьму? – спросила Маомао и указала на пустой ящик, на вид крепко сбитый. Скорее всего, раньше в нем лежали фрукты.

– Бери, если хочешь. Только зачем тебе? – насупившись, захотел узнать господин Лихаку.

– Потом объясню. Тогда и это тоже возьму, – и она вытащила доску, которая бы сгодилась в качестве крышки.

Выискивая на складе то и это, она постепенно собрала все, что могло бы ей пригодиться.

– Мне понадобятся молоток, пила и гвозди, – под конец заявила Маомао.

– Что ты там замышляешь?

– Хочу поставить небольшой опыт.

– Какой? – оживился господин Лихаку.

Похоже, раздражение уступило место любопытству. Пусть он грозно хмурился, но все-таки решил помочь строптивой служанке.

Его подчиненный глядел на дерзкую девицу с недоверием, но вскоре смекнул, что, раз сам господин Лихаку ей уступает, спорить с начальством не следует, и отправился на поиски всего, что потребовала Маомао.

А она тем временем принялась за дело. Когда ей принесли пилу, молоток и гвозди, Маомао проделала в доске отверстие и приколотила ее к пустому ящику, соорудив нечто наподобие крышки.

– Как ловко у тебя вышло! – восхитился господин Лихаку, наблюдая за ней. В тот миг он напоминал песика, которому показали мячик.

– Я росла в бедности, вот и научилась мастерить все, чего мне недостает.

Она умолчала, что в юности ее отец учился в западных землях и с тех пор по старой памяти нередко создавал диковинные вещицы, которых в империи никто и не видывал.

– Все, готово. Напоследок добавим это! – объявила она и насыпала в ящик муки из мешка, которую взяла на складе. – Простите, есть чем поджечь?

Один из подчиненных господина Лихаку вызвался найти что-нибудь подходящее. Пока тот бегал, Маомао сходила к колодцу и принесла ведро воды. Не понимая, что она задумала, господин Лихаку уселся на ближайший ящик и, подперев подбородок, стал дожидаться ее возвращения.

Расторопный подчиненный вскоре вернулся и подал Маомао тлеющий жгут из соломенной веревки.

– Благодарю вас, – поклонилась ему она.

Похоже, подчиненному тоже стало любопытно, чем дело кончится. Отойдя от нее, он сел поодаль и стал, как и начальство, наблюдать за приготовлениями служанки.

Взяв жгут поудобнее, она уж было поднесла его к отверстию, но тут, помедлив, обернулась к господину Лихаку – тот встал рядом с ней и, судя по всему, не желал трогаться с места.

– Господин Лихаку, не могли бы

– А что мне угрожает? Я ведь военного сословия! – стал храбриться тот и для верности гордо выпятил грудь.

Чувствуя, что его не переспорить, Маомао тяжко вздохнула. Что ж, пусть ощутит все на своей шкуре – с упрямцами иначе невозможно.

– Как вам будет угодно. Но я предупредила, что это опасно, так что будьте крайне внимательны. Как отпущу, сразу бегите.

– А? Бежать-то зачем?

Маомао ничего не ответила. Вместо этого она подошла к его подчиненному, потянула за рукав и жестом показала, чтобы тот прятался за складом и наблюдал оттуда. Вернувшись, она забросила горящий жгут в отверстие ящика и тут же, вжав голову в плечи, со всех ног бросилась прочь. Господин Лихаку проводил ее недоуменным взглядом.

«Сказала же бежать!» – на ходу возмущалась Маомао.

Едва она так подумала, как в ящике бумкнуло, и в следующий миг из него вырвался столб яростного пламени.

– А-а-а! – во всю глотку завопил господин Лихаку.

Он едва успел отпрыгнуть, да и то чудом. Впрочем, даже так одной его пряди не повезло – она мгновенно выгорела.

– Туши-и-и! – что есть мочи рявкнул он.

Пламя охватило волосы господина Лихаку, и тот в испуге закружил на месте, пока Маомао не окатила его водой из ведра, что приготовила заранее. Огонь погас, оставив только дымок, вьющийся от пряди, и запах жженых волос.

– А я предупреждала… – не удержавшись, выдала Маомао, глядя на господина Лихаку с немым укором.

«Уж теперь-то понятно, зачем велела бежать?»

Тот промолчал. Из его носа отчаянно текло. Один из подчиненных, заметив, в каком плачевном положении находится начальство, поспешил накрыть господина Лихаку меховой накидкой. На лице мокрого и замерзшего здоровяка было написано многое, и он, видно, хотел высказаться, но в последний миг передумал.

– Передайте, пожалуйста, стражнику, чтобы не курил на складе, – пока он приходил в себя, попросила Маомао и тем самым раскрыла причину пожара. Она лишь предполагала, но в своей правоте не сомневалась.

– Ага… – только и выдавил из себя господин Лихаку.

Лицо его побелело. Сколь бы крепок он ни был, но мог, как и все, промерзнуть и простудиться, если сейчас же не согреется. Но вместо того чтобы со всех ног бежать к ближайшей жаровне или очагу, он пытливо глядел на Маомао.

– Не понимаю, что и почему взорвалось, – признался он.

Его подчиненные стояли в неменьшей растерянности.

– Вот ваша причина взрыва.

Сказав так, Маомао зачерпнула из мешка горсть муки и рассеяла перед собой. Несколько мгновений белая пыль висела в воздухе, пока ее не развеял налетевший ветерок.

– Частички пшеничной и гречневой муки, витающие в воздухе, подхватили огонь.

Все было ясно как день. На складе действительно прогремел взрыв. Другие бы и сами догадались, что послужило тому причиной, если бы знали свойства муки. Просто так вышло, что господин Лихаку несведущ. В мире, как известно, почти не бывает чудес, есть сугубо незнание тех или иных вещей. И пока человек остается невеждой, все ему кажется чудом.

– Как ты сразу обо всем догадалась?

– Да я сама часто так подрывала…

– Часто?

Господин Лихаку и его подчиненный в удивлении переглянулись. Что ж, Маомао не могла винить их в поспешном суждении и полнейшем непонимании, ведь господам никогда не приходилось работать в крошечной каморке, где от пола до потолка витает мучная пыль. Одно неосторожное движение – и жди взрыва. Маомао и сама не осознавала всей опасности, пока нечаянно не подорвала комнату, которую снимала в Малахитовом чертоге.

«Как вспомню, так вздрогну. Бабуля тогда меня чуть за ноги с верхнего этажа не подвесила…» – поежившись, припомнила Маомао.

Следом она, воспользовавшись случаем, посоветовала:

– Господин, прошу, поберегите себя и постарайтесь не заболеть. Но если все-таки простудитесь, обратитесь к Ломэню, что живет на «улице цветов». Он превосходный травник.

Расчет был прост: вдруг, навещая барышню Пайрин, господин Лихаку зайдет и к нему заодно? И прикупит что-нибудь? У ее отца не было хватки, так что Маомао решила сама его нахваливать, а то так и будет сидеть без работы и без единой рисинки во рту.

«Даже не заметила, как пролетело время!» – спохватилась Маомао.

Подобрав корзину с бумагами на выброс, она заспешила к мусорной яме. До нее оставалось недалеко, и Маомао хотела уже поскорее сбыть ее мальчику-слуге, чтобы живо воротиться назад.

Отбежав от складов прилично, она хватилась, что унесла с собой кое-что важное:

«Ой! Случайно убежала с трубкой…»

И правда, подобранная с пола вещица осталась у нее за пазухой. Обнаружив ее на складе, Маомао мигом поняла, что случилось. И что курить внутри и неподалеку от склада чревато тяжкими последствиями.

Несколько обгоревшая, но не утратившая своего изыска трубка казалась слишком роскошной для простого стражника. Вероятно, она изначально принадлежала человеку высшего сословия.

«Видно, стражник очень ею дорожил», – подумала Маомао.

Оглядев вещицу, она решила почистить резную часть и приделать новый загубник. Немного усилий – и трубка станет как новая.

Маомао слышала, что кто-то пострадал от пожара, однако, к счастью, никто не погиб. Быть может, владелец трубки значительно обгорел и теперь лечит ожоги…

Она предполагала, что причиной пожара стала именно курительная трубка, к тому же довольно дорогая, с резьбой по слоновой кости. А ведь на рынке за такую можно выручить немало деньжат…

Поразмыслив немного, Маомао убрала трубку за пазуху. Уже передавая корзину с бумагами слуге, она догадывалась, что этим вечером придется засидеться допоздна.

Глава 3

Обучение ремеслу

– Что же происходит за этими дверями? – спросил Гаошунь.

– Хотел бы я знать! – буркнул господин Дзинси.

Они стояли перед лекционным залом, расположенным в угодьях Внутреннего дворца. По другую сторону дверей наложницы высшего ранга обучались тонкому искусству быть супругой императору. Для несения службы каждая была обязана овладеть своим ремеслом в совершенстве.

У других дверей и окон зала толпились многочисленные евнухи и девы-чиновники, коим не дозволялось присутствовать на занятиях. На их лицах, как и на лице лучезарного евнуха, застыло нетерпение. Некоторые в толпе настолько сгорали от любопытства, что же такое рассказывают наложницам высшего ранга, что бедняги и бедняжки так и льнули к щелям и створкам в надежде уловить хоть слово. Никто не представлял, какие таинства открывают в зале…

Любопытство подогревало еще и то, что наставницей наложниц высшего ранга назначили некую молодую служанку с веснушчатым лицом – фигуру, казалось бы, совершенно неподходящую для столь ответственного дела.

* * *

Все началось десять дней назад…

«Кажется, и сегодня хлопот

– Не беспокойтесь по поводу завтрака, госпожа Суйрэн все скоро подаст, – поспешила заверить она своего благодетеля.

Помогать госпоже Суйрэн с завтраком не было никакой надобности – она одна прекрасно справлялась с делом, а потому Маомао с утра пораньше принялась за уборку. Тянуть с поручением она не могла, иначе бы не управилась к полудню со всей работой в крыле. Да и госпожа Суйрэн, будучи старшей прислужницей, никого не щадила. Наоборот, чуть ли не изводила работой. Ничего удивительного, ведь она заведует всем хозяйством своего господина.

«Ой! Я сделала что-то не так?» – не получив ответа на уверения, испугалась Маомао.

Она принялась судорожно припоминать, за какой проступок господин мог быть недоволен ею, и на ум приходило лишь одно. Неужели господин видел, как она закопала в саду семена целебных трав? Сердце Маомао забилось как заполошное.

– Во дворец прибыла новая шуфэй, – наконец заговорил господин Дзинси, – в связи с чем другие наложницы традиционно желают дать ей напутствие.

Шуфэй, титул одной из четырех наложниц высшего ранга, освободился в конце прошлого года.

– Понимаю… – равнодушно отозвалась Маомао. Опустив голову, она продолжила драить пол, и с такой силой, что можно было подумать, будто перед ней злейший враг.

С того дня как Маомао приставили к покоям господина Дзинси, уборка в его павильоне сделалась для нее привычными хлопотами. Быть может, за ней числились и другие обязанности, только Маомао не представляла, какие именно. Большую часть жизни она, как и многие низшие служанки, занималась черной работой, оттого и здесь принялась за то же самое. Взявшись натирать полы, она полагала, что уж этим-то благодетеля не разгневает и хуже никому не будет. Только все равно господин порой глядел на нее с нескрываемым неудовольствием. Узнавать, чем оно вызвано, Маомао, разумеется, не стала. Она рассуждала просто: раз с нее ничего больше не спрашивают, зачем лезть с вопросами?

Между тем господин Дзинси присел рядом с ней так, чтобы они сравнялись в росте, и развернул перед ней какой-то свиток.

– Придется идти в наставники.

– Да? Кому?

– Тебе.

Маомао невольно глянула на господина Дзинси с прищуром. Ей было непросто всячески сдерживаться и не позволять себе подобных взглядов. Особенно сейчас, когда она служит под его началом. Только он все равно уловил этот непочтительный взгляд и посмотрел в ответ с таким чувством, что и словами не описать.

– Шутить изволите?

– По-твоему, мне заняться нечем?

Господин поднес свиток поближе, и Маомао, прищурившись, разобрала, что в нем написано. На ее беду, ничего хорошего там не значилось. Более того, она бы с радостью притворилась, что этого свитка отродясь не видала.

– Куда отвернулась! Читай!

– Что читать?

– Сама знаешь! Видела же!

– Вам, наверное, показалось.

Господин Дзинси развернул свиток пошире и ткнул пальцем в необходимый столбец. Легко подумать, что он нарочно давил Маомао на совесть.

– Вот! Взгляни, кто за тебя ходатайствовал!

Маомао молча посмотрела туда, куда указывал палец господина, и увидела подпись: «Лихуа сяньфэй».

«Вот ведь…» – с досадой подумала она и решила прикинуться ветошью.

– Не понимаю, при чем здесь я…

* * *

День спустя пришло еще одно ходатайство – на этот раз от Гёкуё гуйфэй. После аж двух просьб Маомао уже никак не могла отказать. Узнав о прошении, она тут же вообразила себе госпожу с огненными волосами, насмешливо прищуренными глазами и лукавой улыбкой на устах – та, несомненно, потешалась над своей бывшей прислужницей. Наложница Гёкуё даже учтиво дополнила в письме, что вознаградит Маомао за все труды.

Смирившись со своей участью, Маомао тяжко вздохнула и решила отправить письмо домой. Но не в лачугу травника Ломэня, а туда, где ей были рады как родной, – в Малахитовый чертог. Она надеялась, что бабуля и сестрицы помогут подготовить все необходимое.

* * *

Спустя несколько дней прибыла посылка, а вместе с ней и счет за понесенные расходы, выставленный бабулей. Маомао, взглянув на число, сразу поняла, что хозяйка Малахитового чертога заломила цену. Но сама, не будь проста, не стала ни о чем докладывать, а вместо этого, выгадав удобный случай, подрисовала к иероглифу еще одну черту, после чего передала письмо господину Дзинси. Тот, увидев счет, несколько удивился и долго всматривался в иероглифы, однако, по всей видимости, счел потребованное в пределах разумного.

Вдруг сбоку от господина нарисовалась госпожа Суйрэн, заглянула через плечо в письмо и, сияя улыбкой, проронила:

– Э-хе-хе! А вот здесь почему-то тушь другого цвета, – и выхватила из рук господина Дзинси счет, чтобы передать его Маомао.

«А у нее глаз наметан…» – посетовала про себя та. Пока старушка прислуживает юному господину, его не облапошить.

Вот так Маомао пришлось признать изначальную сумму. К счастью, торговаться и сбивать цену не стали, иначе бы ей пришлось доплачивать хозяйке чертога недостаток из своего кармана.

Когда с «улиц цветов» прибыло все необходимое, Маомао, потеснив господина Гаошуня, сама все приняла из рук в руки. Все это время господин Дзинси не сводил глаз с посылки и метался взад-вперед, словно цепной пес, но Маомао наотрез отказалась открывать тюки при господах. Вместо этого она велела подать тележку, собственноручно водрузила на нее все присланное и отвезла к себе в комнату.

– Помочь вам? – вежливо предложил господин Гаошунь.

– Спасибо, я сама, – не менее вежливо отказала ему Маомао.

Не утерпев, господин Дзинси попытался было узнать, что же все-таки прислали, но Маомао так страшно вытаращилась на него, что одним лишь взглядом совсем застращала. Ему ничего не оставалось, кроме как отступить.

Маомао не могла допустить, чтобы посторонние глазели на драгоценные трактаты и пособия. Для себя она решила так: если уж браться за дело, надобно выполнить все как следует! Таков ее непреложный завет.

* * *

И вот настал день занятий…

Впервые за долгое время Маомао вступила в угодья дворца императорских жен, где жили и служили свыше тысячи женщин, среди которых ей было гораздо спокойнее.

Для занятий выбрали весьма просторный лекционный зал. Пожалуй, он вместил бы несколько сотен слушателей. Поговаривали, что при прежнем императоре в этом павильоне размещали служанок, поскольку им вечно не хватало места – так много их было. Однако с приходом к власти нынешнего императора о павильоне совсем забыли. Сносить его было жалко, но и пользы он не приносил, и подобных сиротливых павильонов в угодьях дворца императорских жен нашлось бы предостаточно.

«Зачем выделять столько места?» – недоумевала Маомао.

Ее уроки предназначались ограниченному кругу лиц, то есть наложницам высшего ранга, однако народу

Очевидно, ее уроки были важны для каждой почтенной подруги императора. Господин Дзинси даже обмолвился, что будущее государства может зависеть от того, сколь хорошо наложницы освоят свое ремесло. Прекрасно понимая суть предмета, Маомао на эти рассуждения лишь устало вздыхала.

– Напомню, что эти занятия предназначены сугубо для наложниц высшего ранга, – объявил толпе господин Дзинси.

Наложницы среднего и низшего ранга тут же зашумели. Одни разочарованно понурились, другие, напротив, сияли, довольные тем, что воочию видят лучезарного евнуха. Некоторые, услышав его голос, слабели и прислонялись к колоннам, будто вот-вот лишатся чувств. Все это выглядело бы наигранно и даже смешно, если бы таких впечатлительных не набралось с половину толпы. Когда таких барышень много, невольно задумаешься, что, быть может, все эти ахи и вздохи вырываются у них совершенно естественно. Наблюдая подобное влияние господина Дзинси на женщин, Маомао порой спрашивала себя: а вдруг лучезарный евнух на самом деле какой-нибудь беспокойный дух, источающий злые чары и дурманящий несчастных?

Час пробил, и Маомао уже направилась в зал, дабы приступить к занятиям, как вдруг заметила, что за ней по пятам следует господин Дзинси. Изобразив ужас на лице, она послала евнуху красноречивый взгляд.

– Что такое? – спросил он.

Маомао молча развернула господина за плечи и стала с усилием выталкивать из зала. Попутно она заметила, что, вопреки своей красоте, тот куда крепче, чем кажется, и вытолкать его непросто.

– В чем же дело?

– Не вы ли, господин Дзинси, только что сказали, что эти занятия предназначены сугубо для наложниц высшего ранга? За этим порогом постигают женское искусство обольщения! Сия мудрость не для чужих ушей! А лишь для самых прекрасных бутонов «цветника»! – выпалила одним духом Маомао.

Приложив еще усилий, она кое-как выпихнула господина, захлопнула перед ним створки и для верности поставила подпорку, дабы толпа не распахнула двери и не ворвалась в разгар занятий.

Проделав все это, Маомао выдохнула и обвела взглядом зал. Кроме нее присутствовали еще восемь слушательниц: четыре наложницы высшего ранга и четыре служанки, приставленные сопровождать каждая свою госпожу. Пока Маомао разглядывала их, за дверями не стихал гул голосов. Он поднялся, когда господина Дзинси вытолкали вон. Но отчего-то Маомао чудилось, что лучезарный евнух никуда не ушел, а прильнул ухом к двери.

Толкая перед собой тележку, Маомао вышла в середину зала и медленно поклонилась всем присутствующим.

– Приветствую вас, сиятельные госпожи. Меня зовут Маомао, и меня пригласили наставлять вас.

Наложница Гёкуё была, как и всегда, ослепительно прекрасна и по-доброму улыбалась Маомао. Заметив ее внимание, она даже приветственно помахала бывшей служанке рукой, спрятанной в рукаве. Госпожа Хун-нян, ее старшая прислужница, при виде такого радушия, не выдержав, отвела взгляд.

Следом Маомао посмотрела на другую наложницу, госпожу Лихуа, – она почти вернула себе былую красоту и глядела на ту, что ее выходила, с нежностью. А вот ее служанка, завидев наставницу на этих занятиях, так скривилась, что лицо все перекосило, отчего она разом сделалась несуразной и смешной.

Наложница Лишу, как обычно, ежилась от страха. Неудивительно, что ей было неуютно в обществе других подруг императора. Служанка ее, тоже смущенная, тем не менее старалась держаться достойно. Она была готова при первых же нападках защитить честь своей госпожи, и ее заступничество порадовало Маомао.

Четвертую же наложницу высшего ранга она видела впервые. Та лишь недавно вошла во дворец и была одного возраста с Маомао. Новую почтенную подругу императора звали Лоулань. Волосы ее, черные как смоль, были собраны в пышный пучок у самой макушки и вместо шпилек держались благодаря длинным перьям южных птиц. Ее одежды и украшения тоже были выдержаны в южном духе, но, судя по чертам лица, госпожа была родом с северных земель. Ее прислужница тоже казалась северянкой, однако, как и госпожа, носила южные одежды, отчего Маомао решила, что выбор нарядов – сугубо прихоть госпожи.

Наложница Лоулань не обладала ни чарующей красотой Гёкуё гуйфэй, ни благородным великолепием Лихуа сяньфэй. Ее возраст, в отличие от робкой наложницы Лишу, уже позволял возлежать с императором, и все же Маомао сомневалась, что новая госпожа нарушит лад в покоях дворца императорских жен. Лишь краской на лице наложница Лоулань могла выделиться среди почтенных подруг императора, однако ее было так много, что она казалась уже вызывающей. Особенно тревожили взор ярко очерченные уголки глаз, из-за чего нельзя было разглядеть настоящий разрез. Иными словами, за всеми этими ухищрениями истинный лик наложницы не угадывался совершенно.

«Впрочем, мне-то какое дело?» – справедливо заметила Маомао.

Коротко представившись, она извлекла из поклажи трактаты и раздала по одному каждой наложнице. Кого-то эти пособия заставили округлить глаза, кого-то – заулыбаться до ушей, кого-то – нахмуриться, а кого-то вогнали в краску.

«Ну да, ожидаемо», – оценила Маомао то, как повели себя наложницы, когда увидели искусно выполненные гравюры.

Вслед за этим она достала некий предмет. Половина присутствующих вопросительно уставилась на Маомао, другая же половина прекрасно понимала, как этим предметом пользоваться. Кое-кто из незнающих потихоньку стал догадываться, для чего он, и щеки у них залились румянцем.

– Я посвящу вас в запретные тайны любовного ремесла. Убедительно прошу все трактаты, что я вам передам, держать при себе и не выносить за пределы покоев, – объявила Маомао и попросила наложниц открыть третью страницу.

* * *

Урок закончился лишь спустя большой час.

«Что-то я увлеклась», – подумала Маомао, ощутив легкую усталость.

До дверей она добралась едва волоча ноги. Убрав подпорку, она распахнула створки и наткнулась на господина Дзинси.

– Долго же вы… – напустив невозмутимости, пожурил ее прелестный евнух. Было видно, что он слегка не в духе. Левое ухо и щека предательски пылали. Поглядев на них, Маомао легко догадалась, что господин подслушивал, припав к дверям, но не стала указывать ему на оплошность.

Господин Дзинси переступил порог зала и вдруг замер с выражением крайнего удивления.

– Что-то не так? – спросила Маомао.

– Объяснишь, в чем дело? – потребовал господин, уставившись на нее.

– Не понимаю, что вас встревожило…

Маомао всего лишь исполнила порученное и передала наложницам высшего ранга все необходимые для внутренних чиновников знания. Другое дело, что госпожи встретили их каждая по-своему.

Наложница Гёкуё вся сияла, весело приговаривая: «Долой однообразие!» – пока ее старшая прислужница с извечно усталым видом молча следовала за ней. То и дело украдкой она бросала на Маомао пронзительные взгляды, которые та предпочитала не замечать.

Наложница Лихуа, порозовев от удовольствия, до сих пор сжимала что-то невидимое и шевелила пальцами. Похоже, оттачивала то, чему

Хуже всех пришлось наложнице Лишу: спрятавшись в углу залы, она билась лбом о стену со стонами: «Нет… Я так не могу…» Бывшая отведчица, недавно назначенная ее старшей прислужницей, с испугом гладила свою госпожу по спине и всячески пыталась утешить.

Лишь наложница Лоулань безучастно уставилась в пустоту, и Маомао не могла сказать, что у той на уме. Ее прислужница, смущенно пряча взгляд, заворачивала оставленный на столике трактат в заранее приготовленный платок. Она явно не представляла, что еще с ним делать.

«Ну и ладно. Как будет угодно», – подумала Маомао, поглядев на равнодушие новой госпожи.

Она и сама стала собираться. Перетащив поклажу на тележку, она немного отпила холодной воды из поданной ей чаши. Да, она порядком утомилась, зато душу Маомао согревала мысль о серебре, которое ей за наставничество выдадут в наградном конверте.

Вскоре наложницы разошлись, держа при себе полученные трактаты и другие пособия: одни прижимали их к груди как величайшую драгоценность, другие же из брезгливости держали одними кончиками пальцев. Каждую вещь хорошенько завернули в платки так, чтобы невозможно было подглядеть, что несут в руках, ведь Маомао строго наказала никому ничего не показывать. Такие меры, безусловно, вызвали жгучее любопытство у тех, кого на занятия не допустили. Например, у господина Дзинси.

– И все же чему ты учила на этих занятиях? – не выдержав, спросил он.

Маомао, устремив взгляд куда-то вдаль, ответила:

– Почему бы не осведомиться у государя лично?

Она желала оставить те уроки в тайне. Пусть каждый сам догадывается, что там произошло.

Глава 4

Намасу

– Сяомао, позволите вас отвлечь? – окликнул Маомао господин Гаошунь, когда она, закончив уборку, уже направлялась к себе в комнату.

Что до лучезарного евнуха, то он, как поняла Маомао, притомился за день и, как только разобрал бумаги, поспешил удалиться в купальню.

– Да, господин?

Чуть помедлив, будто желая обдумать слова прежде, чем они прозвучат, господин Гаошунь прихватил подбородок и потер его несколько раз. Выждав немного, он наконец произнес:

– Хотел бы вам показать кое-что.

Тем вечером приметная морщина, пролегающая у него между бровями, углубилась больше обычного…

* * *

Прежде объяснений господин Гаошунь выложил перед Маомао несколько связанных между собой дощечек с записями и любезно развернул их. Прищурившись, она стала читать некоторые из них. Чуть погодя Маомао спросила:

– Это… записи о старом деле?

На дощечках излагался любопытный случай отравления в купеческом доме, произошедший более десяти лет назад. Среди прочего указали, что купец съел иглобрюха, поданного в составе намасу.

«Ах, вот бы поесть иглобрюха!» – замечталась Маомао и сглотнула набежавшие слюнки.

Но тут она заметила, что господин Гаошунь косится на нее с явным неодобрением, и поторопилась принять серьезный вид.

– Что ж, как выпадет случай, я отведу вас поесть намасу, – немного подумав, пообещал господин Гаошунь, при этом в глазах его читалось: «И нет, мы не будем просить подать печень».

Маомао прекрасно помнила, какое приятное онемение и покалывание во рту вызывает ядовитая плоть иглобрюха, так что на печени не настаивала и видела достойную награду уже в том, что они поедят в хорошем заведении. И она решила взяться за дело всерьез.

– А что от меня требуется? – спросила Маомао, тщательно изучая сведения на дощечках.

– В то время я по службе расследовал этот случай. Недавно мой бывший сослуживец обратился ко мне за советом. Оказалось, произошло весьма схожее отравление.

«Бывший сослуживец? Значит, еще в те времена, когда господин не был евнухом, а принадлежал к воинскому сословию».

– Схожее? Чем именно? – заинтересовалась она.

Отравленная пища занимала ее куда больше, чем прошлое собеседника.

– Один из высокопоставленных сановников съел намасу с иглобрюхом и лишился чувств. В себя так и не пришел.

«Лишился чувств?» – мысленно повторила Маомао, и ее охватило недоброе предчувствие.

Все-таки уж слишком речист был тем вечером господин Гаошунь, из которого обычно лишнего слова не вытянешь. Маомао покосилась на него, чтобы получше разглядеть, – верный слуга лучезарного евнуха имел все тот же вид труженика, погрязшего в тяжких думах, о чем свидетельствовала глубокая морщина между бровями. И, кстати сказать, он тоже изучающе смотрел на Маомао.

– Позвольте, господин Гаошунь, разве вы не нарушаете семейную тайну?

Тот, не меняясь в лице, лишь медленно покачал головой. Спрятав кисти в рукавах, он промолвил:

– Мне нечего опасаться, вы надежный человек.

Из его уст это прозвучало как «не вздумай болтать лишнего».

– К тому же речь зашла о яде, – продолжил господин Гаошунь. – Неужели откажетесь?

Хитрый ход с его стороны! Прозорливый слуга прекрасно понимал, в чем заключается слабость Маомао.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросила она, поморщившись от того, какую важность вдруг напустил на себя верный помощник господина Дзинси.

– На этот раз использовали ошпаренные кожу и плоть иглобрюха. – Господин Гаошунь указал на дощечки. – Именно после этого блюда сановник лишился чувств.

– Плоть? Не потроха?

– Нет.

Яд иглобрюха не растворяется при варке, и особенно много его содержится в печени и других потрохах. В плоти же он, как правило, встречается в малой мере. Поэтому, когда Маомао услышала о том, что сановник, приняв яд, лишился чувств, она предположила, что тот съел печень.

«Неужели плоть оказалась столь ядовитой?» – удивилась Маомао.

Но такое вполне могло быть. Все зависит от вида рыбы и условий, в которых она жила. Маомао иногда попадались такие чрезмерно ядовитые особи. Она сама, порой поддавшись искушению, пробовала их печень, за что приходилось дорого расплачиваться. В таких случаях бабуля поила ее водой до тех пор, пока весь желудок наизнанку не вывернет.

– Я не понимаю, что в этих случаях необычного. Все знают, что иглобрюх – рыба ядовитая, – немного погодя призналась Маомао.

Господин Гаошунь медленно покачал головой и, почесывая в затылке, пояснил:

– Дело в том, что в первом и во втором случае личные повара настаивают, будто бы никакого иглобрюха не добавляли.

Пока господин Гаошунь в растерянности хмурился, Маомао жадно облизывала губы. Дело обещало быть занимательным.

* * *

В двух случаях оказалось немало общего. И купец из старого дела, и сановник из нового слыли ценителями изысканных и диковинных яств. Сановник обычно вкушал сырую, пусть и самую свежую, рыбу, хотя в последний раз угощался намасу из ошпаренной плоти и кожи. В сырой рыбе, бывает, водятся паразиты, потому-то сырое обычно не едят, а в иных провинциях подобные кушанья и вовсе под запретом.

Ценители намасу нередко питают особую слабость

«Сами никогда не пробовали – и осуждают!» – мысленно возмутилась Маомао, подумав о тех, кто может не принимать подобные вкусы. Сама она считала, что нужно быть терпимым к чужим пищевым пристрастиям.

Также в двух случаях, о которых поведал господин Гаошунь, повара утверждали, что ни в чем не виноваты. Однако хозяева, отведав их яства, страшно отравились. Также среди объедков на кухне нашли потроха и кожу иглобрюха. Их взяли в качестве вещественных доказательств. Но поскольку в ходе следствия установили, что все потроха оказались выброшены, было решено, что жертвы не вкушали печень иглобрюха.

«Расследование провели на удивление дотошно», – заключила Маомао.

Она знала, что на свете полно сановников, готовых выдумать улики и обвинить невиновных.

Личные повара отравленных господ говорили, что подавали иглобрюха с другим блюдом, которое готовили накануне. В зимнюю пору, когда по нескольку дней стоят морозцы, ничуть не удивительно, если объедки подолгу лежат на кухне. И тем более не удивительно, что их обнаружили уполномоченные лица. В намасу же добавляли другую рыбу, и ее остатки тоже нашли в корзине для мусора.

«Нельзя сказать, что сановники выдумали улики, но и поварам нельзя верить на слово», – не без досады подумала Маомао.

К несчастью, свидетелей тоже не нашлось. Слуги доложили, что сановник часто ел один, дабы жена не прознала о его страсти к опасным яствам. Когда повар подавал блюдо на стол, слуги видели его только издали, и с такого расстояния трудно определить, кусочки какой рыбы попали в блюдо.

Сановник, отведав некий яд, рухнул наземь спустя четверть большого часа после того, как доел поданное. Слуга, вошедший с чаем, застал его с посиневшими губами и в судорогах – он едва дышал.

«Действие такое же, как у яда иглобрюха», – отметила Маомао.

Пока что из тех сведений, что добыл господин Гаошунь, полная картина не складывалась, и Маомао решила не строить бесплодных догадок, а послать его выяснить новые подробности.

– Так в чем же дело? – пробормотала она вслух.

Но едва умолкла, как сбоку от нее вынырнуло безупречное лицо лучезарного евнуха – Маомао так и окаменела. Сама она, похоже, не подозревала, что с его появлением у нее напряглись мускулы щек и стали твердыми что камень.

– Ужас на твоем лице так ранит! Я не столь страшен, чтобы так пугаться, – обиделся господин Дзинси.

Пока он говорил, госпожа Суйрэн, ахая, сушила ему мокрые волосы.

Маомао усилием воли вернула лицу привычное выражение. Похоже, при появлении господина у нее отвисла челюсть, и до того, что со стороны казалось: она вот-вот отвалится – такой ужас испытала Маомао.

– На удивление, ты внимательно выслушала все, что сказал тебе Гаошунь, – чуть позже с недовольством в голосе подметил господин.

– Понимаете, люди неизбежно слушают тех, чьи речи достойны внимания.

– А? Так, подожди… То есть мои речи недостойны… – начал было господин с видимым смятением, но Маомао успела отвернуться – ей было решительно все равно.

– Уже поздно, мне пора, – бросила она и поклонилась госпоже Суйрэн, которая все еще сушила волосы своему хозяину. Тот пытался что-то сказать, но старшая прислужница одернула его:

– Сидите ровно, господин.

Выходя от него, Маомао подумала, что от этого дела ей никак не избавиться. Когда речь заходит об отравлениях со смертельным исходом, она вечно не может с собою совладать и сует нос куда не следует.

Уже на пути в комнату она спохватилась, а не получит ли нагоняй от отца, если тот прознает.

* * *

На следующий день господин Гаошунь исполнил просьбу Маомао и принес ей поваренную книгу.

– Здесь записаны блюда, что готовил повар для своего господина. Он утверждает, что подавал в основном только то, что описано в ней, – пояснил господин Гаошунь.

Сообщив необходимое, он раскрыл книгу и положил на стол прямо перед Маомао. И первой же попалась запись о приготовлении намасу с ошпаренной рыбой. Почесав подбородок, Маомао склонилась над страницами и принялась читать: «Политую кипятком рыбу добавить к тонко нарезанным овощам и заправить уксусом». Далее способ приготовления укуса был изложен с некоторыми особенностями, но в целом там не нашлось ничего необычного. На страницах было указано, в каких количествах добавлять уксус в зависимости от времени года и вида используемых ингредиентов, но не были названы ни сама рыба, ни овощи.

Задумавшись, Маомао снова почесала подбородок.

– Значит, мы не можем в точности установить, из чего готовили яство.

– Верно, – согласился господин Гаошунь.

Наблюдая за Маомао, в недоумении склонившей голову набок, к ней подобрался недовольный господин Дзинси. Он сжимал в кулаке несколько сушеных плодов лонгана и, чтобы съесть, разламывал их пальцами по одному, обнажая в сердцевине черное семечко. Плоды лонгана, созревающие летом, напоминали уменьшенные личжи, и в сушеном виде их называли гуйюаньжоу. Порой их даже употребляли как целебное средство.

– Что? Затрудняешься? – с трудом сдерживая нетерпение, осведомился господин Дзинси.

Отойдя от Маомао, он уселся за стол и, облокотившись на него, заглянул ей в лицо. Казалось, он всей душой жаждет, чтобы его пригласили к беседе. Наблюдая наглую навязчивость и развязность юного хозяина, Гаошунь грозно сдвинул брови и сверкнул на него глазами, однако вслух замечания не сделал.

«А все же не помешало бы его осадить», – раздраженно подумала Маомао и смерила невоспитанного господина Дзинси ледяным взглядом.

В тот же миг к нему потянулась чья-то рука и мягким, но решительным движением выхватила плоды из пальцев.

– Плохому ребенку сладостей не положено, – сказали за спиной юного господина ласково и почти певуче.

То была госпожа Суйрэн. Она просто стояла и улыбалась светлой улыбкой, но при виде нее Маомао посетило странное чувство. Отчего-то казалось, что за этим светом клубится черная туча. Маомао угадала за мнимой лаской несокрушимую силу воли, закаленную годами и опытом.

– Да, простите, – понурившись, уступил невоспитанный юный господин. Как по приказу, он спустил со стола локоть и выпрямил спину.

Госпожа Суйрэн тут же, удовлетворенно кивнув, вернула ему гуйюаньжоу. Оказалось, что при всей своей мягкости она умеет быть крайне строгой, особо когда дело касается соблюдения приличий.

Но мы слишком отклонились от сути, так что вернемся к главному.

– Второй случай отравления произошел совсем недавно, не так ли? – уточнила Маомао.

– Около недели назад, – с готовностью поправил ее господин Гаошунь.

В намасу обычно добавляют огурец, но стояла зима, и теперь приходилось использовать другие овощи.

– Наверное, это была редька и морковь… – предположила Маомао.

Зимой не так много овощей можно подать на стол. У

– Говорят, добавляли морские водоросли, – вдруг подсказал господин Гаошунь.

– Водоросли?

– Все так.

Услышав подтверждение, Маомао невольно кивнула. Она знала, что водоросли часто добавляют и в лекарства, и в пищу, а порой даже в намасу.

«Раз уж пострадавший господин питал склонность к необычным яствам, значит, его потчевали редкими водорослями», – вывела Маомао, и ее губы растянулись в усмешке, обнажая острый клык, блеснувший на свету.

Господа Дзинси, Гаошунь и госпожа Суйрэн так и уставились на нее. Прищурившись, Маомао взглянула на господина Гаошуня и попросила, особо не надеясь, что ее просьбу удовлетворят:

– Не могли бы вы отвести меня на ту кухню?

* * *

Господин Гаошунь устроил все как можно скорее, и уже на следующий день Маомао оказалась на кухне того самого повара. Назначенные на расследование этого дела чиновники, видно, сочли его раскрытым, а потому разрешение посетить дом пострадавшего господина удалось получить без труда.

Усадьба отравившегося вельможи стояла на северо-западе столицы в окружении таких же роскошных домов. Как известно, на севере в основном проживают высшие сановники, так что богатство усадьбы ничуть не удивило Маомао.

Хозяйка дома, измучившись после случившегося, совсем исхудала и слегла, и вместо нее Маомао встретил и сопроводил на кухню слуга. Он заверил, что получил на все согласие госпожи, а потому препятствия никто чинить не будет. Маомао сразу догадалась, что перед ней человек явно не благородных кровей, и с легким недоумением проследовала за ним.

Всю дорогу ее сопровождал молодой служилый, которого приставил к ней господин Гаошунь. Сей юноша поглядывал на Маомао с подозрением, и, похоже, она пришлась ему не по нраву, только ослушаться приказа он не смел, вот и шел вслед за ней.

Маомао не видела много смысла в том, чтобы заводить с ним разговор, и красноречивое молчание провожатого ее вполне устраивало. К тому же она видела, что он, даром что военного сословия, еще совсем молод, даже зелен. Впрочем, в его движениях не обнаруживалось ни малейшей суеты. Между бровей уже пролег легкий излом, и хотя лицо еще было по-юношески нежным, черты успели заостриться. Вместе с тем проявились непреклонность и суровая сдержанность. Всеми приметами провожатый напоминал Маомао кого-то знакомого, но кого?

К великой удаче, кухней, где, скорее всего, приготовили отравленное блюдо, со дня отравления господина никто не пользовался. Но только Маомао собралась переступить порог, как позади рявкнули:

– Как вы сюда вошли?!

К Маомао стремительно направлялся мужчина тридцати лет в дорогих одеждах и с сердито сведенными бровями.

– Кто дал разрешение?! Пошли вон! Сейчас же! Ты их притащил?! – отвернувшись от Маомао, накинулся на слугу он.

Маомао прищурилась, и тут молодой служилый, приставленный к ней господином Гаошунем, вышел вперед и вступился за несчастного:

– Мы получили разрешение от хозяйки дома! И пришли по долгу службы!

Маомао мысленно захлопала в ладоши, услышав, с каким достоинством служилый ответил грубияну.

– Неужели? – переспросил разъяренный мужчина, ослабив хватку на вороте слуги.

Тот же, взятый за грудки, наконец-то глотнул воздуху и закашлялся, а когда закончил, утвердительно кивнул.

– Позволите все осмотреть? Или же будете ставить препоны? – сурово осведомился молодой служилый.

Мужчина недовольно прищелкнул языком и с неохотой бросил:

– Да смотрите, кто вас гонит!

* * *

Вместо жены сановника, лишившегося чувств, хозяйство перешло в руки его младшего брата, которым, по всей видимости, и был тот разъяренный мужчина. Когда слуга усадьбы подтвердил догадку, Маомао все тут же стало ясно.

«Вот как…» – подумала она и пожалела, что вообще влезла в семейные дела чужого дома, а потому решила пока держать рот на замке.

Окинув взглядом кухню, Маомао заподозрила, что всю утварь уже вымыли, поскольку та стояла на полках слишком ровно, – очевидно, повара постарались. А вот съестное, за исключением разве что скоропортящихся припасов вроде той же рыбы, оставалось на своих местах.

Маомао обошла кухню, заглядывая в каждую щель, и очень скоро без труда обнаружила на дальней полке именно то, что надеялась найти. Увидев в глиняном горшочке соленые заготовки, она довольно прищурилась.

– Знаете, что здесь хранится? – спросила она у слуги.

Тот, сощурившись вслед гостье, заглянул в горшок и, не понимая толком, что у него спрашивают, покачал головой. Тогда Маомао зачерпнула пригоршню и опустила в кувшин с водой.

– А теперь узнаете?

– А-а! Так это же любимые водоросли господина! – оживился слуга. – Он часто просил добавлять их в пищу. По правде говоря, не думаю, что в них может быть яд.

Слуга, судя по всему, пользовался большим доверием хозяйки, и Маомао не чувствовала, что он врет.

– Вот именно! – рявкнул раздраженный мужчина, стоящий в дверях кухни. – Если закончили, прошу немедленно удалиться!

Его взор был прикован к горшку, который Маомао держала в руках, и в этом пристальном взгляде сквозило явное недовольство.

– Как скажете, – покорилась Маомао, ставя горшочек на прежнее место.

Выгадав время, она незаметно зачерпнула из него пригоршню водорослей и спрятала в рукаве.

– Простите, что побеспокоили вас, – сказала она напоследок, покидая кухню.

Она еще долго чувствовала спиной колючий взгляд нового господина усадьбы.

* * *

– Что же ты ему поддалась? – недовольно спросил молодой служилый у Маомао, когда их повозка запрыгала по ухабам.

– Почему обязательно поддалась? – возразила та, а про себя отметила, что провожатый впервые заговорил с ней за все время поездки.

Вынув из рукава засоленные водоросли, Маомао осторожно завернула их в платок. Она знала, что рассол быстро впитывается в ткань, отчего на ней остаются некрасивые разводы, но стряхнуть с рукава остатки так и не решилась, чтобы не раздражать своего попутчика.

– Видите ли, странное дело…. Для этих водорослей еще не сезон, – первым делом пояснила Маомао. – В то же время с прошлого года они бы не сохранились даже в засоленном виде. Думаю, они нездешние. К примеру, их могли привезти торговцы с юга, но кто и где их купил – не скажу.

Глаза служилого широко распахнулись. Видимо, он понял, чем ему надлежит заняться. Остальное же Маомао собиралась сделать сама.

* * *

День спустя Маомао через господина Гаошуня попросила подготовить для нее кухню. Ей предложили занять ту, что находилась при одной канцелярии во Внешнем дворце. Она тоже была приспособлена для гостей на случай, если те пожелают остаться на ночь. На той кухне Маомао и занялась тем, что задумала еще с вечера. Нельзя сказать, что она собиралась что-либо готовить, скорее просто вымочить водоросли в воде, дабы смыть с них всю соль. Конечно, ей ничто не мешало напроситься на кухню в крыле господина Дзинси, однако дело было щекотливым, связанным с тяжелым отравлением, и Маомао благоразумно

Прежде всего, Маомао выставила на столе два блюда. На каждом лежало немного морских водорослей, которые она стащила вчера, только на этот раз вымоченных в воде, отчего они казались особенно зелеными, свежими и сочными.

Вслед за ней на кухню явились господин Гаошунь, его бывший сослуживец, искавший совета по делу об отравлении, молодой служилый, сопровождавший вчера Маомао, и господин Дзинси, пришедший по какой-то прихоти. Поглядев на него, она тут же подумала, что госпожа Суйрэн обязательно потом отчитает юного господина за неуемное любопытство.

– Проверка показала, что водоросли действительно привезли с юга, – сухо доложил молодой служилый. – Мы уточнили у слуги и узнали, что его господин в прежние зимы никогда не просил водорослей. Другие слуги на допросе сказали примерно то же самое.

Сановник, искавший совета по этому делу у господина Гаошуня, покачал головой.

– Мы также опросили повара касательно этих водорослей, – добавил он. – Допрашиваемый заверил, что это та же разновидность, которую всегда брали господину, а значит, яда там быть не должно.

В одном, по мнению Маомао, повар и в самом деле не ошибался: скорее всего, это действительно та же разновидность водорослей. Однако все упускали из виду кое-что важное.

– Это еще не значит, что они неядовитые, – вступила в беседу она и подцепила палочками пучок водорослей из одного блюда. – Вполне возможно, что на юге этот вид водорослей не принято употреблять в пищу. А что, если некий купец, прознав о пищевых пристрастиях одного сановника, вздумал нажиться на этом и повелел южанам засолить те водоросли?

– И что же в этом предосудительного? – не уловил ее намека господин Дзинси.

Сегодня он держался строго, без малейшей небрежности и лени, какие он порой позволял себе в последнее время. Господин Гаошунь и его знакомец поглядывали на лучезарного евнуха с явным смущением.

Поигрывая палочками, Маомао с едва заметной улыбкой заявила:

– Нередко бывает, что яд возможно обезвредить.

Способов много. К примеру, угорь по природе своей ядовит, но стоит выпустить из него кровь или обжарить, как он вполне годится в пищу. Насколько Маомао знала, этот вид водорослей нужно было непременно вымочить в извести, прежде чем подавать на стол.

В обоих блюдах лежали одни и те же водоросли с той лишь разницей, что один пучок вымочили в извести, а другой – нет. Маомао взяла немного из того, что вчера вымачивала в извести, и без тени сомнений отправила в рот.

Ее поступок ошеломил мужчин. Они до последнего отказывались верить своим глазам.

– Эти вымочены в извести, так что не волнуйтесь… если не спутала.

По правде сказать, о способе с известью и то, что он действенный, Маомао знала только по слухам и не была уверена, возможно ли за одну ночь вывести яд из водорослей. Потому ей захотелось опробовать способ на себе.

– А если спутала?! – рявкнул господин Дзинси.

– Не тревожьтесь. Я заранее приготовила рвотное средство, – успокоила его Маомао, хлопнув себя по груди. Для верности она вытащила мешочек со средством и показала своему благодетелю.

– Все-то она просчитала! – так и взвился тот.

Все кончилось тем, что господин Гаошунь схватил ее сзади под мышки, скрутил, а господин Дзинси, вырвав у Маомао мешочек, затолкал его содержимое ей в рот и заставил проглотить. Вкус был несказанно мерзок. Чуть только попадет на язык – нутро выворачивает. Вырываться и сопротивляться было поздно. И спустя миг-другой Маомао уже стояла на коленях и мучительно содрогалась в рвотных позывах, исторгая содержимое желудка. Она и вообразить не могла, что благородные господа посмеют так обращаться с незамужней девушкой. Как можно так унизить?!

«Ну вот, а я хотела съесть и доказать, что они безвредны…» – посетовала про себя Маомао.

Отдышавшись и утерев рот, она продолжила излагать свои мысли:

– Итак, самое главное – это выяснить, кто надоумил купца привезти засоленные водоросли.

Очевидно, опасно привозить такое лакомство из местности, где принимать его в пищу не принято.

– Если их заказал сам господин, поскольку желал отведать зимой, то он, простите за грубость, сам виноват в своих страданиях.

Но что, если закупал не он, а для него расстарались? И притом знали, что водоросли могут быть ядовиты? Маомао не смела утверждать, что все так и было, и пока лишь строила свои догадки.

Десять лет назад уже был похожий случай. Кто-то мог вспомнить о нем, вдохновиться и повторить. Маомао не бралась утверждать, связаны ли оба случая напрямую, но в обстоятельствах недавнего отравления почти не сомневалась.

Все собравшиеся на кухне были достаточно мудры, чтобы самим додумать остальное. Да и Маомао не собиралась вершить правосудие и указывать на виновника, поскольку была человеком маленьким и знала свое место. Не ей ломать голову над чужими поступками.

– Вот как… – уловив ее мысль, промолвил господин Гаошунь.

Маомао вздохнула с облегчением. Но до того забылась, что подцепила палочками другой пучок водорослей, который еще не пробовала, и ловко отправила в рот.

Мужчины разом побелели. В следующий миг господин Дзинси запихивал ей в рот новую порцию рвотного.

* * *

Позже выяснилось, что отравителем оказался младший брат пострадавшего господина. Когда о месте закупки водорослей прознали, он повинился, что сам их купил. Этот цепкий и подозрительный мужчина сразу не понравился Маомао, еще когда они встретились глазами на кухне. Именно тогда она догадалась, что с господином что-то не так, и в очередной раз не ошиблась. Правду говорят: если есть что скрывать, не стоит вести себя подозрительно.

Младший брат пошел на преступление оттого, что старший мешал ему завладеть наследством. Разумеется, история до боли заурядная и ничего, кроме досады и недоумения, не вызывает.

Впрочем, еще оставалась одна загадка: как злодей, замысливший отравить по столь ничтожной причине, узнал о яде, что сокрыт в водорослях? Но и на это был дан ответ. Мужчина услышал о яде от гостя, с кем однажды выпивал в одном заведении.

Ни Маомао, ни ее спутники так и не смогли выяснить, нарочно ему подсказали, или сама судьба улыбнулась младшему сыну.

* * *

Так и не полакомившись ядовитыми водорослями, Маомао, ворча и стеная, вернулась к своим обязанностям. Что поделать? Упущенного не вернешь. Решив так, она сосредоточилась на более важных вещах, а именно на диковинном грибе, проросшем из тела гусеницы.

«Что бы сделать с моей прелестью?» – стала гадать она.

Вскоре грезы о снадобьях и лекарствах затуманили ее разум, и Маомао до того забылась, что с трудом спустилась с небес в бренный мир, где ее поджидала уборка. И все же, хотя Маомао вполне пришла в себя, с ее губ не сходила мечтательная

Пока она драила и убирала, перед глазами так и стояла шляпка гриба цвета увядших листьев, торчащая на ножке, тянущейся из сухого тельца гусеницы… Что же с ним сделать? Сварить снадобье? Истолочь в пилюли? От одной мысли об этом Маомао охватило предвкушение и радостное возбуждение. Потому-то, когда вернулся хозяин канцелярии, она встретила его блаженно-глупым выражением лица.

Господин Дзинси уставился на нее с недоумением, не в силах ничего толком сказать. Заметив, как он ошеломлен, Маомао поспешила потупиться.

«Должно быть, я показалась ему ужасно странной», – подумала она и, вскинув голову, увидела неописуемую картину: лучезарный евнух, этот небожитель во плоти, мерно, точно дятел, долбился головой о ближайшую резную колонну. Всякий раз, когда его лоб соприкасался с ней, раздавался глухой звук.

Видимо, звук был достаточно громок, ведь на него сбежались встревоженные господин Гаошунь и госпожа Суйрэн. Маомао поймала на себе тяжелый взгляд помощника господина Дзинси и мысленно послала ему: «Я тут ни при чем! Это все чудачества вашего господина!» Вместе с тем она хватилась, что совсем забыла о приличиях и так и не поприветствовала своего благодетеля. И Маомао почтительно обратилась:

– Добрый вечер, господин Дзинси.

В последнее время лучезарный евнух возвращался все позже и позже. Видимо, был занят тем, что приводил в порядок множество дел. Маомао подумала, что господину Дзинси лучше корпеть над своими бумагами, а не, поддавшись любопытству, бегать выяснять подробности чужого расследования.

* * *

– …иначе говоря, с ним не войти в одну упряжку. Что ни делай, во взглядах никогда не сойдемся, – закончил объяснения господин Дзинси, после чего тяжко вздохнул и взял у госпожи Суйрэн чашу с плодовым вином.

Все в покоях господина стойко сопротивлялись его чарам, но какая-нибудь наивная девица при виде такого печально-красивого евнуха уж точно лишилась бы чувств. Что ни говори, порой с господином бывало очень и очень тяжко. И не описать, как удивилась Маомао, когда узнала, что кто-то смог воспротивиться воле ее благодетеля.

– Что ж, я не всесилен и не могу ладить со всеми, – спустя время признался господин Дзинси.

Он поведал Маомао об одном высокопоставленном сановнике из военных кругов, отличающемся острым умом, но слывущем тем еще чудаком. Этот господин любил придираться по мелочам, заманивал к себе в кабинет или напрашивался к кому-нибудь сам, а после затевал партии в сёги или зачинал пустые разговоры, лишь бы потянуть время и не ставить печать на бумагах подольше.

И на сей раз его взор пал на господина Дзинси. Вот уже который день он наведывается в канцелярию и остается там по нескольку часов, вынуждая хозяина сидеть потом допоздна и разбирать собственные бумаги.

В ходе рассказа Маомао посетило недоброе предчувствие, и беспокойство отразилось на ее лице.

– Кто же этот старый бездельник? – не выдержав, осведомилась она.

– Ему только за сорок. И больше всего раздражает в нем то, что свои дела он заканчивает в срок, – поделился своими горестями господин Дзинси.

«За сорок? Высокопоставленный сановник из военных кругов? И все ему дивятся?» – мысленно повторила сказанное Маомао.

Что-то в описаниях господина показалось ей смутно знакомым… Однако она вовремя вспомнила, что господские тревоги ее ничуть не касаются, и решительно отогнала навязчивые мысли.

Впрочем, дурное предчувствие никуда не делось и, как это бывает, завелось у нее не зря.

* * *

– Полагаю, эта бумага уже прошла все утверждения, так чем обязан?.. – с улыбкой небесной девы вопрошал господин Дзинси у незваного гостя.

И не описать, сколько усилий он приложил, чтобы на его лице не дрогнул ни единый мускул.

– Видите ли, зимою трудно сыскать цветы, что услаждают взор, потому я и хожу к вам в надежде полюбоваться прекрасным цветком.

Перед прелестным евнухом стоял мужчина средних лет. Лицо его заросло щетиной, что свидетельствовала о вопиющей небрежности. Узкие, по-лисьему хитрые глаза таили в себе и холодный разум, и тень безумия. В правом блестел монокль. Губы господин растянул в беспечной ухмылке. Обыкновенно он носил одежды военачальника, но его облик куда больше соответствовал кабинетному ученому.

Этого человека звали Лакан, и он служил военным стратегом. В иные времена, пожалуй, его бы прозвали вторым Тайгун-ваном, но в нынешний век считали лишь чудаком, каких поискать. Он принадлежал к знатному роду, однако, разменяв пятый десяток, так и не остепенился. Вместо этого он усыновил племянника и вверил ему свое хозяйство. Сей господин питал особую страсть к го, сёги и сплетням. Даже если собеседнику все эти увлечения были не по вкусу, господин Лакан умел любого вовлечь в длительную беседу.

В последнее время военный советник зачастил к господину Дзинси и взял за привычку досаждать ему, а все потому, что лучезарный евнух нанял служанкой девушку из Малахитового чертога. На деле же та девица никогда не служила для утех, но императорский двор мог распустить самые невообразимые слухи, зачем столь благородному господину понадобилось выкупать красавицу из «дома цветов» и ставить ее комнатной прислугой.

И первым среди многих оказался сей почтенный господин, сплетник над сплетниками. В один день он пустил слух в военном ведомстве, будто бы господин Дзинси выкупил себе девушку для утех. В этом, конечно, была доля правды, и все же…

Пока военный советник, застыв в дверях, неумолчно и многословно рассказывал одну занимательную историю за другой, господин Дзинси, пропуская все это пустословие мимо ушей, ставил печати на бумаги, подаваемые Гаошунем.

– К слову, в прежние времена было у меня одно знакомство в Малахитовом чертоге… – вдруг начал господин Лакан.

Выловив из бесконечного потока речей знакомые слова, господин Дзинси порядком удивился, не понимая, к чему гость завел этот разговор. Он всегда считал, что военный советник далек от плотских утех. Подумав немного, он все же спросил:

– Что за знакомство?

На это господин Лакан довольно ухмыльнулся, налил в яшмовую чашу плодового сока, принесенного с собой, и, вольготно устроившись на скамье, словно у себя дома, завел:

– О, то была прекрасная и занимательная женщина! Лучше нее так и не сыскал. Она искусно играла в сёги и го. Но если в сёги я еще мог одолеть ее, то в го всегда терпел поражение.

«Должно быть, великой мудрости женщина, если сумела одолеть военного стратега», – невольно заметил господин Дзинси.

– Я и сам подумывал о ее выкупе, но, видно, не судьба, – тем временем продолжал гость. – Появились двое богачей и, словно соревнуясь, начали биться за нее, задирая цену.

– Понимаю.

Бывает так, что выкуп девушки для утех обходится в сумму, на которую можно возвести целую загородную усадьбу. Если

– И до чего же своенравная была женщина! Никогда не торговала телом – только своими умениями. Более того, когда подносила чай гостям, она не расстилалась перед ними, а бросала высокомерные взгляды, словно убогих облагодетельствовала. Однако же находились охотники и до такого. Что уж говорить, я и сам был в их числе! В ее взгляде таилось что-то такое, от чего по спине пробегал холодок. Я раз за разом наслаждался этим чувством и не мог бросить!

От этих подробностей господин Дзинси почувствовал себя весьма неловко. Не выдержав, он отвел взгляд. Посмотрев на Гаошуня, он обнаружил, что тот сжал губы в нить. Что ж, бывают же чудаки на свете! И тех, как видно, немало.

– Я мечтал, что однажды повалю ее и овладею, – следом признался военный советник, возможно, сам не осознавая собственных причуд, и в его глазах на миг вспыхнул огонь безумия. – Она занимала все мои мысли, и потому я, не видя иного способа, поступил не самым достойным образом. Я не мог заплатить столько, сколько за нее просили, зато вполне мог взять подешевле. Мне оставалось лишь сбить цену. Не хотите ли узнать, как именно я своего добился? – под конец с усмешкой спросил он и прищурил за моноклем лисий глаз.

Тихо и незаметно господин Лакан затаскивал собеседника на скользкую дорожку – тем и бывал опасен.

– И не стыдно вам растягивать и без того безобразную историю? – спросил господин Дзинси, не замечая, что в его голосе звенят угрожающие льдинки.

Господин Лакан на это лишь расплылся в улыбке.

– Но прежде чем продолжу, я хочу взять с вас слово.

Сказав так, он сплел пальцы, вытянул руки перед собой и сам потянулся, хрустнув суставами.

– Что вы хотите?

– До меня дошли слухи, что ваша новая служанка – девушка крайне занимательная.

Господин Дзинси хотел было раздраженно вздохнуть, но не стал – последующие слова военного стратега его порядочно удивили.

– Говорят, она умело разгадывает загадки, – добавил господин Лакан и, заметив, как его собеседник дернулся, продолжил: – На днях скончался мой знакомец, он служил при дворе тиснильщиком по металлу. Но вот беда, так и не назначил преемника, а ведь у него было трое учеников.

Господин Дзинси кивнул, подумав, как странно слышать о ремесленнике в кругу знакомых высокопоставленного военачальника.

– Жаль моего знакомца, – продолжал гость. – Думается мне, он должен был оставить какие-то подсказки, чтобы передать секреты своего мастерства, но разгадать его наследие мне не удалось.

– И что же?

Прежде ответа господин Лакан снял монокль с глаза и протер стеклышко.

– Есть маленькая просьба. Будьте добры попросить вашу сметливую служанку раскрыть его секреты.

Господин Дзинси молча посмотрел на военного советника.

– Знакомец мой был человеком странным. После себя он оставил лишь туманное завещание. И вот оно-то не дает мне покоя, словно заноза в мозгу.

Закрыв глаза, господин Дзинси медленно выдохнул и сказал единственное, на что ему хватило сил:

– Что ж… Думаю, я бы мог заручиться ее помощью.

Глава 5

Свинец

За ужином господин Дзинси вдруг заговорил об одном странном случае:

– Есть тут одно, скажем так, трудное дело…

Начал он издалека, хотя не имел обыкновения ходить вокруг да около. Куда чаще господин бесцеремонно посвящал Маомао в свои заботы и хлопоты, не оставляя той ни малейшей возможности от них уклониться – отказать высокородному евнуху простой служанке не дозволено. Однако на сей раз намеки благодетеля пробудили в Маомао живой интерес.

Прежде рассказа господин Дзинси уточнил, что с загадкой столкнулся не он сам и не его знакомец, а знакомый знакомого, о чьей беде он услышал из чужих уст. Кроме того, речь шла не о дворцовых интригах и распрях высокородных господ, а о семье ремесленников, чей глава внезапно скончался, отчего сыновья унаследовали далеко не все секреты его мастерства. Было в их искусстве нечто такое, чего недоставало иным ремесленным семьям.

– То есть вы хотите, чтобы я разгадала секреты мастерства почившего тиснильщика?

– Проще сказать, чем сделать, – заметил господин Дзинси и посмотрел на Маомао с прищуром. – И откуда такое живое любопытство?

– Что вы, господин, вам показалось, – отмахнулась Маомао и уставилась в потолок.

Далее лучезарный евнух поведал, что у почившего мастера было трое учеников, и все приходились ему родными сыновьями. Один из них должен был унаследовать не только секреты ремесла, но и право служить придворным мастером.

До внезапной кончины тиснильщик успел составить завещание, где скрупулезно перечислил наследство сыновьям: старшему – удаленную мастерскую, среднему – резную мебель, младшему – аквариум с золотыми рыбками. И в дополнение покойный мастер напутствовал: «Дети мои, вам всем не мешало бы, как в былые дни, вновь собраться за чаем».

– Завещание, бесспорно, загадочное, – согласилась Маомао, притом гадая, стоит ли понимать напутствие тиснильщика прямо или же как-то иначе.

– Сами наследники, получив дары, растеряны и ничего не понимают, – прибавил к сказанному господин Дзинси.

Подумав немного Маомао кивнула и поделилась своими мыслями:

– Наследство, на мой взгляд, распределили не поровну.

Мастерская, мебель, аквариум… Дом пока не трогали, ведь там проживала их матушка. Как ни посмотри, чем младше сын, тем меньше досталось.

– А что особенного в той мебели и аквариуме?

– Подробностей не знаю. Но, если любопытно, можешь сама пойти и взглянуть, – предложил господин Дзинси.

Оказалось, он хорошо подготовился и все заранее разузнал. Быть может, с самого начала предполагал, что его служанка захочет дознаться.

– Если позволите уйти со службы, я могла бы приступить завтра… – сказала Маомао и покосилась на госпожу Суйрэн.

Та махнула ей, словно говоря «Ступай», и поощрительно улыбнулась. Но что-то подсказывало Маомао, что горы работы никуда не делись и просто дожидаются ее, чтобы навалиться разом.

* * *

Усадьба мастера-тиснильщика и прилегающий к ней сад, где старый каштан раскинул широкую крону, поражали своим великолепием. Они располагались прямо за главной улицей в той части столицы, где построено множество торговых павильонов.

Господа Дзинси и Гаошунь на сей раз не поехали с Маомао. Вместо них ее сопровождал молодой служилый по имени Басэн. Встречать его уже доводилось: точно так же он сопровождал Маомао, когда она отправилась в дом сановника, отравившегося водорослями.

«Похоже, он питает ко мне неприязнь», – подумала она, наблюдая, как он скупо и почти нехотя говорит с ней. Но тут же решила, что это ничего, переживать не о чем, ведь нередко молчание куда лучше способствует делу.

– Мы предупредили сыновей о нашем приезде. Сделаем вид, что для

– Как пожелаете.

«Так и впрямь удобнее», – согласилась в мыслях Маомао.

Проследовав за Басэном к особняку, она постучала в дверь, и вскоре на пороге показался молодой мужчина двадцати с небольшим лет, невзрачный и удрученный.

– Слышал о вашем прибытии, – сказал он и впустил гостей в дом.

Внутри усадьба была столь же ухоженна, что и сад снаружи, и все совокупно создавало приятное впечатление. По углам стояли вазы со свежими цветами, но внимание Маомао привлекли не они, а некий странный предмет, уложенный в нишу одной из стен. То был кусок породы, напоминающий кристалл, к которому как будто прилип кусочек металла с синеватым отливом.

Молодой мужчина, заметив удивление на лице Маомао, несколько оживился. Он поспешил к ней и принялся объяснять:

– А, это кусок породы. Закупая руду для работы, отец приобрел и его. Он любил собирать всевозможные редкости.

Пройдя через дом, они вышли в крытую галерею и направились к хижине, где располагалась мастерская. Возле нее гостей поджидали еще двое мужчин. Оба – такие же невзрачные, как и провожатый, но один был высок, а другой коренаст и плотен.

– Братцы! К нам пришли гости, – объявил молодой мужчина.

Видимо, Маомао и Басэна встретил самый младший из сыновей. И теперь вежливые речи выгодно отличали младшего от старших, стоявших с недовольными лицами. Поприветствовать гостей как подобает они не удосужились – лишь что-то буркнули в ответ и нехотя повели Маомао и Басэна в мастерскую.

Внутри царила чистота. Оказалось, мастерскую давно перенесли в главный дом, а в этой хижине теперь хранили старые орудия. Бывало, мастера собирались в ней же на чайную церемонию.

– Как необычно обставлена комната, – оглядевшись, пробормотал Басэн.

Маомао с ним мысленно согласилась.

Посреди комнаты, словно не к месту, торчал комод, но так можно было подумать лишь на первый взгляд. Присмотревшись, Маомао заметила на нем множество металлических накладок с узорами тончайшей работы, отчего он казался особенным, даже необыкновенным, и поражал своим изяществом. Именно оно вкупе с умным расположением столов перед комодом создавало странное, но приятное впечатление.

Маомао подошла к комоду, дабы рассмотреть изделие получше. Углы его округлили с помощью чеканных накладок. В трех ящиках верхнего ряда и в среднем нижнего зияли замочные скважины, притом было заметно, что их, в отличие от накладок, отлили из другого металла.

Пока она внимательно разглядывала странный комод, к ней подошел один из братьев, – коренастый широкий мужчина, – и прогудел низким голосом:

– Смотреть можно, но руками не трогать!

Услышав его требование, Маомао виновато склонила голову и отступила на шаг. Вместе с тем ей вспомнилось завещание тиснильщика, где говорилось, что среднему сыну достается резная мебель. По всей видимости, тучный господин и приходился мастеру средним сыном. Вскоре догадка Маомао подтвердилась: молодой мужчина, самый младший из трех, внес в мастерскую некий прозрачный круглый предмет.

– Считаете, в этом есть какой-то смысл? И завещали нам не случайные вещи? – вдруг обратился к Басэну высокий мужчина – по всей видимости, старший сын.

Молодой служилый покосился на Маомао – та кивнула и чуть склонила голову в сторону трех братьев. Трудно сказать, понял ли Басэн ее намек, однако он обернулся к хозяевам как ни в чем не бывало.

– Видите ли, чтобы сказать однозначно, мне нужно вас расспросить, – сказал он и устроился на ближайшем стуле.

Маомао встала за его спиной и вновь оглядела единственную комнату хижины, примечая, сколь необычно она устроена и обставлена. Окна явно «западные», чрезвычайно узкие и вытянутые. На западе нарочно такие делают, чтобы пропускали больше света. Однако снаружи рос высокий каштан, и сквозь листву в комнату проникали лишь редкие лучи, отчего в мастерской хорошо освещался один только приоконный столик. Он почти весь выцвел, но посередине осталось квадратное пятно с прежним цветом. Видимо, на нем долгое время что-то стояло.

Пока Маомао осматривалась, слово взял долговязый старший сын:

– Что тут еще добавить? Отец почил с миром, так и не передав нам секреты своего мастерства. Зато оставил мне старую мастерскую.

– А мне – комод, – вставил средний сын, хлопнув ладонью по деревянному боку унаследованной мебели.

– А мне – вот это, – сказал младший и показал гостям крупный стеклянный шар.

Приглядевшись, Маомао определила, что сосуд имеет плоское дно и выполнен из тонкого стекла. Она знала, что младшему сыну достался аквариум, но представляла его деревянным или, в крайнем случае, глиняным… Но чтобы стеклянный?

Увидев наследство воочию, Маомао поняла, что всем братьям достались довольно ценные вещи. И все же между мужчинами царили холод и отчуждение, особенно между старшими и младшим.

«В чем же дело?» – задумалась Маомао.

Она украдкой поглядела на руки каждого. Как и подобает ремесленникам, у всех были крупные мозоли, но у младшего вдобавок виднелись странноватые шрамы – то ли свежие рубцы от ран, то ли следы ожогов.

Между тем средний сын, тяжко вздохнув, снова провел ладонью по комоду и недовольно забурчал:

– Ну отец… И о чем только думал! Оставил мне комод, да что толку? Ключ всего один, и тот в замок не лезет!

Обернувшись к среднему брату, Маомао проследила, к чему прикован его взгляд, и вскоре заметила, что основание комода намертво прибито к полу и закреплено металлическими пластинами. По всей видимости, ключ открывал средний ящик, но отчего-то не входил в скважину. Три других верхнего ряда, несомненно, открывались уже другим ключом, но его-то как раз и не было.

– Старшему досталась мастерская, а мне комод, прибитый к полу, да так, что не выкорчуешь и не унесешь! – в раздражении бросил средний сын.

Казалось, старший разделяет его досаду. Услышав справедливое замечание, он молча кивнул. Младший же сидел за столом с озадаченным видом. Наконец он напомнил:

– Отец, между прочим, желал, чтобы мы всей семьей собрались за чаем.

Старшие братья смерили его презрительными взглядами.

– Хорошо тебе говорить! – с обидой воскликнул самый старший. – Ты получил свой аквариум, который и унести можешь, и продать!

– Вот именно! – подхватил средний и махнул рукой так, будто отгоняет назойливого пса, лезущего под ноги. – За него на рынке можно столько выручить, что на безбедную жизнь хватит!

Маомао в задумчивости покачала головой. Легонько толкнув Басэна, она намекнула ему вступить в беседу и порасспрашивать братьев еще. Тот скривился, но, похоже, тут же решил, что деваться уже некуда, и послушно принялся за дело:

– А что же, собственно, написано в завещании?

– В завещании? – переспросил старший сын. – Что младший сказал, то и написано.

– «Дети мои, вам всем не мешало бы, как в былые дни, вновь собраться за чаем». Сказать по чести, не понимаю, что

Если понимать просто, то покойный тиснильщик напоследок завещал сыновьям, чтобы те жили в мире и согласии. Маомао было трудно сказать наверняка, что он подразумевал, в то же время ей казалось, что все престарелые отцы желают, чтобы дети не ссорились друг с другом. Впрочем, одного предложения мало, чтобы утверждать, какие намерения имел почивший мастер.

Пока Маомао ломала от безысходности голову, в мастерскую вошла с подносом жена покойного тиснильщика. Она предложила гостям и сыновьям чай, выставила на длинном столе, прямо напротив комода, чаши и поспешила удалиться. Три чаши по одну сторону стола предназначались братьям, две другие – Маомао и Басэну.

Братья тут же взяли чай и расселись каждый на свое место, как было у них в семье издавна заведено. Между старшим и средним зияла дыра, и Маомао, глядя в пустоту между ними, крепко задумалась.

Солнечный луч, проникая в узкое и вытянутое окно, почти доставал до комода. Если учесть время, в которое здесь принято пить чай, расположение столов и места братьев, получается, что того, кто сядет лицом к окну и спиной к комоду, яркий свет будет слепить. Занимательно и то, что луч почти касался комода, но на его поверхности не было ни единого пятнышка, свидетельствующего о выгорании.

«Как же так?» – спросила себя Маомао.

Она поднялась с места и подошла к окну. Снаружи рос огромный старый каштан, чья пышная крона мешала солнцу надолго заглядывать внутрь.

Стоя у окна, Маомао обернулась и еще раз посмотрела на комод повнимательнее. Взгляд приковывала замочная скважина, но не одна из трех в верхних ящиках, а та самая в среднем ряду.

Маомао в задумчивости склонила голову набок и, чуть помедлив, подошла к комоду, чувствуя на себе вопросительные взгляды братьев. Что до Басэна, то он как будто в усталости прикрыл лицо ладонью. Этим жестом он слишком напоминал Маомао господина Гаошуня…

Досадливо вздохнув, он со страдальческим выражением лица спросил у навязанной ему служанки:

– Ты что-то заметила?

– Говорите, срединный ящик не открывается? – не удостоив его ответа, спросила Маомао у братьев.

– Раньше открывался, потом отец с ним что-то сделал, и все, с концами, – отозвался средний сын.

– А второй ключ?

– Только этот. Отец сказал, что с комодом надо обращаться осторожнее, иначе сломаем то, что внутри. Так что разобрать его никак нельзя.

Выслушав объяснения, Маомао подошла ближе к комоду и заглянула в замочную скважину срединного ящика. Оказалось, там что-то застряло.

«Может, и комод не зря стоит на своем месте? – спросила она себя и принялась перебирать в уме обстоятельства этого дела: – Старая мастерская, комод, аквариум. Притом комод не отпирается ключом. И не стоит забывать о…»

Тут Маомао перевела взгляд на аквариум в руках младшего сына – сосуд на свету давал золотые блики.

– Прошу прощения, а этот аквариум, случаем, раньше не стоял на приоконном столике? – спросила она.

– А? Да, стоял, – замявшись, подтвердил младший сын.

Встав со своего места, он поднес аквариум к окну и, постелив сложенное в несколько раз полотенце, поместил его на столик в точности там, где осталось яркое пятно, не тронутое солнцем.

– Вот тут. В нем еще золотые рыбки плавали, – припомнил младший и улыбнулся несколько грустной улыбкой. – Только зимой уж слишком холодно, они гибли, и мы выносили аквариум только днем, под теплые лучи солнца. Правда, мы уже несколько лет не заводим рыбок, поэтому аквариум стоит просто как украшение.

«Ах вот оно что…» – сообразила Маомао.

Обведя присутствующих ледяным взглядом, она вышла из мастерской.

– Эй, ты куда?! – крикнул ей вслед Басэн.

– Погодите немного, схожу за водой.

Вскоре Маомао вернулась с кувшином, полученным у хозяйки, и влила воду в аквариум.

– Примерно столько наливали, говорите? – уточнила она у младшего.

– Да, вот так. И отец всегда поворачивал его гравировкой в эту сторону.

«Так и знала!» – мелькнуло в голове Маомао.

В это время лучи солнца, пробиваясь сквозь окно, падали на аквариум и собирались в единый пучок. Преломившись в воде, они били прямо в комод. Точнее, в замочную скважину в срединном ящике.

– Ваша семья пьет чай в одно и то же время? Примерно в этот час? – стала дознаваться у братьев Маомао, но ее прервали.

– Глядите! Что за дела! – вскричал средний сын.

– В сторону! – позабыв о приличиях, велела ему Маомао.

От ее властного тона мужчина вздрогнул и попятился.

– Поберегитесь! Луч может ослепить вас! А еще вы мешаете ему бить в комод. Замок не откроется, если загородить луч, – строго отчитала беднягу она.

Сказав так, она перевела пристальный взгляд на замочную скважину, которую уже накрыло пятно яркого света.

* * *

Трудно сказать, сколько прошло времени. Лучи, собранные в пучок аквариумом, медленно скользили ярким пятном по поверхности замка, пока вдруг не погасли и пятно не исчезло. Должно быть, солнце уже скрылось в раскидистых ветвях каштана.

Маомао не отрывала глаз от замочной скважины. Наконец она коснулась ее – металл обжег палец, и ей почудилось, что от замка идет какой-то странный запах…

– Что за дела?! – сердито воскликнул средний сын.

Но Маомао ничего ему не ответила. Вместо этого, не оборачиваясь к остальным, она спросила, обращаясь сразу ко всем братьям:

– Скажите, а не бывало ли у вашего отца частых болей в животе и малокровия?

– Да-да, бывало! – тут же подхватил младший.

– А тошнота? Может быть, хандра? Упадок сил?

Братья в удивлении переглянулись, и Маомао поняла, что ее догадка верна. Следом ей вспомнился кусок какой-то странной породы, напоминающий кристалл. Он был выставлен в доме, в особой нише.

– Я не очень разбираюсь в вашем ремесле, – начала она, – так что скажите, а эти части напаяны друг на друга оловянным припоем?

– Да, а что? – спросил младший сын.

– Теперь попрошу вас отпереть ящик ключом.

– Я же сказал, что он не входит в скважину! – возмущенно вскинулся средний сын.

Сопротивлялся он недолго и все-таки вставил в замок ключ, и тот вдруг с легкостью вошел в скважину. Ошеломленный этим зрелищем, средний сын осторожно повернул его в замке – раздался характерный щелчок.

– Что вы сделали с замком? – потребовал объяснений старший, в то время как средний и младший таращились на комод во все глаза. Даже Басэн смотрел на замок с легким недоумением на лице.

– Ничего, – спокойно ответствовала Маомао. – Всего-навсего исполнила волю вашего покойного отца, который хотел собрать вас всех за чаем.

Умолкнув, она выдвинула срединный ящик так далеко, чтобы все видели, что в него положили. Внутри тускло поблескивала литейная форма для ключа. Но куда удивительнее было то, что металл в

– Вы позволите вынуть отливку? – чуть погодя спросила она.

– Д-да, – растерянно разрешил средний сын.

Получив согласие, Маомао осторожно вынула ключ из формы. Он был еще теплым и на поверку подошел сразу ко всем трем замкам в ящиках верхнего ряда. Не мешкая, Маомао стала открывать их один за другим, и с каждым сыновья тиснильщика изумлялись все больше и больше.

– А это еще что?! – воскликнул средний брат.

В каждом из трех ящиков разного размера что-то лежала. В двух – по одному слитку металла. В третий же уложили кусок синеватой породы, напоминающий видом кристалл. Примерно такой же Маомао заметила в нише дома, когда они только-только вошли.

– Не знаю. Я сделала лишь то, чего желал ваш покойный отец, – покачав головой, напомнила Маомао братьям.

Она вынула все три предмета из ящиков и разложила их на столе.

Загадка разгадана, и больше к сказанному прибавить нечего.

– Проклятье! Сплотил ты семью, отец, ох как сплотил! Даже с того света над нами издевается! – не выдержав, разразился гневными воплями средний сын.

– Провались оно все пропадом! – вторил ему старший.

Пока двое бранились, младший сын молча разглядывал слитки и кусок породы, сравнивая их с размерами ящиков, в которых те лежали. Маомао понаблюдала за ним и вновь заметила, что только у младшего остались на пальцах явные шрамы от ожогов, а у старшего и среднего таких рубцов не наблюдалось.

Давным-давно один из гостей Малахитового чертога сказал Маомао: «Искусству не учат, его крадут глазами». Следом она припомнила, как однажды, подражая отцу, намешала целебных трав, да только ничего путного не вышло – она всего-то отравилась этим отваром. Тогда отец Маомао, отругав ее за глупость, взял с нее слово, что без его научения она ничего пробовать не станет.

Что ж, пожалуй, только младший сын сумел постичь, чего же на самом деле желал покойный мастер.

Говорят, искусство сплавов состоит в том, чтобы, смешав несколько металлов, добиться их плавления при жаре ниже того, что понадобится для плавления каждого из них по отдельности. Маомао знала один такой сплав: свинец с оловом. И знала потому, что свинец крайне ядовит. Однажды ей довелось наблюдать ремесленника, который отравился парами свинца. А еще отец как-то сказал ей, что в те белила, которыми пользовались в «цветнике» императора и в «доме цветов», добавили свинец.

В первых двух ящиках, очевидно, лежали свинец и олово, а в третьем – какая-то порода, подобная кристаллу. Сплав этих трех вещей должен образовать что-то новое. Свет, собранный в луч с помощью аквариума, грел замочную скважину совсем недолго. Выходит, для этого сплава не нужен сильный жар.

Вполне вероятно, что размеры ящиков верхнего ряда намеренно разные… Впрочем, Маомао не стала больше об этом размышлять и совать нос в не свое дело. Вместо этого она решительно подошла к младшему сыну и сказала ему самое важное:

– На «улицах цветов» есть Малахитовый чертог. На них работает травник по имени Ломэнь, знаток различных лекарств. Если почувствуете нездоровье, советую обратиться к нему.

– А! С-спасибо, – испуганно прошелестел младший, явно не ожидая, что Маомао подойдет и заговорит с ним лично.

Маомао чуть ему поклонилась, молча развернулась и поспешила прочь, оставив в мастерской почтительно кланяющегося младшего сына и разъяренных старших. Заметив, как хмурится идущий подле Басэн, она подумала, что, быть может, совсем обнаглела ступать впереди служилого человека. Замедлив шаг, она пропустила его вперед и пристроилась за ним.

Поделится ли смышленый юноша секретом мастерства со своими братьями? Вопрос любопытный, но Маомао решила, что дела этой семьи ее больше не касаются.

Глава 6

Косметика

Когда Маомао, готовясь к ужину, уже выставляла кашу, закуски и чаши для господина Дзинси, тот вдруг задал ей неожиданный вопрос:

– Ты разбираешься в косметике?

Не сообразив, к чему тот ведет, Маомао в удивлении склонила голову набок. Сказанное так поразило ее, что она и не заметила, что вновь изучает своего благодетеля словно какую-нибудь гусеницу, сунутую под увеличительное стекло.

Господин Дзинси только-только покончил со служебными делами и вернулся в свое крыло, и теперь госпожа Суйрэн помогала ему переодеваться к ужину. И тут ни с того ни с сего он задал Маомао престранный вопрос.

Маомао росла на «улицах цветов», и там хочешь не хочешь, а научишься краситься. К тому же ей доводилось готовить не только лекарства, но и краску для лица, так что да, Маомао разбиралась в косметике.

– Хотите преподнести некой госпоже подарок? – осторожно спросила она.

– Нет. Для себя спрашиваю.

Маомао оторопело уставилась на него, и на сей раз ее взгляд говорил, что она видит не червя или грязь под ногами, а бездонную яму – падать ниже уже некуда.

Заметив, как она ошеломлена, господин Дзинси со вздохом пробормотал:

– Даже не представляю, что ты себе навоображала…

А ведь Маомао вообразила ровно то, о чем только что ее спросили: набеленного и нарумяненного господина Дзинси. Если и без того несравненного и ослепительно прекрасного, что небожитель, евнуха подрумянить у глаз, подкрасить алым губы, а на лоб нанести традиционный знак-хуадянь, его красота погубит империю!

Любая летопись, какую ни возьми, содержит множество сведений о войнах, бессмысленных и беспощадных, и среди них найдется немало тех, что разгорелись из-за женщин, чья красота оказалась губительной для государства. А ведь господин Дзинси обольщает женщин так, что те совершенно теряют голову!

– Хотите, чтобы империя пала, да?

– С чего ты взяла?! – взвился господин Дзинси.

Возмущенный ее намеками, он поспешил запахнуться в халат и усесться на стул.

Пока он приходил в себя, Маомао наложила ему из глиняного горшка горячую кашу с морскими ушками, кстати сказать, восхитительную на вкус. Маомао об этом знала, ведь уже попробовала ложку, выискивая в пище яд. Всякий раз, когда господин заканчивал трапезу, госпожа Суйрэн делилась остатками его яств с Маомао, и теперь та, предвкушая, как полакомится кашей с ушками, мысленно подгоняла своего благодетеля, чтобы тот поскорее отужинал, и кушание досталось ей еще теплым.

– Чем ты рисуешь свои веснушки? – пока она мечтала о каше, спросил господин Дзинси, указав пальцем на свой нос или куда-то рядом.

«А! Так он про них…» – сообразила Маомао.

Господин был ослепительно красив, и его красоту уже следовало приглушать, нежели подчеркивать.

– Я изготавливаю порошок из высушенной глины с добавлением масла. Если нужен особенно насыщенный цвет, я подмешиваю древесный уголь или алую краску.

– Вот как… Такое долго готовить?

Прежде ответа Маомао извлекла из-за пазухи раковину моллюска,

– Здесь все, что у меня осталось. Если надобно еще, я приготовлю за одну ночь.

Господин Дзинси взял у нее раковину, кончиком пальца снял пробу с порошка и размазал его по тыльной стороне ладони. Однако на его фарфоровой коже, что едва ли напоминала мужскую, цвет казался слишком темным. Очевидно, для господина следовало изготовить другой, намного светлее.

– Вы ведь для себя просите? – уточнила Маомао.

Господин не удостоил ее ответа – только мягко улыбнулся. Однако Маомао и без его «да» или «нет» догадалась, что для себя.

– Я бы не отказался от такого средства, чтобы по надобности менять свой облик, – чуть погодя лукаво признался он.

– Если господин желает измениться до конца своих дней, ему следует всего-то покрыть лицо лаком.

– И не поспоришь, – усмехнулся лучезарный евнух.

Конечно, ему нельзя было так поступать. А саму Маомао, если бы та совершила сие страшное преступление, порвали бы на куски и скормили бы диким зверям.

– Если желаете выдать себя за другого, я могла бы пособить немного.

– Благодарю! – выпалил господин, словно только того и ждал.

Он вновь заулыбался и наконец-то взялся за ложку. Рядом с чашей, куда уложили кашу, стояло блюдо жареной курицы с золотистой корочкой, но Маомао даже не надеялась, что ей достанется от нее хоть что-то. И правда: когда господин оставил на блюде один кусочек, госпожа Суйрэн тут же подхватила посуду и унесла на кухню.

– Сделай так, чтобы я стал сам на себя не похож, – напоследок попросил господин Дзинси.

«Но зачем ему?» – недоумевала Маомао.

Она понимала, что дознаваться – себе дороже, ничего хорошего из ее любопытства не выйдет, пусть даже господин охотно все выложит и посвятит ее в свои замыслы. Намного проще ничего не знать и послушно исполнить все, что от нее требуют.

Пробормотав «Как вам угодно», Маомао стала пялиться на господина во все глаза, понуждая поскорее кончить ужин. Перед ее внутренним взором уже стояла вожделенная каша с морскими ушками.

* * *

К следующему утру Маомао приготовила более светлые, чем обычно, белила и сверх того положила в холщовый мешок еще несколько средств, которые сочла пригодными для дела.

Она явилась в покои господина раньше обычного, однако там уже зажгли лампы. Лучезарный евнух, окончив омовение, восседал на длинной скамье, а госпожа Суйрэн сушила ему волосы. Как ни посмотри, подобные утренние хлопоты – роскошь, доступная лишь знатным особам. Только на сей раз одежды господина Дзинси были гораздо скромнее привычных, и все же он выглядел по-прежнему благородно.

– Доброе утро, господин… – щурясь, поприветствовала его Маомао.

– Доброе. Что с тобой? Только солнце взошло, а ты уже хмурая! – весело ответил тот.

Отчего-то думалось, что прекрасный евнух вот-вот примется на радостях насвистывать.

– Что вы! Я всего лишь подумала о том, что вы, как и всегда, красивы, господин.

– Новая издевка? – не поверил он.

Но то была сущая правда. Пока госпожа Суйрэн расчесывала и распутывала роскошные волосы юного господина, они до того изысканно сияли, что чудилось: натяни их на ткацком станке вместо нитей, начни ткать – и получится первосортный шелк.

– Встала спозаранку, а работать не хочется? – стал допытываться господин Дзинси.

– Ни в коем случае, – возразила Маомао и поспешила переменить разговор: – Вы еще желаете перевоплотиться в другого человека?

– Да! И твержу об этом со вчерашнего вечера.

– Тогда простите мою грубость!

Едва умолкнув, Маомао направилась к господину решительным шагом. Не дав тому опомниться, она схватила рукав его халата и прижала к лицу. Завидев, что она творит, благовоспитанная госпожа Суйрэн ойкнула и застыла с гребешком в одной руке и с прядкой волос в другой. Так старшая прислужница и бросилась к дверям, скрючив пальцы и не выпуская из руки гребешка. Тут же в покои проскользнул господин Гаошунь, и госпожа Суйрэн, столкнувшись с ним на пороге, попыталась было вытолкнуть его в коридор, но тот только делал вид, что поддается, а сам украдкой поглядывал, что происходит в комнате.

– Ты чего? – слегка растерявшись, спросил господин Дзинси.

«Все-то ему невдомек», – посетовала Маомао.

Когда ей поручали что-либо, она просто не умела взяться за дело спустя рукава, – такова уж была ее природа. И когда господин прошлым днем выразил желание преобразиться, Маомао тут же со всем тщанием стала готовить все необходимое к его перемене.

– Ни один простолюдин не возжигает столь изысканные благовония, – принялась наставлять она.

В своих утренних одеждах господин Дзинси казался скорее мещанином, в лучшем случае сановником низшего ранга, а таким людям и во сне не снятся заморские благовония. Маомао без труда определила их, ведь имела острый нюх, необходимый для того, чтобы отличать целебные травы от ядовитых. Едва она вошла в покои господина, как уловила сей навязчивый аромат, от которого так просто не отделаться, – Маомао он раздражал несказанно. Вероятно, госпожа Суйрэн решила угодить господину, но сделала только хуже.

– Знаете, как в «домах цветов» различают гостей?

– Нет… По телосложению? По одеждам?

– В том числе. Но еще по запаху.

Тучный человек, за которым шлейфом тянется сладковатый душок, скорее всего, болен, зато богат. Тот же, от кого несет разнообразными душистыми маслами, наверняка ходит по девицам без разбору, стало быть, жди от него дурных хворей. А молодой господин, от которого откровенно разит скотом, вероятно, попросту не следит за собой и толком не моется.

В Малахитовый чертог гуляк с улиц не звали, и если такое случалось, то крайне редко. Те же, кому хозяйка позволяла войти, почти без исключений становились завсегдатаями ее заведения. Бабуля имела свой взгляд на то, кому стоит открывать двери.

– Начнем с того, что вас необходимо переодеть в другие одежды, – объявила Маомао.

Сказав так, она вышла в коридор и направилась в купальню, где зачерпнула полную бадью еще теплой воды, чтобы принести ее в покои. Госпожа Суйрэн и господин Гаошунь, так и застыв у дверей покоев, провожали ее беспокойными взглядами. Проходя мимо верного слуги, Маомао попросила его подготовить господину Дзинси другое платье.

Вернувшись с бадьей в покои, Маомао поставила ее на пол перед господином Дзинси, после чего достала из своего холщового мешка маленькую кожаную суму, зачерпнула оттуда пальцем что-то маслянистое, окунула в воду и размешала.

– Простолюдины не принимают каждый день горячие ванны, – заметила Маомао.

Сказав так, она окунула руки в бадью с уже мутной водой, зачерпнула немного и стала втирать ее в роскошные волосы господина Дзинси. И если вначале его темные блестящие пряди струились между пальцами точно шелк, то после некоторых стараний Маомао они огрубели и потускнели. Разумеется, она

«Только бы не повыдергивать ему все волосы…» – с ужасом подумала Маомао за этим нелегким занятием.

Нередко она забывала, что может навлечь на себя гнев лучезарного евнуха, а шутить с этим не стоит. Одно его повеление – и голова покатится с плеч.

Когда сияющий шелк волос господина Дзинси превратился в грубый лен, Маомао собрала еще влажные прядки на затылке и подвязала грязным обрывком ткани. Разумеется, и это было нужно для дела, ведь простолюдины берут все, что под руку попадется.

Покончив с этой задачей, Маомао отнесла бадью в купальню и, омыв руки, поспешила вернуться назад. В покоях она застала господина Гаошуня, который очень кстати принес все, о чем она просила. В очередной раз Маомао восхитилась, какой исполнительный и верный слуга состоит на службе у красавца-евнуха.

– Вы уверены, что господину стоит такое носить? – с явным беспокойством спросил Гаошунь у Маомао.

Госпожа Суйрэн, стоявшая подле, тоже взглянула на принесенное и не смогла скрыть своего отвращения. Она была прислужницей с хорошим вкусом и воспитанием и теперь не верила собственным глазам, что верный и предусмотрительный Гаошунь посмел подготовить для своего господина… это. На поверку – воистину платье простолюдина. В некоторых местах ткань уже истончилась, появились прорехи, к тому же оно само по себе было велико господину Дзинси. Прежде чем подать, его худо-бедно выстирали, но от одежд все равно разило прежним хозяином.

– Хотелось бы нечто более пахучее, но и так сойдет, – одобрила находку Маомао после того, как взяла ее и уткнулась лицом, чтобы хорошенько обнюхать.

При виде этого вопиющего зрелища госпожа Суйрэн ахнула и прижала ладони к щекам – для нее все это казалось немыслимым. Ее, судя по всему, так и подмывало высказаться, но господин Гаошунь вовремя удержал старшую прислужницу взглядом и знаком, который он подал рукой. Вот только он сам не одобрял затею своего хозяина. Об этом можно было догадаться, лишь взглянув на узнаваемую морщину между бровями – та снова значительно углубилась.

Маомао было жаль госпожу Суйрэн, но она понимала, что ей придется еще не раз предать поруганию тонкие чувства этой прекрасной во всех отношениях женщины.

– Господин Дзинси, разденьтесь, пожалуйста, – когда с платьем было решено, попросила Маомао.

– А? Да… – с некоторым замешательством ответил тот.

Не обращая на его смущение никакого внимания, Маомао опять принялась рыться в своем холщовом мешке в поисках новых средств преображения. Наконец она достала несколько полотенец и длинный пояс-сараси, которым обыкновенно туго обматывают живот или грудь.

– Поможете? Я одна не справлюсь, – обратилась Маомао к госпоже Суйрэн и господину Гаошуню, пока те с тревогой наблюдали, что еще она выкинет.

Сначала она вручила полотенца слуге, и тот стал послушно обматывать ими обнаженное туловище хозяина. Между делом Маомао подумала: пусть господин евнух имеет лик небесной девы, но сложен ладно, мышцы у него развитые и крепкие.

Стоит отдельно упомянуть, что до исподнего господин Дзинси не раздевался и стоял перед слугами в домашних штанах. Маомао так сразу не сообразила, что без верхних одежд ее хозяину может быть холодно, но после все-таки догадалась о его нуждах, усовестилась и поспешила подбросить еще угля в жаровню.

Пока господин Гаошунь тщательно оборачивал туловище хозяина, госпожа Суйрэн придерживала полотенца, чтобы они не сползли и не свалились, а Маомао торопливо наматывала поверх пояс-сараси, который должен был удержать все на месте. Наградой их трудам было то, что у господина Дзинси вдруг образовался большой выпирающий живот, и теперь-то платье простолюдина оказалось ему впору. С искусственным животом господин Дзинси виделся донельзя нелепым и неуклюжим. От него еще пахло утренними благовониями, но дурная вонь, въевшаяся в одежды, обещала скоро их перебить.

С телом они разобрались, на очереди было прекрасное лицо молодого господина, чья прелестная головка совершенно не вязалась с несуразным туловищем.

– Теперь займемся лицом, – сказала слугам Маомао.

Для этого она достала заготовленные с вечера особые белила, зачерпнула немного одними кончиками пальцев и принялась тщательно наносить на фарфоровое лицо господина Дзинси.

«И всматриваться не надо – на ощупь чувствуешь, сколь безупречна его кожа», – думала Маомао, то и дело с изумлением поглядывая на гладкие щеки своего благодетеля. Ни волоска, ни поры – ничего.

Когда Маомао тщательно наложила белила ровным слоем, ее вдруг посетила лукавая мысль. Раз уж взялась за косметику, как упустить такой случай? Ей стало нестерпимо любопытно, что выйдет, если накрасить господина под женщину.

Для этого она достала другую раковину с уложенной алой краской, зачерпнула оттуда кончиком мизинца, после чего коснулась губ господина и… обомлела. Отняв палец от чужих губ, она обернулась на господина Гаошуня и госпожу Суйрэн – те тоже замерли в смятении. Все трое переглянулись и молча кивнули друг другу.

– Что-то не так? – подняв глаза на слуг, забеспокоился господин Дзинси.

Никто не ответил ему, поскольку умы троицы были заняты совершенно другим. Все подумали об одном: как же повезло, что в покоях господина сейчас находятся только они! Других же его новый вид сразил бы наповал.

Бывает и такая красота, что лучше бы ее не видел свет, и открывать ее миру – строго-настрого запрещено. А ведь Маомао только чуть-чуть подкрасила ему губы… Но даже так греховное великолепие лучезарного евнуха грозило погубить если не империю, то деревню-другую, – это уж вне всяких сомнений.

– Да что с вами?! – не утерпев, потребовал объяснений господин Дзинси.

– Ничего, – коротко ответила Маомао и, взяв у госпожи Суйрэн полотенце, принялась яростно стирать с губ господина алую краску.

– Ай! Плохо легло?

– Нет.

– Все хорошо, – поторопилась успокоить его старшая прислужница.

– Не стоит волноваться, господин, – присоединился к ней Гаошунь.

Чтобы хозяин ничего не заподозрил, все трое наперебой стали утешать его, что ничего особенного не случилось. Тот спорить не стал, однако насторожился. Как бы то ни было, он сидел по-прежнему смирно.

Перед глазами Маомао все еще стоял образ несравненной красоты, и ей пришлось усилием воли его отогнать, чтобы вернуться к делу. Взяв другие белила погуще и потемнее, она добавила на лицо прекрасного евнуха пятна, а затем краской потемнее нарисовала тени под глазами – явные следы усталости. В уголке глаза она шлепнула родинку, которой отродясь не бывало. Брови же Маомао сделала

Конечно, Маомао могла бы скрыть черты лица господина более искусными способами, но тогда бы любой, подойдя к нему поближе, легко бы раскрыл обман, что весьма некстати: мужчина с краской на лице вызывает куда больше подозрений. И хотя гуще красить господина Дзинси было нельзя, Маомао придумала другое ухищрение: она скомкала вату в шарики и заставила господина набить ею щеки, чтобы тем самым расширить овал лица.

Господин Гаошунь и госпожа Суйрэн с изумлением наблюдали за Маомао и все гадали, когда же она закончит. Неужели проделанной работы недостаточно? Маомао так не считала. Она пошла еще дальше: белилами изобразила пятна на коже груди и рук, а также затолкала под ногти грязь.

«Да, пальцы явно не женские», – заметила она, пока держала господина Дзинси за руку.

Ладони у него были крепкими, мужскими, с крупными мозолями. Прежде Маомао думалось, что господин в жизни не держал ничего тяжелее кисти для письма и палочек для еды, однако несовершенство и грубость его рук выдавали, что он владеет мечом или посохом. Только евнуху оружие ни к чему, так зачем упражняться? Впрочем, Маомао скоро решила не задаваться глупыми вопросами и спокойно продолжила свое занятие. Она заталкивала под ногти господина крашеную глину, чтобы казалось, что эти руки принадлежат простолюдину.

– Готово? – нетерпеливо спросил господин Дзинси, заметив, что Маомао утерла пот со лба и взялась за холщовый мешок.

Когда слуги обратили на хозяина взор, перед ними сидел уже не лучезарный евнух, а мещанин с болезненно-бледным одутловатым лицом. Черты у него остались более или менее правильными, но вздутый живот, пятнистые руки и синяки под глазами придавали ему вид человека нерадивого, сословия низшего и к тому же ведущего беспорядочную жизнь. Тем не менее сквозь наращенную смехотворность пробивалось нечто красивое – не так-то просто скрыть то, что дано от природы.

– Вы ли это, юный господин? – оторопело спросила госпожа Суйрэн, с трудом выговаривая каждое слово.

– Просил же не называть «юным»… – обиделся тот.

Хотя старая прислужница воочию наблюдала все шаги превращения юного господина, конечный образ все равно поразил ее до глубины души. По ее отклику Маомао поняла, что теперь-то никто во дворце не признает в этом мужчине сиятельного господина Дзинси. По крайней мере, с первого взгляда.

Напоследок Маомао вытащила из холщового мешка бамбуковую трубку. Вынув пробку, она налила содержимое трубочки в чашу господина и подала ему. Тот, чуть только поднес ее к губам, заметно скривился – таинственное питье разъедало ноздри. То была чрезвычайно острая, даже жгучая настойка. На вкус – совершенно отвратная.

– Что это?! – не скрывая ужаса, спросил господин Дзинси.

– Последнее приготовление. Увлажните настойкой губы, медленно оближите, затем проглотите. Так губы и горло распухнут, и ваш голос изменится. Вату пока лучше вытащить.

Мало было изменить облик и запах господина Дзинси – его мог выдать медовый голосок. Маомао не терпела полумер и если уж бралась за что-то, то делала на совесть.

– Настойка очень острая, но не бойтесь, не отравитесь.

После ее слов в покоях воцарилась тишина. Трое господ с недоумением уставились на Маомао и хлопали глазами, пока та суетливо убирала средства назад, в холщовый мешок.

В тот день ей обещали дать отдых, и до завтра она была свободна от службы. Пользуясь случаем, Маомао собралась заглянуть на «улицы цветов», чтобы в кои-то веки заняться любимым делом: наготовить всевозможных снадобий. Но едва она успела обрадоваться своей удаче, как все предвкушение как ветром сдуло.

– Сяомао, – окликнул ее господин Гаошунь. – Если не ошибаюсь, вы намеревались сегодня навестить родных…

– Ага. Вот, в дорогу собираюсь…

Господин Гаошунь вдруг расплылся в улыбке, и эта неожиданная перемена в обычно суровом лице явно была не к добру.

– Надо же, как совпало… Господин Дзинси тоже собирается в город. Вам, видно, по пути…

Маомао чуть было не поперхнулась от его намека, но, к счастью, неприличный звук сдержала. Вот только ее лицо было куда красноречивее слов, что она думает об этой затее.

Господин Гаошунь мельком посмотрел на господина Дзинси – тот, по-видимому, тоже не ожидал такого развития событий и сидел раззявив рот, будто услышанное лишило его дара речи.

– Мы с госпожой Суйрэн всегда сопровождаем господина, и нас без труда узнают в лицо. Не покажется ли странным преображение господина, если он выйдет в сопровождении своих верных слуг? – тем временем изворачивался Гаошунь.

– А ведь и правда! – нарочито горячо поддакнула госпожа Суйрэн.

– Как вы полагаете, господин? – обратился к главному лицу в этой сценке верный слуга.

Он необычайно оживился, словно ничто на свете не доставляет ему большее удовольствие, чем возможность навязать сие тяжкое бремя Маомао, чтобы она почувствовала на своей шкуре, сколь хлопотно бывает с господином Дзинси.

– Верно. Хотелось бы, чтобы ты пошла со мной, – мигом согласился молодой евнух, утративший всякую лучезарность.

Маомао внутренне похолодела.

– Прошу прощения, что смею возражать, но, если пойду я, будет ничем не лучше, – тщательно выбирая слова, попыталась разубедить господ она. – Разумеется, неброско одетого путника должна сопровождать столь же неброско одетая служанка, однако и про меня знают, что я приставлена к личным покоям господина. Думается, стоит поостеречься. Не давать, так сказать, повода узнать господина…

Но сколько бы она ни старалась, госпожа Суйрэн легко и просто, как и всегда, свела все доводы Маомао на нет. Она достала лакированный ларец и, открыв его, принялась вынимать оттуда кисточки, шпильки и все прочее.

– В таком случае почему бы не приодеть и тебя? А, Сяомао? – заворковала она, и в ее глазах за приспущенными веками появился холодный блеск.

Маомао тут же поняла, что спорить бесполезно. Дурное предчувствие все нарастало и нарастало, подсказывая: нет, добром эта затея не кончится.

Глава 7

Прогулка по городу

От павильона господина Дзинси до ворот Внешнего дворца они с Маомао проехали в крытой повозке, но совсем не потому, что прелестный евнух не желал идти пешком. Маомао хорошо постаралась преобразить господина, и теперь он в самом деле походил на простолюдина, потому-то и не мог показаться в таком виде обитателям Внутреннего дворца, иначе вызвал бы ненужные подозрения и слухи. Прежде всего, своими одеждами, ведь они ничуть не походили на одежды дворни. Даже распоследним служанкам без ранга было положено казенное платье, одинаковое для всех.

Запоздало Маомао подумала, что по дворцу стоило бы передвигаться в привычных платьях и облике, а по выходе на улицу уже переодеть господина в

Припоминая, сколько забот и хлопот доставил ей лучезарный евнух и его верный слуга в это утро, Маомао невольно вздохнула, но все-таки постаралась отбросить раздражение, вдруг охватившее ее. За что бы она ни бралась, Маомао всегда доводила дело до конца и стремилась исполнить все в лучшем виде, так к чему жаловаться? Да и все беды лишь оттого, что господин сам не осознает в полной мере, сколь прекрасен, лучезарен и приметен.

Когда повозка остановилась в безлюдном месте и Маомао с господином вышли, она тут же принялась его отчитывать:

– Господин Дзинси, вы держитесь слишком прямо!

Пока она жгла его недовольным взглядом, тот стоял вытянутым по струнке, будто у него из затылка тянется нить и крепится где-то в небесах, помогая держать голову величаво.

– А ты не вздумай так ко мне обращаться. Какой смысл в переодевании, если зовешь по настоящему имени? – помолчав, в тон ответствовал господин Дзинси.

Тут же все благородство как ветром сдуло – и не отличишь от самого заурядного мещанина.

Маомао неохотно с ним согласилась. Но как тогда обращаться? Она с прищуром глядела на господина Дзинси и в какой-то момент невольно стала смотреть на него так, как смотрят на мотылька, залетевшего в пламя.

Господин Дзинси уловил этот взгляд, и лицо его приобрело странное выражение.

– И как тогда звать? – оторвавшись от размышлений, осведомилась Маомао.

– Дай-ка подумать… – Господин ненадолго замолк, а после велел: – Называй Дзинка!

«Дзинка?» – мысленно повторила Маомао.

На ее вкус, не самое примечательное имя, зато легко запоминается. И можно подумать, что господин нарочно добавил иероглиф «ка», то есть «цветок». Довольно странно для мужчины, впрочем, имя Дзинси – тоже странное. Оно пишется иероглифами, из которых не составляют имена, в том числе мужские.

Маомао спросила себя, может, все-таки стоило переодеть господина в женщину, чтобы больше соответствовал своему имени, но следом вспомнила лицо прекрасного евнуха с алыми губами, накрашенными едва-едва, и вздрогнула. Нет, она не желала из мимолетной прихоти нарушать мир и покой, царящие в империи.

– Что ж, господин Дзин… – начала было Маомао, но осеклась, наткнувшись на давящий взгляд подопечного, который только что велел отказаться от почтительных речей.

– Хорошо, буду просто звать тебя по имени, – исправилась она.

Маомао было трудно обращаться к господину по-простому, без уважения, но все-таки она пересилила себя. Увидев, что служанка согласна подыграть, господин Дзинси, к ее неудовольствию, воссиял. Лицо его было искусно накрашено, чтобы тот напоминал болезненного и запустившего себя мещанина, однако сияние радости сводило все старания Маомао на нет.

– Так и называйте меня, юная госпожа, – с усмешкой проронил он.

– Что? – Маомао в удивлении распахнула глаза.

– Мне кажется, изысканные одежды дают основания полагать, что вы являетесь госпожой, – пояснил Дзинка с довольной улыбкой, оглядывая ее с макушки до пят.

В своем суждении он был прав. Для прогулки госпожа Суйрэн дала Маомао старое платье своей дочери. Оно чуть пахло камфорой, зато было сшито с большим вкусом: и ткань, и узоры, и крой – все выше всех похвал и до сих пор в ходу у высокородных женщин. Вдобавок госпожа заплела ей косы и добавила украшения, так что Маомао и вправду походила на юную госпожу из хорошей семьи.

Поджав губы, Маомао развернулась и зашагала широким шагом, на ходу бросив:

– Поторапливайся, Дзинка!

– Слушаюсь! – ответил тот.

Пока Маомао не знала, куда деться от неловкости, играя столь непривычную для нее роль, господин Дзинси выглядел несказанно довольным.

* * *

Господин Дзинси направлялся в одну закусочную на окраине «улиц цветов», где собирался встретиться со своим знакомым. Маомао не стала расспрашивать, с кем именно, поскольку следовала житейской мудрости «не суй нос не в свое дело». Но ее не покидало странное чувство, что все кругом только и делают, что пользуются ее покладистостью.

«Может, хотя бы раз-другой задать неудобный вопрос? Как-то отвадить их от себя?» – размышляла Маомао по дороге.

Вскоре они с господином вышли на рыночную площадь, где было шумно и многолюдно. Торговцы наперебой зазывали покупателей зычными голосами. Зелени на прилавках лежало мало – все-таки пора была еще неподходящая, – зато пузатые редьки-дайкон уже громоздились целыми горами. Для прогулки Маомао выдали немного денег, и теперь она размышляла, а не купить ли ей к дайкону курицу, дабы потушить их вместе.

Она уж было двинулась к прилавку, как вдруг кто-то дернул ее за ворот.

– Что? – спросила она, в удивлении обернувшись к господину Дзинси.

Тот смотрел на нее сверху вниз и раздражающе ухмылялся.

– Вы за покупками? – спросил он.

– Да. Тут дайкон хорош, да и птицу можно взять.

– Пойдете в этих одеждах?

Маомао мигом поняла, на что намекает господин. Будет странно, если такая приличная девушка вдруг схватит дайкон и курицу и помчится к прилавку просить разделать тушку.

«Хотела отца покормить, но не судьба…» – посетовала она в мыслях и с тоской посмотрела на дайкон.

Ее отец, даром что выдающийся лекарь и травник, никогда и нигде не искал для себя выгоды. Быть может, из нелепой прихоти или из-за особого склада ума. Вот отчего он до сих пор ютится в той захудалой лачуге, хотя ремесло лекаря никогда не оставит человека без чашки риса. Впрочем, Маомао знала, что, если уж отец совсем начнет помирать с голоду, бабуля из Малахитового чертога подсунет ему немного еды.

Нахмурившись, она зашагала дальше по площади. Господин Дзинси старательно держался в образе ее слуги, но ступал столь стремительно и широко, что вскоре обогнал свою «госпожу» – Маомао пришлось торопливо семенить за ним, чтобы не отстать.

«Придумал же паясничать!» – мысленно обругала она господина Дзинси.

Она видела, что у ее подопечного лицо светится восторгом и живым любопытством. Разумеется, господин Дзинси не позволял себе вертеть головой и глазеть по сторонам, но глаза у него так и бегали по прилавкам и лицам прохожих. Наверное, ему было в диковинку ходить по столь оживленной рыночной площади.

Не выдержав, Маомао кое-как догнала его, обогнала, стремительно обернулась и уставилась прямо в глаза. Господин сразу догадался, что слишком увлекся, и немного растерялся, однако быстро оправился и, приняв невозмутимый вид, медленно двинулся за Маомао, стараясь держать расстояние, какое прилично соблюдать личному слуге.

Долгое время они шли молча. Маомао размышляла, что она сделает в первую очередь, когда вернется домой. Быть может, для начала проверит отцовские грядки

«Может, уже полынь пошла? А вдруг и белокопытник дал всходы? Было бы хорошо…» – с нескрываемым удовольствием гадала она, следом подумав, как будет здорово добавить белокопытник к мясу и обжарить в пасте мисо…

Вдруг перед ней возникло лицо господина Дзинси, перекрывая вид на улицу. Похоже, пока она мечтала, он обогнал ее и заступил путь.

– Что же вы? – не скрывая своего раздражения, спросила Маомао. Она уже начисто позабыла, что надобно притворяться госпожой.

– Отчего молчишь со мной? – вопросом на вопрос ответил господин, остановив на своей провожатой испытывающий взгляд. Он тоже начисто позабыл, что надобно притворяться слугой.

Маомао подумала, что высокородный господин опять взялся за свои глупости и вопрошает скорее из прихоти – причина более чем очевидна.

– Так о чем говорить? – ляпнула она, не подумав. И, похоже, очень зря.

Господин поджал губы и состроил жалобную рожицу, словно вот-вот расплачется. Хорошо, что он был уже не ребенок и слезы свои сдержал.

«А ведь сам недавно выговаривал, что я должна вести себя как настоящая госпожа! – мысленно возмутилась Маомао. – Да и от природы я неразговорчива. Если нечего сказать по делу, буду молчать».

Она никак не могла взять в толк, отчего ее молчание господин всякий раз принимает как личную обиду. Почесав в затылке, Маомао стала спешно соображать, какими же словами утешить этого горемыку и привести в надлежащий вид. И тут, к счастью, ей на глаза попалась лавка, где продавали мясцо на палочках, жаренное на углях. Обрадовавшись, Маомао вприпрыжку побежала к торговцу и купила две палочки. Курятина, поджаренная до румяной корочки и хруста, источала такой аромат, что слюнки текли.

– Держите, – сказала она и протянула одну палочку господину.

Тот медленно, словно ему дали что-то незнакомое, потянулся за курицей и взял себе.

– Давайте поедим, пока горячие, – предложила Маомао и увлекла господина в боковой проулок.

Там, стряхнув пыль с ящиков, выставленных как попало, она плюхнулась на один из них и с наслаждением вонзила зубы в первый жареный кусочек.

«Как вкусно!» – восхитилась Маомао, когда хрустнула поджаренная кожица, и мясной сок брызнул ей прямо в рот.

Она ела курицу с жадностью, сильно наклонившись вперед, чтобы не забрызгать жиром платье. Пока она лакомилась, господин Дзинси неотрывно наблюдал за ней.

– Почему не едите? Как видите, не отравлено, – наконец вспомнив о нем, обернулась к подопечному Маомао.

– Разумеется… Мне просто кое-что мешает.

– А, вата!

Дело в том, что перед самой вылазкой Маомао набила господину щеки скатанной в шарик ватой, чтобы изменить ему овал лица. Спохватившись, что с ней не поешь, Маомао достала сверток с платками, вытащила один и протянула его господину, чтобы он сплюнул вату в него и выбросил в ближайшую корзину с мусором. Платок был бумажный, следовательно, недешевый, и Маомао в мыслях возблагодарила заботливую и предусмотрительную госпожу Суйрэн.

«Ваты про запас я не брала… – в то же время с неудовольствием подумала Маомао. – Хотя вряд ли кто-то заметит».

Покрутив палочку с мясом в руках и осмотрев ее хорошенько, господин Дзинси боязливо откусил от первого кусочка. Мясной сок тут же обжег ему рот, отчего он зафыркал, но мясо кое-как проглотил.

– Как вам?

– Вкусно! А тут соли побольше, чем в пище от полевой кухни! – поделился господин Дзинси, вытирая пальцами блестящие от жира губы.

Заметив, что тому снова нечем утереться, Маомао протянула ему еще один бумажный платок.

«Полевой кухни? – между тем удивилась она. – Разве евнухам позволено служить? И в каком походе он участвовал, если нет никакой войны?»

Размышляя об этих странностях, Маомао внимательно разглядывала господина Дзинси. Вытирая губы после курицы, он немного смазал и стер белила у рта, но это не слишком бросалось в глаза.

«Забудь! Не отвлекайся!» – одернула она себя и отвела от подопечного взгляд.

Доев последний кусочек с палочки, Маомао для себя решила, что, как только они с господином разойдутся, она вернется на рынок и прикупит тот дайкон с курицей. Вот только ее подопечный, как назло, никуда не торопился и шел нарочито прогулочным шагом, что безмерно раздражало Маомао.

– Во сколько вы встречаетесь со знакомым, господин Дзинка? – стремясь уколоть, намеренно обратилась она по вымышленному имени.

– Время еще есть.

– Невежливо опаздывать, лучше прийти пораньше.

– Мне кажется, или ты хочешь поскорее сбыть меня с рук? – нахмурившись, прозорливо осведомился господин Дзинси.

– Ну что вы! – стараясь не подать виду, что он угадал, воскликнула Маомао.

Досадуя, что она так сказала, господин обиженно поджал губы, но допытываться, что у нее на уме, не стал. Вместе этого он предпочел заговорить о другом:

– Не любишь, да? Жизнь во дворце? По-моему, там все же лучше, чем на «улицах цветов».

Маомао мысленно согласилась, что дурного в такой жизни мало, к тому же она сама вызвалась служить у господина Дзинси. И на что жаловаться? Ей выдали хорошенькую комнатку – маленькую, но свою. И даже поменять разрешили на что-то получше, если захочет. Как ни посмотри, удача улыбнулась ей, и Маомао считала так же. Просто у нее были веские причины поскорее вернуться на «улицы цветов».

– Я волнуюсь за отца, он остался тут совсем один, – коротко объяснила она.

Услышав ее довод, господин так и вытаращился на нее.

– Что с вами?

– Не ожидал, что тебя волнует хоть что-то кроме лекарств и ядов.

Теперь уже Маомао стояла в полнейшем изумлении. Она поразилась, с какой дерзостью господин описал ее, и уставилась на него недобро, с прищуром.

– Мой приемный отец – лекарь и травник. Надеюсь, он проживет долгую жизнь.

Сказав так, Маомао решительно отвернулась от подопечного и зашагала вперед, намереваясь как можно скорее покончить с поручением сопроводить господина. Тот же, заметив перемену, торопливо зашагал рядом.

– Должно быть, твой отец прекрасно знает свое ремесло…

– Да, – нехотя кивнула Маомао.

Ей казалось нечестным то, что господин уцепился за разговор об отце, лишь бы не молчать с ней.

– В юности он учился за границей, в западных странах, – решила похвастаться она.

Ее отец постиг секреты не только восточного врачевания, но и освоил заморское лечебное дело. Порою он писал что-то на чужеземном языке и говорил странные слова, которые Маомао отродясь не слышала. Все вместе давало понять, что пробыл он в западных странах достаточно долго.

– Так он выдающийся человек! – в удивлении воскликнул Дзинси. – На учебу за границу отправляют лишь по указу императора.

– Да, у него настоящий дар! И даже два, хотя и говорят, что Небо не дает двух даров, – воодушевленная признанием собеседника, с гордостью заявила

– Видно, достойный господин… – пробормотал ее подопечный, и лицо его ни с того ни с сего омрачилось.

«Неужели обиделся на мои слова? – в недоумении нахмурилась Маомао. – Сам же завел этот разговор. Все-то господина обижает!»

Господин Дзинси отвернулся, сделав вид, что разглядывает по пути лавки: поначалу – со съестным, далее – с украшениями. Они были очень кстати для тех развеселых гуляк, кто собирался посетить девушку для утех и надеялся ей угодить.

– Но отчего же человек столь редких талантов прозябает на «улицах цветов» и держит там лавку травника? – чуть погодя осмелился спросить господин Дзинси с едва заметной колкостью.

– Наверное, потому, что судьба сыграла с ним злую шутку, – просто ответила Маомао. – К тому же его лишили детородного корня.

Все у Ломэня хорошо, кроме одного: ему не везет. Что ни делай, не везет, и все тут! Мать покойного императора, иначе сказать, прошлая вдовствующая императрица, повелела сделать его евнухом лишь за то, что он учился в западных землях.

Господин Дзинси молча уставился на Маомао. Сперва она подумала, что опять неудачно ляпнула что-нибудь в духе шуток, расхожих между девушками для утех, но чуть погодя выяснилось, что тут она не угадала.

– То есть твой приемный отец – евнух? – пораженно переспросил господин Дзинси.

– Да. Разве я не говорила? – спокойно подтвердила она и почесала в затылке.

– Лекарь, евнух, придворный врач… – забубнил себе под нос ее собеседник.

За этим разговором они дошли до места. Маомао достала бумажку, где господин Гаошунь начертил ей путь к нужному павильону, – следовало свериться.

– Кажется, вам туда, – сказала Маомао и ткнула пальцем в сторону.

Там, неподалеку от места, где заканчивалась «улица цветов», стояло заведение, где на первом этаже располагалась харчевня, а на втором – питейная.

– Судя по всему… Но мы пришли раньше, – оглядываясь по сторонам, возразил господин Дзинси.

«Понятно теперь… – с холодной ясностью подумала Маомао. – То-то господин решил преобразиться до неузнаваемости и пройтись по рыночной площади…»

– Лучше прийти пораньше. Да и белила могут стереться раньше времени. Может быть, ваш знакомец уже на месте.

Господин Дзинси кивком согласился с ее доводами.

– Что ж, удачи, – попрощалась она.

– Бросаешь меня?

– Да. Не стоит вести меня в то заведение, иначе вы зря преображались, – сказав так, Маомао учтиво поклонилась и зашагала обратно к рынку.

Немного погодя, уже затерявшись в толпе, она обернулась и увидела, как господин Дзинси скрывается в дверях «закусочной».

«Выходит, даже евнухам нужно время от времени отдыхать, – подумала Маомао, скрестив руки на груди. – Впрочем, могли бы заглянуть и на „улицы цветов“, раз все равно пошли в заведение, где ищут яств и женщин. Надеюсь, вы обретете то удовольствие, что ищете».

Глава 8

Сифилис

Маомао проснулась под щебет воробьев. Едва она приподнялась спросонья и села на убогой циновке, как в нос ей ударил резкий травяной запах – готовили целебный отвар.

– Доброе утро, – донесся спокойный старческий голос – то был ее отец.

«Точно! Я же дома!» – вспомнила Маомао.

Она впервые навестила отца с тех пор, как поступила на службу во Внешний дворец.

Обычно личную прислугу не отпускают домой. И то, что хозяин отлучился или предался отдыху, не означает, что слугам тоже дозволено отдыхать. Уж куда бы легче пришлось, заведи господин Дзинси побольше прислуги, однако он не брал к себе кого попало, и подменить Маомао было некому.

«И как она справлялась со всем одна?..» – невольно поразилась Маомао, вспомнив пожилую госпожу Суйрэн.

Старшую прислужницу она боготворила. Не стоит забывать и то, что именно госпожа Суйрэн похлопотала за Маомао, чтобы ее отпустили домой погостить. Правда, работа все равно никуда не денется, и все последующие дни придется нагонять упущенное…

Встав с циновки, Маомао пересела на шаткий стул, и отец подал ей рисовую кашу, уложенную в старую чашку, треснутую по краям. Он сам ее приготовил. Взяв ложку, Маомао зачерпнула немножко и попробовала языком – соли оказалось маловато, зато отец добавил в кашу различные травы и пряности, отчего вкус ее сделался не в пример насыщенным. Маомао налила в чашу чуть-чуть уксуса, и рис стал чувствоваться совершенно иначе.

– Ступай умойся.

– Сначала поем, – ответила Маомао, помешивая кашу ложкой.

– Чем займешься сегодня? – спросил отец, возвращаясь к ступке, где толок что-то для нового лекарства.

– Не знаю, – склонив голову набок, ответила она.

– Если не занята, не могла бы зайти по одному делу в Малахитовый чертог?

– Хорошо…

Согласившись, Маомао плеснула в кашу еще немного уксуса.

* * *

Лавка травника, устроенная отцом Маомао, располагалась в самом павильоне Малахитового чертога. Однако он попросил заглянуть не туда, а в совершенно иное место.

Как и всегда, Маомао поздоровалась со слугами у входа и вошла в павильон. Пройдя великолепный главный зал с высокими сводами, она двинулась по крытому переходу до отдельного крыла.

Внутренний сад при Малахитовом чертоге был столь красив и ухожен, что можно было подумать, что он принадлежит не дому утех, а дворцу знатного вельможи. Все здесь так и дышало роскошью. По ночам в саду зажигали фонари, а днем иной гость мог устроиться в теньке с чашей чая.

За этим садом начиналось другое крыло, как будто заброшенное, где гости никогда не бывали. Маомао вошла в одну из комнат, и едва она переступила порог, как в нос ударило зловоние больного тела.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

В комнате стояло ложе, на котором распростерлась женщина с длинными растрепанными волосами. И до того исхудавшая и уродливая, что уже напоминала ожившего мертвеца.

– Я принесла лекарство, – не дождавшись отклика, сообщила Маомао.

И снова женщина ничем не ответила: ни словом, ни жестом. Раньше она с неприязнью гнала Маомао прочь, но в последние годы на это у нее не осталось сил. Похоже, все слова, предназначенные ей, у женщины тоже вышли.

Подойдя к ложу, Маомао наклонилась к больной и осторожно всыпала в приоткрытый рот порошок. То было особое лекарство, которым отец Маомао заменял ртуть и мышьяк. Куда действеннее того и другого, оно было не столь ядовито, однако больная до того сделалась плоха, что и оно бы не облегчило ее страдания. И все же лекарства лучше во всем мире не сыскать.

Эту безносую, почти сорокалетнюю женщину, что лежала в заброшенном крыле, некогда воспевали в стихах, сравнивая ее красоту с цветком, а движения – с порханием бабочки.

Ныне Малахитовый чертог слывет изысканным домом для утех, куда не пустят сомнительного гостя, но так было не всегда. Десять с лишним лет назад, примерно в те времена, когда

Когда Ломэнь вдруг объявился на пороге дома для утех, болезнь этой женщины протекала скрыто. Если бы ему сразу честно сказали, что с ней, ее могли бы вылечить, но никто в те времена не доверял евнуху, изгнанному из дворца, а потому о болезни молчали. Да и как она могла бросить свое ремесло и приняться за лечение? Ведь порядки в таких домах заведены такие: не работаешь – не ешь.

Несколько лет спустя ее болезнь вновь проявилась сыпью, и язвы разрослись в мгновение ока. С тех пор эту женщину держат в заброшенном крыле, вдали от гостей. Можно сказать, что с ней толком ничего не решили. Как говорят в народе, прикрыл горшок крышкой, да все равно смердит.

И все же обошлись с ней не так жестоко, как можно было ожидать. Обычно таких несчастных, кто не может больше работать, выгоняют из дома. Она бы уже давно закончила свои дни в канаве, кое-как намазанная ядовитыми белилами и с криво подведенными бровями, однако худшего с ней так и не случилось.

Взяв влажное полотенце, Маомао стала осторожно обтирать истощенную женщину. Ставни были закрыты, стояла духота, и зловоние больного тела чувствовалось особенно остро.

«Пожалуй, надо возжечь благовония», – решила Маомао.

У женщины оставалось немного из тех, что пожаловал один знатный человек – ему нравился их тонкий и благородный аромат. Только Маомао редко возжигала такие, поскольку они дурно действуют на принимающих некоторые снадобья. Вот и сейчас она взяла лишь одну палочку. Эти благовония щедро возжигали в прошлом, когда женщину навещал сам даритель, но те времена уже не вернуть.

Стоило сладостному, едва уловимому аромату наполнить комнату, как губы женщины чуть дрогнули в слабой улыбке, и она завела колыбельную. Видимо, благовония напомнили о картинах счастливого детства, и больная вернулась в блаженное младенчество.

Ставя курильницу в дальний угол, подальше от больной, чтобы та случайно не опрокинула ее, Маомао вдруг уловила легкие торопливые шаги снаружи.

– Кто там еще? – удивилась она.

Вскоре в комнату заглянула одна из учениц Малахитового чертога. Войти она не решилась, а просто высунула голову из-за двери. Маомао сразу узнала девочку – та прислуживала Мэймэй.

– Извините! – кое-как отдышавшись после стремительного бега, пропыхтела она. – Мне сестрица сказала, что вам лучше пока не возвращаться. Там пришел какой-то странный человек с моноклем.

– Хорошо, – коротко бросила Маомао, видя по перепуганному лицу ученицы, что та ужасно боится лежащей в комнате женщины.

Услышав о человеке с моноклем, Маомао поняла, о ком ее предупредили. Этот мужчина – давний завсегдатай Малахитового чертога. Маомао старалась по возможности с ним не встречаться. Хорошо, что в заброшенное крыло он никогда не заглянет. Хозяйка «дома цветов» не станет посвящать его в тайну, которую так тщательно скрывает от других гостей, и Маомао об этом прекрасно знала.

– Спасибо, можешь идти, – поблагодарила она перепуганную ученицу и, когда та убежала, со вздохом вернулась к больной.

Женщина уже умолкла и больше не думала тянуть колыбельную. Вместо этого она присела на ложе, взяла мешочек и стала доставать из него черные и белые камни, чтобы выложить их перед собой в ряд прямо на простыне. Со стороны виделось, что она будто бы пытается собрать воедино осколки своей памяти.

«Дуреха», – в сердцах ругнулась Маомао.

Не выдержав, она отошла от женщины, забилась в ближайший угол, обхватила колени и погрузилась в долгое молчание.

* * *

Спустя некоторое время в комнату вошла сама Мэймэй, чтобы сообщить о том, что неприятный гость уже ушел. В отличие от своей ученицы, она не испытывала к больной женщине ни страха, ни отвращения.

– Прости, что так долго, – извинилась она перед Маомао.

Та вместо ответа подвинула к ней круглую, как сэмбэй, подушку для сидения, и барышня Мэймэй устроилась рядом. Попутно она не забыла улыбнуться несчастной женщине, но только было поздно приветствовать – та уже заснула.

– Снова завел старый разговор о тебе, – перво-наперво сообщила барышня Мэймэй.

Маомао сразу поняла, о чем говорит сестрица, и невольно поежилась от нахлынувших жутких воспоминаний.

– Неисправимый дед, – процедила она. – И как ты его выносишь?

– Он не так уж и плох, если закрыть глаза на кое-что. Да и старуха все равно не погонит его взашей, покуда он щедро платит.

– Наверное, как раз из-за него она пытается склонить меня к работе с гостями…

Вот уже несколько лет хозяйка Малахитового чертога подбивает Маомао сделаться девушкой для утех, и, надо думать, за это надо благодарить назойливого гостя с моноклем. От одной мысли, что бы с ней сталось, не служи она в другом месте, Маомао холодела от ужаса. Нет, бабуля наверняка бы продала ее этому человеку.

– Мороз по коже, – скривившись, прошипела Маомао.

Заметив ее неприязнь, барышня протяжно вздохнула и сказала:

– Если взглянуть на это иначе, тебе несказанно повезло.

– Чего? – удивилась Маомао и поморщилась так, что ее всю перекосило.

– Чего нос воротишь? Знай же, что тебе улыбнулась невероятная удача. Многие из нас даже надеяться не смеют на такую жизнь.

– А в чем везение? Бабка за сундук серебра и не тому бы меня продала!

– Кто может винить старушку, жаждущую доплыть до рая? Она же для паромщика свои богатства собирает! – посмеялась Мэймэй.

Сказав так, она подошла к больной, ласково пригладила ей волосы и заправила за ухо.

– Думаю, она надеется нас всех куда-нибудь пристроить. Годы идут, а мы не молодеем, – добавила барышня.

Мэймэй еще не достигла тридцати, однако была уже в том возрасте, когда девушки для утех оставляют свое ремесло. Нет, она все так же прелестна, но, видимо, бабуля хотела продать ее прежде, чем у той начнут проступать на лице первые следы увядания.

Пока барышня сидела к ней боком, Маомао молча любовалась ее профилем. Отчего-то казалось, что за улыбкой Мэймэй скрывается какое-то иное чувство, нежели обычные ласка и нежность… Маомао не хотелось додумывать за нее, но, пожалуй, это неуловимое загадочное выражение, слишком сложное для людского понимания, называлось любовью. Что до самой Маомао, то ее любовь осталась в утробе той женщины, что соизволила произвести

– Не думала жить отдельно? – вдруг спросила Маомао у барышни.

– Ха-ха! Не хочу навлечь на себя гнев бабули, – со смехом отговорилась та.

Денег она скопила предостаточно, не хватало лишь решимости покинуть «дом цветов».

– Еще поработаю… немного, – проронила Мэймэй и улыбнулась Маомао.

* * *

Тем временем совершенно измученный государственными делами господин Дзинси сидел в канцелярии за столом и устало шлепал печатью на подсунутых ему бумагах. Вернее сказать, измучили его не только текущие дела, но и вчерашняя прогулка, на которую ушло немало душевных сил.

Припомнив, что в заведении, куда он вчера ходил на встречу, оказывают те же услуги, что и в «доме цветов», господин Дзинси тяжко вздохнул, сокрушаясь, что вообще дал уговорить себя на это посещение. А ведь шел он туда вовсе не за тем, чтобы купить любовь девушки для утех.

Дело, ради которого господин Дзинси решился на вылазку в город и переоделся простолюдином, было до того щекотливым, что ни при каких обстоятельствах не подлежало огласке. По правде сказать, господин Дзинси совершенно не ожидал, что с преображением поможет госпожа травница, и он настолько забудется, что возьмет ее в провожатые. А всему виной, если припомнить, хитрый Гаошунь, ловко обстряпавший это дельце! Теперь же слуга как ни в чем не бывало стоял у стола и молча разбирал бумаги государственной важности.

Гаошунь служил ему уже много лет, и господин Дзинси нет-нет, а подмечал, что тот так и норовит что-то замыслить. Вроде бы ради своего повелителя старается, едва ли не из шкурки вон лезет, да только способы у него какие-то сомнительные…

– Гаошунь! Ты ничего за моей спиной не замышляешь? – не выдержав, стал пытать верного слугу господин Дзинси, послав ему долгий взгляд с прищуром.

– И в мыслях не было, – невозмутимо ответствовал Гаошунь. – Лучше скажите, как ваша прогулка.

– Ах, ну…

Господин Дзинси замялся, не в силах подобрать слов, чтобы выразить все свои впечатления, а потому вместо ответа взял чашу с чаем и сделал глоток. Вопрос так и повис в воздухе, пока не стало ясно, что его обойдут вниманием.

Теперь-то господин Дзинси не сомневался, что Гаошунь все подстроил. Только следовало бы уйти от неловкого молчания, и господин Дзинси торопливо выискал подходящий предмет для нового разговора.

– Ты мне кое о чем напомнил. Оказывается, приемный отец нашей служанки раньше был евнухом и служил придворным лекарем.

– Чей отец? Сяомао? Если она училась у придворного лекаря, тогда понятно, откуда у нее столько знаний… Погодите… Евнух, говорите?

– Именно.

Во дворце императорских жен лекари нынче неважные. И причина тому проста: людям, освоившим лекарское дело, нет никакой нужды становиться евнухами и служить при дворе. Со временем во дворец стали ссылать одних горемык незадачливых.

– Неужели прежде у нас был столь одаренный человек? – не сдержал удивления Гаошунь.

– Загадочно, а?

Гаошунь в задумчивости почесал подбородок. Всего-то пары слов хватило, чтобы пробудить в нем жгучее любопытство, и теперь господин Дзинси не сомневался, что его смышленый слуга употребит всю власть и влияние, чтобы добыть сведения о судьбе столь искусного лекаря.

Вдруг в тишине канцелярии отчетливо зазвенел колокольчик. Он всегда подавал голос, когда кто-то приближался к дверям кабинета вплотную.

Оставив бумаги на столе, Гаошунь шагнул к выходу, чтобы встретить посетителя.

* * *

Оказалось, в канцелярию господина Дзинси в очередной раз пожаловал чудак с моноклем. Заботами он был явно не обременен: едва войдя, он вольготно устроился на длинной скамье, едва не развалившись прямо на ней, наполнил себе чашу плодовым соком и принялся попивать в свое удовольствие.

– Благодарю, что исполнили просьбу! Дельце, надо сказать, весьма занятное! – чуть погодя протянул господин Лакан, поглаживая подбородок и щуря и без того узкие лисьи глаза.

– Из трех братьев самым способным оказался младший, – перебирая бумаги, подытожил господин Дзинси.

Судя по ухмылке, военный советник заранее знал, чем все обернется, и догадался, кто будет наследником, раньше других.

Хотя со стороны казалось, что братья помирились, вскоре младший, кем до недавнего времени пренебрегали, начал показывать мастерство, и теперь знающие люди шептались, что именно ему доверят стать новым поставщиком императорского двора.

Господин Дзинси не представлял, что именно произошло в усадьбе, но догадывался: госпожа травница прекрасно знает, в чем заключается секрет, но разумно помалкивает. А впрочем, все эти семейные дрязги совершенно не важны. Главное, что юный мастер ныне изготавливает изделия изумительной тонкости, и его талант господин Дзинси не подвергал сомнению.

– Только представьте, как это тончайшее мастерство применяют в ковке жертвенной утвари и всевозможных орудий! Они сразу заиграют и засияют, как и подобает их святости, – как будто с восторгом или же с намеком высказался военный советник.

– Непременно, – сухо отозвался господин Дзинси.

Он не выносил, когда прославленный чудак принимался говорить с ним намеками. Вдобавок было неясно, к чему сей разговор, ведь сам господин Дзинси никоим образом не заведовал жертвенными делами.

– Последнее изделие, что создал покойный мастер, поистине изумляет! Хотя это всего-то скоба из металла! – неуемно восхищался гость.

– Поведайте, отчего вдруг заговорили со мной о каком-то ремесленнике? – не выдержав, осведомился господин Дзинси.

– Что же вы! – стратег сощурился. – Я всего лишь огорчился, что молодое дарование могло и не проявить себя, стесненное братскими узами.

Слушая его, господин Дзинси с трудом скрывал омерзение, притом долю истины в словах гостя он все же находил. И не мог не признать очевидного: Лакан – человек гнусный, но взгляд у него цепкий, он прекрасно разбирается в людях. Некоторые достигли своих высот именно благодаря его чуткому руководству. Даже то, что он может подолгу оставлять службу, показывает, как слаженно идет работа под его началом благодаря людям, которых он приметил и взял под опеку. В этом отношении господин Дзинси даже завидовал своему гостю.

– Старший брат или младший – не суть важно. Если у человека есть дар, способный его вознести, надо бы помочь ему подняться. Вы так не считаете? – спросил господин Лакан так, словно они говорят о прописных истинах.

Задумавшись над его словами, господин Дзинси отметил, что человек перед ним весьма надежен, но все же хлопот от него несравнимо больше, чем пользы.

Кстати сказать, хотя к нему нагрянул нежданный гость, господин Дзинси и не думал отрываться от службы. Выслушивая разглагольствования стратега, он собрал все бумаги по одному делу, передал их писцу и отпустил с поручением. Покончив с этим, он вновь обратился к господину Лакану:

– Я бы хотел вернуться к прежнему разговору.

Господин Дзинси надеялся, что гость все-таки поведает, что сталось с той девушкой для утех из Малахитового чертога и

Услышав его пожелание, стратег изобразил удивление, как будто впервые слышит о предмете, о котором его спрашивают. Ухмыльнувшись, он подпер щеку рукой и сказал:

– Полагаю, разумнее всего будет дознаться у тех, кто знаком с этим миром не понаслышке.

Сказав так, господин Лакан вдруг поднялся со скамьи, и приставленный к нему евнух, не скрывая облегчения, громко вздохнул – похоже, обрадовался, что тот засобирался к себе.

– Ох, мне уже пора! Нельзя уходить надолго, не то подчиненные начнут ворчать! – прокряхтел незваный гость.

Осушив свою чашу, он вдруг приблизился к господину Дзинси и, вынув крытый кувшинчик, полный, как видно, плодового сока, поставил на письменный стол.

– Будьте добры, передайте это вашей личной служанке. Вкус не приторный, ей придется по душе, – попросил господин Лакан, махнул на прощание рукой и был таков.

Глава 9

Лакан

Прошлой ночью Маомао снился странный сон о былом. Вернее сказать, увиденное, быть может, случилось во младенчестве Маомао, но сама она толком ничего не помнила, как и все прочее о тех временах, отчего и не знала, сон это или явь. Не исключено, что у нее просто разыгралось воображение.

«Наверное, потому что к ней ходила, – подумала Маомао про больную сифилисом женщину. – Вот и вспоминается всякое…»

Во сне эта женщина казалась ей необыкновенно огромной и смотрела на нее сверху вниз. Длинные волосы спутались, превратились в лохмы, щеки впали, а в пронзительном взгляде читалась неумолимая жажда. Белила на лице несчастной совсем смазались, как и алая краска на губах, наложенная очень густо. Вот что врезалось в память Маомао, и каждая подробность предстала перед ней весьма отчетливо.

Вдруг женщина накинулась на Маомао, повалила на кровать и левой рукой обхватила ее левую ручку. Когда женщина нависла над ней, Маомао увидела, что кожа у нее на лице совсем высохла и покрылась сухими язвочками, отчего казалась шершавой, словно кленовый лист.

В правой руке женщины сверкнул нож. Маомао обернулась к левой и увидела, что та плотно обмотана какой-то тряпкой, напитавшейся чем-то алым. Только тряпка сбилась, и в воздухе повис густой запах ржавчины.

Вдруг раздался жалобный звук, похожий на мяуканье, но Маомао не сразу поняла, что он вырвался из ее горла. Да, она заплакала.

Но женщину это ничуть не разжалобило. Прижав Маомао к постели, она занесла над ней нож. Губы женщины скривились и задрожали, воспаленные глаза наполнились слезами.

«Дуреха», – мелькнуло в голове у Маомао, и в тот же миг женщина обрушила на нее нож.

* * *

– Уже устала, деточка? Потерпи немного, скоро поспишь, – сказала госпожа Суйрэн, заметив, как широко зевает Маомао.

– Что вы! Нисколько! – поспешила возразить та.

Госпожа говорила с ней ласково и вежливо, но Маомао ее обращение ничуть не обмануло: старшая прислужница сделала ей выговор. Поспешив выпрямиться, Маомао принялась как можно тщательнее натирать серебряную посуду. Раз уж ей довелось отдохнуть от службы целый день, нельзя сидеть без дела ни мгновения, даром что солнце уже закатилось.

Тот странный сон, навеянный под утро, как раз и был виной тому, что Маомао весь день чувствовала себя утомленной. Ей казалось, что она разгонит усталость за делом и все неприятные чувства скоро отступят, однако они тянулись на редкость долго.

«Такого со мной раньше не бывало», – горько заметила она и криво усмехнулась.

Подобрав чаши, уложенные башней, Маомао направилась к посудному шкафу, звеня ими на каждом шагу. Когда она громоздила их на полке, до ее слуха донеслись торопливые глухие шаги. В зале для трапезы уже зажгли восковые свечи, что означало одно: хозяин крыла должен скоро воротиться домой.

Как оказалось, к ним и вправду спешил господин Дзинси. Проследовав по коридору мимо зала для трапезы, он вошел прямо на кухню, где госпожа Суйрэн выкладывала закуски на блюда, которые Маомао успела вытереть дочиста.

– Вот, подарок от чудака. Выпейте вместе с Суйрэн, – мимоходом бросил господин Дзинси и поставил перед Маомао на стол крытый кувшинчик.

Под чудаком он, очевидно, подразумевал некоего господина, что в последнее время неустанно донимал лучезарного евнуха по надуманным поводам.

Маомао подобрала кувшинчик, откупорила горлышко, и в нос ей ударил узнаваемый кисловато-сладкий запах цитрусов. Похоже, в кувшинчике был сок.

– От чудака, говорите? – нарочито равнодушно переспросила Маомао.

Но господи Дзинси уже покинул кухню и ушел в зал для трапезы, где с удобством устроился на длинной скамье. Маомао проследовала за ним и первым делом подложила в жаровню углей, чтобы ее благодетель не замерз.

Гаошунь, видимо, зашел в зал раньше господина и первым заметил, что уголь для жаровен уже вышел. Стало быть, отлучился набрать корзинку, отчего его и не застали на месте.

«На редкость усердный человек!» – с благодарностью подумала о нем Маомао.

Ожидая, когда подадут кушанья, господин Дзинси, позабыв о приличиях, почесывал затылок. Вдруг он уставился на Маомао и спросил:

– Скажи, как много завсегдатаев Малахитового чертога ты знаешь?

Та в удивлении склонила голову набок.

– Пожалуй, только тех, кто сильно отличился.

– Например?

– Не могу сказать, – спокойно отказала она.

Недовольный ее строптивостью, господин нахмурился, но вскоре понял, что, сколько ни допрашивай, своего он не добьется. Тогда он решил узнать по-другому и нарочито серьезно осведомился:

– Как можно сбить цену на девушку для утех?

– Безобразные вопросы вы задаете, – вздохнув, тихо заметила Маомао, однако на это уже ответила: – Способов предостаточно. Особенно в случае высокоранговых.

В отличие от уличных пташек, что обязаны каждую ночь принимать гостей, у высокоранговых девушек встречи проходят гораздо реже – всего по нескольку раз в месяц. И до того доходит, что чем реже столь несравненная красавица появляется на людях, тем выше ее ценность.

Все девочки, поступившие на службу в Малахитовый чертог, обучаются поэзии, пению и танцам и услаждают гостей уже не телесными утехами, а поражают своим изяществом и ученостью. Как раз после учения и служения становится ясно, кому из них суждено блистать, а кому нет.

Барышни, чей выход к гостям окажется неудачен, тут же отправляются торговать телом. Те же, кого сочли одаренными, начинают с чайных церемоний с гостями. Их приводят для задушевных бесед и утонченных развлечений.

Некоторые из одаренных девиц оказываются особенно сметливыми и красноречивыми, и за них платят больше. Чем реже такие барышни предстают перед гостями, тем сильнее завлекают их и распаляют мечтания о встрече. Доходит до того, что за одну лишь чайную церемонию гости платят годовым заработком в серебре.

Бывает и так, что даровитых барышень выкупают еще невинными. Ведь «сорвать цветок» прекрасной девы – великая отрада для мужчины.

– Цветы ценятся свежими, нетронутыми, –

Аромат их действовал успокаивающе, и в последнее время она часто их возжигала, поскольку господин неизменно возвращался со службы смертельно уставшим. Но в тот вечер ей самой не помешало бы успокоить тело и дух.

– Но стоит их сорвать, как цена падает вдвое, – досказала она.

Тихо выдохнув, Маомао втянула носом аромат благовоний и наполнила им легкие.

– А если цветок опадет, принеся плод, то и цены в нем больше нет.

Маомао говорила так спокойно, словно речь шла о совершенно обыденных вещах. Только беседа с господином вновь напомнила ей о дурном сне.

* * *

«Как же это понимать?» – не удержав вздоха, подумал господин Дзинси, проставляя печать на очередную государственную бумагу.

Работая в своем кабинете, он припомнил вчерашний разговор с госпожой травницей, и ее странные слова, сказанные задумчивым тоном, не выходили у него из головы. Вдобавок, как нарочно, к нему заявился человек, что, вне всяких сомнений, знал ответы на все вопросы.

– Позвольте войти! – раздалось за закрытыми дверями, и раздался стук.

В кабинет вошел советник с лисьей ухмылкой. Еще накануне он обещал господину Дзинси, что посетит его по службе, и по такому случаю велел слугам притащить в обитель лучезарного евнуха мягкое кресло с подушками.

«Надолго пришел», – с досадой подумал хозяин и едва удержался от того, чтобы поморщиться.

– Не вернуться ли нам к тому, на чем остановились? – предложил господин Лакан, наливая себе в чашу сока из кувшина, который он предусмотрительно захватил.

О закусках гость тоже не забыл и принес пахнущие сыром пирожки, которые с готовностью выложил на и без того заваленный бумагами письменный стол хозяина. Заметив, что по некоторым листам расползаются жирные пятна, верный Гаошунь в ужасе схватился за голову.

– Насколько понимаю, вы совершили нечто чрезвычайно гнусное, – не откладывая печать и бумаги, проронил господин Дзинси.

Разумеется, разговор его безумно взволновал, и до того, что он почти не читал то, на что шлепал печати. Однако верный Гаошунь, стоявший позади, отчего-то смолчал и не пытался удержать своего хозяина от поспешных решений, а тот и не подумал остановиться.

После слов госпожи травницы стало ясно, какую подлость сотворил этот пронырливый безумец, восседающий перед ним на мягком кресле. Догадка была вовсе не из приятных. Господину Дзинси не хотелось этому верить, но, если все сопоставить, многое и в самом деле прояснится: и почему господин стратег зацепился за разговор о выкупе из Малахитового чертога, и для чего упомянул о старой знакомой, и отчего настоял, чтобы дознавались у кого-то другого. Только господин Дзинси отказывался признавать всю правду – слишком многое она усложняла.

– Ах гнусное? Позвольте! – возмутился господин Лакан, прищурив глаз, скрытый моноклем, и неприятно усмехнулся. – Десять лет я обивал порог заведения той старухи, стараясь ее уболтать, как вдруг какой-то коршун вырывает добычу из моих рук! Ну нет, хороший мой, учить меня морали ты не смеешь.

Закончив отповедь, господин Лакан повертел в руках чашу с соком (в ней тут же зазвенели льдинки) и отпил немного.

– Требуете отдать лисице ее лакомство? – съязвил господин Дзинси, подразумевая под лисой, разу-меется, своего гостя, а под лакомством – свою невзрачную и молчаливую служанку.

– Зачем же «отдать»? Просите сколько хотите. Ту же ошибку я не совершу.

– А если не хочу продавать?

– Вы, право слово, ставите меня в тупик, ваше превосходительство, ведь кто я такой, чтобы вам перечить? И пальцев одной руки хватит, чтобы счесть всех людей в империи, кому достает положения спорить с вами, – вкрадчиво заметил военный стратег, доставляя этим откровением много неудобств гос-подину Дзинси.

По-видимому, он знал, кто на самом деле скрывается под личиной лучезарного евнуха, отчего и говорил столь смело, и слова его были не лишены правды.

Ни с того ни с сего гость снял монокль, протер стеклышко платком и… приставил его к другому глазу. Несомненно, тем самым он показал, что в оправу вставлена не увеличительная линза, а простая стекляшка. Но тогда к чему ему монокль, если глаза у него остры, как и прежде? Задумавшись об этом, господин Дзинси лишний раз отметил чудачества своего гостя.

– И все же любопытно посмотреть, какого мнения будетмоя дочь, – напирая на последние слова, высказался господин Лакан.

Худшие опасения господина Дзинси тут же подтвердились – он так и замер с печатью в руке. Ему отчаянно не хотелось признавать, что господин Лакан и в самом деле приходится госпоже травнице родным отцом.

– Передайте моей дочери, что я навещу ее в ближайшее время, – облизав жирные после пирожков пальцы, бросил нежеланный гость, после чего встал с места и вышел из кабинета.

Забрать свое мягкое кресло он не приказал, стало быть, намеревался нанести новый визит в самое ближайшее время.

Не сговариваясь, господин Дзинси и Гаошунь разом уронили голову на грудь и тяжко вздохнули…

* * *

– Один… сановник изъявил желание встретиться с тобой, – немного замявшись, сообщил господин Дзинси.

Вернувшись к себе, он уже понимал, что произошедшее не скрыть от сметливой служанки, виновницы происходящего, и он честно рассказал ей все до мельчайших подробностей.

– Кто же это? – безучастно спросила она, но господин Дзинси заметил, что по ее лицу скользнула тень какого-то невыразимого чувства.

– Его зовут Лакан… – начал было он, но договорить так и не успел – лицо госпожи травницы жутко переменилось.

Заметив это, он и сам округлил глаза и невольно отступил от нее на полшага. Прежде он уже испытывал на себе подобные взгляды: на него глядели и как на мерзкого червя, и как на гусеницу, и как на грязную лужу, и как на слизня, и как на раздавленную жабу, но все это бесконечно меркло по сравнению с тем, что читалось во взгляде госпожи травницы. Она уставилась куда-то в пустоту с такой внушительной яростью, что и не описать. Про себя господин Дзинси подумал, что, будь этот взгляд направлен на него, он бы не выдержал. Отчего-то чудилось, что госпожа травница хочет голыми руками вскрыть грудную клетку Лакана и лить туда раскаленное железо до тех пор, пока внутри все не выгорит и даже пепла не останется, – вот какого мнения она была о своем отце.

– Постараюсь отказать ему во встрече… – сбросив оцепенение, кое-как пробормотал господин Дзинси, удивляясь, что смог выдавить из себя хоть что-то.

– Благодарю вас, – промолвила госпожа травница, вернув лицу прежнюю холодность, и снова взялась за работу.

Глава 10

Суйрэй

«Все-таки прознал обо мне…» – с неудовольствием подумала Маомао.

Она и так

Одолеваемая тяжкими мыслями, Маомао шумно вздохнула. Белое облачко пара, вылетевшее изо рта, говорило о том, что холода еще держатся и до весны пока далеко.

Господин Дзинси еще ранним утром покинул павильон, отправившись по делам вместе с господином Гаошунем. Маомао работала у прекрасного, как небожитель, евнуха вот уже два месяца, и за это время успела усвоить, что раз в две недели он исполняет одну обязанность. За день до этого он подолгу принимает горячую ванну, а перед уходом возжигает благовония. В дни, когда господин отсутствовал, Маомао только и оставалось, что прилежно перемывать все комнаты, чем она, к слову сказать, в тот час занималась, яростно возя тряпкой по дощатому полу. Руки ее уже не слушались, но под суровым взором госпожи Суйрэн Маомао не позволяла себе ни малейшей поблажки, поскольку не имела права лениться при ней. Только когда Маомао натерла до блеска половину крыла, госпожа Суйрэн, видно, признала ее работу достойной и предложила передохнуть за чаем.

Поставив к круглому столу на кухне два стула, обе уселись за него и разлили чай по чашам. Чайные листья достались им после господина и были одного из лучших сортов в империи, оттого, даром что заваривали их уже не в первый раз, напиток источал тонкий аромат и во вкусе чувствовалась легкая сладость. К чаю Маомао зажевала кунжутный шарик, и приятное тепло тут же разлилось по всему ее телу.

«Ах, вот бы поесть чего-нибудь соленого…» – помечтала она про себя.

Говорить такое вслух – себе дороже. Быть может, ее слова обидят щедрую госпожу Суйрэн. Та, похоже, считала, что любая молодая девушка охоча для сладостей и никогда от них не откажется, вот и подала кунжутные шарики к столу. Но Маомао изображала радость ровно до тех пор, пока не углядела, что себе-то госпожа Суйрэн припасла жареные сэмбэи и теперь с большим удовольствием хрустит ими. Маомао, конечно, промолчала, но навсегда запомнила эту жадность со стороны старшей прислужницы.

– Ем эти соленые лакомства – и не могу остановиться! – весело похрустывая, призналась госпожа Суйрэн.

«Два сапога пара!» – возмутилась Маомао, сравнив ее с господином Дзинси.

Немного подумав, она все-таки потянулась к блюду с сэмбэями, но старшая прислужница оказалась куда ловчее и предусмотрительно стянула с него последний. Хитрая старушка наверняка сделала это нарочно, но для чего именно, Маомао даже не догадывалась. Для нее госпожа Суйрэн была сплошной загадкой.

За чаем Маомао редко говорила сама и гораздо чаще слушала других. С госпожой Суйрэн она вела себя точно так же, ведь та не любила пересуды, как, например, девушки для утех с «улиц цветов» или как девы-чиновники во дворцах. В разговорах старая прислужница обожала предаваться воспоминаниям о своем молодом хозяине.

– Сегодня вечером подадут постные кушанья. Тебе тоже не следует принимать мясо и рыбу, – предупредила госпожа Суйрэн.

– Хорошо.

Все эти ухищрения напоминали какое-то очищение перед обрядом, однако Маомао решила придержать подобные колкости при себе, чтобы не сойти за грубиянку. Только указания госпожи Суйрэн и иные намеки все-таки удивили Маомао.

«Разве евнухов допускают до священнодействий?» – спросила она себя.

Как правило, очищение водой проходят те, кто проводит обряды. Если человек знатного рода, то нет ничего удивительного в том, что ему поручают заведовать священным праздником или устраивать жертвоприношения.

В отношении господина Дзинси у Маомао накопилось много вопросов. Во-первых, отчего высокородному господину вдруг понадобилось стать евнухом? С другой стороны, если сопоставить года и события не столь отдаленного прошлого, легко выявить пору, в какую его оскопили. В таком случае многое начинает проясняться.

Прошлая вдовствующая императрица, которую также именуют царствующей, была выдающейся, но грозной женщиной. Поговаривали, что прошлый государь, ее сын, слыл недалеким, и одной волею его царственной матери страна не погрязла в смуте. Но и властью она злоупотребляла немало.

К примеру, ей приглянулся один одаренный лекарь, и она, не спрашивая согласия, приказала оскопить несчастного и сделать евнухом Внутреннего дворца. Маомао находила вполне разумным предположить, что господина Дзинси постигла та же участь, и он стал евнухом по прихоти царствующей императрицы.

– И еще кое-что… После полудня сходи в лекарственную кладовую и забери снадобье. Исполнишь мое поручение? – спросила госпожа Суйрэн напоследок.

– Слушаюсь! – не дав ей толком договорить, в восторге вскричала Маомао.

– Вот бы ты каждой своей работе так радовалась! – посетовала старая прислужница и доела последний кусочек жареного сэмбэя.

* * *

Лекарственная кладовая размещалась на восточной стороне Внешнего дворца, ровно по соседству с казармами. Быть может, потому, подумала Маомао, что служилые часто ранятся. Помня о недавнем разговоре с господином Дзинси, она ужасно не хотела приближаться к Восточному крылу, однако желание побывать в кладовой возобладало.

Да и в лекаре Внешнего дворца сомневаться не приходилось: Маомао уже видела, как он готовит снадобья, и знала, что он хорош. Во Внутреннем дворце хранилищем трав заведовал лекарь-самозванец, а потому ценные и редкие ингредиенты лежали там и гнили без дела. Неудивительно, что ей захотелось поглядеть, как обстоят дела в местной кладовой.

– Я пришла забрать лекарство, – с порога заявила Маомао и показала лекарю дощечку, которую вручила ей госпожа Суйрэн.

Худощавый мужчина, взглянув на написанное, пригласил Маомао присесть где-нибудь, а сам ушел в лекарственную кладовую. Опустившись на ближайший стул, Маомао вдохнула полной грудью горький запах трав. Видимо, лекарь готовил что-то прямо перед ее приходом – Маомао заметила на столе жернова и куранты, чтобы растирать и толочь ингредиенты.

Усидеть на месте было выше ее сил. Шутка ли, она очутилась чуть ли не в раю! Разумеется, она, изнывая от нетерпения, едва ли не подпрыгивала. Больше всего на свете ей хотелось сейчас же облазить всю кладовую и пошуршать по всем полочкам.

«Нельзя! Соберись!» – одергивала она себя, но, сама того не замечая, все ближе и ближе подбиралась к двери кладовой.

– Кого изображаешь? – вдруг раздался за спиной женский голос. Говорили холодно и бесцветно.

Маомао вздрогнула, обернулась и увидела, как ей показалось, знакомую дворцовую деву высокого роста. На ее лице была написана явная досада. И тут-то Маомао поняла, что застыла в нелепейшей позе. Спохватившись, она медленно выпрямилась и встала смирно.

– Просто жду, когда мне принесут лекарство, – невозмутимо объяснила она дворцовой деве.

Та встретила ее слова молчанием, но отчего-то чувствовалось, что дворцовая дева желала вставить еще несколько слов. Маомао спокойно уселась обратно на стул, старательно делая вид, словно не она это корчилась мгновение назад в нелепом танце, подбираясь

Едва они повстречались, как в комнату вернулся лекарь с узелком.

– А вот и ты, Суйрэй! – приветливо воскликнул он, обращаясь к высокой деве.

Лицо у той в недовольстве дрогнуло – похоже, ей было неприятно такое радушие.

– Нужно пополнить запасы лекарств в сторожке. Выдай, пожалуйста, – сухо попросила она.

Теперь-то, зная о сторожке, Маомао совершенно уверилась, что дворцовая дева служит при казармах или какому-нибудь военачальнику. К тому же Маомао вспомнила, что видела эту высокую деву неподалеку от Восточного крыла, и тогда от нее тоже веяло травами.

Поймав на себе недобрый взгляд, в котором читалось «Пошла вон», Маомао лишний раз убедилась, что дворцовая дева крепко ее невзлюбила.

– Держи. Еще что-нибудь? – уточнил лекарь.

– Это все. Хорошего дня, – по-прежнему не обращая никакого внимания на его радушие, холодно бросила Суйрэй и с поклоном вышла на улицу – тот проводил ее печальным взглядом.

«Все с вами ясно», – заключила Маомао, разглядывая приунывшего господина.

Почувствовав ее любопытство, лекарь наконец-то обернулся к ней и молча протянул собранный узелок.

– Она служит при казармах? – полюбопытствовала Маомао.

– Да. И все же не стоит дворцовой деве заниматься такой работой…

Вдруг лекарь осекся и решительно замотал головой, будто бы желая опомниться. Маомао вопросительно посмотрела на него, но тот не собирался ничего объяснять. Вместо этого лекарь пробубнил:

– Не обращай внимания… Так! Лекарства! – под конец хватился он и сунул ей узелок, тем самым давая понять, что разговор окончен. Вне всяких сомнений, он жалел, что сболтнул лишнее, хотя беспокоиться было не о чем: Маомао ничего не поняла из сказанного.

«Какой такой работой не стоит заниматься?..» – уже выходя из лекарственной кладовой, задумалась было Маомао, но тут же отбросила эту мысль. Совать нос в дела этого мужчины она не собиралась.

Зато сунула нос в другие. Не сбавляя шага, она развязала узелок, порученный ей, и увидела там порцию какого-то порошка. Тут же привычка травницы пробовать на язык все непонятное и незнакомое подтолкнула ее узнать, что же это такое.

– Молотый картофель?.. – немного погодя, разочарованно пробубнила она и, понурившись, поплелась обратно, в крыло господина Дзинси.

* * *

– Не надо ли снова наведаться в лекарственную кладовую? – несколько дней спустя осторожно спросила Маомао у госпожи Суйрэн.

– Будь добра, сначала сделай свою работу, – с мягкой и вместе с тем решительной улыбкой отказала старшая прислужница.

«Я и не собиралась отлынивать! – мысленно возмутилась Маомао. – Только хотела еще разок насладиться запахом трав и лекарств!»

– И вот еще что… – начала госпожа Суйрэн, вытерев о передник руки. – Видела, что ты прячешь у себя в комнате странные травы. Так делать нельзя!

Будучи главной прислужницей господина Дзинси, она привыкла во всем блюсти правила и порядки, установленные для слуг, и не собиралась закрывать глаза даже на малые шалости.

Чуть поморщившись от досады, Маомао прополоскала тряпку в ведре, выжала сколько могла и принялась снова драить пол. Теперь-то она не сомневалась, что госпожа Суйрэн раз так в десять проворнее госпожи Хун-нян – сказывались годы опыта.

– Если хочешь комнату побольше, почему не попросишь у господина? У нас много свободных. Разумеется, он согласится, – в качестве примирения спустя время предложила госпожа Суйрэн.

«Неужели? Выделить мне место на конюшне он уже отказался», – вспомнила Маомао, решив благоразумно не принимать столь заманчивое предложение.

– Не стоит превращать жилье знатного господина в кладовую для целебных трав.

– Ох, деточка… – промолвила госпожа и, прикрыв рот ладонью, посмеялась. – Со стороны кажется, будто тебе все нипочем, но ты всегда знаешь, где пролегает грань.

Сказав так, старая прислужница со вздохом уселась на стул.

– Потому что я бедна и безродна, – пояснила Маомао. – Мне несказанно повезло оказаться на службе у господина.

– Твоя правда, – согласилась госпожа Суйрэн и, обернувшись к окну, за которым кружились редкие снежинки, устремила взгляд куда-то вдаль. – Но знаешь что? Люди богатые мало чем отличаются от бедных. Хочу, чтобы ты помнила это. Ни богач, ни бедняк не в силах предсказать, что ему уготовано судьбой. Не думай понапрасну, будто все предрешено от рождения.

– Вы так считаете?

– Уверена! – горячо подтвердила госпожа и, улыбнувшись Маомао, поднялась со стула.

Достав большую корзину, наполненную доверху сором и всем прочим на выброс, она протянула ее Маомао.

– Что ж… Пора тебе взяться за следующее дело, Сяомао. Не поможешь вынести эту корзину? – с мягкой улыбкой попросила госпожа.

Беда в том, что корзина была высока – едва ли не по грудь Маомао, – и набили ее так, что и не поднять. В ней лежало все то, что вымели из личных покоев господина Дзинси. Поручать этот мусор низшим служанкам было опасно: охотниц перерыть личные, пусть и ненужные, вещи господина и забрать что-нибудь себе всегда хватало.

– Путь к мусорной яме как раз пролегает около лекарственной кладовой. Можешь пройти мимо, если хочется поглядеть.

«Со свету меня сжить хочет!» – мысленно возмутилась Маомао.

Но все-таки с перекошенным от натуги лицом взвалила корзину на спину и, шатаясь под ее тяжестью, поплелась к яме.

* * *

«Зачем же копить столько мусора?..» – недоумевала Маомао, пораженно разглядывая следы от лямок корзины – те страшно впивались ей в кожу на плечах.

Передав корзину слуге, что был приставлен к яме на восточной стороне Внешнего дворца, она поправила сбившийся ворот и замерла в отдалении, чтобы понаблюдать, как мусор и всякое ненужное одного лучезарного евнуха медленно обращаются в пепел, так и не попав в чужие руки. Подивившись тому, сколько хлопот доставляет господин Дзинси всем кругом, Маомао невольно вздохнула.

Она уже засобиралась назад, как вдруг кое-что любопытное привлекло ее внимание.

Неподалеку от ямы стояла какая-то постройка. Должно быть, конюшня, поскольку оттуда доносилось ржание лошадей. Но любопытной была вовсе не она, а некая трава, которая бросалась в глаза даже среди леса сорняков кругом.

«Ах! Это же!..» – узнала, что это такое, Маомао.

Она торопливо поглядела по сторонам, не наблюдает ли кто за ней, и со всех ног бросилась к находке.

На первый взгляд, трава как трава, совершенно обычная и высохшая, но Маомао своим острым нюхом почуяла, что она целебная. Ничуть не мешкая, она раскопала корни и клубни – плотные и маленькие, напоминающие бататы. Эти корнеплоды часто употребляли в качестве приправы к пище, и само растение не считалось редкостью, но Маомао было странно видеть такое сокровище среди сорняков.

«Может, почва за конюшней богата удобрениями?» – искала для себя объяснения Маомао, не желая мириться, что такая драгоценность могла просто вырасти среди сорных трав.

Вдруг, вскинув голову, она углядела не менее любопытный пригорок, расположенный неподалеку от конюшни. На его вершине зеленело что-то обширное – должно

Когда она поднялась, ей открылось чудесное зрелище: целый огород, тщательно прополотый и ухоженный. Приглядевшись, Маомао вскоре поняла, что он засеян не овощами, а душистыми травами и цветами. Притом пора стояла такая, что распустившихся цветков толком-то нигде не увидишь, так что хватило всего нескольких пестрых головок, чтобы глаза у Маомао загорелись. Не сдержавшись, она тут же пала на колени перед этим великолепием и принялась рассматривать то одно растение, то другое.

Вопреки неуемным восторгам, она прекрасно услышала гулкие тяжелые шаги за спиной.

– Что ты здесь делаешь?.. – с досадой спросил кто-то.

Маомао как была на четвереньках, так и обернулась, – над ней стояла высокая дворцовая дева и сжимала остро наточенный серп. В другой руке она держала небольшую корзинку для трав. Эту деву лекарь из кладовой называл Суйрэй.

«Попалась!» – испугалась Маомао.

Спору нет, в этот миг она выглядела подозрительнее некуда. Понимая это, Маомао поспешила оправдаться перед дворцовой девой, пока та не пустила в ход серп:

– Только не горячитесь! Я еще ни травинки не сорвала!

– Еще? Значит, собиралась? – холодно спросила дворцовая дева, но серпом не взмахнула, а положила его на землю вместе с корзинкой.

– Да мы, крестьяне, все такие! Ну не можем мимо плодородного поля пройти! – по-глупому соврала Маомао.

– Где это ты видела крестьян во дворце? Скажешь тоже.

И Суйрэй была права: крестьян привычно видеть согбенными на полях, но только не во дворце.

Подивившись глупости, которую сморозила Маомао, высокая дева тяжко вздохнула:

– Это личный огород, не императорский, а потому корить тебя не стану. И все же придворный лекарь знает о нем, так что не советую часто наведываться, – сказав так, Суйрэй выдернула маленький сорняк.

– Вам поручили приглядывать за огородом?

– Ох… Мне разрешили выращивать здесь все, что душе угодно, – равнодушно ответила Суйрэй.

Маомао мельком подумала, что нрав у дворцовой девы сродни ее собственному: обе начисто лишены живости. Разве что Суйрэй, в отличие нее, умеет заговорить сама, держать беседу и даже подшучивать над другими.

– Что выращиваете?

Суйрэй искоса глянула на Маомао и вновь уставилась на грядку перед собой.

– Траву, что возвращает людей из мертвых.

От ее откровения у Маомао перехватило дыхание. Ей тут же захотелось задать Суйрэй тысячу вопросов и вытрясти, если понадобится, ответы, но она вовремя удержалась.

Ее порыв не укрылся от Суйрэй, и она безжалостно бросила:

– Шутка.

Увидев, как у собеседницы от разочарования вытянулось лицо, дворцовая дева сухо рассмеялась и перевела разговор:

– Слышала, ты травница.

Маомао молча кивнула, между тем недоумевая, откуда этой деве знать про нее.

Суйрэй с безразличным видом вновь принялась за работу. Она ловко обрывала сухие листья и косила серпом увядшие стебли, оставляя в земле толстые корни.

– Любопытно, насколько ты хороша, – спустя время молвила она.

Почувствовав в ее словах вызов, Маомао лишь склонила голову набок и примирительно сказала:

– Не мне судить.

– Понимаю, – согласилась с ней Суйрэй и поднялась. – Ты спрашивала, что я тут выращиваю? Скоро посажу вьюнки. – Сказав так, она собрала срезанные травы и, не прощаясь, спустилась с пригорка.

«Лекарство, способное возвращать из мертвых…» – задумалась Маомао.

Если бы такое существовало на самом деле, она бы на все пошла, лишь бы заполучить его. Сильнейшие мира сего на протяжении многих веков тщатся обрести это чудодейственное средство. Но есть ли оно на свете? Маомао не желала подвергать его существование сомнению, хотя такой «живительный» эликсир едва ли назовешь лекарством.

Вот так, споря сама с собой и гадая, нарвать ли на пригорке трав или уйти восвояси, Маомао порядочно задержалась и вернулась в крыло господина Дзинси куда позже ожидаемого. Госпожа Суйрэн ей опоздание не спустила и тихо назначила жестокое наказание: Маомао пришлось натирать до блеска не только все кругом, но и балки под самым потолком.

Глава 11

Нарочно или случайно?

Удивительная весть застала Маомао за ее привычным занятием. В тот день она, стоя на коленях, мыла каменные плиты в саду по соседству с галереей, пристроенной к павильону господина Дзинси. Но тут она услышала чьи-то торопливые шаги, и вдалеке показалась чья-то крупная фигура. Приглядевшись, Маомао узнала в спешащем человеке господина Лихаку, которого за сходство с большим горным псом так и называли за глаза.

– Что вас привело сюда? – отложив тряпку, удивилась она, когда тот поравнялся с ней.

Ее удивление было понятно, ведь этот служилый человек никогда не посещал господина Дзинси, стало быть, явился прямо к ней.

– Что привело? Беда, вот что! – выпалил он.

– Беда?

Видимо, дело было важное, раз господин прибежал прямо к Маомао, чтобы о нем рассказать.

– Помнишь, пожар был на складе? Так вот, под шумок взяли и ограбили другой склад! – доложил господин Лихаку и с досадой почесал в затылке. – Похоже, пожар устроили для отвода глаз!

Услышав об этом, Маомао скрестила руки на груди и спросила:

– А что украли?

Господин Лихаку умолк, замялся и, словно борясь с неловкостью, слегка тронул Маомао за плечо. Этим жестом он ясно дал понять, что нужно переговорить в сторонке. Догадавшись, что сказанное не предназначено для чужих ушей, Маомао позволила увести себя от галереи поглубже в сад. Там, у высокого дерева, чья крона прекрасно укрывала от любопытных взглядов, господин Лихаку присел на корточки и, приложив на миг палец к губам, заговорил вполголоса:

– Украли жертвенную утварь.

– Жертвенную? – изумилась Маомао.

Как ни посмотри, странная кража.

– Исчезло несколько предметов, но какие именно – неизвестно, – признался господин Лихаку и покачал головой.

– Может, складом плохо заведовали, вот и не досчитались?

– Нет, не похоже. К тому же так вышло, что этим складом никто сейчас не заведует. Высший сановник, в чьем ведомстве они находились долгие годы, умер в прошлом году. Да уж… дурно дело обернулось…

Маомао нисколько не удивилась тому, что поведал ей господин Лихаку. Проволочку с новым назначением на пустующую должность она объяснила себе обычной чехардой дворцовых управ.

– А нельзя ли опросить того, кому поручили склады до него? – предложила Маомао.

– В том-то и беда, что нельзя. Недавно сей господин отравился и теперь лежит без чувств, в себя не приходит, – коротко рассказал господин Лихаку и тяжко вздохнул.

«Отравился?» – нахмурившись, задумалась Маомао и стала вспоминать, не случалось ли после того пожара иных происшествий. Тут-то ей пришел на ум один случай, о котором ей сообщили примерно в ту же пору…

– То есть в прошлом этим кладом заведовал тот самый сановник, ценитель изысканных блюд? – уточнила Маомао.

– Откуда знаешь? – изумился господин Лихаку, да так, что

– Да было дело…

Сначала пожар, потом кража под шумок, отравление ответственного сановника… Не слишком ли много совпадений? Или это лишь случайность? Маомао не знала, однако про себя отметила, что господин Лихаку упомянул еще кое-что занятное.

– А что был за господин после него? Тот высокопоставленный сановник, что умер в прошлом году?

Господин Лихаку на ее вопрос нахмурился и потер лоб пальцем.

– Эх, не помню, как его звали… То был очень упрямый сановник, зато с добрым именем. А! Еще сладкое любил.

– Случаем, не господин Конэн? – подсказала Маомао, припоминая уважаемого вельможу, о котором ей поведал господин Дзинси. Он погиб от избытка соли в вине.

– О, точно! – воскликнул господин Лихаку, но вскоре радость узнавания сменилась подозрением, и он с прищуром спросил: – А ты откуда знаешь?

– Да было дело… – спокойно ответила Маомао.

Господин Лихаку удивлялся не без причины. Маомао тоже не могла списать все эти происшествия на простое совпадение. Каждое по отдельности, может, и выглядело как несчастный случай, но ведь и в том деле с отравленным намасу тоже так думалось поначалу. А что, если все эти события – звенья одной цепи? И кто-то нарочно их подстроил?

– Зачем же я вам понадобилась? – оторвавшись от размышлений, решила узнать у господина Лихаку Маомао.

– Ох! Чуть не забыл! – оживился он и вытащил из-за пазухи вещицу.

То была курительная трубка из слоновой кости – та самая, что Маомао подобрала на сгоревшем складе. Она почистила ее, починила и недавно передала господину Лихаку, чтобы тот возвратил ее хозяину.

– Я попытался вернуть трубку владельцу, но тот отказывается.

Сказав так, господин Лихаку поведал, что того стража сняли со склада в наказание за пожар. Что ж, если он не стал забирать трубку, видимо, она ему не столь дорога, как думала Маомао.

– Говорит, эту трубку ему подарила одна дворцовая дева. Странно, а? Зачем ей делать дорогой подарок стражу какого-то склада?

– Бывает и так, что женщины дарят дорогие подарки, – возразила Маомао.

Она хорошо знала, как заведено у девушек для утех: дары от нелюбимых гостей они либо продают, либо без сожалений кому-нибудь передаривают. Однако эту трубку могли преподнести с иным умыслом.

– Не кажется ли вам, что обычный страж, получив такой бесценный подарок, не стал бы медлить и захотел бы на месте опробовать столь восхитительную трубку? – предложила она порассуждать господину Лихаку.

Не всякий человек, конечно, поддастся искушению во время службы, однако и таких людей немало. А что, если на это и был расчет? Стоило лишь вспыхнуть пожару, как вся стража в округе сбежалась к горящему складу, оставив другие без присмотра.

Господин Лихаку, видимо, подумал о том же, потому как далее ответил на вопрос, который вертелся у Маомао на языке.

– Жаль только, что страж не разглядел во тьме черт лица той дворцовой девы, что подарила ему трубку.

Маомао находила странным уже то, что такая дева шла в темноте одна. Пусть все случилось во Внешнем дворце, а не на городских улицах, но даже в императорских угодьях у девушек не принято ходить без сопровождения.

Если верить стражу, тот проводил дворцовую деву до самих ворот и уже там получил в дар курительную трубку. Он же сказал, что дворцовая дева, поскольку стояли холода, закуталась в покров и так скрыла свое лицо.

– Страж только запомнил, что ростом она была гораздо выше средней женщины и что от нее веяло лекарствами, – добавил господин Лихаку.

– Лекарствами?

– Рост у нее высокий, так что ты сразу вне подозрений, – поспешил успокоить ее служилый. – Ну что, есть кто-нибудь на уме?

Господин Лихаку при всей своей резкости и громоздкости обладал обостренным чутьем.

«Да уж, определенно есть…» – подумала Маомао, но тут же вспомнила любимую присказку отца: не знаешь – не болтай, а догадки держи при себе. Так что она решила зайти с другой стороны:

– А не случалось ли еще чего-нибудь необычного?

– Хм-м… Трудно сказать. Да взять хотя бы пожар, который на самом деле взрыв! Без тебя я бы не догадался… – пробормотал господин Лихаку и, скрестив руки на груди, задумался.

– Поспрашивайте. Может, что-то да обнаружится, – подсказала Маомао.

– Хочешь сказать, надо копать дальше, и я что-то обязательно найду?

– Может, и да, а может, и нет.

– Так да или нет? – рассердился господин и нахмурился.

Выискав прутик и подобрав его с земли, Маомао присела перед господином Лихаку и стала чертить что-то.

– Случайности нередко идут парами, – стала объяснять она, рисуя один круг, а затем второй, но так, чтобы он наполовину пересекал первый. – Бывает, что одновременно могут сойтись и три. – Сказав так, она нарисовала и третий круг, притом таким образом, чтобы он рассек первые два, разделив их на равные части.

– А когда такие случайности, накладываясь одна на другую, приводят к некоторой неизбежности, – подвела Маомао, закрашивая место пересечения всех трех кругов, – и мы наталкиваемся на некую высокую дворцовую деву… о чем это говорит?

– Понятно! – обрадовался господин Лихаку и хлопнул в ладоши.

После всех объяснений он вполне мог выйти на Суйрэй, только Маомао не чувствовала вину за это. Она ведь не называла имен и не указывала на нее.

– А ты умнее, чем кажешься! – громовым голосом объявил ее собеседник и с размаху хлопнул хрупкую Маомао по плечам.

– А по вам, господин Лихаку, сразу видно, что силой вы одарены без меры. Можно, пожалуйста, полегче? – поморщившись, кое-как выдавила из себя она.

Хлопки вышли болезненными, и Маомао вперила в здоровяка злобный взгляд.

Сам господин Лихаку, едва обрадовавшись, что все так ладно складывается, вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Обернувшись, он встретился глазами с мужчиной. Тот, как и щуплая служанка под его ладонями, вперил в него злобный взгляд.

– Веселитесь, как погляжу? – спросили необычайно прекрасным, сладким и тягучим, словно мед, голосом.

Только эта сладкая речь заставила господина Лихаку вздрогнуть как от крика, и он мигом понял, что его с Маомао застал господин Дзинси.

– Ничего веселого тут нет… – торопливо пробормотала Маомао.

Как оказалось, господин Дзинси наполовину скрылся за стволом дерева, под чьей кроной прятались Маомао и пришлый служилый, и некоторое время пристально наблюдал за ними, пока они вели беседу. Чуть поодаль, как и всегда, стоял господин Гаошунь и укоризненно хмурился.

* * *

Большой горный пес, поскольку его поймали с поличным, поторопился удрать, и Маомао осталась стоять перед господином Дзинси одна. Тот, очевидно, пребывал в скверном расположении духа, и перечить ему было себе дороже. Так что, проследовав за ним в канцелярию, Маомао первым делом неохотно стала заваривать господину чай, дабы тот несколько успокоился.

– А вы довольно

– Вам показалось, – невозмутимо ответила Маомао, разливая чай из заварного чайничка.

Аромат чая, вне всяких сомнений, куда лучше раскрывается в фарфоре, нежели чем в иной посуде, но у господина Дзинси, как на грех, все предметы были серебряными. Очевидно, он опасался отравления. Только Маомао не понимала, кому может понадобиться избавиться от ее благодетеля. Неужели его влияние столь разрослось, что найдутся охотники покуситься на его жизнь? По всей видимости, господин Дзинси – человек непростой и заведует делами не только Внутреннего, но и Внешнего дворца.

– Полагаю, человек служилый? – продолжал расспрашивать о господине Лихаку лучезарный евнух.

– Вы правы. Его беспокоит одно дело, и он пришел сугубо для того, чтобы обсудить его со мной.

Маомао здраво рассудила, что, раз дело касается господина Конэна, оно могло касаться и самого господина Дзинси.

Уже выставляя сладости к чаю, она решила не отмалчиваться.

– Позвольте рассказать вам кое-что, – обратилась она к своему благодетелю.

Тот, отпив из чаши немного, навострил уши.

* * *

Когда Маомао, вкратце пересказав все, умолкла, господин Дзинси нахмурился и сомкнул веки.

– Кажется, между ними и правда есть связь, – после долгого молчания согласился он.

– Да, – кивнула Маомао.

За то время, что она говорила, господин Дзинси так и не притронулся к сладостям, а господин Гаошунь не сошел со своего места у дверей кабинета – только, нахмурившись, молча наблюдал за беседой.

– Что думаешь по этому поводу? – спросил господин Дзинси у Маомао.

– Не знаю, – честно ответила та.

Никто не мог уяснить, зачем все это было устроено. Каждое из происшествий можно принять и за несчастный случай, и за чьи-то происки. Очевидно одно: раз улики не ведут к виновнику, стало быть, тот может спокойно оставаться в тени и вершить свои дела. Разумеется, если злоумышленник в действительности существует.

– Складывается впечатление, – делилась мыслями Маомао, – что некто расставил несколько ловушек в надежде, что хоть одна да сработает.

На этих словах господин Дзинси допил свой чай, а Маомао поспешила вновь наполнить его чашу.

– Хочешь сказать, могут быть и другие?

– Вполне возможно.

Маомао не знала наверняка. Но, окажись происходящее всего лишь чередой случайностей, она бы ни капли не расстроилась.

– Тебе что, не любопытно? – не унимался господин Дзинси.

– Любопытно?

«Я не сую нос в чужие дела забавы ради», – мысленно возмутилась Маомао.

И ведь правда: она лишь подмечает какие-то вещи, особенно если что-то не сходится, и обнаруженное всего-то не дает ей покоя. Притом ее почему-то окружают сплошь мужчины, которым только дай волю, и они втянут ее в неприятности. Сама Маомао в глубине души мечтала о самом ничтожном и заурядном: вести жизнь тихую и мирную, держать лавку травницы, пить чай на крыльце да ставить опыты над лекарствами.

– Я лишь простая служанка. Делаю все, что ни прикажут.

Не спуская глаз с Маомао, господин Дзинси недовольно хмыкнул. Он будто со скуки вертел в пальцах кисть для письма, а к сладостям, предложенным к чаю, даже не притронулся, – наоборот, отодвинул их на край стола. Отчего-то Маомао подумалось, что лицо ее господина приняло шаловливое, совсем детское, выражение.

– А что скажешь на это? – усмехнувшись, спросил он, и жестом подозвал к себе Гаошуня.

Когда тот наклонился, господин Дзинси шепнул ему кое-что на ухо, и верный слуга разом помрачнел. Похоже, слова хозяина сулили ему многие печали.

– Да как же я…

– В общем, распорядись! – сказал как отрезал господин Дзинси.

Верный Гаошунь нехотя кивнул, и в тот же миг его хозяин, обмакнув кисть в тушь, легким росчерком вывел на листе бумаги несколько иероглифов.

– На днях я обходил лавки купцов и услышал, что у них завелся некий товар. Диковинный, как видишь.

Договаривая, он подтолкнул бумагу к Маомао поближе, чтобы она могла прочесть написанное. Взглянув на причудливые иероглифы, та живо сложила из них «безоар», и ее глаза радостно заблестели.

– Хочешь?..

– Хочу!!! – само собой вырвалось у Маомао.

На нее словно нашло какое-то помрачение. Она сама не поняла, как очутилась на столе господина и почти нависла над ним. Как забралась, Маомао не помнила.

Забыть о приличиях и затмить здравый смысл мог только безоар, желчный камень быка, известный лекарям и травникам как редчайшее лекарственное средство. Говорят, лишь у одного из тысячи голов находят такой, а потому он ценится дороже золота. В убогих лекарских лавках или у травников на «улицах цветов» такое сокровище не увидишь. От одних лишь иероглифов, выведенных на листе, у Маомао так колотилось сердце, что обещало вот-вот выпрыгнуть из груди.

«На что же намекает господин? – в волнении вопрошала у себя она. – Что он купит мне безоар?!»

Под напором ее жаждущего взгляда господин Дзинси чуть отстранился, а верный Гаошунь, заметно поморщившись, подошел к столу и, потянув Маомао за рукав, заставил спуститься на пол. Только тогда она спохватилась, что повела себя неподобающе. Оказавшись вновь на полу, Маомао разгладила задравшуюся юбку и вернула себе бесстрастный вид.

– Вот мы и пробудили твое любопытство, – не скрывая радости, заметил ее господин.

– Вы правда купите мне безоар? – на всякий случай уточнила Маомао, вперив в него внимательный взгляд.

Но тот и не думал отвечать серьезно. Он вдруг разом переменился и стал глядеть на нее искушающе и томно. Примерно так же он смотрел на дворцовых дев, если желал пленить кого-нибудь.

– Как только расследуешь дело. Все, что нужно, тебе достанут, – пообещав награду, этот небожитель во плоти скомкал лист с «безоаром» и бросил его в корзину для бумаг, а сам вновь расплылся в нежной улыбке, полной неземного тепла.

Впрочем, Маомао эта улыбка была безразлична. Ее волновала только награда за тяжкий труд, и господин сумел отыскать то, что она действительно всей душой желала.

– Хорошо! Приказывайте, господин Дзинси! – воодушевившись, воскликнула Маомао и принялась с усердием убирать чайник и сладости со стола своего благодетеля.

Глава 12

Среднее жертвоприношение

На следующий день после полудня Маомао, исполняя повеление господина Дзинси, пришла в книжные палаты и принялась изучать целый ворох свитков, что достал и принес по ее просьбе служивший там чрезвычайно бледный писарь. Судя по тому, что в палатах пребывал лишь он один, местечко ему досталось теплое – можно значиться на службе и не ведать забот и хлопот.

«Надо бы ему хоть иногда выходить на солнце, а то целыми днями сидит в затхлых комнатах, а это вредно», – подумала Маомао, учуяв в палатах стойкий запах плесени. Но делать нечего, пришлось смириться.

Исполняя порученное, она разворачивала свитки один за другим, и каждый из них отличался добротной

Склонив голову над свитками, Маомао просматривала одну запись за другой. Преимущественно туда вносили заурядные случаи и очевидные совпадения, но порою все же указывали достойные внимания события.

«Так-так, отравления едой…» – зацепилась Маомао.

Обычно люди травятся летом, весьма редко – зимой, а если уж осенью, то и гадать не надо, что грибами, – иных причин почти не бывает.

Выискав случаи отравления, Маомао попросила писаря принести еще летописей, где они встречаются, и тот с радостью взялся за дело. Похоже, он отчаянно скучал и только и ждал, когда кому-нибудь понадобится. Свое место службы он не слишком-то жаловал, ведь приходилось день за днем торчать в книжных палатах, где совершенно ничего не происходит, следовательно, и заняться нечем. Теперь же Маомао подметила за ним живой интерес: нет-нет, а украдкой взглянет, что она такое выискивает.

Узнав, каков он из себя, Маомао уже почти не обращала на писаря внимания. Вместо этого она стала раскатывать свиток за свитком, пролистывать книгу за книгой, пока не наткнулась на запись о сановнике с водорослями.

«Церемониальный приказ?» – вычитала она место, где служил сей господин.

Опираясь на те скудные знания, что остались у Маомао после тщетной попытки сдать экзамен, она припомнила, что в этом приказе заведуют делами просвещения и внешними отношениями, но больше ничего полезного в голове не осталось. И тут-то Маомао пожалела, что недостаточно старательно готовилась к испытанию на должность дворцовой девы, хотя господин Дзинси похлопотал за нее. Обернись все иначе, ей не пришлось бы ломать голову.

– Вам что-то неясно? – нарушил тишину писарь, которому явно не хватало солнца, – уж слишком бледен он был. Судя по всему, скука его совсем измучила.

– Извините, а какие служебные обязанности у человека на этой должности? – ничуть не смущаясь, спросила Маомао, хотя ее неосведомленность, быть может, была постыдна.

– А, они проводят обряды, – с легким превосходством ответил господин.

– Обряды… – пробормотала Маомао.

Ей пришло на ум, что недавно со склада как раз украли жертвенную утварь.

– Хотите, принесу вам книгу, где об этом сказано подробнее? – услужливо предложил писарь, но Маомао уже погрузилась в свои мысли и не слышала, о чем тот говорит.

Вдруг она вскочила с места и со всей силы хлопнула ладонями по длинному столу, да так, что писарь вздрогнул и попятился от нее.

– У вас есть что-то, на чем можно писать?! – чуть ли не вскричала она.

– Д-да.

Маомао снова пробежалась глазами по летописям и, когда писарь принес ей чистую бумагу, стала выписывать ведомства, к которым относились жертвы, и дни, когда те пострадали или бывало какое-нибудь происшествие. Когда случайности накладываются одна на другую, они превращаются в закономерности. И Маомао как раз искала возможность доказать, что все эти случайности сходятся. Стало быть, и не случайности они вовсе – это кем-то подстроено.

– Обряды… жертвенная утварь… – бормотала она.

Обряды, малые и великие, совершают круглый год, и в этом нет ничего удивительного. Великие обряды проводят выходцы из императорского рода, а малые остаются за старостами деревень.

Маомао разумно сочла, что, если кто-то пошел на такие крайности, дабы украсть жертвенную утварь, значит, ее ценность и почитаемость достаточно высоки и она используется в жертвоприношениях никак не ниже средних, также известных как чжун сы.

Связав утварь с ними, Маомао припомнила, что господин Дзинси часто проводит обряды, и тут же решила, что, раз он в них разбирается, быстрее будет узнать подробности у него.

– Вы спрашивали об обрядах? Хочу показать вам кое-что, – между тем предложил писарь, оживленный ее любопытством и присутствием. Он принес Маомао огромный свиток с чертежом.

– А что это?

Писарь развернул перед ней чертеж, и тот накрыл едва ли не весь длинный стол. Там изобразили план обрядового места. В центре располагался алтарь, над которым, по всей видимости, разместили занавеси, а у его основания стояла огромная жаровня, где, вне всяких сомнений, разводили огонь.

– Чудно́ устроено, не так ли? – спросил писарь.

– Верно.

Даже на плане обрядовое место казалось величественным. На занавесях, свисающих с потолка, красовались письмена – то были благословения, которые требовалось обновлять перед каждым новым обрядом.

«Сколько же труда стоит всякий раз снимать, спускать их на землю, поднимать новые и развешивать!» – ужаснулась Маомао, представляя, как тяжко приходится тем, кто тащит огромную лестницу и ставит ее так, чтобы можно было достать до потолка.

Ее размышления прервал писарь, сообщивший любопытную подробность:

– Особенность этого алтаря в том, что прямо под потолком поперечно подвешен огромный столб, с которого и свисают занавеси. Благодаря этому снимают не их сами, а всего-то спускают столб, дабы легко заменять благословения на новые.

– Вы, как погляжу, весьма осведомлены… – протянула Маомао и послала бледному писарю настороженный взгляд.

– А как же! Пусть и не без горечи, вынужден признать, что прежде книжных палат я служил на порядочной должности, но оступился, и меня сослали сюда, – без утайки сказал он, добавив: – Служил-то я как раз в Церемониальном приказе.

И тут-то Маомао поняла, отчего он так охотно помогает ей.

– Сперва я опасался, что устройство не выдержит, но, похоже, все надежно, можно не беспокоиться.

От его замечания у Маомао екнуло сердце.

– Устройство? – недоумевая, переспросила она.

– Смотрите, столб-то немаленький, и меня все тревожила мысль о том, что он может сорваться. Я даже направил вышестоящим предостережение насчет прочности, да вот после него-то меня и закинули в эту глушь.

Уставившись на чертеж, Маомао живо вообразила: если сломаются крепления и столб рухнет с потолка, больше всего пострадает тот, кто совершает обряд прямо у алтаря. И если это среднее или даже великое жертвоприношение, тогда может так статься, что понесет ущерб кто-то из высокородных господ…

«Прочность, прочность, прочность…» – крутилось у нее в голове.

Гигантский столб над алтарем должен был держаться на веревках, пропущенных через потолочные блоки, и те наверняка крепятся чем-то железным. Но что будет, если скобы сорвет?

«Прочность, прочность, прочность…» – твердила себе Маомао, пока не обратила внимание на жаровню, выставленную у алтаря.

Тут же ее мысль перескочила на другое, и она принялась лихорадочно соображать, какую жертвенную утварь украли со склада. И тут… ее как осенило. Озарение было столь велико, что Маомао, не удержавшись, с силой хлопнула по столу – писарь вздрогнул и съежился.

– Скажите, когда у этого алтаря будут проводить следующий обряд?! И где он находится?!

– Это Алтарь Небесного Свода,

Едва он договорил, как Маомао, побросав все свитки и книги, вскочила с места и стремглав выбежала из книжных палат.

* * *

«Алтарь Небесного Свода на западе!»

Пока Маомао бежала, в ее голове гудел рой всевозможных мыслей. Если ее догадки верны, то весь этот заговор задумали уже очень давно. Ни одно из событий не могло привести к нужному исходу, однако вереница случайностей стремилась к некой неизбежной концовке. Вероятно, злоумышленнику удалось извлечь для себя пользу из этих, на первый взгляд, ничего не значащих событий.

«Конечно, это только мои догадки! – одернула себя Маомао. – Предположения, не более! Но что, если они верны?»

К этому времени она уже добежала до пятиярусной округлой пагоды. По обе стороны от нее равноудаленно и соразмерно разместили малые павильоны. На ступенях же, ведущих к пагоде, выстроились рядами сановники, привлеченные к жертвоприношению. То, что они тоже причастны, Маомао сообразила по ритуальных одеяниям. Судя по всему, обряд был в самом разгаре.

– Стой! Тебе чего надо?! – немедленно окликнули Маомао.

Разумеется, ее заметили! Ведь в толпу нарядно одетых и богато украшенных мужчин вдруг затесалась какая-то оборванка!

Маомао недовольно прищелкнула языком, но медлить было нельзя. Ни господина Дзинси, ни верного Гаошуня не было, и она могла рассчитывать лишь на саму себя.

– Дайте пройти! – потребовала она.

– Нельзя! Идет обряд! – гневно сверкнув глазами, рявкнул на Маомао внушительного вида страж, вооруженный короткой палицей-канабо.

Он охранял порядок по долгу службы, и Маомао не могла его в этом упрекнуть. Разве что посетовать про себя, что ей никогда не хватает красноречия.

– Неотложное дело! Разрешите пройти!

– Как ты, низшая служанка, смеешь вмешиваться в богослужение?!

И снова прав! Низшей служанке мало что дозволено, ее слова ничего не значат. Послушается ее – и ему снимут голову с плеч. Однако Маомао не могла отступить.

«Может, и не случится ничего…» – подумала она, прекрасно понимая, что непоправимое становится явным тогда, когда уже слишком поздно. Если она сейчас испугается и не вмешается в обряд, то потом уже никого не спасет и ничего не исправит.

Страж возвышался над Маомао на целый сяку, и все же она умудрилась заглянуть ему прямо в глаза.

Между тем сановники, выстроившиеся у пагоды, уже роптали, косо поглядывая на забывшуюся девицу.

– Я не мешаю, а только предостерегаю! Там могут погибнуть! Прошу вас, остановите обряд!

– Это не тебе решать! Если есть что сказать, начни с письма! Напиши обращение и положи в ящик! – вмешался в ее беседу со стражником какой-то сановник и презрительно усмехнулся – терпеть выходки наглой служанки он не собирался.

– Будет поздно! Пропустите!

– Нет!

Спор ни к чему не привел, и Маомао могла бы сдаться, да только тем самым пошла бы против себя. Не желая уступать сановникам и стражу, она в ответ не менее презрительно ухмыльнулась и язвительно завела:

– В устройстве у алтаря обнаружен смертельно опасный изъян, и есть основания полагать, что это кем-то подстроено! Если сейчас же не впустите меня, потом придется горько жалеть! Я стою перед вами и предостерегаю о беде, а вы все отказываете!

Сказав так, Маомао нарочно прикрыла рот рукой и состроила удивленный вид, словно ее только что озарило:

– А! Так вот оно что… – Она хлопнула кулаком по ладони и ехидно заулыбалась. – Вы ждете, когда случится несчастье, потому и не пускаете. Значит, вы заодно с заговорщиками…

Не успела она договорить, как ей в голову прилетело что-то тяжелое. Придя в себя, она обнаружила, что уже лежит на земле, и перед глазами стоит одна белая пелена. Сообразив, что вот-вот лишится чувств, Маомао собралась с последними силами, не давая себе успокоиться.

Голос стража, ударившего ее, доносился как будто издалека, и Маомао не могла разобрать его слов. Было ясно одно: он впал в ярость. Что ж, неудивительно. Какой служилый человек стерпит, когда нахальная девка беспочвенно обвиняет его в предательстве? Тут кулак сам собой пойдет в ход – и думать не надо. Маомао разгневала его умышленно, а потому была не вправе винить стража за то, что тот треснул ей по голове. И все же сдаться она не могла.

Кое-как поднявшись, Маомао встала на четвереньки. Ухо горело, в глазах побелело… Спустя миг-другой понемногу стали возвращаться краски, и она, проморгавшись, увидела разъяренного стража, которого из последних сил держал какой-то сановник, не давая накинуться на нее.

«Поднять шум оказалось мало…» – горько подумала Маомао, ведь из алтарной части по-прежнему раздавалось пение, стало быть, обряд продолжался.

Из последних сил Маомао постаралась встать на ноги, и когда она подняла голову, на землю упали алые капли.

«Из носа течет…» – поняла она, но не испугалась.

Удар пришелся по виску, но боли как будто не чувствовалось – один лишь жар. Зажав пальцем ноздрю, Маомао шумно высморкалась, стараясь выгнать из носа кровь. Тут же сановники, окружившие ее, хором зашумели: видимо, орошать священную землю кровью считалось кощунством. Иначе говоря, Маомао позволила себе неслыханную дерзость, но бить повинные поклоны и сожалеть было некогда.

– Ну что, довольны?! – спросила она сразу у всех, но ответа не разобрала, поскольку толпа гудела, словно рой рассерженных пчел.

На препирания не осталось времени, нужно было сейчас же идти.

– Пустите! – вновь громко потребовала она.

Иначе будет поздно.

Иначе случится непоправимое.

И тогда…

…ей никогда не купят безоар!

Голова до сих пор отчаянно кружилась, в глазах стояла пелена, но лишиться чувств Маомао не имела права. Если сдаст, она упустит редчайшее сокровище!

Уставившись на стража, Маомао принялась уговаривать:

– Я же не прошу остановить обряд! Просто дайте пройти, как будто не заметили меня! А спросят, так скажите: прошмыгнула как мышка, не видели!

Нынешний император был милостив, так что в худшем случае казнят ее одну. Нет, она не собиралась покорно идти на виселицу или плаху и надеялась на заступничество господина Дзинси. Если же его покровительство не поможет, она уж лучше примет яд, чем будет покорно дожидаться казни.

– Если вы забыли, напомню: обряд проводят высокопоставленные лица! Случись с ними какая беда – и уже ваши головы полетят с плеч, а не моя! – прибегла к последнему доводу она.

Маомао даже не подозревала, кто проводит обряд в храме, но, судя по торжественной обстановке, то был чрезвычайно знатный господин.

Некоторые сановники, услышавшие отповедь Маомао, начали переглядываться и колебаться, подумывая уступить, но среди них находились и те, кто решительно противился вмешательству жалкой служанки.

– С какой стати мне верить словам сопливой девки? –

Теперь возразить было нечего. Зажмурившись, Маомао стояла в перекрестье взглядов и лихорадочно соображала, что бы такого сказать, как вдруг уловила чьи-то мерные шаги.

– А что скажете насчет моего слова? – раздался позади нее насмешливый голос, и Маомао тут же узнала человека, спросившего других.

Страж, высившийся перед ней непреодолимой преградой, невольно отступил на полшага. Лица сановников, окруживших Маомао, разом побелели, будто они знали, что с пришедшим господином лучше не связываться.

Маомао не стала оборачиваться к нему и всеми силами старалась сохранить спокойствие на лице, хотя висок надоедливо дергало с каждым ударом сердца, и не замечать его было трудно.

– Объясните-ка лучше, почему во дворце избивают юных девушек? Смотрите, она истекает кровью. И кто же ее ударил, а? – все тем же шутливым тоном продолжал пришедший господин, но в каждом оброненном слове чувствовался ледяной яд.

Взгляды толпы тут же устремились на стража, вооруженного палицей-канабо – тот вслед за многими разом побелел.

– Не вижу беды в том, чтобы удовлетворить просьбу девушки. Всю ответственность беру на себя, – подытожил господин за спиной Маомао.

«Вовремя же он явился, точно по злому умыслу», – съязвила она про себя, притом стараясь выбросить все лишнее из головы. Совершенно не важно, кто за нее вступился.

Не оборачиваясь, Маомао окинула взглядом толпу и бросилась к храму – прямиком в алтарную часть.

* * *

Благовонный дым и гарь от жаровни застлали Алтарь Небесного Свода плотной пеленой. Свисающие с потолка занавеси, исписанные изящно выведенными иероглифами, под звуки духовых и струнных неторопливо и торжественно колыхались, подхваченные сквозным ветерком. Считалось, что дым благовоний возносит эти благословения к небесам, обращая в молитву.

Вдруг в это священное место едва ли не ввалилась какая-то замарашка, и по рядам священнослужителей прокатился ропот.

«Видок у меня, должно быть, ужасный», – подумала Маомао, поймав на себе изумленные взгляды.

Все верно, другие и вправду ужаснулись ей: она ворвалась вся в поту, с высохшей кровью под носом и разводами на лице, к тому же Маомао страшно запыхалась и никак не могла отдышаться.

Она мельком подумала, что после всего надо бы хорошенько вымыться. Когда все кончится благополучно, она спросит у господина Гаошуня горячую ванну. Разумеется, воспользоваться теми, что стояли в крыле господина Дзинси, она не смела, поскольку стыдилась возможных расспросов. Но прежде надо было постараться сохранить голову на плечах.

На другом конце длинной ковровой дорожки алого цвета, ведущей к алтарю, стоял некий господин в темных одеждах. На голове у него был особый венец, украшенный множеством бусин, как у четок. Громовым голосом он возвещал собравшимся священные слова.

Маомао рванула к нему.

Перед жрецом пылала огромная жаровня, а прямо над головой поперечно висел гигантский и непомерно тяжелый на вид столб, украшенный занавесями и закрепленный веревками с металлическими скобами…

Вдруг раздался душераздирающий скрип, переходящий в визг металла, бьющий по ушам. Впрочем, Маомао могло и почудиться, ведь стояла она далеко и вряд ли могла хорошенько его расслышать за ропотом толпы. Но прислушиваться она не собиралась: едва расслышав звук, она бросилась вперед, прямо по роскошной ковровой дорожке.

Жрец заметил ее и обернулся. Не замедляясь ни на шаг, Маомао с разбегу влетела в него, обхватила за бока и повалила на пол. Тут же раздался жуткий треск, а затем грохот, от которого едва не лопнули перепонки. Чудовищная боль пронзила ногу Маомао. Она с опаской обернулась и увидела, что столб рухнул прямо подле них. Отлитый глыбой из металла, при падении он оцарапал ей икру, но кожу рассекло так широко и глубоко, что можно было подумать: рубанули тесаком и снесли целый кусок.

«Придется зашивать…» – спокойно подумала Маомао

Приподняв подол, она уж было забралась в потайную складку за иглами и снадобьями, как вдруг чья-то крепкая рука с угловатой ладонью схватила ее за пальцы. Маомао подняла голову – на нее смотрел жрец. Он был так близко, что у самых ее глаз качались бусины его венца, укрывавшие молодого господина до самого носа. За ними блестели темные, словно обсидиан, знакомые глаза.

– Не понимаю, что происходит?! – возмутились певучим и чистым голосом, и отчего-то думалось, что его обладатель сошел с самих небес.

Жрец поглядел на столб, рухнувший с потолка и теперь лежащий подле них. Еще бы немного – и несчастный встретил бы свою смерть.

– Господин Дзинси? Можно мне безоар? – узнав жреца, оторопело попросила Маомао.

Миг назад он проводил обряд у алтаря, а теперь сидит вместе с ней, и она до сих пор не задумалась, что он здесь делает. А ведь это был самый важный и насущный вопрос!

– Сейчас не до безоара! – рассердившись, вскричал господин Дзинси.

Прекрасные черты исказило какое-то горькое чувство. Потянувшись к Маомао, он ни с того ни с сего взял ее лицо в ладонь так, чтобы скользнуть подушечкой большого пальца по ударенной щеке.

– Что с лицом? Отчего битая? – прошептал господин. В его глазах читалась боль.

Маомао не понимала, почему он глядит на нее с такой жалостью и участием. Впрочем, ее куда больше занимало другое: как бы остановить хлещущую из раны на ноге кровь.

– Позвольте мне зашить ногу… – слабым голосом попросила она.

Боли почти не было, только сильно жгло. Маомао попыталась было согнуться и получше разглядеть рассеченное место, но ее вдруг повело в сторону.

– Что с тобой?! – откуда-то издалека донесся голос господина Дзинси.

«Плохо дело…» – с трудом подумала Маомао, чувствуя, что ее уносит далеко-далеко и она уже не в силах сопротивляться.

Все перед глазами заволокло белой пеленой, и Маомао, растворяясь в ней, отрешенно думала, что лучше бы господин молчал, а не кричал ей в лицо, тряся за плечи.

Глава 13

Цветки мандалы

Маомао чудилось, что ее словно покачивает на волнах: туда – сюда, туда – сюда. Откуда-то слышались и щекотали нос легкие ароматы благовоний, какие сыщешь разве что у высокородных господ. Ей думалось, что ее положили на носилки и несут, несут куда-то… Впрочем, покачивало ее недолго. Чуть забылась – и вот она уже где-то лежит, как будто даже в мягкой постели. Утопая в этой простой, но благодатной неге, Маомао потеряла счет времени…

* * *

«Где я?» – с трудом разлепив веки, первым делом удивилась она, поскольку увидела перед собой роскошный балдахин. На самом деле, довольно знакомый. Именно с него она каждый день смахивала пыль.

Ее окружали ароматы благовоний, причем высочайшего сорта, ведь в них использовался драгоценный сандал.

Связав балдахин

– Очнулась? – спросили у нее спокойно и ласково.

Переведя взгляд, Маомао увидела на длинной скамье старшую прислужницу господина – та мигом поднялась, подошла к прикроватному столику, взяла с него кувшин и плеснула в чашу для питья воды.

– Господин Дзинси лично перенес тебя сюда. Сказал, не дело оставлять у лекаря, – с улыбкой на устах рассказала госпожа Суйрэн и подала чашу.

Маомао взяла и отпила немного. И только тогда обнаружила, что лежит в постели в ночном халате. Голова еще раскалывалась, ногу сводило судорогой.

– Тихо, не шевелись! – предупредила госпожа. – На тебе ведь пятнадцать швов!

Приподняв одеяло, Маомао увидела, что ее левая нога туго перевязана. Рана пульсировала тупой болью – видимо, Маомао напоили каким-то отваром. Ощупав голову, она почувствовала под пальцами повязку.

– Знаю, ты только очнулась, а я уже с просьбой, но прости уж старуху. Могу ли я позвать господ? Или сначала переоденешься?

У изголовья кровати Маомао увидела бережно сложенные одежды. Сообразив, что дело не терпит отлагательств, она кивнула госпоже Суйрэн и потянулась к приготовленному.

* * *

Вскоре Суйрэн ввела в спальню господина Дзинси его самого, господина Гаошуня и Басэна. Маомао встретила их уже одетой и устроившись в кресле, хотя прислуге запрещено сидеть при высокородных господах. Впрочем, на сей раз госпожа Суйрэн милостиво позволила Маомао не стоять, и та с радостью воспользовалась послаблением.

– Что ты там устроила?! – с порога накинулся на нее Басэн.

Лицо его было перекошено от досады и гнева, и он вперил в Маомао обвиняющий взгляд.

– Тише, Басэн! – сурово осадил его господин Гаошунь.

Тот недовольно прищелкнул языком. Чуть успокоившись, он опустился на ближайший стул. Что до господина Дзинси, то он молча устроился на длинной скамье. Лицо его сохраняло полнейшую безмятежность.

«Понимаю… Наш господин едва остался цел, вот Басэн и не стерпел», – подумала Маомао, хотя чувствовала, что порицания не заслужила, вот и не стала оправдываться, а лишь с бесстрастным видом отпила из чаши немного воды.

Спрятав кисти в рукавах, господин Дзинси остановил на Маомао внимательный взгляд и строго потребовал:

– Изволь объясниться, какие обстоятельства привели тебя к алтарю и как ты узнала, что столб упадет.

– Хорошо, – кивнула Маомао и с глубоким вздохом поставила чашу обратно на столик. – Начну с того, что в этом деле странным образом переплелась целая череда случайностей. Однако этой чередой воспользовались с умыслом, и потому происшествие у алтаря уже нельзя счесть несчастным случаем.

Маомао знала лишь о нескольких звеньях этой цепи, но как далеко она протянулась?

Первой в этой череде стала смерть высокопоставленного сановника Конэна в прошлом году. Затем – небольшой пожар, который охватил один из складов, и он позволил выкрасть из другого склада жертвенную утварь. Примерно в ту же пору сановник, ведавший теми складами с утварью, отравился водорослями и слег.

– Неужели все было подстроено? – ошеломленно спросил господин Дзинси.

– Боюсь, что да, – подтвердила Маомао. – Мне вспоминается еще одно дело, которому я прежде не придавала значения.

Никто не мог сказать точно, какую именно жертвенную утварь украли со склада, однако это должны быть вещи безусловно ценные и пригодные для проведения торжественных обрядов. Обычно такие предметы изготавливают первые мастера столицы, и как раз недавно один такой умелец почил с миром, оставив трем сыновьям престранное завещание…

– Ты о том почившем тиснильщике? – угадал и вместе с тем поразился своей же догадке господин Дзинси.

– Верно, – согласилась Маомао, про себя отметив, что господин обладает живым умом.

Она не знала, отчего умер тот тиснильщик, но предполагала, что он отравился свинцом. Все-таки ремесленникам его рода занятий весьма трудно избежать печальной участи – они ежедневно обращаются с металлом. С другой стороны, его естественная смерть могла только выглядеть таковой. К примеру, ему подарили вино и чашу для него, и он пил из нее, пока совсем не ослаб. И это лишь один из многих возможных способов скрытого убийства.

– Тиснильщик при жизни не спешил передавать сыновьям тайны своего мастерства, – заметила Маомао. – Если бы загадку не разгадали, он бы унес их с собой в могилу, что было бы только на руку злоумышленнику.

Выходит, заговорщик заранее знал, в чем заключается тайна почившего тиснильщика и ценность его мастерства. Пусть и не во всех подробностях, но секреты сплавов он выведал точно.

– Хочешь сказать, что со склада похитили утварь его работы? – спросил господин Дзинси.

Маомао покачала головой.

– Напротив. Те изделия, что похитили со склада, тут же заменили теми, что выковал мастер.

Сказав так, она взяла со столика бумагу и кисть и наскоро набросала чертеж Алтаря Небесного Свода: посередине внизу располагались пузатая жаровня и алтарь, а над ними свисал столб с занавесями. Он держался на веревках, пропущенных через потолочные блоки и натянутых донизу. Верхние и напольные веревки скреплялись металлическими скобами.

– Говорили, что пропала разная жертвенная утварь, но не украли ли еще что-нибудь? – прежде собственных объяснений решила узнать Маомао. – Поскольку эти скобы используются в устройстве алтаря, разве не должны их украсить искусным тиснением? Чтобы, как и прочая жертвенная утварь, они представляли высшую ценность?

– Вполне возможно… – неопределенно ответил Гаошунь.

Ни его, ни господина Дзинси не посвящали в такие подробности кражи, а потому ни тот ни другой не могли сказать с уверенностью.

– Я заметила, что веревки, которые держали металлический столб под потолком, тянулись как раз над жаровней. Предположим, в какой-то миг скобы на канатах до того нагрелись, что поплыли от жара и выпустили веревку.

– Глупости! – фыркнул Басэн. – От таких хлипких скоб избавились бы сразу после выплавки! Не может такого быть, чтобы алтарь устроили из чего-то горючего или легко плавящегося!

– Но столб рухнул, – спокойно возразила Маомао. – Скобы попросту оплавились.

– Сомневаюсь, что жар от жаровни способен оплавить скобы. Уверен, эти тонкости предусмотрели при строительстве алтаря, – поддержал Басэна господин Дзинси.

– Нет, способен. И скобы оплавились, – настояла на своем Маомао, находясь в перекрестье взглядов трех господ. – Каждый металл по отдельности плавится при довольно высоком жаре. Однако сплав из разных металлов может плавиться при жаре гораздо слабее, чем металлы, входящие в его состав, – напомнила она о тонкостях тайного искусства почившего тиснильщика.

Такой способ плавления известен с глубокой древности, но до сих пор любой сплав требовал сильного жара. Однако покойный тиснильщик подобрал особое соотношение металлов, способное плавиться уже при жаре от жаровни, в чем и заключалось его великое открытие. Именно из этого тайного сплава были отлиты скобы, которые выпустили веревки.

После подробнейших объяснений Маомао в спальне господина Дзинси воцарилась гробовая тишина. Слышалось лишь хлопотание госпожи

Если бы Маомао не заметила нависшую над господином Дзинси беду, он мог бы погибнуть на месте. Злоумышленнику не повезло: он не учел, что одна ничтожная служанка захочет вмешаться и все расстроить.

«Кто же он такой?» – задумалась Маомао, глядя на лучезарного евнуха.

Она не посмела бы расспрашивать его, ведь бедна и безродна, а таким не дозволено дознаваться у господ. К тому же она давно решила, что не будет совать нос в чужие дела. И все же Маомао вполне разумно предположила, что все эти случаи как-то связаны. Злоумышленник прячется в тени и ловко дергает за ниточки.

– Это все, о чем я могу сказать с уверенностью, – наконец закончила она.

Маомао не сомневалась, что господин Дзинси и его верный слуга живо найдут всех причастных. Притом она допускала, что господин Лихаку тоже занят поисками.

Вдруг ей припомнилась высокая дворцовая дева, которую она кое в чем подозревала, но Маомао, опустив взгляд и покачав головой, поспешила отбросить эти досужие домыслы. Нет, дела этой Суйрэй ее ничуть не касаются.

Но как бы Маомао ни пыталась забыть, бесстрастное лицо девы, будто ей весь мир опротивел, так и стояло перед глазами. А в ушах слышался холодный голос, сухо говорящий о некой траве, способной возвращать людей из мертвых…

* * *

Как и предполагала Маомао, господин Лихаку времени зря не терял и действительно занялся поисками. И когда она очнулась и несколько пришла в себя, он поспешил явиться к ней и сообщить кое-что новое о некой дворцовой деве по имени Суйрэй. Оказалось, ее нашли мертвой: она приняла яд. Услышав о преждевременной кончине девы, Маомао не знала, что и думать.

Господин Лихаку поведал, что, когда он вместе с другими служилыми ворвался в ее покои, Суйрэй уже лежала на постели не шелохнувшись. В чаше, опрокинутой подле, нашли яд, и вызванный на осмотр лекарь подтвердил смерть несчастной.

Суйрэй сочли преступницей, а потому не удостоили погребения. Ее тело уложили в гроб и должны были сжечь на следующий день, а пока оставили в особом месте, где хранят трупы умерших узников.

Маомао поразилась, сколь молниеносно действовали все ведомства. Она не знала, чья это заслуга, – то ли господин Лихаку привел неопровержимые доказательства, то ли следствие уже давно велось втайне, – но все сводилось к одному: виновной назвали только Суйрэй.

«Она что, в одиночку все продумала? До таких мелочей?» – удивилась Маомао.

Конец дела ее ничуть не удовлетворил, и она никак не могла успокоиться. Ее не покидало ощущение, что Суйрэй только сделали крайней, а подвох кроется в чем-то ином.

«Разве после таких слов принимают яд?..» – усомнилась Маомао.

Она прекрасно понимала, что за все их короткое знакомство они с Суйрэй едва ли перекинулись парочкой фраз. Разумеется, так скоро душу другого не узнать, не постигнуть. Да, на первый взгляд могло показаться, что Суйрэй смертельно устала от жизни и ей уже все безразлично… Но все-таки Маомао видела за ее словами нечто иное… нечто странное… Ей показалось, что эта дворцовая дева будто бы желает помериться силами…

«Это все догадки, точно сказать нельзя», – одернула себя Маомао и не стала ничего говорить господину Лихаку или кому-нибудь еще.

Промолчав, она вернулась к своим повседневным заботам, как и должно хорошей служанке. И все-таки…

* * *

…любопытство возобладало.

– Господин Дзинси, не откажите в просьбе, – тихо начала Маомао.

Она нашла лучезарного евнуха вскоре после беседы с господином Лихаку.

– Я хотела бы поговорить с лекарем, который осматривал тело той дворцовой девы. И встретиться в хранилище тел.

Подивившись тому, что его просят о таком трудном и мрачном распоряжении с улыбкой на лице, господин Дзинси оторопело дал свое согласие.

* * *

В хранилище тел царил вечный полумрак, пропитанный трупным смрадом. В углу громоздились пустые гробы, поджидая новых преступников. Чуть в стороне стоял тот, в который уложили Суйрэй. На его боку виднелся черно-белый ярлык.

Обычаи в империи были таковы: всякий преступник, встретивший свою кончину в узилище, не мог надеяться на могилу – его тело непременно сжигали.

Вместе с Маомао в хранилище явились господин Дзинси и господин Гаошунь. Последний явно был не в духе, поскольку тревожился, что его хозяин вздумал посетить столь нечестивое место, однако противиться его желанию не смел.

Вызванный в хранилище лекарь выглядел осунувшимся, если не изможденным, и Маомао прекрасно понимала почему, ведь приглянувшаяся ему дева мертва, к тому же ее обвиняют в тяжком преступлении.

«Или же он мрачен по иной причине?» – стала гадать Маомао.

Если вскрытие проводил именно он, то вполне мог узнать нечто такое, что прочие никогда бы не выяснили…

– Спрошу прямо, – сразу начала она. – Случаем, тот яд, который приняла дворцовая дева, изготовлен не из цветков мандалы?

Нога Маомао еще болела, и в хранилище она сидела на стуле, который любезно принес для нее господин Гаошунь. В руке она сжимала черенок мотыги, которую добыл он же. Стоит добавить, что господин Дзинси с порога поглядывал на Маомао с легким недоумением, но та не считала нужным раньше времени что-либо ему объяснять.

Едва вопрос сорвался с ее уст, как приглашенный лекарь страшно побледнел. Но промолчал, не желая ни возражать, ни подтверждать сказанное – лишь уклончиво качнул головой.

– Трудно сказать, – наконец вымолвил он. – Судя по состоянию тела, вероятность высока, но она выпила смесь из многих трав, на глаз не определить.

Маомао заметила, что лекарь отвечает с осторожностью, но говорит чистую правду, ведь на глаз и она бы не смогла разобрать, что намешано в яде.

– Позади конюшни на пригорке разбили грядки. Вы там выращивали цветки мандалы, не так ли? – продолжала наседать Маомао. – Сейчас не сезон, они не цветут, но у вас в кладовой наверняка есть запасы.

Цветки мандалы крайне ядовиты, хотя в малых дозах они способны обезболить. Лекарь, очевидно, понимал, что Суйрэй могла заполучить цветки из его кладовой, так что предусмотрительно промолчал.

«Умен, – заключила Маомао, – да только врать без толку».

Она знала, что цветки мандалы весьма часто путают с вьюнками из-за крайнего сходства тех и других. Подумав об этом, она тут же припомнила холодное лицо высокой дворцовой девы и то,

– Что ж, предлагаю посмотреть, какой яд она приняла на самом деле.

Сказав так, Маомао поднялась со стула, оперлась на мотыгу и заковыляла к гробу, отмеченному черно-белым ярлыком.

– А? Как это?! – в ужасе вскричал лекарь.

– Молчите и не мешайте! – рявкнула Маомао, замахиваясь мотыгой.

Ничуть не сомневаясь, она вогнала ее в щель между крышкой и самим ящиком гроба и надавила на рукоять как на рычаг. Гвозди, державшие крышку, протяжно заскрипели, покидая дерево, и стали потихоньку выкорчевываться. Маомао не спешила, но и не позволяла себе мешкать, а настойчиво, без тени чувства на лице, давила на черенок, вынуждая гроб открыться. Остальные и не думали помочь – все стояли в немом изумлении.

Когда последние гвозди поддались и вышли из ящика, крышка гроба сдвинулась и отвалилась. Оказалось, что внутри лежит какая-то белая как полотно женщина, похожая на ночных пташек, которых то и дело находят под мостами бездыханными.

– Это… не Суйрэй! – не сдержал крика придворный лекарь.

Крупно задрожав, он рухнул на колени рядом с гробом.

«Надо же… Если притворяется, то он лис похлеще всякого», – не без яда подумала о страдальце Маомао.

Только ужас на лице лекаря говорил сам за себя. Похоже, он и вправду верил, что девы, к которой он прикипел душой, больше нет на свете.

– Уверены, что то тело, которое вы осматривали, принадлежало Суйрэй? – безжалостно уточнила Маомао.

– Разумеется! Я бы ни с кем ее не спутал. Сердце не билось, пульс не прощупывался. Она лежала такая безмятежная…

Несомненно, лекарь обращался с телом своей возлюбленной как можно бережнее, на что Суйрэй и рассчитывала. Она знала, что он не станет вскрывать ее, выискивая яд и определяя его состав.

– Она воспользовалась вашей добротой, – не желая потакать его горю, жестоко сообщила Маомао.

Естественно, сей господин впал в безудержный гнев. Он едва не накинулся на Маомао с кулаками, но его вовремя придержал за плечо господин Гаошунь.

Маомао было очевидно, что Суйрэй воспользовалась цветками мандалы. Впрочем, та могла смешать и другие яды, ведь доступ к лекарственной кладовой у нее был. Если проверить полки, недостача обнаружится легко и просто, но подозревать лекаря в пособничестве не следовало – разве что в халатности.

– Как это все понимать? – нахмурившись, стал вопрошать господин Дзинси у Маомао. – Хочешь сказать, тело подменили?

– Именно так. Пусть гроб готовились сжечь, если бы он полегчал, это вызвало бы подозрения.

В хранилище тел в трупах нет недостатка. Всегда можно найти мертвеца, поджидающего своей очереди на сожжение. Сюда же постоянно приносят новые гробы. Неудивительно, что кто-то, воспользовавшись суматохой, с легкостью подменил тело Суйрэй.

– И где же она? – недоумевал господин Дзинси. – Выносить ее – не менее подозрительно.

– К чему нести? Она сама встала и ушла, – спокойно поправила его Маомао.

Ее слова грянули словно гром среди ясного неба.

– Господин Гаошунь, не могли бы вы осмотреть пустые гробы? – следом попросила Маомао у верного слуги.

Она пошла бы сама обшаривать каждый ящик, да только рана на ноге давала о себе знать.

Гаошунь принялся за дело без лишних слов. Вскоре среди громоздящихся друг на друге гробов он выискал один приметный и вытащил его на середину хранилища. Вместе с тем стало ясно: таскать такую тяжесть по силам разве что весьма крепкому мужчине, но лучше сразу двоим.

– Здесь на крышке видны дыры от гвоздей, – указал господин Гаошунь.

Маомао, прихрамывая, приблизилась к нему и взглянула на находку сама.

– Видимо, в нем и лежала Суйрэй. Покоилась, как мертвая, и ждала, когда за ней придут. Когда ее сообщник открыл крышку, Суйрэй уже успела вернуться к жизни. Затем гроб подменили, а она переоделась носильщиком и, затерявшись среди них, покинула хранилище тел. Благодаря высокому росту она ничуть не выделялась среди мужчин. – Сказав так, Маомао обернулась к лекарю и спросила: – Вы знаете, что есть средство, приняв которое, сойдешь за мертвого?

– Слышал от кого-то, но не представляю, как готовить, – растерянно пробормотал тот.

– Я тоже плохо осведомлена, но слышала, что его готовят из цветков мандалы и яда иглобрюха.

Отец Маомао однажды обмолвился, что в чужедальней стране есть лекарство, которое сначала убивает, а потом оживляет. Его варят из двух смертельных ядов. Если строго отмерить и смешать их, они пресекут действие друг друга, и человек, сочтенный мертвым, через некоторое время восстанет.

Отец, конечно, никогда бы не стал варить подобное лекарство и тем более учить Маомао готовить его. Она сама разузнала о нем из отцовых книг, написанных на иностранном языке. С помощью купцов она выучилась чужеземной грамоте и понемногу прочла все эти книги, собирая драгоценные знания по крупицам. Но позже отец поймал ее за этим занятием и сжег все трактаты до единого.

– Как же она понадеялась, что все выйдет? – крепко удивился господин Дзинси.

– Перед лицом смерти терять уже нечего. Я бы тоже осмелилась, – ничуть не сомневаясь, выдала Маомао.

– Да ты и без угроз примешь яд…

Она сделала вид, что не слышит его упреков.

– Раз тела нет, – вместо этого стала рассуждать Маомао, – значит, ее отчаянная выходка оказалась оправданна. Не обнаружь мы подмену, другие бы сочли, что ее предали огню, и Суйрэй оставила бы всех с носом.

«Но я не дам тебе обвести меня вокруг пальца!» – пообещала себе Маомао, уставившись на гроб, где лежала женщина, которой подменили тело Суйрэй.

Во всей этой истории не было ничего забавного, однако из груди Маомао вырвался тихий смешок. Она понимала, что радоваться у гроба неуместно, но смерть незнакомой женщины ничуть ее не трогала. В конце концов Маомао не удержалась и захихикала – то был смех несказанного удовольствия. Он зарождался в глубине ее души вместе с неведомым чувством, которое мгновенно захватило Маомао.

– Раз жива, хотелось бы встретиться… – сквозь хихиканье прошептала она.

Нет, Маомао не желала поймать преступницу, а искала встречи по совершенно иной причине: Суйрэй хватило ума и храбрости подвергнуть свою жизнь опасности, дабы всех обмануть. Маомао восхищалась этой удивительной девой. Было бы жаль, умри она раньше срока. Эта мысль так захватила Маомао, что ей уже было не до страха или сострадания.

«Лекарство, что возвращает из мертвых! Хочу, чтобы она показала, как его готовить!» – изнемогая от волнения, всей душой пожелала Маомао.

Лишь подумав об этом, она расхохоталась так громогласно и с таким надрывом, что трое мужчин, сопровождавших ее, уставились на Маомао как на умалишенную.

Спохватившись, что невольно открыла свои истинные чувства, Маомао уняла хохот, успокоилась, прокашлялась, после чего, обернувшись к лекарю, попросила:

– Простите, не могли бы вы наложить новые

Вместе с тем она приподняла подол юбки и оголила ногу, показав повязку, пропитанную свежей кровью.

– Что же ты раньше не сказала?! – рявкнул на нее господин Дзинси, и его крик разошелся эхом по хранилищу тел.

Глава 14

Гаошунь

После купания господин Дзинси отдыхал в своем кресле и неторопливо попивал вино из чаши, растягивая удовольствие от вкуса. В последнее время на него навалилось столько дел, такая головная боль! Беда за бедой, и нет им конца, а накануне он и вовсе чуть не погиб.

Историю с исчезновением Суйрэй из хранилища тел решили скрыть, поскольку так было удобнее императорскому двору. Но прежде ответственные лица расспросили гробовщика, которому ведомства сделали последние несколько заказов, и так выяснилось любопытное: мерки Суйрэй он не получал, а ведь ей требовался особый гроб ввиду ее высокого роста.

Дворцовая дева Суйрэй оставалась личностью весьма загадочной. Ее приятель-лекарь был близок с ней оттого, что она приходилась его учителю приемной дочерью. Несколько лет назад сей господин, разглядев в ней талант, взял девочку на попечение. Но как она жила раньше и откуда родом – никто не знал.

«Еще выведывать и выведывать…» – мрачно подумал господин Дзинси.

Что ж, ему не привыкать, ведь не раз бывало, что новое дело возникает, когда еще старое толком не разрешилось. В таких случаях, когда и не знаешь, за что хвататься, он предпочитал просто держать все сведения и обстоятельства в уме и справляться с трудностями по мере их появления.

Вдруг треск тлеющих углей, уложенных в жаровню, оторвал господина Дзинси от его безрадостных мыслей. Поежившись от холода, он запоздало заметил, что за окном уже лежит снег.

Когда господин накинул на себя теплый халат, лежавший на длинной скамье, во входную дверь его крыла кто-то постучался. Комнаты в павильоне располагались таким образом, чтобы он, даже не покидая спальни, мог слышать, когда гость просится к нему.

Господин Дзинси прислушался и по одним лишь шагам по дощатому полу в коридоре узнал, кто к нему пожаловал. Обычно он всегда угадывал – угадал и на сей раз. К нему торопился войти его верный слуга с извечно мрачным лицом и узнаваемой глубокой складкой между бровями.

– Я проводил Сяомао, – доложил Гаошунь, едва переступив порог спальни.

– Спасибо. И прости, – коротко поблагодарил его хозяин.

Недавно он поручил Гаошуню сопровождать госпожу травницу всякий раз, когда во дворе стемнеет, отговорившись тем, что недавно она, спасая его, повредила ногу, и что он якобы опасается, как бы рана снова не открылась. Если учесть безумства госпожи травницы, с нее станется.

Но у его опеки была и другая причина. Господина Дзинси куда больше волновал чудак-стратег по имени Лакан. Судя по всему, он приходится госпоже травнице настоящим отцом. И между ними, как мог наблюдать господин Дзинси, сохранялся серьезный разлад. Как бы то ни было, опасаться его стоило, ведь каждый во дворце знал, что от господина Лакана можно ожидать каких угодно чудачеств.

Господин Дзинси слышал, что в тот день, когда рухнул столб, госпожа травница сумела пробиться к алтарю сугубо благодаря вмешательству военного советника. А того стража, что посмел поднять руку на юную служанку, по всей видимости, теперь гоняют по мелким поручениям так, чтобы он не знал покоя.

Следует сказать, что Гаошунь выгодно отличался от всех прочих подчиненных тем, что исполнял порученное без лишних вопросов, притом не заглядывая своему господину в глаза, силясь угадать, в хорошем ли он расположении духа. Услужливость без раболепства – вот за что господин Дзинси ставил Гаошуня превыше многих.

Гаошунь сделался его наставником, когда Дзинси только-только отняли от груди. Было время, когда они жили порознь (тогда Гаошунь часто отбывал по поручениям), но с первых же лет он выступал вечным учителем и ближайшим сторонником своего господина. Вдобавок именно супруга Гаошуня вскормила младенца-Дзинси, и он чувствовал себя в неоплатном долгу перед этой четой.

– Завтра надобно во Внутренний дворец, – напомнил слуге юный господин.

– Да, – подтвердил Гаошунь и поднес ему кувшин с отваром и две серебряные чаши.

Разлив отвар поровну, первую чашу он, поморщившись, приговорил сам. Обыкновенно все кушанья и питье проверяла на яд госпожа травница, но в данном случае от нее, как и от любой женщины, было бы мало проку. Отвар имел странный сладковатый привкус и обнаруживал свою силу лишь при ежедневном питье.

– Думаю, не отравлено. Вкус тот же, – немного погодя доложил верный слуга.

«И весьма противный…» – не преминул добавить господин Дзинси.

Для этого особого отвара разводили муку, получаемую из клубней картофеля, растущего в заморской стране. Господин Дзинси и Гаошунь вынужденно принимали его каждый день вкупе с некоторыми другими яствами и снадобьями.

– Ясно, – безрадостно откликнулся господин, понимая, что теперь настал его черед.

Подхватив чашу, он зажал нос пальцами и одним духом выпил до дна. Отерев уголки рта тыльной стороной ладони, господин Дзинси принял из рук Суйрэн другую чашу – то была остуженная кипяченая вода, необходимая, чтобы избавиться от гадкого привкуса. Господин уже пять лет кряду принимал сей отвар, однако так и не сумел привыкнуть ни к вкусу, ни к запаху.

– Не следует зажимать нос на людях, – пожурила господина Суйрэн.

– Знаю.

– Такой жест позволяют себе разве что мальчишки.

– Знаю, – нахмурившись, повторил тот и нарочно пересел на длинную скамью.

Громкость голоса, вежливость речи, походка, умение себя держать – всему приходилось уделять самое пристальное внимание. Ведь евнух по имени Дзинси никаким евнухом не был. Он – самый что ни на есть мужчина двадцати четырех лет, одаренный всеми достоинствами. И теперь сей муж, выпрямившись на скамье, упорно стремился принять знакомый и всем известный облик «евнуха Дзинси», да только горькое послевкусие от выпитого отвара не давало надеть на себя привычную маску, отчего хозяин сей личины кривился сам собой.

Гаошунь, наблюдая все это время за господином, вновь нахмурился и справедливо заметил:

– Не нравится – не пейте

– Но ведь надо же сойти за евнуха, – возразил тот.

Пять лет минуло с тех пор, как он вошел во дворец нынешнего владыки. Целых пять лет! И вот уже шестой год господин Дзинси носит свою уродливую личину. Все это время он пил отвар, подавляющий мужское естество, хотя никто его не заставлял идти на эту жертву. Даже сам император дал ему полную свободу, наказав лишь не трогать наложниц среднего ранга и выше.

Устав наблюдать чужие мучения, Гаошунь, обхватив пальцами переносицу, потер местечко у самых глазниц и бесстрастно предупредил:

– Будете пить дальше –

От этих слов господин Дзинси поперхнулся и, не выдержав, прыснул водой, которую только что отпил из чаши. Кое-как отплевавшись, он с обидой поглядел на Гаошуня – тот ответил долгим и весьма красноречивым взглядом. И без слов было ясно, что он хочет сказать: позвольте и мне иметь свое мнение и выдавать его при всяком удобном случае.

– Это и тебя касается! – не выдержав, выпалил господин Дзинси.

– Что вы! В прошлом месяце у меня уже родился внук.

Дети Гаошуня давно уже были взрослыми, и он таким образом намекал, что новых заводить ему незачем.

– Не напомнишь, сколько тебе лет?

– Тридцать семь от роду.

В восемнадцать Гаошунь взял себе жену, и спустя год они с супругой родили троих, одного за другим. Господин Дзинси приходился его детям молочным братом и чаще всего виделся с самым младшим из троицы, Басэном. Кстати сказать, когда пришлось расследовать таинственный случай с сановником, отравившимся водорослями, как раз младший сын Гаошуня был послан сопровождать госпожу травницу.

– Так это старший одарил тебя внуком?

– Да. А младшему пора бы подыскать жену.

– Ему всего-то девятнадцать!

– Именно. Как и вам, господин.

Гаошунь предусмотрительно не добавил к «господину» имя Дзинси, ведь личине лучезарного евнуха уже исполнилось двадцать четыре года, а оскопили его, согласно задумке, пять лет тому назад, так что девятнадцать ему быть никак не могло.

По лицу Гаошуня было видно, как он хочет что-то сказать. Быть может, как и император когда-то, он отчаянно намекал своему хозяину: уж мочи нет, поскорее заведите себе наложницу!

Но его молчаливая мольба не впечатлила господина Дзинси. Сохраняя полнейшую невозмутимость на лице, лучезарный евнух с удобством устроился и закинул ногу на ногу.

– Уж будьте милостивы, успеть бы обнять внука… – не добившись своего, пробормотал Гаошунь, и в его словах слышалось: доведите уже дело до конца, и поживее.

– Постараюсь… – сумрачно ответствовал господин Дзинси.

Тут расторопная Суйрэн поднесла господину Гаошуню чашу с горячим чаем, и тот, приняв ее с благодарностью, немного из нее отпил, а после вновь направить на своего господина давящий укоризной взгляд. Стараясь не обращать на него никакого внимания, господин Дзинси одним глотком осушил свою чашу с водой.

* * *

Согласно установленному обычаю, господин Дзинси в очередной раз безо всяких помех совершил обход первых подруг-фэй его величества. За другими хлопотами он успел заметить, что новая наложница Лоулань живет без тени смущения или неловкости. Ее приход во дворец был в известном смысле навязан государю, и теперь господин Дзинси справедливо опасался, как бы между почтенными подругами не вышло новых склок.

Впрочем, ни наложница Гёкуё, ни наложница Лихуа не обладали вспыльчивым нравом, чтобы по каждому поводу выказывать свое недовольство. Прежде случалось, что они бывали в ссоре, но те времена скорее были исключением, дурной порой, а ныне они стремились держаться порознь.

Что же до Лишу дэфэй, то ее кроткий нрав и вовсе не позволял затевать ссору первой. Конечно, на опрометчивый шаг ее могли подтолкнуть личные прислужницы, и господин Дзинси благоразумно держал в уме эту возможность.

Посетив Гранатовый дворец, где прежде жила наложница Адо, а теперь хозяйничала госпожа Лоулань, господин вновь почувствовал странное одиночество. Там, где раньше все было просто, сдержанно и без излишеств, вдруг стало до нестерпимого тесно от кричащей роскоши. Отец Лоулань шуфэй некогда снискал благоволение прежней владычицы, покойной императрицы-матери. Именно он довел число дворцовых служанок до трех тысяч.

Ныне император более всего благоволит наложнице Гёкуё, следом идет наложница Лихуа. Правда, государь поставлен в такое положение, что не может посещать лишь двух своих любимых подруг, а других не замечать вовсе.

Дворец императорских жен, пусть и способствует делу установления равновесия и спокойствия во власти, также с легкостью может все разрушить. Руководствуясь этими соображениями, государь не может выказать наложнице Лоулань пренебрежение и старается навещать ее хотя бы раз в десять дней. Сие, вне всяких сомнений, тревожит других почтенных подруг, хотя государь посещает их чаще. Ведь дети рождаются не от частых посещений, а потому, что тому суждено сбыться.

Немалую роль играет также согласие душ между его величеством и наложницей в его покоях. И, по всей видимости, Лоулань шуфэй не пришлась государю по нраву. Притом господин Дзинси легко угадал причину ее неудачи, стоило только поглядеть на владычицу Гранатового дворца.

Взять хотя бы тот день, когда госпожа травница делилась мудростью с высшим рангом. Добродетельная наложница явилась на урок в диковинных одеждах, а ее пучок держался сугубо благодаря перьям заморских птиц. Причудливо наряжалась она и по другим поводам, выбирая то платья южан, то одежды северных варваров-кочевников, то мужское хуфу. Случалось, что ее стан стягивали узорчатые платья, привезенные из заморских западных стран. С такой же частотой она меняла прически и краску на лице. Спору нет, перемены ее образа выглядят изысканно, но в то же время пробуждают в мужском сердце некоторое беспокойство.

Лицо наложницы Лоулань от природы блеклое и никакими чертами не выделяется. Во дворце шепчутся, что, быть может, она оттого и прибегает к стольким переменам, чтобы отвлечь других от обыкновенности своего лица. Император, каждый раз посещая ее, недоумевает, кто же перед ним на сей раз, и, похоже, все меньше питает к наложнице Лоулань желание.

Столь же равнодушен он и к юной наложнице Лишу, но причина тут иная. Государь не подчиняется укладу прошлого. Для него отвратительна сама мысль возлежать с девой, чертами еще напоминающей ребенка.

На животе императрицы-матери, родившей нынешнего государя, со времен ее девичества остался глубокий рубец. Роды для столь юной госпожи оказались неимоверно трудны: дитя извлекли из нее, лишь рассекши лоно. Считалось, что она не выживет, но, на ее удачу, из чужедальнего края вернулся прекрасно обученный лекарь, который и спас ей жизнь. Рука сего мужа оказалась до того искусна, что, хоть рубец и остался на животе, матка сохранилась совершенно, и спустя десять с лишним лет императрица родила еще одного ребенка. Таким образом, покойный император оставил после себя лишь двух наследников.

Надо понимать, во время вторых родов императрицы-матери лекарь не отходил от нее ни на шаг, опасаясь осложнений после первого разрешения, отчего роды наложницы Адо, супруги наследного принца, остались без должного внимания, и сие привело к большой беде.

«Останься тот младенец жив…» – невольно подумал господин Дзинси, но тут же тряхнул головой, отгоняя пустые мечтания и всем сердцем желая, чтобы государь поскорее обзавелся наследником.

Того же желал его величеству и верный Гаошунь, благо что для сей радости имелась благодатная почва.

Не обошел вниманием господин Дзинси и Нефритовый дворец, где повстречал Хун-нян, старшую прислужницу Гёкуё гуйфэй, и сия дева поделилась с ним своими тревогами. Она поведала, что вчера их снова посещал император, а ее госпожа в последнее время выглядит крайне утомленной.

Господин Дзинси внимательно ее слушал, подмечая, что смолисто-черные волосы старшей прислужницы выбиваются прядками из прически, чего долгое время не бывало. Очевидно, добродетельная дева, ухаживая за госпожой, не щадит себя.

При разговоре присутствовал и верный Гаошунь, неизменно сопровождавший господина в его обходах. Он прекрасно понимал тревоги старшей прислужницы и разделял их в полной мере. Она, в свою очередь, находила его участие приятным, вот только Гаошунь был у своей жены под башмаком, и бедняжке Хун-нян однажды придется расстаться с мыслью снискать его внимание.

Считая случай подходящим, господин Дзинси позволил себе поделиться с наложницей Гёкуё одной мыслью, и у той сразу загорелись глаза – она с радостью приняла его предложение.

Хун-нян же нарочито состроила усталый вид, но и в ее глазах читалось облегчение. В целом она была не против выдвинутого предложения. Более того, старшая прислужница вышла за двери, дабы сообщить трем девам-чиновникам Нефритового дворца некую радостную весть, хотя в этом не было никакой надобности – те и так подслушивали господские беседы.

Вскоре стало ясно, что все приняли замысел господина Дзинси с нескрываемым воодушевлением. Один лишь он мучился сомнениями, стоило ли отрывать от себя ту, что отдавать совсем не хотелось.

* * *

– Во Внутренний дворец? – переспросила Маомао.

– Да. Можешь вернуться к любимой службе, – разрешил господин Дзинси.

На этих словах Маомао как раз натерла до зеркального блеска серебряную тарелку, убедилась, что ни малейшего мутного пятнышка не осталось, и осторожно водрузила ее на башенку таких же начищенных блюд.

Рана на ноге еще толком не затянулась, так что госпожа Суйрэн оставила Маомао преимущественно те поручения, которые надобно исполнять сидя, а не стоя. Разумеется, совсем освободить ее от работы она и не подумала. Притом, надо полагать, она и без Маомао прекрасно справлялась, ведь, несмотря на прожитые годы, могла любой юной служанке утереть нос.

Господин тем временем вкушал мандарин. Казалось, ему ничто не мешает самому очистить его от кожуры и разделить на дольки, однако этим важнейшим делом занималась лично госпожа Суйрэн. Она терпеливо отделяла от каждой дольки тоненькую пленочку и расставляла их красиво на блюдечке.

«Как же избалован наш господин!» – в сердцах подумала Маомао, не вынося этого зрелища.

Похоже, старая прислужница никак не могла избыть привычку ходить за юным господином. Она то закутывала его в ватный халат, опасаясь, как бы не застудился, то подавала ему сугубо подостывший чай, чтобы не обжегся. Какой же стыд, будучи взрослым, принимать такую самозабвенную заботу!

– Наложница Гёкуё сказала, что «лунные дела» прекратились, – пояснил причину нового назначения господин Дзинси.

«Лунными делами» иносказательно называли женские ежемесячные кровотечения.

«Вполне возможно, у нее будет ребенок», – мигом догадалась Маомао.

Когда госпожа ходила с принцессой Линли под сердцем, ее дважды пытались отравить, и виновника до сих пор не нашли. Похоже, и в этот раз госпожу Гёкуё снедало беспокойство.

– Когда приступать? – спросила Маомао.

– Сможешь сегодня?

– Да. Возвращение во Внутренний дворец мне только на руку.

Маомао прекрасно помнила, что мужчинам туда хода нет. А это значит, что она уже не столкнется с человеком, чье имя ей даже вспоминать не хотелось.

Она толком не знала причин, отчего ее отсылают: то ли просто так сложилось, то ли господин постарался ради нее. В любом случае Маомао была ему благодарна.

Разумеется, она не подала виду, что новое назначение пришлось ей по душе, но госпожа Суйрэн все равно заметила в ней перемену:

– О! Как сразу ты обрадовалась!

Сама того не замечая, Маомао выдала себя с потрохами.

– Что вы! Вам показалось… – заикнулась было она.

– Жалко-то как! Только я решила, что в мои руки попала прекрасная работница, способная стать достойной служанкой, как она ускользает к другим господам… – посетовала госпожа Суйрэн с ласковой улыбкой.

Взглянув на старшую прислужницу с испугом, Маомао поспешила дотереть порученную ей посуду.

Глава 15

Возвращение во Внутренний дворец

Когда-то Маомао полагала, что жизнь во Внутреннем дворце придется ей не по душе, но теперь понимала, что ошиблась и что в полной мере наслаждается своим возвращением. В Малахитовом чертоге ее с детства окружали женщины, и потому, быть может, Маомао чувствовала себя среди многочисленных дев-чиновников и наложниц словно рыба в воде.

Как и прежде, дни Маомао состояли из пробы кушаний и питья на яд, приготовления лекарств и снадобий да неторопливых прогулок. Ей велели щадить раненую ногу и лишний раз не утруждаться, но Маомао сочла, что с ней ничего особенного не случилось. Достаточно избегать резких движений, дабы не разошлись стежки, и рана вскорости заживет. Куда больше неудобств ей доставлял порез на левой руке.

Сказать с уверенностью, будет ли дитя у наложницы Гёкуё, пока не представлялось возможным. Когда госпожа вынашивала принцессу Линли, тошнота ее почти не мучила, вкусовые привычки не изменились, а других признаков, кроме прекращения «лунных дел», не наблюдалось.

Тем не менее обитатели Нефритового дворца, надеясь на лучшее, поклялись молчать об этом и быть особо внимательными к госпоже. Не исключено, что беременность наложницы Гёкуё покажется кому-то неудобной, и тогда злоумышленники, выждав самый опасный срок, нанесут роковой удар. Или того хуже: подмешают яд в кушанья или питье.

Вместе с тем Маомао решила, что государю, этому великовозрастному развратнику-повесе, на время следует воздержаться от ночных утех с наложницей Гёкуё. Если бы у них в спальне все вершилось обычным образом, Маомао не ожидала бы беды, но с некоторых пор ее госпожа стала уж слишком сведуща в любовном ремесле и с большой охотой пускала в ход все то, чему выучилась из трактатов и объяснений Маомао. Так что ночные утехи с государем у нее стали весьма далеки от привычных, что не исключало опасности всякого рода осложнений.

«Может, я перестаралась?» – подумала Маомао.

Но после решила: утаи она часть новых знаний – и государь с наложницей Гёкуё остались бы недовольны. Правда, прикоснувшись к секретам мастерства, другая наложница, Лишу дэфэй, теперь ее всячески сторонилась, а девы-чиновники Лихуа сяньфэй и вовсе сочли гадким чудовищем, хотя падать в их глазах было уже некуда.

Предостережения из уст ничтожной служанки звучали бы неуместно, так что Маомао снарядила господина

Вопреки ожиданиям и всевозможным опасениям, государь все так же часто наведывался в Нефритовый дворец. Только приходил он сугубо для того, чтобы поиграть с прелестной принцессой или завести шутливую беседу с госпожой Гёкуё. Глядя на них, Маомао припомнила все то, что поведала ей наложница Адо, а также что с ней сталось, и подумала, что, быть может, слишком уж поспешила клеймить императора великовозрастным развратником-повесой.

С другой стороны, у его величества могли быть какие-то свои соображения и причины посещать наложницу Гёкуё, о которых Маомао даже не догадывалась. Не зря же его величают мудрым правителем. Разумеется, такая слава пошла о нем и потому, что он был много лучше и разумнее покойного императора, прослывшего невеждой. По крайней мере, Маомао и помыслить не могла, чтобы назвать своего нынешнего владыку глупцом.

«Но и это все не важно», – заключила она.

Главное, считала Маомао, чтобы народ не душили чрезмерными податями. Неразумный правитель думает, будто бы народ неисчерпаем, тогда как мудрый ведает, что силы народные ограничены. Нынешний император принадлежал как раз к мудрым правителям.

После того как император отказался от ночных утех с наложницей Гёкуё, Маомао стала время от времени замечать на его лице тень печали, если не одиночества. Подумав немного, она осмелилась предложить государю часть трактатов, приготовленных для уроков наложницам, дабы его величество мог хотя бы скоротать время. Повезло, что Маомао заказала у бабули все необходимое с избытком, но большинство личных прислужниц отказались наотрез заглядывать в эти сокровищницы мудрости и уж тем более брать что-то себе.

«Пусть пока удовлетворится картинками», – позаботилась о своем владыке Маомао, оставив стопку трактатов на видном месте.

Похоже, государь эти книги приметил, ознакомился с ними и забрал себе, ведь скоро они с видного места пропали.

Когда же он повелел Маомао раздобыть новые, она окончательно убедилась, что взял трактаты именно он и что государь и в самом деле великовозрастный развратник-повеса.

* * *

Внутренний дворец по-прежнему был самым настоящим царством слухов, и причина тому кроется в девичьей природе, неуемно жаждущей сплетен и неизменно готовой к насмешкам и злопыхательству. Быть может, также в смертельной скуке, однообразии дней и отчаянной нехватке мужчин со всеми достоинствами.

Вот и теперь, когда у служанок выдалось немного времени на отдых, те, усевшись на кухне Нефритового дворца, неумолчно щебетали, отдавшись пустопорожним разговорам. Не отвлекаясь от беседы, они угощались сластями, оставшимися после чайной церемонии, и в особенности «бородой дракона». Это лакомство представляло собой пучок тончайших нитей, получаемых из вареного сахара, и когда такой пук оказывался во рту, он мгновенно таял. В «бороду дракона», доставшуюся служанкам, очевидно, добавили немного чайных листьев, поскольку без труда угадывался их особенный привкус.

– Поверить не могу, во что она разоделась! – с набитым ртом возмутилась Инхуа.

Она была одной из трех младших прислужниц Нефритового дворца и слыла за девушку бойкую и острую на язык – что ни подумает, тут же ляпнет.

– А все же хуфу ей очень к лицу. Вы так не считаете? – мягко возразила неторопливая Гуйюань.

Она набила «бородой дракона» полные щеки, отчего те округлились, и губы ее расплылись в умиротворенной улыбке.

– Такие наряды не всякая осмелится надеть. Но ей они и вправду к лицу, – согласилась долговязая Айлань.

К сладкому она так и не притронулась, удовлетворившись одним чаем, который тихо попивала мелкими глотками.

Инхуа тут же разобиделась и посмотрела на Маомао так, будто ее предал весь мир. Но зря ждала, что та ее поддержит. Маомао только и думала с досадой, какая скука следить за их пустой болтовней, но на всякий случай все-таки понимающе закивала и ограничилась лишь этим. Разочаровавшись и в Маомао, Инхуа надулась пуще прежнего.

– Хм! Госпожа Адо смотрелась в строгих одеждах несравненно лучше! – буркнула она и отпила чаю.

Гуйюань с Айлань переглянулись и заулыбались.

– Ой, Инхуа, так ты теперь за госпожу Адо?

– Еще ч-чего! – вспыхнула та.

Айлань усмехнулась:

– А чего скрываешь? Мы, конечно, служим наложнице Гёкуё, и кроме нее для нас нет другой госпожи, но, я думаю, всякое чувство имеет право быть.

– Говорю же, я не за нее! – едва ли не крича, взвилась Инхуа.

Пока они неумолчно щебетали дальше, Маомао тихо пила чай. Вмешиваться в их беседу она и не думала. «Борода дракона» напомнила ей сахарную вату, только уж слишком приторную. Маомао куда больше понравились бы соленые сэмбэи. Особенно сейчас, когда хочется перебить приторный вкус во рту.

По сути, все разговоры дев-чиновников Нефритового дворца сводились к новой наложнице, недавно введенной во дворец императорских жен, – к Лоулань шуфэй. Та обладала несколькими причудами, которые сами по себе порождали множество слухов и пересудов.

Главный ее грех заключался в страсти к необыкновенным нарядам. То она ходит в западном убранстве, то вдруг носит одежды северных варваров-кочевников. Облик ее с завидной частотой меняется, и все бы ничего, только перемены эти таковы, что и не узнать наложницу Лоулань.

«Даже не знаю, как это назвать», – поразилась ее привычкам Маомао.

Наложница Лоулань явно не бедствовала, но если она и впредь день ото дня будет требовать новые платья и уборы, вскоре весь дворец императорских жен превратится в ее платяной сундук. Тем более Гранатовый дворец, прежде строгий и обставленный со вкусом, теперь было не узнать – так он преобразился. Похоже, Лоулань шуфэй вознамерилась сделать все, чтобы от прежней хозяйки не осталось даже воспоминаний.

В каком-то смысле правы были и те, кто считал ее чудачкой, и те, кто не видел в ее поведении ничего зазорного. Все-таки во дворце императорских жен важно выделяться, но в то же время не стоит забывать: торчащий гвоздь заколачивают. Однако осадить наложницу Лоулань желающих не нашлось. Ведь ее отец – знатный вельможа, что еще со времен покойного императора пользовался особым расположением.

«Ах вот оно что», – вдруг поняла Маомао.

Родовитости и влияния отца госпожи Лоулань оказалось более чем достаточно, чтобы сместить наложницу Адо с поста шуфэй. Даже странно, что все переменилось лишь теперь, учитывая возраст госпожи Лоулань.

И Маомао стала размышлять об этой перестановке больше. Она считала, что его величеству было бы намного выгоднее оставить при себе наложницу Адо. Пусть та больше не в силах подарить ему

И вот вместо нее во дворец императорских жен вводят девицу, чьи неуемные прихоти обязательно скажутся не только на Внутреннем, но и на Внешнем дворце. Притом император не может оставить ее совсем без внимания, но и дитя от нее будет некстати и все усложнит. Несомненно, высшие сановники сейчас ломают голову, как бы его величеству выйти сухим из воды. Для наследного принца поддержка сильного рода со стороны родителей супруги еще может быть кстати, но не для единоличного властителя.

«Да-а, ну и дела», – ужаснулась Маомао и вновь наполнила чашу горячим чаем.

Глава 16

Бумага

Впервые за долгие месяцы Маомао заглянула в хранилище трав и навестила лекаря-самозванца – тот, как и прежде, беспечно нес свою службу.

– Здравствуй, милая. Что же ты ко мне не заглядываешь? Уж потеплело совсем, весна на улице, – ласково поприветствовал ее тучный евнух.

Лениво разлив чай по чашам, он, недолго думая, водрузил их на первый попавшийся лекарский трактат и понес к столу, дабы угостить гостью.

«Использовать лекарский трактат вместо подноса?! Как можно!» – мысленно возмутилась Маомао.

Она тут же бросилась к господину, чтобы выхватить у него из рук книгу и чаши.

После ее ухода в хранилище трав ничего толком не поменялось. В кабинете обитал лишь тучный евнух, и все кругом имело вид захудалой лавчонки, где дела уже давно толком не ведутся. Маомао глядела на это безобразие и поражалась, как же самозванца до сих пор не вышвырнули из дворца.

– Нет, на улице еще по-зимнему холодно, – возразила Маомао, снимая со спины и ставя на стол корзину для белья, куда уложила всевозможные предметы и средства, которые могли бы пригодиться во время уборки.

Она ничуть не покривила душой: зима еще не отступила, и холода стояли такие, что белокопытник до сих пор не решался пустить свежие побеги. Но лекарь-самозванец до того был тучен, что страдал от внутреннего жара, и ему уже чудилось, что пришла весна.

Бесспорно, до теплых дней было еще далеко, однако не настолько, чтобы вовсе не готовиться к благодатной поре, когда собирают первый урожай свежих лекарственных трав. Для их сушки и хранения требовалось принять заблаговременные меры. Ради этой чрезвычайно важной работы Маомао и явилась в хранилище. Памятуя о лени лекаря-самозванца, она решила, что надобно перебрать полки и ящички уже сейчас.

– Только вошла – и тут же за дело! К чему-то готовишься? – подивился ее прыти господин лекарь, наблюдая за тем, как Маомао роется в своей корзине.

– К чему надо, к тому и готовлюсь, – огрызнулась она и достала охапку всевозможных вещиц, необходимых, чтобы тереть, смахивать и мести, а также немного бамбукового угля.

– Давайте наведем порядок в хранилище трав, – сверкнув глазами, едва ли не потребовала Маомао.

Судя по всему, служба под началом госпожи Суйрэн оставила в ее душе неизгладимый след. А поскольку в Нефритовом дворце для нее никакой работы не нашлось, Маомао решила явиться туда, где никто не будет ставить ей препоны и лезть под руку. Запущенное хранилище трав давно мозолило глаза, и в одно утро Маомао поняла, что горит желанием сейчас же навести в нем порядок. Бороться с этим чувством было бесполезно, и она, быстро собравшись, направилась к лекарю-самозванцу.

– Что-о? – в ужасе протянул ее знакомец, едва разобрал, что она от него хочет.

Лицо его помрачнело, но Маомао не желала давать ему спуску и делать все самой.

* * *

Маомао считала тучного лекаря человеком мягким, даже хорошим. Жаль только, трудится он из рук вон плохо, что совершенно непозволительно на должности, которую тот занимает.

Хранилище трав располагалось прямо за кабинетом лекаря, и в нем вдоль трех стен высились длинные шкафы с многочисленными ящичками, наполненными лекарствами и травами. Это место виделось Маомао едва ли не райскими чертогами, и когда бы она ни зашла, оно неизменно радовало глаз.

В хранилище было припасено многое, всего и не перечесть, но распоряжался каждым ингредиентом лекарь-самозванец, а потому все эти богатства оставались забытыми и запущенными. Лекарства никому не отпускались, лежали без дела и собирали пыль, а то и бывали поедены насекомыми. Но главный враг всех сушеных трав – это сырость. Стоит чуть упустить из виду – и весь запас сгниет подчистую. С приходом тепла воздух становится особенно влажен, что заметно вредит старым запасам трав. Если не поспешить и не выбрать всю гниль из ящичков, после хвататься уже будет поздно.

Конечно же, Маомао не больше других любила уборку. И к лекарю-самозванцу она обычно захаживала просто так, от скуки. Но сколь бы ни была утомительной уборка в хранилище трав, заняться этим делом все равно следовало.

Подгоняемая чувством долга, Маомао взялась за метелку и принялась ходить ею по полкам так, что пыль стояла столбом. Что сказать? Привычки госпожи Суйрэн въелись в нее до мозга костей, и Маомао уже не видела в этом ничего дурного. Держать себя в руках и не хозяйничать в чужой вотчине было уже выше ее сил.

– Не хочу, чтобы ты утруждала себя! Уж лучше попрошу кого-нибудь другого заняться, – пробовал было возражать лекарь-самозванец, испытывая неловкость перед гостьей.

Маомао послала ему такой красноречивый взгляд, какой прежде посылала разве что господину Дзинси. Можно было подумать, что она видит перед собой не тучного евнуха, а мутное болотце, кишащее личинками комаров.

– И-и! – поймав на себе этот жуткий взгляд, в ужасе пискнул евнух, и его черные усики, подобные юрким вьюнам, так и заскользили туда-сюда над губой.

«Эх вы… Ни капли достоинства!» – презрительно подумала Маомао, но вдруг вспомнила кое-что и постаралась скрыть свой уничижительный взгляд.

Как-никак, лекарь-самозванец был выше ее по чину, и ей, будучи всего-то служанкой, надлежало проявлять к нему уважение. А то, чего доброго, в другой раз не подаст ей к чаю сэмбэи. Маомао вечно не хватало соли, но подсоленных угощений, как назло, почти нигде не предлагали. На Нефритовый дворец надежды было мало – местные девы любили лакомиться сугубо сладостями.

– Что же будет, если этот «кто-то» возьмет да и перепутает лекарства? – с намеком на угрозу осведомилась у лекаря-самозванца Маомао, и тот мигом умолк, оставив все возражения при себе.

Разумеется, ее самоуправство выходило за рамки приличий и

Что до лекаря, который связался с Суйрэй, то он остался на службе благодаря прежним заслугам и своим умениям. Но за то, что он недоглядел за травами и допустил недостачу цветков мандалы, ему урезали жалованье.

Согнав пыль с полок, Маомао принялась проверять ящики один за другим и протирать их сухой тряпкой. Все сгнившие травы и цветки пошли на выброс, а пригодные к употреблению Маомао завернула в особую бумагу и разложила по местам. К каждому ящичку она добавила дощечку с поясняющей надписью.

Рана на ноге еще не зажила, ходила Маомао прихрамывая, а потому она решила упросить лекаря-самозванца пособить ей немного. К примеру, чтобы таскал ящички туда-сюда. Разминаться ему было полезно – и так тучен.

«А бумага-то у него добротная!» – мелькнуло в голове Маомао, когда она заворачивала в нее еще пригодные к употреблению лекарственные травы.

Такая высоко ценится на рынке, ведь большая часть бумаги, попадающая на прилавки, – редкостная дрянь: хватает лишь на раз, хранить ничего толком нельзя, писать – себе дороже, вот и пользуются до сих пор дощечками. Тем более дерева для письма всегда хватает, и добыть его просто. Достаточно поискать в поленнице щепу для растопки. Вот на такой щепе и пишет простой люд, а потом еще ею очаг топит. Как ни посмотри, двойная польза.

Некогда империя отправляла бумагу даже за моря, но с тех пор как царствующая императрица, мать покойного императора, запретила вырубку деревьев, из-за дурного сырья бумага стала хуже некуда. Ныне запреты уже несколько ослабли, но доброго сырья все равно недостает.

Но зачем царствующей императрице это понадобилось? Сановники, служившие при ее дворе, благоразумно оставили свое любопытство при себе, ведь оно дорого обходилось. Маомао же рассудила, что на то была скрытая причина, которая так и не избылась, раз запрет до сих пор не сняли.

Теперь же, за исключением редких дорогих видов, бумагу делали из волокон вымоченных трав, негодного тряпья и древесины непрочных пород дерева. При таком скудном сырье хорошей бумаги получалось чуть, и делалась она с превеликим трудом, отчего цена на нее взлетела как никогда высоко. Дешевки же ей на замену совсем испортились, отчего в народе о любой бумаге ходила дурная слава. Разумеется, бумажные листы по-прежнему удобнее бамбуковых дощечек, но и несравнимо дороже, так что у простого люда они не прижились.

– Фу-ух, – выдохнула Маомао.

– Все? Конец? – понадеялся господин лекарь.

– Нет, только половину сделали.

Ответом было молчаливое разочарование. Но что поделать? В хранилище так много порошков и трав, что и за день всего не перебрать. Вот Маомао и решила, что с уборкой они управятся завтра.

Для того чтобы в хранилище стало посуше и влага не портила запасы, Маомао принесла древесного угля, однако того, что уместилось в корзине, отчаянно не хватало, и она попросила лекаря-самозванца сходить и раздобыть еще. Но прежде они сели за стол передохнуть и перекусить.

Тучный евнух, намаявшись за день, стал разминать руки-ноги и хлопать себя по плечам. Покончив с этим, он полез в посудный шкаф, извлек оттуда сок в фарфоровом кувшине и сладости к нему. Разлив сок по чашам, лекарь с наслаждением протянул:

– Что может быть лучше, чем сласти после тяжкой работы!

Сказав так, он зачерпнул бамбуковой ложечкой немного пюре из батата, уложил на сложенный лист бумаги и протянул Маомао.

«Похоже, дядя из богатеньких», – заметила про себя она.

Мало того что в такую пору сладкое пюре из батата нигде и не сыщешь, так еще тучный лекарь, ничуть не сомневаясь, подал угощение на добротной бумаге. Маомао не стала ковыряться в липкой горке и есть мелкими комочками, а разом проглотила все, чтобы после долго разглядывать гладкий лист с расплывающимся на нем жирным пятном. Да… качество у листа отменное…

– Хороша бумага, – вскользь заметила Маомао, совершенно не думая заводить об этом разговор.

– О! Видишь разницу, да? – тут же оживился лекарь. – Это наша семья такую изготавливает! И мы даже во Внешний дворец продаем! Ну? Каково?

– Весьма похвально, – сухо ответила та.

На свой немой вопрос, откуда такая добротная бумага взялась, она уже получила пояснение. И хвалила ее не понапрасну, а воздала должное мастерству ремесленников. В лавке отца на обертку лекарств брались самые дешевые листы, да и то из всего купленного вороха приходилось выбирать самые прочные. Если бы Маомао с отцом раздобыли бумагу не хуже той, что используется в хранилище трав, она бы стала прекрасным подспорьем в хранении. С нею травы не гниют, а порошки не просыпаются. Другое дело, что такую роскошь Маомао и ее отец едва ли могли себе позволить, особо если вспомнить, кто у них покупает снадобья. Вот и пришлось со временем отказаться от прочной бумаги, а то и на рис не останется.

«Может, спросить, не продаст ли мне сколько-нибудь? И сбросит цену по дружбе?» – подумала Маомао и стала размышлять, как бы уговорить своего знакомца. Но тут она отпила из чаши немного сока, и во рту разлилась тепловатая сладость.

«Нет, такое не по мне», – решила Маомао и поднялась с места, чтобы поставить чайник и налить себе чаю.

Повезло, что разводить огонь ей не пришлось – кабинет лекаря устроили таким образом, чтобы пламя в очаге никогда не гасло, что во многих случаях бывало очень кстати.

– Бумагу у нас делают всей деревней, – тем временем делился с Маомао лекарь-самозванец, не дожидаясь расспросов. – Было время, когда уже думали совсем бросить, а все же, хвала Небу, удержались на плаву.

Раньше, говорил он, люди на бумаге зарабатывали. Леса вырубались без счета, бревна тесали тонко-тонко и пускали на сырье, отчего торговля бумагой цвела пышным цветом. Притом готовые листы выгоднее всего было сбывать не в империи, а везти за границу. В детстве, вспоминал тучный евнух, сладостей ему покупали без меры, сколько ни пожелает, и его семья ни в чем не знала нужды.

Только они, видно, забылись и навлекли на себя гнев государыни. Срубать деревья всей стране запретили. Пришлось искать замену, да толку не вышло: бумага получалась грубая и никуда не годная. Купцы, увидав новый товар, разгневались и перестали ее брать.

Прекрасная и беззаботная жизнь, лишенная всяческих неожиданностей, кончилась, мир перевернулся с ног на голову. Дед лекаря-самозванца был деревенским старостой, и когда запрет ввели, односельчане стали бранить его что есть мочи, притом требуя: «Думай, как быть

Слушая безрадостный рассказ господина, Маомао неспешно разливала чай по чашам.

– Тяжелее всего было, когда сестру отправили во дворец императорских жен, – под конец признался он.

Деревня их стояла в удобном для бумажного ремесла месте, а как дело их расстроилось, пропала и надобность в этой земле. Семья лекаря-самозванца решила переселиться, да средств не хватало. Тут-то во дворец императорских жен стали набирать дворню, и старшая сестра тучного евнуха отправилась на службу.

– Шутила, мол, императрицей-матерью станет, а на деле мы с ней больше не виделись.

Семья переселилась, и вновь понадобились деньги, ведь нужно было много чего построить. Вот так и младшая сестра засобиралась во дворец императорских жен.

– Потом и мне пришлось пойти за ними… А что поделать? – подытожил он.

Дворец императорских жен день ото дня рос, и вместе с тем росла нужда в евнухах. Их охотно покупали и платили за них больше, чем за любую иную дворню, но на такую судьбу мало кто соглашался.

«Несладко ему пришлось… А я-то думала…» – пожалела незадачливого лекаря Маомао и допила свой чай.

* * *

Чем усерднее принимаешься за уборку, тем больше грязи замечаешь. Со шкафами в хранилище трав Маомао управилась за два дня, но затем ее взгляд упал на кабинет лекаря. Вроде бы он прибирался сравнительно часто, но до некоторых мелочей у него никогда не доходили руки.

Еще три дня Маомао потратила на то, чтобы снять везде паутину и протереть стены. Когда с ними было покончено, она взялась за всевозможную утварь и приспособления, необходимые для приготовления лекарств. Притом их оказалось куда больше, чем она представляла. Но самое большое сокровище Маомао обнаружила в кладовке, куда лекарь-самозванец сваливал горками множество вещей, которым не находил применения.

«И не стыдно ему, что такие редкости лежат без дела?» – возмутилась Маомао.

Она-то думала, что кладовка стоит пустой, а не таит в себе множество сокровищ! Среди прочего валялись и многочисленные лекарские трактаты. Смахивая с них пыль, Маомао сияла как начищенная медь, пока лекарь-самозванец в недовольстве кривился.

Целых семь дней она провела в обществе ворчливого тучного евнуха, в хлопотах и заботах. Но и про обязанности в Нефритовом дворце не забывала: она всякий раз тщательно снимала пробу с кушаний и питья наложницы Гёкуё. Ничего другого от Маомао не требовали, потому-то она могла позволить себе уборку в чужих владениях.

И вот однажды, когда лекарь-самозванец, собрав брови «домиком», чистил каменные куранты, к нему явился евнух и вручил какое-то письмо.

– Так-так, поглядим, – пробормотал лекарь, разворачивая послание. Он явно наслаждался возможностью перевести дух.

– Кто пишет? – полюбопытствовала Маомао.

– Младшая сестра, – ответил тот и показал шершавый лист.

Завидев его, Маомао прежде подумала, что и не бумага это вовсе, а лист высушенных водорослей. На первый взгляд, она напоминала худшие образцы, какие можно выискать на рынке.

«А ведь их семья, кажется, изготавливает бумагу…» – припомнила Маомао и решила, что, должно быть, родственники нарочно прислали лекарю-самозванцу неудачно сделанный лист, дабы тот оценил его.

Только лекарь, прочитав несколько строк из письма, смертельно побледнел. Когда же Маомао поднялась и подошла к нему, он совсем сник – плечи опали. Тяжело опустившись на ближайший стул, лекарь швырнул шершавый лист на стол. Пока он этого не сделал, Маомао успела выхватить из письма лишь одну строчку: «Двор может отказаться от наших услуг». А ведь накануне этот господин с гордостью заявлял, что его семья поставляет бумагу во Внешний дворец!

– Не понимаю, что с ней не так… Сестра ведь недавно писала, что можно выпускать ее в изобилии…

Называться официальным поставщиком двора выгодно – это придает дельцу вес, и товары сами собой поднимаются в цене. Дорогую бумагу покупают вельможи, а они особенно ценят в ней «качество, достойное двора».

– Наверное, если делать больше, бумага получается хуже? – подсказала Маомао, пощупав шероховатый лист.

– Что ты! Сестра недавно хвасталась, что мы быков купили. Хотели, значит, поручать всю тяжелую работу скоту, чтобы людей не нанимать. Но сырье и способ изготовления остались те же, так почему с быками стало хуже?

Изготовление бумаги – воистину трудное ремесло. Быки, быть может, и дали небольшое послабление, но много ли от них проку?

– Бумага и правда не годится для двора, – помахав шероховатым листом, решила не скрывать правды Маомао.

Такую чуть намочишь – и она расползется. Да и поверхность у нее ворсистая, тушь ложится плохо, отчего все иероглифы плывут.

Услышав ее замечание, лекарь-самозванец сжал губы в тонкую нить. По его надутому виду Маомао догадалась, что он и сам понимает, какое грубое изделие поставляет его семья.

– Что же теперь делать… – пробормотал тучный евнух. Тяжко вздохнув, он уронил голову на стол.

Маомао убедилась, что ему уже не до уборки, и стала разглядывать лист письма.

На рынке можно найти немало грубых поделий, в которых полно примесей и плохо перемолотых травяных волокон. Из-за них клей не держится как следует, и лист бумаги сыплется прямо в руках. Но с бумагой, посланной из дома евнуха-самозванца, дело обстоит иначе. Пусть качество ее оставляет желать лучшего, волокна истолкли равномерно, толщина листа вышла везде одинаковой, благодаря чему получился чистый белый цвет без примесей. Но тогда отчего лист шершавый? Да и рвется он, стоит только потянуть за края.

Прочитав чужое письмо целиком, Маомао в задумчивости нахмурилась. В нем младшая сестра лекаря-самозванца уверяла, что способ изготовления не менялся, сырье осталось то же. И спрашивала брата: «Что же делать?» К несчастью, тот уже утратил половину мужского естества и теперь только и мог, что сидеть и растерянно моргать.

– Способ изготовления не менялся… А как вы готовите бумагу? – положив письмо на место, спросила Маомао.

Она вернулась к курантам, вытерла их насухо, поставила на полку и, вздохнув, водрузила чайник на огонь.

– Мы делаем как все. Правда, особое внимание уделяем тому, как измельчаем сырье и готовим клей… но раскрывать семейные секреты не стану, – под конец сказал как отрезал лекарь-самозванец.

«Так вот в чем особенность их бумаги…» – подумала Маомао, пока лезла на полку.

Там стояли жестянки с чайными листьями. Выбирая, какой чай лучше заварить, Маомао наткнулась в самой глубине на кудзу, подумала немного, сняла порошок с полки, насыпала в чашу и вновь поставила чайник кипятиться.

– Вода тоже особенная? – следом спросила Маомао.

– Конечно. Чтобы клей застывал лучше, мы поддерживаем влажность воздуха с помощью кувшинов с родниковой водой… но

Маомао невольно усмехнулась. И упрашивать не пришлось – лекарь-самозванец безо всяких просьб и уловок и так выбалтывал секреты своего ремесла.

Взяв еще одну чашу, она налила в обе кипяток и быстро размешала кудзу ложкой. Напиток в чашах загустел, заблестел, и получилась настойка на крахмале.

– А вы клей вывариваете из рисовой юшки? – спросила Маомао.

– Что ты! Мы используем разведенную пшеничную муку! Клей из риса плохо схватывается… – вырвалось у тучного евнуха, и тот поспешил зажать себе рот, но было уже поздно.

Маомао безразлично пожала плечами, поскольку считала, что оба способа хороши.

Она поставила готовую настойку перед лекарем и спросила:

– Где вы держите быков?

– Этого я не знаю, – признался господин, бросив косой взгляд на чашу.

Посидев и подумав немного, он все-таки взял ее и попытался было отпить настойку, да густая вязкая жидкость уж слишком липла к чаше. Как ни старайся, невозможно с ней сладить.

– Милая, мне кажется, пока готовила, ты что-то напутала… Настойка до того густая, что даже не пьется.

Едва господин пожаловался, как Маомао протянула ему ложку и сказала:

– Прошу прощения. Давайте покажу, как лучше употреблять эту настойку. Будьте любезны, повторяйте за мной.

Сказав так, она умолкла, а нетерпеливый евнух загундосил:

– Ну-у?

Маомао взяла свою ложку, облизала, опустила в чашу и медленно размешала настой. Повторив весь порядок действий несколько раз, она подняла глаза на господина лекаря.

– Это нарушение этикета… – поморщившись, проворчал он, но все-таки сделал то же самое.

Он уже несколько раз облизал ложку и размешал настойку, прежде чем заметил значительную перемену.

– Ой! Была густая, а теперь пьется!

– Вот и хотела показать.

– Почти как вода стала… – изумился лекарь, вглядываясь в содержимое чаши.

– Настойка на крахмале очень напоминает клей, не так ли? – подсказала Маомао.

– Угу… Наверное, и клей разжижится от слюны…

– Именно.

– Что именно? – непонимающе переспросил лекарь, помешивая ложкой в чаше.

«Знала же, что он туговато соображает…» – подумала Маомао и решила дать глупому господину последний намек.

– У быков ведь постоянно текут слюни.

– Да, пожалуй.

– Полагаю, вам стоит уточнить у родни, откуда все-таки быки пьют воду, – сказала Маомао напоследок и умолкла, больше не собираясь ничего объяснять.

Когда они приговорили настойку на крахмале, Маомао взяла чаши, помыла их и убрала на место.

Она уже засобиралась обратно в Нефритовый дворец, когда лекаря-самозванца как осенило. Схватив чистый лист, он живо что-то нацарапал и выбежал из кабинета, торопясь отправить письмо.

Пока он отсутствовал, Маомао неторопливо размышляла, чем бы таким заняться, когда с уборкой в хранилище трав и кабинете будет покончено.

Как назло, затишье в ее жизни предвещало невиданную бурю.

Глава 17

Поход за невестой

– Скажи, сколько стоит выкупить девушку для утех? – со всей серьезностью, как можно более твердо спросил господин Лихаку, едва только Маомао переступила порог сторожки, соединяющей Внутренний дворец с Внешним. Вопрос застал ее врасплох, и она так и осталась стоять с открытым ртом.

Маомао вызвали к нему даже не письмом, а нарочным, отчего она подумала, что появились какие-то срочные вести касательно дела Суйрэй, но ошиблась.

«Глупый пес…» – в сердцах обругала его Маомао.

Глядя на нее, господин Лихаку в отчаянии схватился за голову, но унять тревогу так и не смог.

– Дело чрезвычайной важности! – взревел он и грохнул кулаком по столу. А после еще и еще.

Как и в прошлый раз, у двух дверей сторожки выставили по одному евнуху-стражу. Разумеется, они прекрасно видели безобразную выходку господина Лихаку, и теперь на их лицах читалась досада.

Пошумев и побуянив всласть, господин Лихаку наконец-то удосужился объяснить, в чем, собственно, дело. Оказалось, на днях он посетил Малахитовый чертог и краем уха слышал, что кто-то собирается выкупить одну из девушек для утех. Как ему показалось, речь шла о трех первых красавицах, и он заволновался, что кто-то нацелился на Пайрин. Так как господин Лихаку давно изнемог от страсти к ней и совершенно потерял от чувств голову, слух о возможном выкупе стал для него роковым.

– Цены разные бывают, – уклончиво заметила Маомао.

– Так какую назначат за первую красавицу?

– Я объясню, – поглядев на господина, устало бросила она и для начала попросила, чтобы кто-нибудь из евнухов принес ей кисть, тушь и бумагу.

– Цена зависит от девушки и спроса на нее, – немного погодя, когда ей выдали все необходимое, принялась вести хитрые подсчеты Маомао.

Для начала она вывела на подготовленном листе иероглиф «двести». В среднем именно столько серебра зарабатывает простой крестьянин в год, но для верного выкупа самых дешевых красавиц требовалось вдвое больше.

Господин Лихаку, прикусив губу, понимающе закивал.

– Но это цена без учета пышных проводов, – поспешила уточнить Маомао.

Цена выкупа с неким прибавком обычно ставится из расчета, сколько лет красавице осталось служить и приносить доход «дому цветов». Затем полученное увеличивают примерно вдвое. Притом девушку отпускают лишь после пышного празднества – таков обычай «улиц цветов».

– Скажи сразу, сколько возьмут за нее! – вновь не выдержав, потребовал господин Лихаку и выжидающе уставился на Маомао.

«Да если бы я знала…» – замялась она.

Барышня Пайрин с первых же дней, как начала принимать гостей, усердно зарабатывала, и если под выкупом понимать покрытие долгов, которые возложил на нее Малахитовый чертог, то у Пайрин, пожалуй, и покрывать уже нечего. Барышня остается у хозяйки сугубо потому, что ей пришлась по душе служба в «доме цветов».

«Сколько же ей лет?» – стала припоминать Маомао.

Пайрин была самой возрастной из трех первых красавиц Малахитового чертога и работала там еще до рождения Маомао, однако великолепие барышни с тех пор ничуть не померкло. Более того, в танце она год от года становится лишь искуснее. Доходило до того, что другие красавицы, завидуя ей, принимались дразнить старшую сестрицу, говоря в шутку, мол, ты, Пайрин, высасываешь из гостей всю жизненную силу и так спустя годы остаешься свежей. Сама Маомао тоже размышляла об этом и пришла к выводу, что ее старшая сестрица и впрямь владеет «искусством внутренних покоев». Практикуя его в постели, мужчина и женщина обмениваются жизненной силой и так питают друг друга.

Нет, в возрасте Пайрин красота должна давно увянуть, а цена – упасть, но барышня не только остается все той же прелестницей, но и служит чертогу со всем пылом и жаром, на какие только способна.

С другой стороны, весьма опрометчиво годами держать среди первых красавиц одни и те же лица – хоть старшую да надобно убрать. Помнится, когда Маомао в последний раз навещала Малахитовый чертог, бабуля все жаловалась и

А ведь, когда Малахитовый чертог переживал упадок, барышня Пайрин стала ему опорой. Со временем – и его символом. Однако вечно полагаться на нее одну невозможно. Не будет перестановок – и Малахитовый чертог превратится в болото.

Перебирая в мыслях все эти тонкости, Маомао зачесала в затылке. И тут она запоздало припомнила:

– Кстати, а ведь есть желающие выкупить барышню Пайрин…

Если кто и решится на выкуп первой красавицы, то это явно кто-то из ее давних знакомцев. Первый из них – старший мастер ремесленной лавки, добродушный старец с большим сердцем и верный гость даже в самую худую пору. Когда Маомао была маленькой, он не раз приносил ей какие-нибудь сладости. Примечательно, что мастер приходит не столько ради того, чтобы разделить с барышней ложе, сколько чтобы выпить вина и поглядеть на танцы. Он не раз предлагал за нее деньги, только хитрая хозяйка умело отшивала его, но теперь могла бы и согласиться.

Второй – сановник высокого ранга. Он еще молод, едва перевалило за тридцать. Маомао точно не знала, где он служит, но хорошенько запомнила драгоценный нефрит, украшающий рукоять его меча. Притом сей посетитель был сразу чином выше, чем ныне господин Лихаку, и с тех пор, должно быть, поднялся не в пример высоко. С тем гостем у барышни Пайрин есть особая близость: в ночных играх они понимают друг друга без слов. После утех с ним Пайрин подолгу бывает веселой и румяной. Другие же гости после ночи с ней ходят совсем измученными. Маомао, наблюдая их, вечно удивлялась, как же так.

Однако, припомнив двух верных покровителей барышни, она тут же засомневалась, сможет ли Пайрин жить с ними долго и счастливо. Ведь она славится не только искусством танца, но и тем, что в ночных забавах не знает поражений. Когда гости не могут насытить жажду Пайрин, она бросается на всех без разбору. Может и мужчин из прислуги к себе утащить, а может кинуться обниматься с другими барышнями да ученицами. Демон похоти – иначе и не скажешь.

Потому-то бабуля, ведающая Малахитовым чертогом, колебалась, не зная толком, стоит ли отпускать первую красавицу с выкупом. Не лучше ли предложить ей место хозяйки? Впрочем, есть еще один выбор – отпустить просто так, чтобы шла куда глаза глядят. Однако Маомао сомневалась, что Пайрин решится просить свободы.

«А ведь стать хозяйкой – самый тихий и мирный исход», – пришла к выводу Маомао.

Разумеется, тогда барышне для виду придется уйти со службы, однако на деле ей передадут особых гостей на особых торжествах, а то и вовсе будет позволено любить кого хочется. Иначе сказать, у барышни появится время на себя, и Пайрин такому исходу только обрадуется.

Размышляя все больше о тонкостях сего непростого дела, Маомао остановила взгляд на господине Лихаку и внимательно осмотрела его с головы до ног. Он еще очень молод, всего-то двадцать с небольшим, зато обладает крепким и мускулистым телом, одни руки у него – сплошное загляденье. Как раз во вкусе барышни Пайрин. А ведь, побывав в Малахитовом чертоге впервые, господин Лихаку целых два дня не вылезал из постели Пайрин и, выйдя от нее, выглядел счастливым и полным сил, что само по себе поразительно, если вспомнить, сколь измождены бывают гости барышни.

– Господин Лихаку, каковы ваши доходы? – прежде всего прочего решила узнать Маомао.

– Столько молчала – и сразу о деньгах?! – возмущенно вскричал он.

– Восемьсот серебром в год? – не обращая на его чувства никакого внимания, предположила та.

– Ха, как низко ты меня оценила! – скривился господин Лихаку, и Маомао поняла, что слишком уж занизила.

– Тысяча двести?

Господин тут же умолк, и вся спесь с него сошла. Похоже, в год он получает не больше тысячи серебром. Для его возраста деньги немалые, однако этого не хватит для выкупа первой красавицы Малахитового чертога. За такую хозяйка спросит никак не меньше десяти тысяч, ведь барышня Пайрин только за чайную церемонию берет сотню серебром, а за ночь – все три сотни.

Господин Лихаку уже пару раз побывал в постели Пайрин и, судя по его доходам, оплатить это великое удовольствие из своего скромного жалованья никак не мог. Маомао догадывалась, что встречу с Пайрин ему устроила хозяйка чертога, дабы сколько-нибудь удовлетворить запросы своей сладострастной красавицы.

– Мало? – прямо спросил господин.

– Крайне.

– А если в долг до поры до времени?

– Нельзя, нужно платить сразу, и не меньше десяти тысяч чистоганом.

– Де… десять тысяч?! – вскричал господин Лихаку.

Умолкнув, он будто окаменел, а Маомао гадала, что теперь делать с несчастным.

Сама она считала, что с господином Лихаку могут сговориться на выкуп поменьше, особо если он соберет солидный задаток. Силы у господина было хоть отбавляй, а барышня Пайрин таких любит, стало быть, и не подумает сопротивляться.

Да, не подумает, но полюбит ли здоровяка всем сердцем? Маомао затруднялась сказать. Поглядев на убитого горем господина, она тихонько вздохнула.

– Ну… Допустим, я соберу десять… Думаешь, смогу выкупить? – немного отойдя, спросил он, и Маомао прочла в его глазах тревогу.

– Вы беспокоитесь, что барышня Пайрин может отвергнуть вас? – невозмутимо уточнила она.

Господин Лихаку тут же взвился. Глаза его налились кровью, зубы заскрежетали. А ведь Маомао намекнула лишь на возможность такого исхода, а не бралась утверждать, что так все и будет.

«Что ж, придется помочь», – нехотя уступила она.

Поднявшись со стула, она решительно подошла к господину Лихаку и встала прямо перед ним.

– Поднимитесь, пожалуйста.

– Хорошо… – послушно, но вяло отозвался тот. Выглядел господин Лихаку как огромный понурый пес.

– А теперь разденьтесь. Поднимите кисти к плечам и напрягите мышцы, сжав кулаки.

– Как скажешь… – не меняя выражения, пробормотал он и в самом деле принялся разоблачаться.

Увидев, что господин позволяет себе непотребное, стражи-евнухи страшно переполошились и кинулись к нему, дабы остановить от поспешного шага.

– Не беспокойтесь, трогать не собираюсь, – невозмутимо пообещала Маомао, но евнухов ее слова не убедили.

Спустя немного времени господина Лихаку худо-бедно успокоили, и он, так ничего и не сняв, снова опустился на стул.

– Если разденусь, Пайрин не откажет? – спросил он, грозно нахмурившись.

– Я знаю вкусы госпожи и могу оценить, разумны ли притязания.

– Тогда снимаю… – решился он и в один миг сдернул себя верхние одежды.

Евнухов, попытавшихся ему помешать, господин Лихаку урезонил одними накладками на поясе. Нефрит сам по себе подтверждал его высокий ранг.

Маомао обошла господина кругом, придирчиво оглядывая его со всех сторон. То и дело она складывала большие и указательные пальцы так, чтобы получилась рамка, сквозь которую Маомао смотрела одним глазком.

Господин Лихаку обладал образцовым телом бывалого воина: крепким, ровным, без каких-либо изъянов. Мышцы развиты равномерно, и лишь правая рука казалась чуть толще левой – видимо, была его рабочей. Барышня Пайрин, конечно, ненасытна, но и у нее есть свои предпочтения. Нетрудно угадать, как она облизывается, глядя на господина Лихаку без одежды.

– Штаны тоже снимите, – без тени смущения потребовала Маомао.

– И штаны?..

– И штаны.

Господин Лихаку нехотя развязал пояс и вскоре остался в одном исподнем. А Маомао с прежним хладнокровием принялась разглядывать его ноги: бедра жилистые, мышцы ровными нитями тянутся к коленям и оттуда переходят в ладные икры. Как ни посмотри, никаких излишеств.

«Хорошо развит», – оценила Маомао.

Господин Лихаку явно отличался от завсегдатаев «дома цветов». Многие из них успели от вина и жирной пищи отрастить себе животы, вдобавок кожу имели бледную, вид – болезненный.

«Все как любит барышня», – еще раз осмотрев господина Лихаку, пришла к выводу Маомао.

Далее она велела своему знакомцу попринимать различные позы. Поначалу он держался неловко, но живо освоился, вошел во вкус и стал подыгрывать.

– Так, этот клочок ткани между ног тоже снимите… – под конец велела Маомао, собираясь дать оценку самому главному.

И тут… дверь в сторожке распахнулась. Господин Лихаку и евнухи-стражи разом побелели как полотно, словно им только что вынесли смертный приговор. Даже Маомао, обернувшись, в удивлении разинула рот.

– Это еще что такое?! – возмутился господин Дзинси, ведающий всеми делами как Внутреннего, так и Внешнего дворца.

Он и его помощник Гаошунь так и застыли в дверях. На висках лучезарного евнуха отчетливо выступили вены, прекрасное и всегда невозмутимое лицо задергалось.

Позади него уже столпились любопытные девы-чиновники, шедшие за господином Дзинси, дабы лишние мгновения насладиться его божественной красотой. Однако вскоре за его фигурой они разглядели совершенно неприличное зрелище и завизжали во все горло. Некоторые лишились чувств и попадали в коридоре.

Маомао, ничуть не растерявшись, встретила своего благодетеля поклоном:

– Рада видеть вас в добром здравии, господин Дзинси.

* * *

«Как же странно устроен наш мир», – подумала Маомао.

Еще недавно она была в сторожке с господином Лихаку, а теперь почему-то сидит, выпрямив спину, на пятках и терпит на себе пронзительный ледяной взгляд господина Дзинси. Что до господина Лихаку, то он, едва девы завизжали, поспешил подхватить верхние одежды и, толком не прикрыв наготу, удалился к себе. Шел он повесив нос и явно смущенный.

«Нечестно!» – возмутилась про себя Маомао.

Да, господин Лихаку удалился с видом нелепым и жалким, но все-таки удалился! Ему не придется теперь отдуваться за мнимые грехи, которые углядел лучезарный евнух. С другой стороны, останься господин Лихаку на месте, ей бы пришлось совсем худо.

– Ну? Изволь объясниться, что вы тут устроили! – сурово потребовал господин Дзинси.

«И красавцы страшны в гневе…» – подумала Маомао, осторожно подняв глаза.

Господин Дзинси, сложив руки на груди, высился над ней точно грозный страж у крепостных врат. За его спиной, сложив ладони будто бы в молитве, стоял верный Гаошунь. Он имел вид монаха, достигшего полного просветления. Кроме них в сторожке остались два евнуха-стража, приставленные к двум дверям, и оба устало поглядывали на своего сиятельного начальника. Вдобавок, не сомневалась Маомао, за дверью, ведущей во дворец, толпились девы-чиновники и все пытались подглядеть и подслушать, чем же занят великолепный господин Дзинси. Последнее беспокоило ее, пожалуй, пуще всего, и она стала размышлять, как бы незаметно прошмыгнуть через толпу обезумевших девиц.

– Ничего мы не устроили, я просто дала ему совет, – спокойно возразила Маомао.

А ведь перед встречей с господином Лихаку она предусмотрела все возможное и невозможное: и госпожу Хун-нян, заведующую Нефритовым дворцом, заблаговременно предупредила, что отлучится, и стирку закончила с утра, и разузнала, что чайных церемоний не будет, стало быть, не придется пробовать кушанья и питье на яд, и до ужина времени оставалось с избытком. Таким образом, она нисколько не пренебрегла своими обязанностями и ничем не обидела свою госпожу.

– И какой же совет ему вдруг понадобился, что он аж разделся?! – грозно вопрошал господин Дзинси.

«Ах вот что его разгневало», – догадалась Маомао.

Теперь-то она понимала, что хватила лишку: все-таки не стоило мужчине извне раздеваться перед девой-чиновником почти догола, пусть и в присутствии двух евнухов-стражей.

– Вы только не подумайте чего дурного! Я и пальцем не тронула господина! Только внимательно осмотрела! – решила побороться с этим недоразумением Маомао.

Однако ее честность подействовала вовсе не так, как она надеялась. Господин Дзинси вдруг от нее отшатнулся и в изумлении распахнул глаза. Верный Гаошунь тоже разом переменился и, видимо, преисполнившись в познании духа, стоял теперь с ликом святого. Маомао решительно не понимала, отчего он теперь глядит на нее как иной бодхисаттва с фрески.

– Внимательно, говоришь?..

– Да, только осмотрела.

– И зачем же?

– Как бы вам сказать… Согласитесь, нет лучше способа узнать, понравится ли вам тело суженого, чем лично внимательно осмотреть.

Маомао перебрала в уме всех, кто желает выкупить Пайрин, и ей показалось, что в этом вопросе куда важнее учесть чувства самой барышни. У той было много любовников, так что ей лучше пойти с человеком, который превзойдет всех ее мужчин. Будь господин Лихаку не во вкусе первой красавицы чертога, Маомао даже не стала бы тратить время и силы и слушать его бесконечные жалобы. В конце концов, она не любительница совать нос в чужие дела.

Прежде чем отец забрал Маомао к себе, ее выхаживали в Малахитовом чертоге, и заботилась о ней сама хозяйка вместе с тремя первыми красавицами, Пайрин, Мэймэй и Дзёкой. У Пайрин не было детей, но тело ее обладало редким свойством: она могла кормить грудью. Именно она, только-только окончив обучение, вскормила Маомао, когда та была еще младенцем. И хотя Маомао звала Пайрин «барышней», на деле же она приходилась ей едва ли не матерью. Просто за «матушку Пайрин» на нее бы обозлились не менее благодетельные Мэймэй и Дзёка и того и гляди сжили бы со свету.

Как ни крути, жизнь с любым из давних знакомых, будь то старший мастер или высокопоставленный сановник, не придется барышне Пайрин по сердцу. Да и судьбы хозяйки «дома цветов» Маомао своей благодетельнице не желала. Особо ее отпугивала мысль, что с годами барышня превратится в ушлую старуху вроде нынешней бабули.

Многие девушки для утех вынуждены забыть о материнстве. Одни – добровольно, другие же за время службы принимают так много средств и отваров, не позволяющих зачать или губящих плод, что тела у них становятся непригодными к деторождению. Маомао не знала,

Что до господина Лихаку, то он, судя по всему, полюбил Пайрин такой, какая она есть. Ему ведомо, что она проводит ночи не с ним одним, однако чувства его на зависть крепки. Да, господин Лихаку глуповат, словно дворовый пес, зато верен донельзя. Маомао находила трогательным его ярое желание подняться по службе не ради славы, а ради любимой женщины. Такие приятные глупцы удивительно надежны, и страсть их остывает нескоро. Да и барышня Пайрин вовсе не беспомощна и знает, как можно зажечь в охладевшем мужчине искру. Но куда важнее то, что у молодого и крепкого господина Лихаку сил для ночных утех хоть отбавляй.

Так вышло, что как раз в разгар всех этих размышлений в сторожку нагрянул господин Дзинси. Завидев Маомао с господином Лихаку, он не на шутку рассердился на то, что служанка из Внутреннего дворца по первому зову побежала на встречу с мужчиной из Внешнего. Только странно, что господин Дзинси бдит за порядками и радеет о своем долге весьма избирательно.

– Понравится ли тело?! – в недоумении подхватил благодетель Маомао.

– Да. Внешность, конечно, не главное, но красота лишней не бывает.

По мнению Маомао, господин Лихаку сложен почти идеально, но вот бы еще оглядеть последнюю и самую важную часть… И тогда можно обдумать, с каким предложением подступиться к сестрице Пайрин. Ведь десять тысяч серебром могли сбить чуть ли не вдвое, если барышня не станет возражать.

– Ага! Стало быть, красота все-таки важна! – подловил ее господин Дзинси.

Он наконец-то опустился на стул, заложил ногу за ногу и стал постукивать краем каблука по полу, и в этом стуке проглядывалось явное раздражение.

– В меру, – осторожно ответила Маомао, поскольку ей не понравилось, с каким злорадством господин Дзинси ухватился за ее слова.

– Не ожидал от тебя. И как бы ты оценила того господина?

Вопросы сыпались один за другим, а Маомао только и могла, что отвечать, ведь простой служанке не дозволено перечить высокородным господам.

– Ладно сложен, все соразмерно. Видно, неустанно закаляет тело и подходит к этому со всем тщанием. Не удивлюсь, если окажется, что он самый умелый среди военачальников его чина, – честно ответствовала она.

И вновь господин Дзинси в удивлении распахнул глаза. Правда, следом он тут же помрачнел, и Маомао угадывала в его выражении плохо скрываемое неудовольствие.

– Выходит, умеешь оценивать людей по телосложению?

– Примерно. Привычки отражаются на облике, и порою тот говорит красноречивее любых слов.

Особенно это искусство важно для травников и лекарей: редкий покупатель, заходя в лавку, склонен говорить о себе, а потому приходится по первому взгляду понимать, с кем имеешь дело.

– Иными словами, оглядев мое нагое тело, ты бы все обо мне узнала?

– А?.. – не поверила своим ушам Маомао. Она так растерялась, что у нее из груди вырвался судорожный вздох.

Господин Дзинси казался ей обиженным на то, что ему не дали похвалиться. И тут-то Маомао как озарило: да он же завидует господину Лихаку! Притом злится не на самого служилого, а на то, что Маомао вздумала воздать должное его облику.

«Как же тяжело с господином… – устало подумала она. – Хочет покрасоваться, чтобы доказать, что сложен гораздо лучше Лихаку и много его прекраснее».

Что ж, лучезарный евнух и в самом деле был невероятно красив, точно небожитель, сошедший с небес, но эта же красота способна губить народы и страны. Маомао искренне считала, что, будь он женщиной, в сражении за него пало бы не одно государство.

Как-то раз Маомао мельком видела господина без одежд и могла засвидетельствовать, что он исключительно строен, крепок и прекрасно сложен. Но это и с первого взгляда ясно, раздевать, изучать и осматривать со всей тщательностью не требуется. Да и к чему это все, если Маомао не собирается предлагать господина Дзинси своей старшей сестрице, а тот не желает выкупать из чертога новую девицу?

Опершись локтем на стол, господин Дзинси подался вперед. Губы он надул и прожигал Маомао обиженным взглядом. Стоявшие позади евнухи, хоть и дрожали, глядели на своего начальника с нескрываемым восхищением. А вот верный Гаошунь смотрел на Маомао с тихим блаженством, с каким верующие глядят на изображения Нирваны.

И все же Маомао чувствовала: как бы сие божество во плоти ни прогневалось на нее, надобно сказать правду. Барышня Пайрин и господин Дзинси попросту не подходят друг другу. И главный разлад заключается в том, что у евнухов не бывает самого главного, что ценит любая девушка для утех.

– Нет никакого смысла осматривать вас, господин Дзинси, – решительно начала Маомао.

Едва эти слова разрезали тишину, как сам воздух застыл, скованный невидимым льдом. В этот же миг господин Гаошунь рухнул с высот Нирваны в бездну преисподней.

– Мне жаль, но вы не понравитесь моей старшей сестрице.

– А?..

На этот раз растерялся уже господин Дзинси – из его груди вырвался судорожный вздох.

Тем временем его верный слуга усердно бился лбом о пол, словно раскаивающийся грешник, умоляющий о пощаде.

* * *

«Не нравится мне все это…» – заволновался господин Лихаку, глядя на господина перед собой.

На днях он позволил себе непростительную неосторожность, чем навлек на себя гнев одного высокородного евнуха. И надо же было так статься, что тот самый евнух спустя время выискал его и ныне стоял напротив, слепя господина Лихаку обворожительной улыбкой.

Господин Лихаку припомнил, что евнуха зовут Дзинси. Ходили слухи, будто бы он является фаворитом самого императора и ему поручают во дворце весьма… многое. Будучи несколько моложе Лихаку, сей господин дивной красоты уже многого достиг и оказался вхож к самому государю. Но эта же красота составляла его главное несчастье: многие женщины Внутреннего и Внешнего дворцов засматривались на него. В остальном же никаких нареканий к нему не было, и свою службу молодой евнух нес достойно, со всей ответственностью.

Сам же господин Лихаку, как бы ни был прекрасен мужчина перед ним, никогда перед такими шеи не гнул и уступать подобным господам не намеревался. Однако в случае с евнухом Дзинси его извечная решимость все же пошатнулась – хватило лишь чарующего прямого взгляда, чтобы Лихаку едва не сделался к этому человеку расположен. Поймав себя на этом, он тут же возблагодарил Небо, что поблизости нет свидетелей его временного падения и презренной слабости.

Повстречались они в

Разумеется, господин Лихаку не желал совать нос в чужие дела и быть втянутым в ненужные хлопоты, а потому, завидев прекрасного евнуха, тут же поспешил сдать положенные бумаги и удалиться восвояси, но только он собрался наружу, как наткнулся на господина Дзинси – тот как раз выходил из кабинета Лакана.

Господин Лихаку находил очень странным то, что прекрасный евнух улыбается ему чарующей улыбкой. К слову, о странностях: Лихаку также заметил за спиной господина Дзинси его верного помощника – того самого, что некогда обращался к нему с просьбой выступить посредником между ними и Малахитовым чертогом. Вместе с тем он припомнил, что сей господин был давним знакомым его прямого начальника. Теперь же, увидев их вместе, Лихаку понимал, как именно господа и та служанка с веснушками связаны.

– Не откажите в милости немного пройтись со мной, – обратился к нему господин Дзинси.

Пустые слова! Господин Лихаку просто не имел права отказать столь высокопоставленному человеку. Пусть тот и моложе, но на поясе у него красноречиво висит нефритовая подвеска невообразимой ценности. Дабы сметь возражать на такие любезные приглашения, господину Лихаку требовалось подняться в чине не раз и не два.

– Слушаюсь, – коротко ответил он и двинулся вслед за евнухами.

* * *

Чтобы коротко переговорить, они выбрали небольшую чайную беседку в императорском саду, где в летнюю пору военачальники имели привычку искать прохлады по вечерам. Ныне же стояли холода, и поблизости не было ни души. Господин Лихаку никогда не питал особой любви к красотам природы, а потому редко в сады захаживал и в этом почти не бывал.

Летом здесь цвели шарообразные гортензии. То была заморская редкость, привезенная купцами для императорского сада, и особенность этих цветов заключалась в том, что их головки меняли цвета: один день – розовые, другой – голубые. Поговаривали, будто сам чудаковатый стратег повелел высадить эти кусты. Очертаниями они напоминали сирень, но без цветков выглядели блекло и непримечательно.

Временами господин Лихаку думал, что советник Лакан позволяет себе много вольностей, но поделать с этим ничего было нельзя – приходилось мириться. В ведомствах шептались, что даже сам генерал не осмеливается выговаривать чудаку-стратегу.

Когда они добрались до беседки в саду, господин Дзинси изящно опустился на лавку и жестом велел господину Лихаку присесть напротив – тот нехотя повиновался.

Уложив подбородок на переплетенные пальцы, прекрасный евнух послал господину Лихаку лучезарную улыбку. Примечательно, что его помощник, вставший стражем за спиной, держался совершенно спокойно – очевидно, он не находил в этой улыбке ничего необычного или небесного. Но господина Лихаку она до того ослепляла, что хотелось сейчас же отвернуться. Верно говорят, что есть на свете красота, способная губить народы и страны. Но ведь она досталась не первой деве империи, а все-таки мужчине, пусть и лишенному детородного корня. Что за насмешка судьбы! В голове не укладывается.

Нежные черты лица и тонкие как шелк волосы могли бы сбить с толку всякого, кто имел удовольствие наблюдать господина Дзинси, но высокий рост и крепкие плечи красноречиво говорили о мужской силе. Даже рядом со своим рослым и зрелым помощником прекрасный евнух не казался хилым и щуплым. И горе тому, кто примет его за женщину! Или вздумает счесть слабым и поставить на место грубой силой.

Плавность движений господина Дзинси выдавала в нем воинскую ловкость – Лихаку отчетливо это видел, глаз у него был наметан. Он подумал о ней, еще когда следовал за прекрасным евнухом по садовым дорожкам. Притом его посетило странное узнавание, как будто он уже видел эту манеру держаться… но у кого? Как бы господин Лихаку ни силился, а припомнить никак не мог. Да и куда насущнее был иной вопрос: что же высокопоставленному евнуху от него нужно?

– Слышал от своей служанки, будто вы, юноша, питаете чувства к одной госпоже, – начал издалека господин Дзинси.

Обращение «юноша» ударило по самолюбию господина Лихаку. Уж не с насмешкой ли было сказано? И о какой служанке речь? Неужели о тощей девчонке с веснушками? Господин Лихаку не без труда припомнил, как она сообщила, будто бы теперь служит во Внешнем дворце и приставлена к покоям некоего знатного господина. Только он совсем не ожидал, что тем человеком окажется прекрасный евнух, и теперь в досаде и недоумении почесывал подбородок. Что ни думай и как ни суди, поразительно, что такая девица вдруг понадобилась столь влиятельному сановнику.

Беда в том, что господин Дзинси застал его со своей служанкой голым, и девчонке пришлось как-то перед своим хозяином объясняться. Чтобы спасти свою шкуру, она, похоже, выболтала все подробности касательно выкупа, и теперь этот красавец сидит перед ним, Лихаку, всячески обделенным судьбой, и в лицо ухмыляется.

Господин Лихаку не отрицал, что евнух перед ним молод и до того красив, что второго такого во всей империи не сыщешь, к тому же человек с высоким положением. Скорее всего, такой счастливец находит забавным выкуп девушки для утех. Нет, господин Лихаку не боялся насмешек и пересудов, но в то же время молча терпеть унизительные намеки не собирался. Если сей несравненный красавец вздумает порочить Пайрин, он заговорит с ним иначе!

Сам господин Лихаку считал Пайрин прекрасной женщиной, и ее достоинства возносили ее превыше любой девушки для утех. Его до глубины души восхищало, как барышня Пайрин улыбается в постели. А эта слабая хватка в порыве страсти! А как прелестно она изгибается в ночном танце! Или с каким изяществом заваривает чай! Господин Лихаку подозревал в ней тонкую и чуткую натуру, способную уловить малейшую перемену. Нет, он понимал, что все это лишь часть ее ремесла, но был уверен, что у них все по-настоящему. Поэтому плевать он хотел на то, кто и что скажет! Настоящая она с ним или нет – совершенно не важно! Он чувствовал искру между ними, и это – главное!

Повидав немало сослуживцев, погубленных страстью к девушкам для утех и игорным домам, господин Лихаку понимал, что и он, должно быть, выглядит со стороны таким же пропащим. Когда другие твердили ему, что Пайрин – женщина

В Малахитовый чертог господин Лихаку приходил исключительно по своей воле. Нередко случалось так, что Пайрин он и вовсе не видел, а лишь сидел в передней и ждал, когда ученица подаст ему чай. Но и эту малость он считал благом, прекрасно понимая, что таков служебный долг несравненной Пайрин – быть подобной недосягаемому цветку.

Многие скажут, что требовать месячное жалованье за чайную церемонию – верх жадности и недостойно со стороны девушки для утех. Однако господин Лихаку считал иначе. На его взгляд, такие скупцы совершенно не понимают истинную ценность женщин, положивших жизнь на алтарь этого тонкого искусства и ставших драгоценностью во плоти. Отказавшись от человеческой сущности, они обратились товаром высшего качества.

Вот отчего господин Лихаку знал: если прекрасный евнух, сидящий перед ним, позволит себе сказать что-то неподобающее о Пайрин, он, ничуть не жалея и не раздумывая, набросится на мерзавца с кулаками. Да, после такого его казнят, но смерть не страшила Лихаку. Он не привык отступаться от своего, и только такой жизненный путь, прямой как стрела, полный бурных событий, несущих куда глаза глядят, был ему по душе. Пусть иные назовут его безумцем, доверившим свою судьбу в руки девушки для утех, господину Лихаку было безразлично их осуждение.

Вот отчего он сидел в беседке, боясь шелохнуться. Ему казалось, что он при первом же оскорбительном слове кинется на господина Дзинси. Дабы этого не случилось раньше времени, господин Лихаку что есть силы прижимал к животу правую руку, стискивая ее левой, и пристально глядел на красавца-евнуха.

– Питаю, и что же? – наконец выдал он, стараясь говорить помягче, чтобы собеседник не услышал «Это не ваше дело».

Но стараний не потребовалось – улыбка небожителя ничуть не померкла. Господин Дзинси, может, и осознал, что ему не рады и не желают об этом предмете говорить, но не подал виду.

Пока с его уст не сорвалось:

– Если я предложу вам денег для выкупа, что скажете?

Господин Лихаку вздрогнул и подскочил с места, ударив ладонями по столику в беседке. Тот был высечен из гранита, и ладони отозвались тупой болью. Он не верил своим ушам. Да и кто бы, услышав такое, поверил? Дрожь прошла волной через все тело господина Лихаку. Переждав ее, тот медленно вымолвил:

– Шутить изволите, господин?

– Я предельно серьезен, – возразил прекрасный евнух. – Сколько просят за выкуп? Двадцати тысяч серебром будет достаточно?

«Двадцати тысяч» он выговорил до того небрежно, что можно было подумать, будто он каждый день разбрасывается такими деньгами.

Господин Лихаку шумно сглотнул. Как ни рассуждай, столько не дарят и не ссужают, особенно малознакомому служилому. Стиснув виски пальцами, господин Лихаку судорожно гадал, отчего евнух предложил именно столько. Неужели вызнал у Маомао, сколько стоит первая красавица Малахитового чертога? Или же для него двадцать тысяч – сущий пустяк? На миг господина Лихаку посетила грешная мысль: если красавец-евнух с такой легкостью предлагает двадцать тысяч, то и половину от этого даст без труда. Но, опомнившись, он решительно отогнал глупые надежды.

– Я несказанно рад вашему предложению, – хорошенько подумав, начал господин Лихаку, – и все же мы с вами не знакомы, потому мне удивительно, что вы вдруг предлагаете такое богатство.

Уж слишком заманчивое предложение. А за сладкими речами обыкновенно таится яд – это и дураку известно. Господин Лихаку дураком себя не считал и забывать прописные истины не собирался.

Он снова опустился на скамью и заглянул высокопоставленному евнуху прямо в глаза. Тот, предложив немалые деньги, оставался невозмутим, а его помощник, застывший позади, всем видом выражал лишь усталое смирение.

– Видите ли, моя домашняя кошка не спешит доверять другим людям. Тем не менее вам, юноша, она готова помочь советом и к тому же думает сосватать вам женщину, которую называет «сестрицей».

«„Кошка“? – задумался господин Лихаку. – Маомао, что ли? Метко он ее прозвал».

А ведь кошки все такие: недоверчивые и осторожные. Но стоит прикормить – и могут сами подойти и приласкаться, зорко высматривая, какой кусок можно схватить и убежать. Но едва им это удается, как ищи-свищи. Лихаку не горел желанием заводить себе кошку – собаки ему были ближе. С верным псом можно и на охоту пойти.

Что же это получается? Неужели Маомао доверяет ему вопреки тому, что всегда так холодна? Не исключено, что каждую беседу она отчаянно скучает, но все же помогает словом и делом и отвечает, что ни спроси. С другой стороны, до того услужлива, что аж красавец-евнух сунул нос в его дела, и теперь он, Лихаку, вынужден вести щекотливые беседы…

– Хотите сказать, что видите во мне надежного человека на том основании, что ваша недоверчивая ко всем кошка привязалась ко мне?

Едва он закончил вопрос, как красавец-евнух заметно содрогнулся. Или же просто почудилось? Только господин Лихаку счел, что позволил себе лишнего, как небожитель перед ним вернул на уста прежнюю мягкую улыбку. Поглядев на него, господин Лихаку списал увиденное на свою мнительность.

– Я поспрашивал о вас, – вдруг переменил разговор господин Дзинси. – Вы сын провинциального чиновника, однако смогли пробиться в военачальники в столице. Это дело нелегкое.

– Отчасти, – коротко согласился господин Лихаку.

Клановая вражда и местничество царили в каждом ведомстве Внешнего дворца, а не только в военном. Господин Лихаку и в самом деле родился в семье провинциального чиновника, к тому же мужа ученого, далекого от дворцовых дел, а потому его сын всюду, куда бы ни ступал, чувствовал встречный ветер. И не раз его заслуги оставляли без внимания или обходили наградами.

– Говорят, во всей этой чехарде вас приметил один проницательный военный советник и вверил отряд под ваше руководство.

– Так точно… – подтвердил господин Лихаку.

Такая осведомленность поразила его до глубины души, причем неприятно. Удивительно, как много подробностей разузнал красавец, сидящий перед ним. А ведь официально Лихаку продвинулся по службе совсем по другой причине – в связи с уходом взводного.

– Полагаю, с моей стороны вполне естественно стремиться сблизиться с военачальником, подающим большие надежды, – объяснил свои намерения господин Дзинси.

И все же двадцать тысяч серебром – слишком большие деньги, чтобы отдавать почти незнакомцу. Господину Лихаку хватило бы и десяти тысяч, а с его связями и сбережениями – даже пяти.

После небрежных слов собеседника господин Лихаку невольно задумался: если легко предлагают двадцать, то как предложат каких-то пять тысяч? Удастся ли вытянуть столько из баснословно щедрого красавца? Предложение

– Я безмерно признателен вам за то, что вы так цените мою службу и возможные услуги… Положение мое низкое и уязвимое, я действительно нуждаюсь в деньгах, однако вынужден отказаться от вашего щедрого предложения. Для вас, господин, моя возлюбленная всего лишь одна из многих девушек для утех, но для меня она – единственная на свете! Позор мне как мужчине, если не смогу лично ее выкупить! За средства, добытые собственным трудом!

Эти неловкие слова дались ему тяжело, и пришлось собраться с духом, чтобы выпалить их прямо в лицо высокопоставленного евнуха. Господин Лихаку опасался, что может рассердить его, но совершенный лик все так же сиял – не промелькнуло и тени неудовольствия. Наоборот, прекрасный как небожитель евнух послал господину Лихаку благосклонный взгляд, и тот был милостивее прежних.

– Понимаю… – ласково молвил господин Дзинси. – Простите, если оскорбил.

Сказав так, он изящно поднялся со своей скамьи и, словно божество, сошедшее с небес, чистое воплощение красоты, с довольным видом провел пальцами по волосам, приводя их в порядок.

– Благодарю вас, – поднимаясь, сказал господин Лихаку и поспешил поклониться высокопоставленному собеседнику со всем почтением. Для этого он выставил руки и накрыл ладонью кулак.

Красавец-евнух благосклонно кивнул и вышел из беседки, сопровождаемый верным помощником. А господин Лихаку так и остался стоять на прежнем месте, пребывая в полнейшем изумлении. Он пришел в себя, только когда изящная фигура господина Дзинси совсем скрылась из виду.

– Зачем все это было?.. – растерянно пробормотал Лихаку.

Забывшись, он грубо провел по волосам и случайно задел ожог, оставшийся после взрыва, отчего скривился и несколько приуныл. Сев обратно на скамью, Лихаку отдался размышлениям.

– Что же теперь делать? – вдруг вырвалось у него.

Он лихорадочно перебирал в уме все средства, позволяющие достать еще серебра. Может, во время ближайшего смотра войска показать себя перед начальством? Или же выпросить новые поручения?

Впрочем, прежде следовало написать женщине, ради которой нужны все эти приготовления, и спросить ее согласия на выкуп. Да, в ответ она может прислать лишь вежливую отписку, но даже клочок будет ему надеждой и опорой на этом нелегком пути.

– Ну-с! – воодушевившись, выпалил господин Лихаку и вскочил из-за стола. Сунув руки в рукава, он вприпрыжку понесся через сад, по дороге обдумывая, к какой ветке лучше повязать записку, чтобы та пришлась по душе женщине, укравшей его сердце.

* * *

– Маомао! Тебе письмо! – окликнула ее Гуйюань и протянула связку дощечек.

Та подошла к деве-чиновнику, взяла связку и стала развязывать скрепляющую их тесьму. Покончив с ней, Маомао развернула таблички и пробежалась глазами по стройным столбцам изящных иероглифов. То был ответ на письмо, что несколько дней назад Маомао отправила в Малахитовый чертог.

«Старушка как-то обмолвилась насчет места хозяйки, но это будет потом, ведь я пока что приношу деньги», – писала Пайрин.

Читая об этом, Маомао с легкостью представила, как пышнотелая красавица выпрямляется, гордо выпятив грудь.

«К тому же я все жду и надеюсь, что меня заберет мой прекрасный принц», – говорилось дальше.

Маомао слышала, что на западе водятся особые «принцы», которые на своих белых конях скачут к далеким башням, дабы вызволить оттуда прекрасных девиц.

Странно говорить, но Пайрин была такой же женщиной, как и все прочие, а тем, как известно, полагается мечтать. Пускай она уже давно не юна и столько мужчин перевидала, что и не счесть, но барышня по-прежнему верна своей мечтательности. Быть может, мечтательность и есть та неведомая сила, что позволяет Пайрин быть вечно молодой.

«Так я и думала», – сказала себе Маомао.

Главное, чтобы господин Лихаку ей нравился, и тогда двадцать тысяч уже не понадобятся. Ему только и надо, что притвориться для нее «принцем». Довольно и бугрящихся мышц, и невиданной выносливости, и того самого, чего недостает всем евнухам. Быть может, очень кстати придется и талант паясничать и принимать личины, дабы маска «принца» держалась на нем подольше. И, само собой разумеется, потребуются некоторые средства для прощального торжества.

Бабуля могла запросить выкуп поменьше, но уж проводы исключить она не позволит, да и никто из барышень Малахитового чертога на это не согласится. Сама скупая хозяйка говорит, что по таким поводам нельзя мелочиться. Хочешь уходить – уходи, но изволь устроить пир на весь мир.

Пайрин – красивейший цветок, что распустился в саду у бабули, и потому, когда придет время, она захочет уйти пышно, с невероятным размахом – под стать своей красоте. Ведь во время торжества красавица показывает, что с гордостью жила все эти годы в «доме цветов».

Если Пайрин кого-то истинно полюбит, даже бабуля не станет выжимать из него последние крохи и запросит лишь необходимое: пять тысяч серебром на проводы. Если мужчина не может заработать хотя бы столько (или начнет скупиться), то он недостоин Пайрин.

«Господин Лихаку не достанет десять тысяч, но вот пять…» – подсчитала за своего знакомца Маомао.

Если он будет и дальше продвигаться по службе, то через несколько лет, пожалуй, и соберет достаточно серебра. А дальше – как судьба сложится. Если Пайрин поддастся уговорам старой ведьмы и польстится на огромное хозяйство чертога, то все кончено. Стало быть, господину Лихаку нужно поторопиться и забрать свою красавицу раньше, чем это случится.

Наблюдая за ними, Маомао не видела причины вмешиваться в естественный ход событий. Ее тревожило разве что одно: «Только бы он не вздумал взять в долг!»

Не нужно и гадать, что тогда станется. Ушлая старуха вмиг прознает об этом, и тогда все кончено, она ни за что не отдаст Пайрин за мужчину с долгами. Напротив, такого гостя вытолкают взашей из чертога и больше никогда не пустят. Маомао надеялась, что господину Лихаку хватит ума не влезать в кабалу. Впрочем, ручаться за него она не собиралась.

Покончив с этими размышлениями, Маомао вновь заглянула в письмо и прочитала следующее: «Думаю, ученица неверно поняла насчет выкупа. Об этом приходил справлятьсятот самый».

Маомао тут же догадалась, о ком пишет Пайрин, хотя выражаться иносказательно та не имела привычки.

Сложив дощечки в связку, Маомао бережно их перевязала и отложила у себя на столе. Выйдя из комнаты, она увидела вдалеке господина Дзинси – тот впервые за несколько дней пожаловал к ним в Нефритовый дворец. В прошлую встречу, простившись, он был мрачен, а ныне Маомао показалось, что он пребывает в благостном расположении духа.

Подивившись перемене господина, она пошла на кухню ставить

Глава 18

Синие розы

Холода день ото дня понемногу отступали, и в воздухе отчетливо запахло весной. В эту солнечную пору Маомао поручили вынести футон и хорошенько просушить со всех сторон. Но едва она водрузила его на жерди, как почувствовала убаюкивающее тепло ярких лучей, от которых хотелось тут же лечь и задремать. Но спать прислуге, пока солнце не зашло, воспрещалось, и Маомао, встряхнувшись, вернулась к работе с удвоенным усердием.

Дни, наполненные приятными заботами, пролетали незаметно, и теперь два месяца службы, проведенные в крыле господина Дзинси, казались Маомао чуть ли не вечностью – до того тяжко они проходили и тянулись без конца. В те времена ей полюбилась разве что лекарственная кладовая, и безответная любовь к многочисленным шкафчикам манила вернуться во Внешний дворец, но Маомао была непреклонна. Да и не было особой нужды. С помощью лекаря-самозванца она могла устроить хранилище трав Внутреннего дворца по образцу Внешнего. А что до лекарских книг, то ей ничто не мешает попросить у господина Гаошуня любой трактат, и он достанет все необходимое.

Хорошо бы еще, конечно, позволяли свободно ходить за пределы императорских угодий, но Маомао и сама понимала, что мечтать о таком – несусветная дерзость. Всем обитателям Внутреннего дворца строго-настрого запрещалось выходить наружу без особого на то дозволения.

Время шло, и подозрения, что Гёкуё гуйфэй снова тяжела, подтвердились. «Лунные дела» прекратились, наложница ходила вялая, тело ее мучил едва заметный жар. Да и нужду она справляла куда чаще обычного. А когда принцесса Линли, улыбаясь невинной детской улыбкой, прижималась к ее животу, всем в Нефритовом дворце казалось, что она словно бы чувствует новую жизнь, сокрытую от любопытных глаз.

«Неужели понимает?» – удивилась Маомао, однажды наблюдая такую сцену.

Помахав ручкой животу матери, маленькая принцесса позволила госпоже Хун-нян увести себя в покои, дабы отойти к дневному сну.

Да уж, дети и впрямь не перестают удивлять…

* * *

Принцесса Линли, обутая в алые башмачки, пожалованные самим императором, была уже в том возрасте, когда могла, пусть и неуверенными шажками, самостоятельно бродить по покоям, чем доставляла немало хлопот прислужницам, вынужденным глядеть за ней. Вдобавок личико ее день ото дня становилось все выразительнее. Стоило кому-нибудь протянуть девочке мягонькую булочку, как принцесса Линли отвечала счастливой улыбкой до ушей, озаряющей ее лицо.

Ни у кого из прислуги в Нефритовом дворце не было собственных детей, однако все воспитывали принцессу с нежностью. Не исключено, что этому способствовало материнское чувство, вдруг пробудившееся разом у всех прислужниц. Та же госпожа Хун-нян, поглядывая на принцессу с умилением, приговаривала: «Может, и мне пора?» Правда, ни Маомао, ни другие девы-чиновники не знали, что на это сказать.

Казалось, госпожу Хун-нян тяготит ее вынужденное одиночество. Только не стоит забывать, что она была старшей прислужницей с обостренным чувством долга и никогда бы не решилась покинуть Нефритовый дворец ради замужества и собственного семейного счастья. Да и найдись для нее достойный жених, все бы тут же наперебой бросились умолять госпожу Хун-нян остаться. Ведь сугубо благодаря ее неисчерпаемым талантам Нефритовый дворец обходился четырьмя младшими прислужницами. Жаль, что именно чрезмерная одаренность госпожи Хун-нян мешала ей найти себе мужа.

Теперь, покончив с пробой кушаний и питья на яд, Маомао не бегала по поручениям и не занималась стиркой, а садилась приглядывать за принцессой. Ходить подолгу она не могла – тревожила рана, и другие девы-чиновники почитали за благо не утруждать ее ничем, кроме как присмотром за ребенком. Оказалось, что всем во дворце так только удобнее. Трудолюбивые служанки могли день-деньской убирать все и мыть, бегать и хлопотать, не беспокоясь, как там принцесса, да и Маомао всегда была при деле.

В тот день Маомао снова играла с принцессой Линли. Та, сидя на полу, складывала деревянные кубики башенкой и тут же с веселым смехом все рушила. Кубики эти сделали на заказ из особой легкой древесины, благодаря чему девочка без труда поднимала их и ставила как ей нравится.

Однажды Маомао заметила, что принцесса с большим интересом разглядывает в книгах картинки. Спросив у господина Гаошуня кое-какие известные лекарские трактаты, Маомао стала срисовывать оттуда гравюры и подписывать под изображениями названия. Конечно, принцессе еще не исполнилось и двух лет, однако Маомао слышала, что привычка учиться сызмальства помогает в дальнейшем схватывать все на лету и быстрее постигать новое, вот и решила испробовать раннее обучение на маленькой Линли. Только за этим благим делом ее застала госпожа Хун-нян, которой затея не понравилась. Отобрав у Маомао все рисунки, она поспешила убрать их с глаз долой.

– Рисуй обычные цветы, – бросила она на ходу и указала на ближайшую клумбу.

Сколь бы красивыми ни были ядовитые грибы, показывать их малолетней принцессе еще слишком рано.

Так неспешно протекали дни, пока однажды в Нефритовый дворец не заявился лучезарный евнух и не принес с собой новые хлопоты.

* * *

– Синие розы? – переспросила Маомао, всматриваясь в осунувшееся лицо евнуха.

– Да. Отчего-то все увлеклись этой диковинкой, – не без досады признался господин Дзинси.

Вглядываясь в его выражение, Маомао думала, что чувство, которое она наблюдает на прекрасном лике своего благодетеля, иные девы-чиновники назвали бы «благородной скорбью», а сами бы не удержались от вздохов восхищения, прекрасно зная, сколь они неуместны. Притом за воздыхательницами далеко ходить не надо: те же прислужницы Нефритового дворца, сосланные в свои комнаты, никак не могли там усидеть. Соблазнившись возможностью поглядеть на лучезарного евнуха, они подкрались к дверям и тихо их приоткрыли, оставив тоненькую щелочку. Маомао со своего места прекрасно видела, как блестят любопытные глаза трех девиц.

Но вот госпожа Хун-нян застала лазутчиц в коридоре, отчего уголки губ старшей прислужницы тут же поползли вниз, образуя гневный треугольник. Подкравшись к бесстыдницам, она ловко поймала их, задействовав для двух девиц правую и для одной левую руку. Тащила она их, словно кошка-мать разбежавшихся котят, – за загривок.

Но не будем чрезмерно описывать эту сцену – вернемся к главному.

– И весьма многие во дворце желают на них полюбоваться, – продолжал излагать суть нового дела господин Дзинси.

«Опять хлопоты…» – устало подумала Маомао, а сама спросила: – Что же вы хотите? Чтобы я добыла их?

– А ты знаешь как?

– Напоминаю, господин, я лишь травница и цветы не развожу.

– Жаль. Мне казалось, ты сможешь как-нибудь помочь, – жалобно проговорил господин Дзинси.

– Разумеется, сможет, – мигом решила за свою прислужницу госпожа Гёкуё.

Сама она с удобством устроилась на длинной скамье. Принцесса сидела у нее на коленях и неторопливо потягивала плодовый сок.

Не стоит и упоминать, что

«Ох, неужели лекарь-самозванец опять наболтал лишнего…» – без труда догадалась, кто мог ввести всех в заблуждение, Маомао.

Что ж, с него станется. Сей господин, не умея нести свою службу, был склонен видеть в других несуществующие таланты и тем доставлять лишние хлопоты.

Впрочем, кое-что о розах Маомао все-таки знала. Нередко из розовых лепестков добывают масло, пригодное для увлажнения кожи. За такое средство девушки для утех платят купцам большую цену и всячески уговаривают их завезти в городские лавки еще. Бывало, Маомао и сама на этом зарабатывала. Она варила отвар из диких роз, а после гнала из него масло.

– Говорят, некогда они росли в императорском саду, – задумчиво добавил господин Дзинси и скрестил на груди руки.

Едва он договорил, как вошла госпожа Хун-нян. Учинив расправу над тремя шалуньями, она заварила гостю свежего чаю и принесла подать его.

– Сомневаюсь, – безжалостно отмела такую возможность Маомао.

Куда больше причуды господ ее занимала рана на ноге, уже покрывшаяся корочкой. Заживая, она нестерпимо зудела, не давая думать ни о чем другом. Маомао повезло, что она сидела за столом и ее ног никто не видел. Выгадав случай, она, вопреки всем приличиям, почесала икру. Но только зря себе это позволила. Как известно, чем больше чешешь, тем сильнее зуд, к тому же с одного пятнышка он расползается во все стороны.

– Сначала о том, что разводили синие розы, говорил лишь один господин, но после нашлись и другие свидетели, – нахмурившись, упорно настаивал на своем лучезарный евнух.

– Видимо, господа кое-чего перебрали, вот и почудилось всякое, – лениво возразила Маомао.

– Что за низкие мысли о цвете нашего общества! – не утерпев, вскричал господин Дзинси.

Подобная резкость была ему совершенно не свойственна и вызвала немалое удивление. Наложница Гёкуё, госпожа Хун-нян и господин Гаошунь, округлив глаза, молча переглянулись. Затем, нахмурившись, верный слуга, будто намекая на что-то, нарочито покашлял в кулак.

Господин Дзинси мигом понял, что забылся, и мрачная тень сбежала с его лица, уступив место неизменной улыбке небесной девы. Но Маомао он послал красноречивый взгляд, полный притворной тоски, – так он взывал к ее сочувствию. Беда в том, что Маомао на дух не переносила сияющий лик своего господина, и его ухищрения были напрасны. Разве что они повеселили наложницу Гёкуё, которая с большим удовольствием наблюдала всякое препирательство между ними, находя их не в пример забавными. Что именно в них забавного, Маомао никак не могла взять в толк.

– Так что? Достанешь? – не сдавался господин Дзинси. Дабы его умоляющий взгляд подействовал, он подался к Маомао как можно ближе.

«Сидите ровно!» – мысленно возопила она, не решаясь сказать что-либо вслух.

Навязчивая близость господина только раздражала Маомао, когда бы лучезарный евнух к ней ни лез.

– Что вы хотите, чтобы я сделала?

– Я желаю лицезреть эти розы на пиршестве в дворцовом саду, которое дадут в следующем месяце.

Значит, речь шла о весеннем пиршестве в саду… Маомао в очередной раз удивилась, как быстро бежит время, ведь прошлое празднество, казалось, провели совсем недавно… Предавшись воспоминаниям о том торжестве, она совсем упустила из виду, что от нее требуют. Наконец мысль дошла и до этого, и Маомао забеспокоилась: «Как в следующем месяце? Уже?!»

– Господин Дзинси, вы, наверное, не знаете…

– О чем? – подхватил он, в недоумении склонив голову набок.

Маомао с ходу решила, что господин не имеет ни малейшего представления о розах. Причем не только о синих, но и о любых других сортах.

– Розы зацветут только через два-три месяца, – коротко объяснила она.

Господин Дзинси встретил это знание полным молчанием. Оказалось, что он впервые об этом слышит.

«Как чувствовала: что-то не так…» – сказала себе Маомао.

Следом ей подумалось, что господину нарочно дали невыполнимое поручение, дабы выставить его в дурном свете.

– Придется ему отказать… – немного погодя пробормотал ее благодетель.

– Позвольте спросить! – решительно прервала его Маомао.

Она попыталась поймать взгляд господина Дзинси, но тот упорно отводил глаза. На вопрос он, явно расстроенный сказанным, печально кивнул.

– Вас попросил о розах тот самый стратег?

Поразмыслив немного о странностях, связанных с этим делом, Маомао здраво рассудила, что именно сей господин причастен к невыполнимому поручению.

«Вот отчего зуд на ноге не дает покоя…» – в то же время решила она. Ее тело словно чувствовало незримое присутствие ненавистного чудака с моноклем.

– Да, это Ла… – начал было лучезарный евнух, но спохватился, что произносить это имя нельзя, и захлопнул рот, для верности прикрыв его ладонью.

Наложница Гёкуё и госпожа Хун-нян в недоумении переглянулись. Они так и не разобрали рокового имени, зато Маомао прекрасно поняла, на кого указал ее благодетель.

«Ну хорошо! Тогда я все сделаю!» – раззадорившись, приняла вызов она.

Маомао чувствовала, что виновата перед господином Дзинси, ведь именно он пал жертвой навязчивого чудака-стратега.

– Не знаю, получится ли, но я сделаю все, что в моих силах, – оставив все мысли и соображения при себе, вслух пообещала Маомао.

– Правда?

– Да. Но взамен исполните несколько моих пожеланий?

Маомао вдруг поняла, что ей смертельно надоело всю жизнь бегать от чудака-стратега. Теперь-то она возьмется за дело всерьез и так наподдаст этому с моноклем, что сотрет ухмылку с его рожи!

* * *

В итоге пиршество в дворцовом саду по случаю весны украсили пионами. В иные годы его устраивали несколько раньше, но, поскольку неизменно среди приглашенных гостей находились те, кто не мог терпеть холод, однажды празднество перенесли на более теплое время. Очевидно, так стоило поступить гораздо раньше, но устои и порядки дворца императорских жен так просто не переломить.

Как и в прошлом году, в императорском саду сложили помосты, накрыли их алым сукном и выставили длинные столы со стульями и прочими удобствами. Время было раннее, и приглашенные музыканты еще возились со своими инструментами, дожидаясь, когда им прикажут играть. Многочисленная прислуга суетилась между столами, проверяя, все ли готово для пира, пока совсем юные служилые с пушком над верхней губой наблюдали за девушками с веселым видом.

Неподалеку от места пиршества тянулись пологи, за которыми шумели восторженные гости. Все как один удивлялись изможденной деве-чиновнику… точнее, тому, что она принесла в огромной вазе. В ней стояли свежие розы, хотя до сезона цветения было еще далеко.

– Не ожидал, что получится, – осматривая еще не распустившиеся бутоны, признался господин Дзинси.

В вазе стояли красные, желтые, белые, розовые и

– Как же это? – в очередной раз подивился господин Дзинси и в недоумении прищурился.

Но сколько бы он ни разглядывал разноцветные бутоны, а догадаться, в чем секрет, никак не мог.

– Жаль, не раскрылись полностью – времени не хватило, – с чувством проронила Маомао.

Она скорее досадовала на собственное бессилие, чем винилась перед своим благодетелем. И господин Дзинси прекрасно понимал природу ее сожалений, и оттого его брала досада, если не крайняя обида, что госпоже травнице до него и дела нет.

– Брось, они прекрасны, – решительно возразил он и вынул из вазы одну розу.

С кончика стебля сорвалась капля, и что-то в ней показалось ему странным… Но господин Дзинси не стал заострять на этом внимание и просто вернул цветок на место. Глядя на роскошное многоцветье, он все не мог надивиться, ведь просил только синие розы, а получил такой пестрый букет.

Оставив обессиленную Маомао заботам прислужниц Нефритового дворца, он подхватил вазу и понес ее к императорскому столу, дабы украсить ею пиршество. Пусть бутоны толком не распустились, они тут же заняли все внимание гостей, а до великолепных пионов никому больше не было дела. Многие в удивлении переглядывались, а высокопоставленные сановники, недавно насмешливо фыркавшие в присутствии господина Дзинси, тревожно загудели.

Лучезарный евнух пользовался особым расположением государя и знал, что многие при виде его неземной красоты замирают в восхищении. Зато и врагов у него хватало. В многочисленных ведомствах и канцеляриях служат люди далеко не бескорыстные, и смотреть на прыть самонадеянного юнца им было не по нраву.

Вопреки всем наветам, козням и пересудам господин Дзинси, выпрямив спину и вернув на уста неизбывную улыбку небесной девы, гордо шествовал к помосту, где восседал сам император с благообразной бородкой и его прекрасные наложницы. Все взоры были обращены к нему, и в них господин Дзинси читал самые разнообразные чувства. К примеру, в глазах женщин он видел похоть, но пугала она не слишком, ведь порою бывала полезна. Зависть тоже удобна, ее легко направить в нужное русло. Любое чувство можно обернуть в свою пользу, если знать, что скрывается за ним. Куда хуже встретиться с глазами, в которых не прочесть ни мысли, ни намерения.

Рассудив для себя так, господин Дзинси чуть скосил взгляд влево – туда, где сидел высший сановник с пухлыми щеками и будто бы пустыми глазами. Этому человеку господин Дзинси ужасно не нравился, и он считал лучезарного красавца, любимца императорского двора, всего лишь глупым юнцом, ничем не примечательным выскочкой, к тому же презренным евнухом. Отчего-то господину Дзинси казалось, что сановник смотрит и на него, и мимо него, точнее сказать, как будто в пустоту, и держит уста в извечно двусмысленной улыбке.

Сановника звали Сисё, и он приходился родным отцом наложнице Лоулань. Еще при жизни покойного императора, точнее, во времена владычества его мудрой матери, он пользовался при дворе особым расположением и таким почетом, что даже нынешний император обязан уважать его.

Несмотря на то, что господина Дзинси так и подмывало растянуть рот в улыбке, позволить себе такую дерзкую непочтительность он не мог. Впрочем, как удержаться, когда терпеть уже нет никаких сил?

Взгляд его случайно скользнул вправо, и господин Дзинси встретился глазами с человеком, сидящим по правую руку от трона. Лисий прищур, монокль… Ничуть не считаясь с торжеством вокруг, сей человек задумчиво грыз куриное крылышко, то и дело пряча его в рукав, когда кто-то обращал на него внимание. Но, убедившись, что никто не смотрит, господин снова вынимал его и вырывал зубами кусочек. То был военный советник Лакан, прославленный придворный стратег, и господин Дзинси прекрасно понимал, что среди царедворцев он – опаснейший человек, кому нет равных.

Господину Лакану явно не сиделось на месте. Отчаянно скучая, он вдруг заинтересовался затылком сановника по соседству и, повинуясь мимолетной прихоти, потянулся к его головному убору, дабы снять его. Но вот беда! Вместе с шапкой сошли и пряди темных волос, скрывающих лысину несчастного царедворца. Увидев ее, господин Лакан притворно изумился, а три других сановника, ставшие свидетелями этого безобразия, разом съежились от неловкости и поспешили отвести взгляд. Выходка господина стратега, без преувеличений, была жестока: накладные пряди изготовили чудо как хорошо, и со стороны они ничем не отличались от живых волос.

Господин Дзинси, наблюдая безобразную выходку военного советника, всеми силами старался не усмехнуться. Ему приходилось тяжко, однако и другие гости с трудом сдерживались. И все равно одни давили кривые усмешки, другие – хохот, третьи – старательно отводили глаза.

Правда, они не пребывали перед очами самого императора, а господин Дзинси как раз направлялся к нему. Всячески сдерживая расползающуюся ухмылку, он степенно прошествовал до конца алой дорожки, прямо к самому трону, где поставил вазу с пестрыми розами на стол. Следом господин Дзинси опустился на колени и почтительно склонился у ног государя. Только дождавшись, когда тот, поглаживая свою благообразную бородку, благосклонно кивнет, лучезарный евнух осмелился вскинуть голову, подняться с колен и удалиться.

Сдержав обещание, данное его величеству, он с нескрываемым облегчением выдохнул. С трудным делом покончено, и господин Дзинси мог покинуть пир. Уходя, он бросил взгляд на императорский помост, дабы посмотреть, чем занят военный советник. Как выяснилось, господин Лакан глядел на вазу с нарочитым интересом и, не сводя с цветков глаз, лакомился изюмом.

«Хоть бы раз удосужился соблюсти приличия…» – с досадой подумал господин Дзинси.

* * *

– Маомао, ты больше не ходи в Хрустальный дворец! – из добрых побуждений отчитала ее Инхуа.

Обе ушли подальше от шумного пиршества и укрылись в садовой беседке. После всех забот Маомао несказанно измучилась и прилегла на скамье, а заботливая Инхуа устроила ее голову у себя на коленях. Она не на шутку тревожилась, не подорвала ли старательная подруга свое здоровье.

От весеннего празднества уклонились не только они. Наложница Гёкуё, чья беременность уже стала очевидна, решила поберечься и на пиру не появляться. Притом госпожа сообщила о своем отказе крайне умно. Едва стало известно, что ее не будет, как во всеуслышание объявили, что она уступила свое место Лоулань шуфэй, другой почтенной подруге высшего ранга, что было чрезвычайно любезно.

Инхуа предостерегала Маомао не просто так: та уже дважды возвращалась из Хрустального дворца совершенно без сил. А завело ее туда одно крайне важное поручение…

* * *

Вот уже больше месяца Маомао едва ли

Среди нескольких пожеланий, которые Маомао выдвинула своему господину, была купальня с подогревом, построенная при Хрустальном дворце для того, чтобы теплая вода помогла вывести из тела наложницы Лихуа яд. Несмотря на многие беды, выпавшие на долю сяньфэй, госпожа сохранила свой титул и почетное место при государе. Иные могли бы счесть, что в такой просьбе она откажет, однако та без вопросов дала свое позволение. Что до Маомао, то она ничуть не сомневалась в щедрости госпожи Лихуа и потому-то вздумала обратиться за помощью к ней.

Но совесть не позволяла Маомао воспользоваться добротой наложницы просто так, не подарив ей что-нибудь взамен. Поэтому, посетив Хрустальный дворец после долгого перерыва, она первым делом вручила госпоже Лихуа один из новых трактатов о любовных утехах, посланных Малахитовым чертогом совсем недавно. Книгу Маомао поднесла со словами: «Здесь все то, что любит наш государь».

Она прекрасно знала, с каким нетерпением император ждет новых трактатов, и один из них вполне могла преподнести ему одна из любимых почтенных подруг.

Узнав, сколь драгоценна сия книга, наложница Лихуа ответила благоразумным молчанием. Приняв дар, она величавой поступью удалилась в свои покои, пока прислужницы провожали ее беспокойными взглядами и отчаянно шептались. Маомао холодно посмотрела на бесстыдниц, намекая, что не дело служанкам болтать, какие подношения приносят госпоже.

Заручившись расположением хозяйки Хрустального дворца, Маомао выдвинула господину Дзинси еще одно пожелание. Она попросила его распорядиться, чтобы купальню со всех сторон обнесли стенами и соорудили сверху потолок, дабы пар не только устремлялся вверх, но и расстилался по купальне, а не улетучивался в небесах. Также в сооруженных стенах устроили многочисленные окошки, чтобы свет свободно проникал внутрь. И хотя средств на эти хитрости требовалось немало, господин Дзинси платил за все щедро и без счета. Увидев, что ее замыслу ничто не препятствует, Маомао окончательно успокоилась, хотя и подумала: откуда у дворцового евнуха столько серебра? Неужто его жалованье так велико, что он может исполнять любые прихоти ничтожной служанки?

Когда стены и потолок соорудили, в парильню, устроенную на месте купальни, стали заносить саженцы, и вскоре там рядками выстроились десятки горшков, а то и целая сотня, если не больше того. Окутанные теплым паром, саженцы роз потихоньку приживались на новом месте и принимались расти. В ясные дни Маомао выносила горшки на яркое солнце, а в холода топила парильню всю ночь напролет и неустанно поливала раскаленные камни водой, дабы поднимающийся от них пар согревал подмерзающие стебли. Вот так она следила за достатком тепла и влаги.

Хлопоча день и ночь, Маомао могла так набегаться, что у нее расходились швы на ноге. Однажды господин Гаошунь, навещая ее в парильне, заметил у Маомао кровь и тут же принял решительные меры: он приставил к ней помощницу, дабы госпожа травница лишний раз не утруждалась. К счастью, посланной девицей оказалась Сяолань.

Маомао и представить себе не могла, как господин узнал об их знакомстве, но такой смотрительнице обрадовалась. Что до Сяолань, то она с радостью откликнулась на зов, когда узнала, что за помощь с розами дают сладости и можно увильнуть от своей работы.

Пожалуй, Маомао дотерпела до самого конца и не умерла от истощения лишь благодаря заботе и самоотверженной помощи Сяолань.

Все ухищрения с парильней понадобились Маомао для того, чтобы заставить ростки роз дать бутоны раньше срока. Каждый цветок распускается в определенное время, но бывает и так, что некоторые деревья, кусты и травы цветут не по сезону, а из какой-то своей странной прихоти.

Маомао понадеялась, что чем больше кустов, тем вероятнее благоприятный исход, и распорядилась заготовить их с избытком. На все про все ей выделили месяц, и она до самого конца не знала, получится ли у нее. И как же обрадовалась Маомао, когда заметила первые бутоны! Добиться их появления раньше срока оказалось в разы сложнее, чем после окрасить розы в нужный цвет.

Господин Дзинси старался всячески пособить в ее нелегком деле и даже прислал несколько евнухов на подмогу, но Маомао предпочитала лично следить за достатком тепла и влаги в парильне. Она не могла допустить, чтобы из-за чьей-то оплошности побеги замерзли и погибли.

Порой то ли из любопытства к загадочному, то ли из страха перед запретным во двор к Маомао заглядывали прислужницы Хрустального дворца, однако она старалась не обращать на них никакого внимания. Ругаться с девицами и гнать каждый раз у Маомао просто не хватало сил. Взамен этому она придумала иное верное средство.

В один из дней Маомао размышляла, чем бы ей заняться еще, пока она приглядывает за розами, и невольно засмотрелась на свои пальцы. Повинуясь внезапному порыву, она, недолго думая, нанесла на ногти алый порошок и со всей осторожностью, как можно ровнее, втерла его тканью.

Чаще всего ногти красят на «улицах цветов», но во дворце императорских жен такое как будто не прижилось. По крайней мере, ни одну деву-чиновника с крашеными ногтями в его угодьях не встретишь. Скорее всего, причина крылась в том, что яркие ногти мешают ежедневным обязанностям прислужниц. Впрочем, далеко не все служанки трудятся с утра до ночи и до упаду. К примеру, прислужницы Хрустального дворца не любят изнурять себя работой, зато любопытства у них было хоть отбавляй. Неудивительно, что они, завидев крашеные ногти Маомао, тут же захотели себе такие, даром что наблюдали их издали и рассмотреть хорошенько не могли, хотя Маомао нарочно выставила руки напоказ. Потеряв к синим розам всякий интерес, служанки Хрустального дворца разбежались кто куда и стали рыскать по комнатам в поисках подходящих красок.

«Мне же лучше», – с ухмылкой сочла Маомао.

Она придумала свою хитрость совершенно случайно и решила развить свой успех, предложив наложнице Лихуа тоже покрасить ногти. Ведь во дворце, как и в любом обществе, что-нибудь да будет в ходу. А охоту к той или иной вещи задают наложницы, коим благоволит большинство.

Даже низшая служанка могла небывало вознестись, если удостоится благосклонного взора государя. Неудивительно, что ведомые этой мечтой девы-чиновники только и делают, что подражают наложницам высшего ранга. В особенности не спускают глаз с Гёкуё гуйфэй и Лихуа сяньфэй, поскольку те ходят у его величества в любимицах. Разумеется,

Закончив за день с розами в Хрустальном дворце, Маомао вернулась в Нефритовый, дабы, как и всегда, снять пробу с кушаний и питья на яд. Между делом она и там показала алые ноготки. Наложнице Гёкуё и ее прислужницам такое украшение показалось чрезвычайно любопытным, а вот строгой госпоже Хун-нян оно не пришлось по душе. Она сочла, что красить ногти – занятие совершенно бессмысленное, к тому же неудобно с ними ходить.

«Жаль, у меня нет кислицы, чтобы смешать с недотрогой…» – поглядывая на свои пальцы, посетовала Маомао.

Недотрогу иначе называют «алыми ноготками», а кислицу – «кошачьими лапками». Если их истолочь вместе и тщательно перетереть, кислица сделает алый цвет недотроги ярче и насыщеннее.

К тому времени, как во Внутреннем дворце почти все девы-чиновники принялись ходить с алыми ноготками, первые бутоны роз начали расправлять свои лепестки. Все они, вышедшие из парильни Маомао, имели чистый белый цвет…

* * *

– Как же ты их вырастила? – нахмурившись, потребовал объяснений господин Дзинси.

Преподнеся розы государю, он поспешил удалиться с пиршества в сад и вдруг обнаружил в беседке Маомао – та лежала головой на коленях Инхуа. Решив не упускать случая, господин Дзинси направился прямо к ней, дабы расспросить поподробнее о розах. За ним по пятам следовал верный Гаошунь. Когда оба вошли в беседку, он, как и всегда, встал за спиной своего господина. Правда, на его извечно спокойном лице на этот раз читалось плохо сдерживаемое любопытство.

Завидев господ, Инхуа поклонилась и поторопилась удалиться, сказав, что в ее помощи, судя по всему, больше не нуждаются. На самом же деле она хотела оставить господина Дзинси со своей служанкой наедине, ведь Маомао только на время вернулась на службу к госпоже Гёкуё.

– Просто окрасила, – когда дева-чиновник ушла, сказала господину Дзинси Маомао.

– Окрасила? Но я не видел мазков на лепестках, – возразил тот и пошевелил пальцем так, будто трогает невидимую розу.

– Потому что я красила изнутри.

У Маомао еще осталась целая ваза, и она достала из нее один цветок, который повернула стеблем вверх. Едва она коснулась среза, как на пальце показалась синяя капля. Очевидно, синие розы никто не выращивал – просто Маомао на время оставила белые в подкрашенной воде. Стебли, как и положено цветку, пили воду и вместе с ней втягивали краску, благодаря чему свежие лепестки постепенно приобретали другой цвет. Кстати, о нем: окрасить можно в любой, ведь розе все равно, с какой краской впитывать воду. Беда лишь в том, что от темных цветов листья тоже темнеют и выглядят грязными, из-за чего Маомао пришлось их обрывать, прежде чем ставить розы в вазу. Выглядело это не слишком красиво – на голых стеблях торчали одни бутоны.

Да-да, на кончик каждого стебля роз, поставленных в вазу пышным букетом, Маомао насадила кусочек влажной окрашенной ваты и закрепила его промасленной бумагой. Все это не снималось до последнего, пока не пришла пора преподнести разноцветье в дар императору. Вот и вся тайна, ничего сложного.

Разумеется, такой способ едва ли назовешь изощренным, и многие могли догадаться, как можно заполучить себе синие розы, и тогда скромный дар встретили бы не вздохами восхищения, а придирками и возмущенным ропотом. Догадавшись, чем дело может кончиться, Маомао еще накануне пиршества посвятила императора, когда тот в очередной раз посетил Нефритовый дворец, в тайну синих роз.

Маомао пошла на это еще из мысли, что каждому человеку чрезвычайно приятно получить ответ на загадку гораздо раньше других. Впрочем, знание о розах полезно и в ином смысле. Теперь государь мог встретить придирки и ропот, если найдутся смельчаки, готовые позволить себе это, не смущением, а гордостью за своих подданных, придумавших сие хитрое средство. Или, к примеру, сам объяснить другим, в чем, собственно, дело.

Как вышло дальше, объяснял другим его величество или нет, Маомао не знала. Не ведал и господин Дзинси, который поспешил покинуть пиршество прежде, чем император взял слово.

– А что до слухов о синих розах в садах… Может, и жил тут когда-то бездельник, который днями напролет поил розы синей водой, – кто знает? – развела руками Маомао, бросив взгляд на императорский уголок сада, где обыкновенно выращивали розы.

– Для чего же?

– Ну… Быть может, он нуждался в некой диковинке, чтобы обольстить строптивую женщину? – хладнокровно ответила Маомао, предположив самое вероятное.

Сказав так, она достала из-за пазухи длинный ларец из тунгового дерева. Чем-то он напоминал тунговый короб, в котором держали кордицепс, но хранилось в нем иное. Сей ларец доставили вместе с новыми трактатами об искусстве любви из Малахитового чертога.

– Надо же! Покрасила ногти? – запоздало заметил господин Дзинси.

– Да. Но мне этот цвет не идет.

Вдобавок ее руки, обожженные ядами, зельями и ледяной водой, казались слишком грубыми, а ноготь на мизинце и вовсе был искривлен и скошен – никакая краска не могла скрыть его уродства. Впрочем, с ней он выглядел чуток лучше.

Пока господин Дзинси с любопытством рассматривал ее крашеные ногти, Маомао прожигала его недовольным взглядом, с каким поглядывают разве что на дохлую рыбу, плавающую вверх брюхом.

«Нет уж, хватит!» – спохватившись, одернула себя Маомао.

Нельзя же от каждого пустяка раздражаться. Очевидно, никаких душевных сил не хватит, если она на выходки господина будет каждый раз давать волю чувствам.

К тому же не до того сейчас было. Ее ожидало крайне трудное дело.

– Господин Гаошунь, как насчет того, о чем я просила?

– Все готово.

– Благодарю вас.

Итак, сцена поставлена и лишь ждет того мига, когда Маомао хорошенько проучит одного мерзкого грубияна…

Глава 19

Алые ноготки

Розы, словно кичась своей красотой, распустились во всей пышности многоцветья. Собравшиеся на пиру гости при всем желании не могли оторвать от них глаз. Что до господина Лакана, то он рассеянно любовался ими, как будто усыпленный мелодией, извлекаемой из струн и флейт.

Вдруг он очнулся и поймал себя на том, что держит чей-то убор вместе с прядками волос, прикрепленных к нему. Господин Лакан безмерно удивился и положил находку на соседний столик, за которым сидел какой-то высокопоставленный сановник. Тот, заметив, что вдруг облысел, с беспокойством заозирался, выискивая пропажу. Наконец он обнаружил убор на столике подле, схватил его и сердито водрузил на место. Проделав все это, он престранно зыркнул на господина Лакана. А тот при всем

Ваза с многоцветьем роз стояла на столе самого императора, и взгляды присутствующих волей-неволей обращались к ней. Горделивая пестрота и великолепие цветов будто бы отражали дурной нрав той, что их вывела.

Господин Лакан понимал, что сидит на пиру, однако сколь бы ни реяли вокруг тончайшие шелка, кружа в танце, сколь бы ни рождали струны нежнейшие мелодии, как бы ни ломились столы от изысканных кушаний и не разливались дивные ароматы вин, все это ничуть не занимало военного стратега и не оставляло ни малейшего следа в его памяти. Он понимал, что все это присутствует, да и только. Его душа не отзывалась на изобилие и красоты.

Не успел Лакан и глазом моргнуть, как пиршество подошло к концу, и две наложницы – одна в черном, другая в синем, – поднялись, дабы принять из рук государя прощальный дар – розы в цвет их одежд. Прислушавшись к восхищенному перешептыванию гостей, господин Лакан понял, что обе подруги-фэй – несравненные красавицы, но сам никакой красоты в них не увидел. Все женские лица сливались для него в одно, и все были безразличны.

Страдая от нестерпимой скуки, господин Лакан недоумевал, почему жеонатак и не явилась. Ведь он затеял этот вызов сугубо для того, чтобы поглядеть нанее.Разочаровавшись, господин за неимением лучшего решил в отместку позабавиться над тем, кто всегда под рукой.

Он окинул взглядом сад и помосты – гости еще не разошлись, чем доставляли ему много неудобств. Он с юности терпеть не мог толпу. Притом лица собравшихся для него – все равно что камни для игры в го: мужчины – черные, женщины – белые. Только тем и различались они меж собой, ведь никто в глазах Лакана не имел никаких черт. Впрочем, знакомцев из военного ведомства он уже представлял фигурами сёги. Большинство – лишь пешки, но чем выше у иного чин, тем больше он напоминает «стрелку» или коня.

Служба военного стратега до удивления проста: нужно только расставить фигуры в соответствии с их назначением. Поставишь каждого на свое место – и большая часть сражений, считай, уже выиграна. Дело нехитрое, и господин Лакан, не прилагая значительных усилий, весьма в нем преуспел. И справедливо считал: даже будь он лично бездарен, остальные, оказавшись на своих местах, сами со всем справятся и сделают что должно.

Господин Лакан до того не различал людские лица, что даже знаменитая улыбка небесной девы, главная примета нужного ему евнуха, не помогала выискать его среди всех прочих. Зато имелась другая примета посущественнее, ведь за спиной этого «золота» всегда стоит перевернутое «серебро».

Господин Лакан давно научился вместо людских лиц видеть фигуры сёги, но сегодня ему приходилось особенно тяжко – в глазах рябило от алого. Казалось, все женщины дворца накрасили себе ноготки. Видимо, новая забава у дев-чиновников.

Ему припомнились совсем другие ноготки, не столь яркие. Их цвет напоминал лепестки недотроги… Вместе с этим чудесным цветом ему вспомнилось имя дорогой сердцу девушки для утех.

Вдруг он заметил перед собой служанку, худощавую и неброскую, однако несгибаемую, точно ростки кислицы. Служанка уставилась на него пустыми глазами, а когда заметила, что он двинулся к ней, круто развернулась и пошла себе, молчаливо приглашая следовать за ней.

Так они пришли в пионовый сад, в глубине которого притаилась беседка. На ее столике уже лежала доска для игры в сёги, правда, вместо фигур на ней красовался ларец из тунгового дерева, внутри которого покоилась иссохшая, словно труп, роза.

Первой в беседку вошла служанка. Подобрав пешку, она сухо предложила:

– Не сыграть ли нам?

За ее спиной стояли «золото» и перевернутое «серебро».

Господин Лакан не посмел возражать – лишь лукаво улыбнулся. Да и как отказать, когда просит его драгоценная дочь?

* * *

«О чем она только думала!» – внутри господина Дзинси все кипело.

Несмотря на многочисленные просьбы госпожи травницы, он так и не сподобился уйти. А ведь она глядела на него с такой неприязнью, что впору бы послушаться. Она разрешила остаться при условии, что он будет всего лишь тихо стоять и ни во что не вмешиваться.

Заманив военного стратега в беседку, госпожа травница стала расставлять фигуры сёги на доске. На веснушчатом лице не отражалось ровным счетом ничего, и теперь даже ее привычная холодность казалась куда человечнее этого бездушного выражения. Держалась она бесстрастно до самого конца игры. И лишь порой почесывала тыл ладони, словно ее укусил туда комар.

– Кто будет ходить первым, кто вторым? – осведомился господин стратег.

Сквозь монокль прекрасно виделся блестящий хитрый глаз – в нем так и сияла неподдельная радость. Что ж, неудивительно: господин одержим сёги, и ему предложили сыграть партию.

– Прежде игры необходимо установить правила и обсудить, что получит победитель, – прервала его госпожа травница.

– О! Сразу к делу! – обрадовался стратег.

Господин Дзинси, стоявший за плечом своей служанки, взглянул на доску и поймал на себе чей-то взгляд. Вскинув голову, он обнаружил, что военный советник глядит прямо на него и пугающе ухмыляется. Но в этой битве господин Дзинси не мог уступить, а потому смело ответил противнику обезоруживающей улыбкой небесной девы.

Госпожа травница и придворный стратег договорились сыграть пять партий по общим правилам. Игра шла до трех побед. Но господин Дзинси не мог взять в толк, зачем его служанка согласилась на этот опрометчивый шаг, ведь сей чудак ни разу не проигрывал в сёги! Гаошунь тоже недоумевал, что у нее на уме.

– Хочешь, поддамся? Уберу коня или ладью? – перед игрой предложил господин Лакан.

– Не стоит, – с безразличным видом отмахнулась его противница.

«А могла бы согласиться на такую уступку», – подумал господин Дзинси.

– Если победа будет за мной, ты вернешься ко мне, – потребовал в качестве награды чудак-стратег, а также отец госпожи травницы.

Услышав, что он желает, господин Дзинси хотел было воспротивиться, но Гаошунь вовремя придержал его за плечо. Все-таки госпожа травница сама установила правила игры, и не им вмешиваться.

– Как угодно. Однако вам придется подождать, пока не выйдет срок моей службы.

– Службы? – переспросив, господин Лакан сощурился точно лиса и остановил испытывающий взгляд на дочери.

А господин Дзинси все так же стоял с улыбкой небесной девы на устах, хотя чувствовал, что ему уже сводит щеку.

– Выходит, ты служишь ему? – уточнил стратег.

– Да, по договору.

Маомао не солгала, ведь все-таки читала свой

– Да будет так. Какое же твое условие? – подумав немного, с недоверчивым видом спросил чудак-стратег.

– Если выиграю я… – начала Маомао и умолкла, прикрыв глаза, прежде чем продолжить. – Вы будете обязаны выкупить одну женщину для утех из Малахитового чертога.

– Вот уж удумала… – пробормотал тот и в задумчивости провел пальцами по подбородку.

– Не буду называть имен, но бабуля подумывает избавиться от нее, так как срок давно вышел, – не меняясь в лице, пояснила Маомао.

– Так вот что тебе нужно, – чуть поморщившись, протянул ее соперник и хищно ухмыльнулся. – Если такова твоя воля, то мне ничего не остается, кроме как принять ее! На этом все?

Маомао пронзила его ледяным взглядом. Помолчав, она добавила:

– Нет, еще два условия.

– Пожалуйста, сколько угодно.

– Для начала…

С этими словами Маомао выставила на стол горлянку с вином, заранее заготовленным господином Гаошунем. Откупорив горлышко, она разлила по пяти чашам содержимое. Вино было крепко – это чувствовалось по едкому запаху. Затем Маомао вынула из рукава три бумажных свертка с таинственным порошком, распечатала их и всыпала поочередно в три чаши. Покончив с этим, она тщательно перемешала вино и быстро переставила чаши так, чтобы никто не мог сказать, в какую добавили порошок, а в какую нет.

– После каждой партии победитель выбирает чашу, из которой должен пить проигравший. До дна необязательно, можно только глоток.

Господина Дзинси охватило дурное предчувствие. Не вытерпев, он ступил вперед и встал сбоку от госпожи травницы. Глядя на ее лицо сверху вниз, он заподозрил, что на ее щеках выступил легкий румянец, а уголки губ дрогнули в едва сдерживаемой ухмылке. Он прекрасно знал, что таится за ней, а потому ему страстно захотелось спросить у своей служанки, что за порошок она всыпала в чаши, однако вмешиваться в дела госпожи травницы было не дозволено. И это злило господина Дзинси пуще бессилия.

– Что за порошок? – не преминул узнать господин Лакан.

– Если немного принять, то лекарство, – отвечала госпожа травница с ледяной улыбкой. – А если три раза кряду – сильнейший яд.

Господин Дзинси подивился тому, с каким спокойствием она это сообщила.

– И второе условие. Надеюсь, вы согласны, что тот, кто оставит игру по каким-либо причинам до того, как выяснится победитель, будет считаться проигравшим? – уточнила она, обхватывая пальцами с накрашенными ноготками чашу с мутноватым, что зелье, вином. Покачивая ее в руке, госпожа травница выставила в сторону изуродованный мизинчик. Господин Лакан глядел только на него – ничто больше его не занимало.

* * *

«Хочет заставить поволноваться?» – гадал господин Дзинси, размышляя над условиями госпожи травницы.

Он не верил, что кто-то из них осмелится выпить третью чашу, и пришел к мысли, что его служанка лишь думает пошатнуть решимость соперника.

Безусловно, против обычного человека такая уловка чрезвычайно действенна, однако господин Лакан далеко не так прост, как хотелось бы думать. Он военный советник, стратег и к тому же, как про него говорят, чудак. Господин Дзинси сомневался, что такие условия выбьют почву из-под его ног.

Игра началась. И госпожа травница ожидаемо проиграла советнику две партии кряду. Две! Господин Дзинси до последнего надеялся, что она сколько-нибудь разбирается в тонкостях игры, но оказалось, что его служанка только понимает правила, а по-настоящему еще не вступала бой. Впрочем, свой проигрыш она приняла достойно и спокойно осушила две чаши. Причем пила с таким удовольствием, что можно было подумать, будто не яд там, а нектар.

«Что у нее на уме?» – недоумевал господин Дзинси.

Между тем началась третья партия, хотя победитель был уже ясен. И господин Дзинси принялся лихорадочно считать, какова вероятность того, что госпоже травнице достанется последняя чаша с ядом.

Во время первой партии – три к пяти. Во время второй – две к четырем. К третьей же – одна к трем. Итого: один случай из десяти может обернуться страшным отравлением. Причем противники изначально неравны. К испугу господина Дзинси, госпожа травница, даже если выпьет зелье, вряд ли серьезно отравится, ведь уже многие годы испытывает на себе всевозможные яды. Но знает ли об этом господин Лакан?

Господин Дзинси уже судорожно представлял, что будет, когда его служанка проиграет, и, снедаемый беспокойством, посмотрел в глаза своему слуге, как вдруг его размышления прервал чей-то ликующий крик:

– Шах!

И это был вовсе не господин Лакан, а госпожа травница!

Хозяин и слуга вновь переглянулись и разом посмотрели на доску. «Золото» травницы загнало вражеского короля в угол. По пути она, конечно, растеряла множество фигур, но все-таки в этой партии сумела отрезать противнику все пути к бегству.

– Ты выиграла, – спокойно признал поражение военный советник.

– А вы поддались, но победа есть победа, – невозмутимо поправила госпожа травница.

– Верно. Не могу же я допустить, чтобы моя дочь и дальше пила себе яд.

Выпив две чаши, она ничуть не изменилась в лице, а потому никто не мог сказать точно, был ли в них яд.

Оба умолкли, и некоторое время господин Лакан разглядывал свою дочь-соперницу с дурацкой усмешкой.

– Есть ли у твоего лекарства отчетливый вкус? – прежде чем пить, поинтересовался он.

– Да, соленый. И чувствуется с первого глотка, – спокойно ответила та.

– Ясно. Какую чашу выберешь для меня?

– Берите любую.

Понаблюдав за их беседой, господин Дзинси запоздало понял замысел советника. Если яд разит человека лишь с третьей чаши, значит, каждый игрок может позволить себе два поражения. И если хоть в одной из оставшихся чаш господин Лакан почувствует яд, он тут же поймет, что его дочери теперь ничто не угрожает. Иными словами, он нарочно уступил третью партию, дабы убедиться в своей неминуемой победе и сохранности дорогого дитя. Каков хитрец!

В конце концов господин Лакан взял и осушил среднюю чашу.

– Солоновато, – только и бросил он.

Надежды не осталось – следующую партию госпоже травнице не выиграть. Понимая неизбежность разгрома, господин Дзинси понурился, спешно соображая, как поступить дальше. Но вдруг он услышал странное бормотание стратега:

– До чего… жарко…

Вскинув голову, господин Дзинси обнаружил, что военный советник весь раскраснелся, и шатает его будто пьяного, притом так, что голову удержать прямо он более не в силах.

Вдруг господин Лакан весь побелел. Силы покинули его, и он начал заваливаться на бок. Но рухнуть на плиты беседки господин так и не успел – верный Гаошунь торопливо шагнул к нему и подхватил прежде падения.

– Что все это значит?! Ты же сказала, что с одной

– Я ни в чем не солгала, – бесстрастно отозвалась госпожа травница.

Взяв со стола другую горлянку, на этот раз с водой, она подошла к распростертому на плитах стратегу и насильно разжала ему веки, дабы убедиться, что тот жив и не лишился чувств. Ничуть не церемонясь, она сунула горлянку ему в рот и плеснула немного воды. Обращалась она со своим отцом грубо: словно не человека поит, а какую-нибудь скотину.

– Господин Дзинси… – в смятении начал Гаошунь. – Он просто пьян.

– Вино – лучшее лекарство. К тому же я всыпала в чаши смесь соли и сахара. С ними пьянеешь куда быстрее, – небрежно пояснила госпожа травница с таким видом, будто речь шла о пустяке.

Между тем она отточенными движениями заботилась о том, чтобы господин Лакан со временем пришел в себя. Лекарское дело она знала, опоила противника сама, так что была обязана ему помочь, пусть и не испытывала к отцу большой любви.

– Он просто пить не умеет, – догадавшись, что господа не верят ей, добавила она.

И тут-то ее замысел раскрылся в полной мере. Господин Дзинси припомнил, что при нем военный советник никогда не пил вина – только сок, который всегда носил с собой на поясе.

– Ну все, – закончив возиться со стратегом и почесав в затылке, объявила госпожа травница и перевела взгляд на своего благодетеля. – Теперь давайте отвезем его в наш «цветник», чтобы забрал свой «цветок» поскорее.

Все это она проговорила до того равнодушно, что ответные слова просто не шли на ум. Так и не сообразив, что будет уместнее сказать, господин Дзинси ограничился утвердительным мычанием.

Глава 20

Недотрога и кислица

Ему привиделось далекое прошлое. Но среди бесчисленных черно-белых образов, сменяющихся с невообразимой быстротой, лишь один горел алым и согревал своим теплом. Перед глазами словно стояла белая пелена, не позволяющая различать чужие лица, но тут его как озарило. Прежде другого алого он различил крашеные ноготки на белых пальцах девушки, которая то выкладывала камни для игры в го, то двигала фигуры по доске для сёги.

Ни одного лишнего движения, четкость мысли в каждом ходе. Она была сильным игроком, и многие, не выдержав ее напора, вскоре сдавались. Эту высокомерную девушку для утех, что взирала на игру своих соперников с неизменной скукой, звали Фэнсянь.

* * *

Сам он посетил «дом цветов» за компанию, хотя все развлечения и удовольствия, которые могли предложить там, были ему безразличны. Вина он не пил, игра на эрху и пляски его ничуть не трогали, а вместо накрашенных лиц он наблюдал лишь камни для игры в го.

С малых лет он не различал людские лица, и только с годами сей недостаток несколько сгладился. Но в детстве было совсем худо. Мало того что он мог спутать мать с кормилицей, так ведь не отличал и мужчину от женщины. Разочаровавшись в сыне, отец стал захаживать к любовнице, а доведенная до отчаяния мать принялась всячески выслуживаться перед ним, мня, что однажды вернет его любовь. И если уж жену свою отец замечал, то на сына не обращал никакого внимания, ведь прознал, что тот совершенно никчемен.

Так он, хотя был старшим в семье и наследником знатного рода, оказался предоставлен самому себе. Полное одиночество и покой в какой-то мере он почитал за счастье. Вместо того чтобы тяготиться семейными дрязгами, он с головой ушел в го и сёги; порою с удовольствием вникал в чужие пересуды и слухи, а иной раз позволял себе детские шалости. К примеру, услышав от дяди о синих розах, он захотел лично испробовать сей способ и вырастить их в садах императорского дворца.

К слову сказать, его дядя был человеком без хватки, зато даровитым. Пожалуй, он один понимал и принимал своего престранного племянника, которого учил различать людей по голосу, телосложению и манере держаться. Со временем племянник, всячески поддерживаемый дядей, научился видеть вместо лиц родных и знакомых фигуры сёги, тогда как посторонние у него ходили вместо голов с черными камнями го. Однажды он разглядел в дяде «дракона» и окончательно утвердился, что тот – выдающийся человек. Тогда он не понимал, что игра, разученная ради забавы, раскроет его дар.

Но вот он достиг зрелости и по праву рождения получил высокий военный пост – его поставили во главе войска, хотя таланта к ратному делу он не имел и был слаб телом. Зато умел распоряжаться чужими жизнями. Не прилагая значительных усилий, на службе он весьма преуспел. И ничто так не захватывало его, как эти жизненные партии, где фигурами выступают обыкновенные люди.

Он не ведал поражений ни в делах государственных, ни в играх, и однажды злоязычные товарищи подговорили его сыграть партию с прославленной девушкой для утех.

Непобедимая красавица из «дома цветов» и непобедимый стратег из военного совета. Наблюдая за их схваткой, зеваки получали истинное удовольствие, и до того, что было все равно, кто победит, кто проиграет. Да только он, на беду свою, счел, что она всего лишь лягушка на дне колодца и море ей неведомо. Однако Фэнсянь, возмущенная его пренебрежением, решительным выпадом уничтожила его оборону и расправилась с непомерной гордыней.

Он проиграл. Продул с треском. Хотя имел преимущество, поскольку Фэнсянь ходила белыми. Изящные пальчики с алыми ноготками положили всего-то камень, но тем нанесли сокрушительный удар по его самолюбию. А ведь ее соперник и припомнить не мог, когда в последний раз его громили. Впрочем, он испытал вовсе не досаду, а приятное чувство новизны. Беспощадность Фэнсянь стала для него отрадой. Она же возненавидела его высокомерие, с которым он сел с ней играть, хотя не дала этого понять ни словом, ни жестом. Впрочем, он все равно обо всем догадался.

Не удержавшись, он расхохотался до слез, сотрясаясь всем телом. Другие сочли, что он обезумел. Вытирая выступившие слезы, он вскинул голову, поглядел на безжалостную деву перед ним и впервые в жизни увидел не белый камень, а недовольное лицо. Во взгляде красавицы читалось отчуждение, и вся она напоминала цветок недотроги, чья созревшая «коробочка», чуть только коснись, прыснет семенами.

«Так вот как выглядят люди…» – осознал он в тот миг, когда ему открылось то, что, казалось, доступно каждому на свете.

Пока он размышлял и любовался ею, Фэнсянь наклонилась и что-то шепнула на ухо своей юной служанке. Девочка убежала и принесла ей доску для игры в сёги. Высокомерная красавица, которая при первом знакомстве не удостоила его

«На этот раз я ни за что не уступлю!» – засучив рукава, решил он и стал расставлять фигуры на своей половине доски.

* * *

Фэнсянь, даром что служила девушкой для утех, была самим воплощением гордости. Возможно, она восставала в ней оттого, что Фэнсянь не повезло родиться в «доме цветов». Она говорила, что, как и все, рождена женщиной, но матери у нее нет. И в том была своя правда, ведь девушке для утех не суждено стать матерью. В этом ремесле устроено все просто: либо трудишься на хозяйку, либо выметаешься на улицу с животом.

Их встречи вскоре свелись к бесконечным партиям в го и сёги, и так продолжалось несколько лет, притом с каждым годом они виделись все реже и реже, ведь Фэнсянь была одаренной девушкой для утех, а такие, едва завоевав себе славу, всегда становятся предметом жарких торгов. Сия участь не миновала и Фэнсянь.

Она имела острый ум, но держала себя с гостями до того дерзко, что не всякому была по нраву. Но и среди ценителей изыска бывали охочие до нее. Тому не стоит удивляться, ведь у людей порой обнаруживаются самые странные вкусы.

Торги и переговоры о выкупе все шли и шли, и цена за Фэнсянь взлетела до небес. Вскоре они виделись лишь раз в три месяца. В одну из таких встреч он застал ее за необычным занятием: она втирала алый порошок в свои ноготки. Притом Фэнсянь приняла его с привычной горделивой холодностью. На подносе подле нее лежали алые цветы недотроги и пучок какой-то травы.

– Что это? – указав на пучок, спросил он.

– Кошачьи лапки, – ответила Фэнсянь.

Выяснилось, что странный пучок помогает при отравлении и снимает зуд после укусов мошки. А еще ему как гостю показалось забавным узнать, что зрелые «коробочки» кошачьих лапок лопаются при легчайшем прикосновении – точно так же, как «коробочки» недотроги, – и рассеивают свои семена по округе. Правда, цветки у кошачьих лапок были желтыми.

Потянувшись к ним, он весело подумал, что хочет потрогать такую «коробочку» и лично понаблюдать, как разлетаются семена. Но едва он выпростал руку, как услышал:

– Когда мы увидимся вновь?

Вопрос его удивил. Прежде Фэнсянь ничего у него не спрашивала и как будто не имела ни малейшего интереса к нему. Каждую встречу она говорила едва ли не заученными словами, необходимыми каждой девушке для утех.

– Не раньше чем через три месяца.

– Ясно, – кивнула она и велела служанке убрать алый порошок для ногтей.

Когда стол стал чист, она принялась вновь расставлять фигуры на доске для сёги.

* * *

В тот же день он узнал, что Фэнсянь собираются выкупить и что желающих нашлось двое. Торгуясь друг с другом, те господа задрали цену непомерно, но вовсе не потому, что ценили саму красавицу, а сугубо из духа соперничества.

Сам он уже заработал в военном ведомстве славу, но его наследство ввиду некоторых обстоятельств отошло младшему единокровному брату, отчего выставленная цена за Фэнсянь виделась ему непосильным бременем. Он долго размышлял, как быть, и однажды ему пришла в голову дурная мысль, однако он поспешил отогнать ее, поскольку сей поступок он счел до крайности недостойным.

Спустя три месяца они с Фэнсянь увиделись вновь, и на сей раз он застал ее сидящей за двумя игровыми досками – для го и сёги.

– Быть может, сыграем на желание? Разнообразия ради, – едва гость переступил порог, предложила она. – Если победите, я исполню все, что вашей душе угодно. Если же выиграю я, то вы исполните все, что угодно мне. Выбирайте любую, – и она указала на доски.

Он знал, что имеет над ней преимущество в сёги, и все же сел за доску с го.

Фэнсянь, сказав своей ученице, что хочет сосредоточиться на игре, попросила девочку покинуть ее покои.

* * *

А дальше… ни один из них так и не понял, кто победил.

Придя в себя первым, он обнаружил, что их руки лежат вместе, а пальцы переплелись.

От Фэнсянь он так и не услышал ни сладких слов, ни нежного шепота. Да и сам он не таков по натуре, чтобы дать ей хоть что-то из этого, – тем и были они близки.

Когда все случилось, красавица лишь промолвила:

– Хочу сыграть в го…

А он подумал: «Хорошо бы сыграть в сёги…»

* * *

Вскоре в его жизнь пришла беда.

Дядю, с которым он был близок, погнали со службы. Тот, хотя был человеком многих талантов, оказался преступно недогадлив. Отец, будучи в те времена высоким начальником, яростно хулил на все лады своего несносного брата и нарек позором рода. Разумеется, на семье немилость к дяде ничуть не сказалась, но жизнь сделалась невыносимой: сын оказался непочтителен к отцу и почтителен к дяде, даром что годами пребывал под влиянием родителя.

И вот отец на какое-то время послал никчемного сына смывать позор несносного дяди. Иначе сказать, велел ездить по провинциям и выискивать для службы замену. Сын мог бы ослушаться, но это сулило куда большее несчастье: отец выступал его начальником на службе.

Перед самым отъездом он получил письмо из «дома цветов», где говорилось, что выкуп сорван. Он едва успел ответить, что вернется самое позднее через шесть месяцев. В те дни он не слишком тревожился, полагая, что успеет к сроку.

Он и не подозревал, что воротится только через три года…

* * *

Вернувшись, он застал свою комнату в пыли и грязи. На столе высились башни писем. Здесь же лежали высохшие ветви, к которым некогда привязывали записки. Теперь же они виделись призраками безвозвратно ушедшего прошлого.

Одно из писем, почему-то уже вскрытое, привлекло его внимание. Начав читать, он нашел в нем привычные формальные речи. Вот только по краям багровели какие-то пятна… Рядом лежал кошель с наполовину разинутой горловиной и тоже испачканный чем-то бурым. Развязав кошель, он вынул оттуда какой-то грязный бумажный сверток, в котором нашел то ли веточки, то ли комки земли. Один был до того мал, что казалось: чуть надави – и сотрешь пальцем.

Присмотревшись к «веточкам», он не сразу понял, что такое держит. А ведь подсказка была прямо перед глазами: он сам имел десять таких же!

Клятва на мизинцах – такими обещаниями теперь баловались девушки для утех.

Сам не свой он завернул обе «веточки» обратно в бумагу, сунул сверток в кошель, а его – за пазуху. Не помня себя от горя, он выбежал

Но все безвозвратно переменилось. Знакомый павильон заметно обветшал, а Фэнсянь нигде не было. После нее остались лишь камни для игры в го.

Вдруг кто-то подобрался к нему и принялся лупить метлой. Он только по голосу понял, что его охаживает старая хозяйка чертога.

– Нету здесь Фэнсянь! Нету! Всё! – на любые вопросы ярилась она, и больше ничего из нее было не вытянуть.

Что ждет женщину, потерявшую имя и честь? Куда ей податься, когда прогнали из двух домов для утех? Дорога одна – пасть окончательно и торговать собой на грязных улицах.

Неужели он, ее верный почитатель, не понимал, чем дело кончится? А ведь, прежде чем решиться, он мог бы хоть немного поразмыслить! И тогда бы все встало на свои места! Однако его мысли крутились вокруг го и сёги, и только…

Как теперь ни сокрушайся, распростершись на земле и рыдая навзрыд, а сделанного не воротишь. Лишь он один виновен в том, что не подумал о последствиях, когда уступал желанию Фэнсянь, хотя исход был с самого начала известен…

* * *

Голова раскалывалась и гудела. Схватившись за нее, господин Лакан кое-как приподнялся с ложа. Оглядевшись, он без труда узнал комнату, где очнулся. Ноздрей коснулся дивный аромат – яркий, но не приторный.

– Вы проснулись? – спросили у него нежным голоском.

Перед ним возникло белое, словно камешек го, лицо, и лишь по голосу он узнал девушку.

– Мэймэй… Как я здесь очутился? – спросил он у первой красавицы чертога, припомнив, что некогда она была ученицей Фэнсянь.

Тут же перед глазами встала фигурка совсем юной служанки, сидевшей с ними в ту злополучную ночь и которую вскоре отослала Фэнсянь. Теперь ему казалось, что это была именно Мэймэй. Порой он, чтобы ее поразвлечь, играл с девочкой в го, а она, не умея толком ходить, неуклюже расставляла камни на доске. Но когда ей удавался хороший ход, Лакан хвалил ее, и она неизменно смущалась.

– Посланник некой знатной особы оставил вас здесь. Ох, до чего же ужасный вид! Никак не пойму, вы то ли весь красный, то ли синий… – посетовала Мэймэй, вглядываясь в него.

В Малахитовом чертоге она одна впускала господина Лакана в свои покои и была к нему благожелательна – остальные неугодного гостя гнали. Всякий раз, когда бы он ни наведывался в сей «дом цветов», его настойчиво сопровождали прямиком в комнаты Мэймэй.

– Я и сам удивлен, что так вышло, – стал оправдываться перед знакомицей господин Лакан.

Ошибка его была в том, что он, наблюдая, с какой жадностью драгоценная дочь осушает чаши, отчего-то решил, что вино в них не слишком крепкое. А ведь сам он пить никогда не умел. Чуть только пригубит – и горло обожжет огнем.

Завидев подле ложа кувшин с водой, Лакан схватил его и жадно припал к горлышку губами, даже не удосужившись разыскать чашу и отлить в нее немного. Но едва он сделал несколько глотков, как рот будто ошпарило горечью. Оторвавшись от кувшина, он невольно сплюнул, хотя поступать так непозволительно.

– Что это за гадость?! – вскричал он.

– Маомао готовила, – прикрыв уста рукавом, ответствовала барышня Мэймэй. Казалось, она прячет лукавую улыбку.

То было действенное средство от похмелья, но Маомао как бы в издевку налила его целый кувшин и оставила вместо воды у ложа. Подавив смешок, Мэймэй, к своему удивлению, обнаружила, что чудак-стратег, заслышав имя дочери, расплылся в блаженной ухмылке, и никакая горечь его больше не трогала.

Напившись, он снова перевел взгляд на прикроватный столик и обнаружил, что рядом с кувшином стоит ларец из тунгового дерева.

– Это же…

Некогда он отправил его дочери вместе с письмом, в шутку сообщив, что это трофей, который он добыл на войне.

Господин Лакан потянулся за ларцом, снял с него крышку и увидел высушенную розу. Он и не подозревал, что увядший цветок можно сохранить в целости, да еще так, чтобы ни один лепесток не опал. Вместе с тем ему вспомнилась совсем маленькая девочка, нежная, словно ростки кислицы, известной в народе также как «кошачьи лапки».

После своего исчезновения на три года господин Лакан еще не раз стучался в двери Малахитового чертога, но хозяйка неизменно била и прогоняла его.

«Прочь отсюда! Нет здесь никакого ребенка!» – кричала она и охаживала его со всех сторон метлой.

Ох и страшна старушка в гневе…

Однажды после такой взбучки он сел на землю в переулке, прислонившись спиной к стене павильона. Кровь струилась у него по виску. Вдруг он заметил, как неподалеку какая-то маленькая девочка рвет травку. У стены росли до боли знакомые побеги с желтыми цветами. Придя в себя, он спросил у малютки, зачем она рвет цветы.

«На лекарство», – коротко бросила та.

Взглянув на нее, господин Лакан отчего-то увидел не привычный белый камешек го, а угрюмое детское личико с нахмуренными бровями.

Схватив травки обеими ручками, девочка сорвала их и побежала к какому-то мужчине, который едва ковылял, словно старик. Поглядев на него, Лакан увидел не черный камешек го, а знакомую фигуру из сёги, причем не пешку и не коня, а самую старшую и мощную – «дракона».

Только теперь, спустя многие годы, он догадался, кто раскрыл то письмо и кошель от Фэнсянь в его отсутствие. То был его дядя Ломэнь, некогда изгнанный из дворца императорских жен и с тех пор бесследно пропавший из его жизни. А малютку, нарвавшую кошачьих лапок, звали Маомао. Она вечно ходила, точно цыпленок за курочкой, за дядей Ломэнем.

Очнувшись от воспоминаний, господин Лакан вытащил из-за пазухи изрядно потрепанный кошель, который всегда держал при себе. В нем покоились завернутые в бумагу две «веточки».

Когда Маомао играла с ним, он заметил, что переставляет фигуры она неловко. Поначалу он списал это на то, что она почти не знает сёги и многое ей непривычно. Но позже догадался: все это время она нарочно играла лишь левой рукой. Его взгляд упал на ее алые ноготки, и Лакан не упустил из виду, что мизинчик у Маомао искривлен, как будто подрублен.

Лакан ясно понимал: Маомао вправе ненавидеть его всей душой. За годы он совершил множество непростительных ошибок, но все равно отчаянно желал быть со своей дочерью. Жизнь среди черных и белых камней го и фигур сёги ему вконец опротивела. Подгоняемый жгучим желанием, он отобрал у отца главенство в семье, изгнал младшего единокровного брата и усыновил племянника.

Свыше десяти лет он вел трудные переговоры с хозяйкой Малахитового чертога, не забывая выплачивать долг за

Долгие-долгие годы господин Лакан жил одним лишь желанием воссоединиться с дочерью, оставшейся после Фэнсянь. Но беда в том, что он совершенно не понимал чужие чувства, отчего всякий его поступок оборачивался против него самого.

Спрятав кошель за пазуху, господин Лакан подумал: «Может, стоит на время отвязаться от нее?»

Впрочем, оставить дочь насовсем он при всем желании не мог, пусть даже иные сочтут его притязания излишними. Тем более с недавних пор возле Маомао ошивается тот юнец, который пуще других раздражал господина Лакана. На его взгляд, сей евнух чрезмерно с ней волен. И во время игры аж трижды клал ей руку на плечо! С другой стороны, его драгоценная дочь то и дело спихивала ее, отчего наглый юнец скрипел от досады зубами, и это безмерно забавляло Лакана.

«Что бы придумать ему в отместку?» – спросил себя он и в несколько глотков осушил кувшин с горьким зельем. Сколь бы противным оно ни было, кувшин приготовила Маомао, его драгоценная дочь!

Но как бы господин Лакан ни размышлял, чем уязвить высокопоставленного евнуха, а ничего дельного в голову не приходило. И он решил на время отложить этот вопрос. Уж лучше озаботиться тем, как бы стряхнуть с прекрасного цветка назойливого жука.

На этой мысли дверь покоев грохнула о стену, и к ним вошла какая-то старуха. Как и всегда, вместо лица господин Лакан видел белый камешек для игры в го.

– Проспался, наконец? – бесцеремонно спросили у него хриплым голосом, благодаря которому он узнал хозяйку чертога. – Говорят, ты готов выкупить одну из девиц. Надеюсь, дурья твоя башка понимает, что я спрошу не одну и не две тысячи серебром?

Что ж, жадна до денег, как и всегда. Обхватив гудящую голову, господин Лакан усмехнулся ее вопросу, подобрал монокль и неспешно приставил его к глазу. Он носил его для вида, но бросить все не решался.

– Если десяти тысяч не хватит, готов заплатить и двадцать, и тридцать. Но сотню, конечно, мне уже не выложить, – со вздохом признался он.

По правде сказать, даже при его высоком положении такие деньги считались немалыми. Если ему не хватит выкупить деву сейчас, придется выпрашивать недостающее у племянника, что имел свою службу и свое жалованье.

– Понял, значит? Тем лучше. За мной, живо! Выберешь себе по нраву, – распорядилась хозяйка.

Господин Лакан покорно проследовал за ней. Его привели в просторный зал, где покупателя встретили множество нарядных красавиц, выстроенных в ряд. Однако над пестрыми шелками он увидел не лица, а одни только белые камешки для го. Мэймэй, шедшая за ним, тихо юркнула к ним и тоже встала в ряд.

– Вижу, вы даже выставили трех первых красавиц, – удивился господин Лакан.

– Сказала, выбирай любую по нраву! Только учти, что платить придется сполна! – рявкнула ему хозяйка.

Оказавшись перед чрезвычайно широким выбором, господин Лакан смешался. Как бы ни были красавицы одеты, в его глазах все они были одинаковыми. Сплошные камешки для го, да и только. Всюду слышались смешки, в воздухе витали пряные ароматы, пестрота платьев колола глаза… Но не более. Ничто не задевало струн его души.

Но раз уж дочь велела, видно, придется выбрать. Главное – купить хоть кого-то, а там станет ясно, как быть. Содержать-то сможет любую, а уж если не придется ей по душе, он готов дать девушке серебра, и пусть живет себе как хочет.

С этими мыслями господин Лакан нерешительно направился к Мэймэй. Он остановил свой выбор на ней в благодарность за то, что все эти годы она заботилась о нем, пусть даже от большой вины. Если бы Мэймэй не покинула тогда покои Фэнсянь, все могло бы сложиться иначе. Господин Лакан чувствовал, что просто обязан вознаградить ее за труды и тем выразить свою признательность.

– Господин Лакан… – заговорила Мэймэй, когда он едва не выбрал ее, и в голосе барышни слышалась почтительная улыбка. – Я горда своим ремеслом и покорно пойду за вами, если изволите выбрать.

Сказав так, она неторопливо покинула ряд и двинулась к окну, выходящему во внутренний сад. Ничуть не сомневаясь, она широко его распахнула. Резкий порыв ветра взметнул занавески и принес в зал сорванные лепестки цветов.

– Но все же прошу вас подумать еще немного, – проделав все это, договорила его знакомица.

– Мэймэй! А ну, закрой сейчас же! – рявкнула хозяйка и бросилась к окну, но было уже поздно.

Господин Лакан разобрал знакомые звуки, и это был вовсе не смех очередной девушки из «дома цветов». Нет, кто-то неловко пел незамысловатую детскую песенку. Глаза господина Лакана широко распахнулись.

– Ну?! Чего встал-то?! – недоумевала хозяйка.

Выглянув в окно, он попытался вслушаться в пение, которое доносилось до него обрывками откуда-то издалека, но мешал поднявшийся ветер.

– Стой! Куда полез?! – завопила старуха и попыталась схватить его за руку, но снова опоздала.

Господин Лакан, себя не помня, выскочил в окно, ведущее в сад, и, оттолкнувшись от земли, что есть силы помчался в сторону, откуда доносился голос. Никогда прежде он не жалел, что всю жизнь пренебрегал телесными упражнениями. Через раз он запинался, дыхание сбилось, только он бежал, бежал, бежал… И не думал остановиться.

Наконец он оказался в крыле, в котором никогда прежде не бывал. Оно начиналось в стороне от главного павильона и больше напоминало ветхий сарай, если не кладовку. Странно, что он не заглянул сюда, хотя столько лет посещает Малахитовый чертог… Как раз из этого ветхого сарая раздавалось неловкое пение.

Грудь его часто вздымалась, и он, схватившись за нее, свободной рукой распахнул дверь. Господина Лакана тут же обдало лекарственным запахом – такой ни с чем иным не спутаешь.

Внутри на ложе сидела страшно исхудавшая женщина. Ее тусклые, лишенные блеска волосы спутанными лохмами расползлись по постели, а сухие, будто голые ветви деревьев, руки покоились на груди. От нее разило запущенной болезнью. Безымянный палец на левой руке был частично обрублен.

При виде нее господин Лакан застыл как громом пораженный, и горючие слезы покатились по его щекам.

– Куда пошел?! Это крыло для больных! – вслед закричала прибежавшая хозяйка и схватила его за руку, силясь увести, но господин Лакан не сдвинулся с места. Его взгляд был прикован к изможденной болезнью женщине.

– Тебе туда

– Вы правы. Я должен выбрать одну, – едва слышно пробормотал господин Лакан.

Вырвавшись из ее хватки, он медленно переступил порог и подошел к ложу, дабы опуститься на колени перед исхудавшей женщиной. Слезы бежали у него ручьем, но больная ничуть его не замечала, а только тянула с улыбкой какую-то детскую песенку. В ее взгляде не осталось ни прежней надменности, ни привычного презрения к людям. Перед господином Лаканом сидела женщина, вернувшаяся умом и душой в беспечное детство. Пусть худая, пусть изнуренная и изуродованная болезнью, в глазах господина Лакана она была прекраснее всех на свете.

– Я сколько угодно дам за эту женщину! – провозгласил он.

– С ума сошел?! Ступай назад и выбирай из тех, что предложены! – возмутилась хозяйка.

– Вы сами сказали, что я могу выбрать любую, – напомнил господин и полез за пазуху.

Он вынул увесистый мешочек и молча вложил его в руку больной женщины. Та как будто с любопытством неуклюже развязала тесемки и вытащила несколько блестящих на свету камешков для го. Увидев их, больная словно обрадовалась, быть может, чуть зарделась, или же господину Лакану только почудилось это.

– Я выкуплю ее, – не терпящим возражений тоном заявил он. – Просите хоть сто, хоть двести тысяч. Я сколько угодно дам за эту женщину!

После такого ему никто не смел перечить.

И тут за спиной хозяйки как будто выросла Мэймэй. Она медленно, не подбирая подола платья, вошла в заброшенную и всеми забытую комнату, села возле больной женщины и взяла ее за руку. Немного помолчав, она сквозь всхлипы печально начала:

– Ох, сестра… Что же вы так тянули… Если бы ты сразу призналась… Если бы призналась, я бы не питала ложных надежд… – едва досказав, она горько разрыдалась.

Но как бы она ни страдала, господин Лакан не мог взять в толк, отчего его знакомая убивается. Да и не желал ломать над этим голову. Все его внимание болезненно сосредоточилось на женщине, которая с детской радостью вертела в пальцах камешки для игры в го. В его глазах она была прелестной, что цветки недотроги.

* * *

«Устала…» – подумала Маомао.

Она в который раз убедилась, как сильно изматывает общение с малознакомыми людьми.

Доставив до покоев и уложив отдыхать того пьяного мужчину с лисьими глазами, Маомао брела назад. Господа Дзинси и Гаошунь отлучились, поскольку имели иные дела, а потому сопровождал и всячески помогал ей другой человек. Тот самый служилый, что ездил с ней к сановнику, отравившемуся водорослями.

Звали его Басэн. Маомао запомнила его имя, раз уж они пару раз виделись. Он был очень юн, но уже угрюм и нисколько не желал вести с ней беседы, что ее ничуть не смущало. Наоборот, Маомао было гораздо легче вот так молча следовать за ним, чем лихорадочно выискивать предмет для разговора.

Следуя за служилым, она мысленно вернулась к игре в сёги и к обществу господина, которого на дух не переносила. Теперь-то она понимала, что и для нее есть на свете люди, кого она ни при каких обстоятельствах не научится терпеть, пусть даже те не желают строить против нее козни.

Пошатываясь на каждом шагу от усталости, она вдруг заметила впереди пышную процессию, собравшуюся вокруг наложницы Лоулань, разодетой в роскошные и кричаще-яркие одежды. Над ней служанка держала церемониальный зонт, благодаря чему фигура госпожи сразу отделялась от свиты.

И тут-то Маомао услышала, как ее провожатый презрительно прищелкнул языком. Обернувшись, она увидела, что Басэн глядит на свиту с недобрым прищуром и тенью раздражения на лице. Она чуть было не спросила у него, в чем же дело, как вдруг ее внимание привлек тучный сановник, стоявший чуть поодаль. По обе стороны его сопровождали подчиненные, а также несколько спутников шли позади. Завидев тучного сановника, наложница Лоулань прикрыла рот веером и заговорила с ним с едва уловимой привязанностью в голосе. Маомао подобная непринужденная беседа показалась странной, особенно в присутствии служанок, будто и наложница, и сановник не чувствуют никакого стеснения.

– Коварная семейка, чтоб им пусто было! – прошипел Басэн, и Маомао мигом все поняла.

Тучным сановником был отец Лоулань шуфэй, и он же ввел ее во дворец императорских жен, употребив для этого все свое влияние. Маомао слышала, что он был верен прошлому императору, однако нынешнему государю куда важнее дела, а не выслуга лет, и потому-то сей человек его величеству был как бельмо на глазу.

Поразмыслив немного, Маомао украдкой взглянула на Басэна. Конечно, они стоят в сторонке одни, а все же не следует так открыто хулить высших сановников. Ей не хотелось, чтобы иные решили, будто она, безродная служанка, смеет обсуждать государственных мужей.

«Сущее дитя», – с усмешкой подумала она, изучая Басэна, с которым они были почти одногодки. Ведь свои чувства он до сих пор не умел скрыть.

* * *

Тем вечером Маомао не вернулась в покои Нефритового дворца, а направилась прямиком в павильон господина Дзинси.

– Думалось, ты презираешь придворного стратега, – завидев служанку у себя на кухне, проронил господин Дзинси.

Ее он заметил с порога, где и застыл, сложа на груди руки. Несмотря на небрежные слова, говорил он едва ли не с осторожностью, как будто боялся узнать ответ.

Маомао тем временем поедала рисовую похлебку, поданную госпожой Суйрэн. Отвечать во время трапезы со всех сторон невежливо, но и оторваться она не могла. После месяца изнурительного ухода за розами в парильне при Хрустальном дворце Маомао страшно исхудала, а потому старая прислужница, наблюдая ее плачевный вид, старалась всячески свою служанку накормить, для чего выставляла перед ней блюдо за блюдом. Примерно с той же заботой Маомао выхаживали в Нефритовом дворце, когда видели, что ей сделалось совсем худо.

– Вовсе не презираю, – отмахнулась Маомао. – Если бы неего старания,меня бы не существовало.

– Зачем же так прямо?! – неприятно поразился ее словам господин Дзинси.

«А как я должна сказать?» – в свою очередь недоумевала та, ведь это чистая правда.

Но тут Маомао догадалась, сколь ее благодетель несведущ, и принялась объяснять очевидное:

– Уж не знаю, что вы вообразили, но ни одна девушка для утех просто так не понесет.

К ее услугами есть всевозможные отвары для прерывания и для защиты, так что на раннем сроке можно бесследно избавиться от плода. И если уж такая девушка родит, значит, того пожелала.

– Мне кажется, она все подстроила, – просветив господина, следом поделилась своими соображениями Маомао.

Женщины следят за «лунными делами» и могут довольно точно предсказать, в какой день зачатие вероятнее всего. Стоит

– Подстроила со стратегом? С трудом верится… – засомневался господин Дзинси и небрежно снял с блюда пирожок, хотя госпожа Суйрэн подала его именно Маомао.

– Женщины – хитрые создания, – возразила его сметливая служанка.

В пользу ее замечания говорило и то, что Фэнсянь помешалась, когда ее замысел не удался. Она была готова изувечить себя (и не только себя), лишь бы не признавать поражение.

Недавно Маомао видела сон, но обычными грезами он не был, – ей припомнилось далекое прошлое. Одна девушка для утех родила Маомао, а после, неудовлетворенная своей несчастной судьбой, отрубила себе кусочек пальца. И не только себе, но и кусочек мизинчика своей крохотной дочери. Обрубки она приложила к письму, которое послала кому следует.

В Малахитовом чертоге никто не говорил Маомао о ее матери прямо. Как позже она поняла, это бабуля заткнула всем рты, но слухи за зубами не удержишь. Как ни скрывай, все равно что-то да проскользнет в пересудах, намеках и оговорках.

Так Маомао узнала, что ее рождение едва не погубило Малахитовый чертог. Что отец у нее – чудак и любитель го и сёги. И что вина лежит на одной строптивице, возжелавшей жить как ей вздумается. И что она ничуть не мертва, а больна сифилисом и теперь стыдится изъеденного болезнью носа. Притом до того стыдится, что попряталась в отдельном крыле и всячески отталкивает от себя дочь, не желая ее видеть. Рассудком несчастная окончательно помутилась.

А ведь тот глупец с хитрыми лисьими глазами мог бы взять себе другую девушку для утех, куда как достойнее той ведьмы. Маомао считала так: уж лучше бы чудак выкупил барышню Мэймэй, а не мучился с хворой.

– Господин Дзинси, он, случаем, не досаждал вам сугубо в кабинете? – вдруг переменила разговор она.

Прежде чем ответить, ее благодетель в недоумении склонил голову.

– А ведь правда… Кажется, мы говорили с ним только у меня.

Господин Дзинси живо припомнил одну странность. Когда они с военным советником встречались в коридорах ведомств и канцелярий, тот как будто никогда его не замечал, а лишь кивал и проходил мимо. С навязчивыми разговорами он приставал сугубо в кабинете господина Дзинси, куда заявлялся без спроса и где подолгу засиживался.

– Есть редкая болезнь, при которой не различают людские лица. Сей господин как раз ею страдает. Нет, он, конечно, видит и глаза, и рты, и все прочее, но это не собирается в лицо, – поделилась подробностями Маомао.

Об этой особенности ей как-то поведал ее приемный отец. Поначалу она не поверила, но, поизучав немного чудака-стратега, быстро поняла, что к чему.

– Как не различает? Что за нелепость! – поразился господин Дзинси.

– В том-то и беда. Сколько бы он ни вглядывался в лицо человека, чужие черты не складываются в облик, отчего ему кажется, что все люди на одно лицо. Лишь очень немногих он способен отличить от других. К примеру, меня и, пожалуй, моего приемного отца. Полагаю, в этом кроется суть его неуемной тяги ко мне.

Как-то раз чудак с моноклем объявился в Малахитовом чертоге и попытался силком утащить Маомао. Но тогда старая хозяйка подоспела вовремя. Схватив метлу, она так отхлестала наглеца, что выступила кровь, а после, ничуть не сомневаясь, вышвырнула его за порог. С тех пор в памяти Маомао образ господина с моноклем был связан с неясным страхом. Он так и запомнился ей: окровавленное лицо, глупая ухмылка, дрожащая рука, протянутая к ней… Кто бы не испугался на ее месте?

Он заявлялся к ним многократно. И всякий раз, когда ему удавалось прорваться в Малахитовый чертог, он устраивал невесть что, а после, получив свое угощение метлой, весь окровавленный и в черных синяках, исчезал куда-то.

С возрастом Маомао перестала пугаться и лишь удивлялась его выходкам. Господин с моноклем настаивал, что приходится ей отцом, но Маомао никого, кроме травника Ломэня, своим родителем не признавала. В конце концов она решила, что тот чудак не более чем бык-осеменитель. Он все пытался потеснить Ломэня и занять его место в душе Маомао, но его чаяниям изначально не суждено было сбыться. Что бы он ни делал, своего не добьется.

В Малахитовом чертоге ей твердили, что матери у нее нет. Так было проще и для них, и для самой Маомао, которой было безразлично, жива она или мертва. Ей хватало того, что у нее есть отец Ломэнь, и то, что она его дочь, составляло ее маленькое счастье.

Впрочем, Маомао не собиралась винить во всем чудака с моноклем. Напротив, порой она испытывала к нему своеобразную благодарность. А вот женщину, родившую ее, она при всем желании не могла представить матерью. Ничего в этой жуткой ведьме от матери нет – и днем с огнем не сыщешь.

Иначе сказать, Маомао и вправду не презирала господина Лакана – просто недолюбливала. А он свои добрые чувства проявлял до ужаса неловко, и все же она не видела за ними злого умысла. Ей многое в нем не нравилось, только ненависти он не заслужил, так что она платила ему за все неудобства одними детскими шалостями. А прощать его или нет, она и не думала. Не ей страдать о далеком прошлом, да и обиды Маомао никакой не чувствовала. Куда больше на чудака были обижены другие.

«Хотя бабуля, наверное, уже простила его», – решила для себя Маомао.

Ей было несколько любопытно, нашел ли он письмо в ларце с иссохшей розой. Написав его, Маомао проявила первое и последнее снисхождение, какое только могла даровать этому быку-осеменителю. Впрочем, она не видела большой беды, если письмо он все-таки не найдет. Ей больше хотелось, чтобы он выкупил единственную девушку для утех, которая все эти годы была к нему добра. Да, для барышни Мэймэй такая судьба будет наилучшей.

– А виделось иначе. Будто на дух не переносишь, – между тем пристал к ней господин Дзинси, желая выведать подробности.

– Похоже, вы сами еще не до конца поняли, что он за человек, – заметила Маомао.

Когда она прорывалась к храму, где господин Дзинси проводил обряд, именно господин Лакан вступился за Маомао и уговорил стражу ее пропустить. Возможно, он нутром чуял, что должно случиться что-то неладное, и потому пришел к храму.

Там, где Маомао привыкла взвешивать доводы, разбираться в обстоятельствах и собирать доказательства, после чего приходить к определенному выводу, господин стратег действовал по наитию, и оно почти никогда не подводило его.

– Скажите, не бывало ли так, что именно

– Ты… про тот случай? – немного помолчав, пробормотал он и тем выдал все.

Вполне возможно, что, когда искали виновников последнего дела, без вмешательства господина Лакана не обошлось. Уж слишком скоро господин Лихаку выискал Суйрэй, и Судебный приказ тоже действовал споро.

Вот за это Маомао и злилась на чудака-стратега. Он был слишком ленив, чтобы действовать самому, и предпочитал загребать жар чужими руками. И ведь ни при каких обстоятельствах сам не расстарается… Притом пользуется таким положением при дворе!

«Если бы не он, я бы уже узнала о яде, способном убивать и возвращать из мертвых!» – горько жаловалась про себя Маомао.

Вместе с тем она досадовала на то, что чудак-стратег даже не подозревает, насколько даровит! Во всем государстве не сыщешь человека, кого столь же неустанно хвалит ее отец. Вот что на самом деле испытывала Маомао к господину Лакану – чудовищную зависть.

– Союзником он нам не станет, – заключила она. – Надо постараться хотя бы не враждовать.

Сказав так, Маомао вскинула руку и поглядела на свой уродливый мизинец.

– Господин Дзинси, а вы знали?

– Что?

– Если отрезать кончик пальца, он отрастет.

– Пожалуй, этот разговор не к столу…

Ей показалось, что они с господином Дзинси на миг поменялись местами: теперь он смотрел на нее с укором.

– И вот еще что…

– Да?

– Что бы вы сказали, если бы сей господин попросил вас называть его отцом? – предложила поразмышлять Маомао.

Ее благодетель на миг замер и, пожалуй, впервые за все их знакомство не постеснялся скривить лицо в неприязни. Заметив неподобающее поведение хозяина, госпожа Суйрэн заохала и в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Я бы ему монокль по лицу размазал, – с чувством признался тот.

– Вот видите!

– Да уж, быть отцом – нелегкая доля… – пробормотал господин Дзинси.

Кажется, он вполне проникся теми чувствами, которые испытывала его служанка.

И тут все заметили, что верный Гаошунь, присутствующий при этой беседе, помрачнел. Увидев, как он печален, Маомао спросила у него:

– Что-то не так, господин?

Тот поднял очи к небу и с каменным лицом завел:

– Просто… хочу обратить ваше внимание. Знаете, ни один отец не обрадуется, обнаружив, что любимое дитя его ненавидит, – с особым чувством сказал он, и в этом замечании виделось, что в душе он несет некое тяжкое бремя.

«Задели за живое…» – поняла Маомао, но посчитала неприличным углубляться в этот разговор и молча отправила в рот последнюю ложку похлебки.

Эпилог

Спустя несколько дней, как Маомао вернулась во дворец императорских жен, от Мэймэй на ее имя пришли письмо и короб с одеждой. В письме барышня сообщила, кто и кем был выкуплен из «дома цветов». Бумага местами промокла и тушь расплылась – возможно, гонец попал под дождь. В коробе лежал роскошный покров, какой любят накидывать на плечи девушки для утех в честь праздника.

Осмотрев дары и сложив их назад в короб, Маомао уже собралась было закрыть крышку, как вдруг передумала. Положив ее на стол, она подошла к сундуку с одеждой, который в ее тесной комнатке заменял уже лавку и кресло, и принялась рыться в нем, надеясь достать кое-что с самого дна.

* * *

С крепостной стены прекрасно виделось, как вдалеке переливается море огней – «улицы цветов», украшенные тысячами фонарей. Казалось, ради праздника зажгли все, какие только смогли найти, и даже больше, а ведь такого обычно не случается.

Маомао живо представила, как там под звон колокольчиков, накинув на себя покровы и сверкая драгоценными шелковыми платьями, танцуют девушки для утех, провожая счастливицу. И всякий раз, когда широкий рукав красавицы вздымается к небу, на землю сыплется дождь из лепестков.

Такова традиция «улиц цветов»: когда одна из «цветника» переходит во владение единственному господину, все прочие барышни пускаются в пляс, дабы торжественно и пышно проводить подругу в новую жизнь.

Выкуп у дома утех – большой праздник. По такому случаю накрывают богатый стол, вино льется рекой, звучат песни и грохочут барабаны – всю ночь напролет улица не знает сна, как будто рассвет никогда не настанет.

Стоя на крепостной стене и наблюдая за далекими огнями, Маомао перебирала лишь кончиками пальцев покров, что ранее доставили вместе с письмом от барышни Мэймэй. Левая нога, рассеченная столбом, так и не зажила, но Маомао не слишком это волновало.

Она сбросила с себя верхние одежды и осталась в легком платье, после чего достала ракушку с уложенной туда алой краской. Зачерпнув немного пальцем, Маомао небрежно провела по губам.

«Забавно…» – подумала она, припомнив прошлогоднюю историю с принцессой Фуё, пожалованной в жены военачальнику.

Если судьба к принцессе по-прежнему благосклонна, сия красавица уже должна быть замужем за другом детства. Быть может, спустя многие месяцы она совершенно позабыла о жизни во дворце императорских жен. Или, наоборот, иной раз вспоминает вместе с ночными танцами на крепостной стене.

Вот и Маомао решилась на ту же забаву. С трудом припомнив некоторые выученные шаги и жесты, она собралась с мыслями и приготовилась начинать.

Она накрасила губы, надела свое лучшее платье, которое подарила ей перед отъездом барышня Мэймэй, и пустилась в пляс, дабы, как велит обычай, проводить выкупленную девушку для утех в другую жизнь. Маомао неустанно кружилась, и ее длинная юбка, расшитая мелкими бусинками, плавно вздымалась, закручиваясь вихрем. Рукава наряда, к которым Маомао подвесила крошечные колокольчики, издавали нежный звон с каждым изящным взмахом. Пальцы ее сжимали роскошный покров, и великолепная ткань вслед за ней выписывала плавные дуги, добавляя танцу воздушности. Обычно заплетенные и собранные волосы Маомао распустила, позволяя ветру играть с ними. За ухом для красоты она вставила маленькую синюю розу.

«Надо же, все движения помню», – удивилась себе Маомао, порхая в танце.

Хозяйка Малахитового чертога немало потрудилась, чтобы вдолбить необходимую последовательность шагов и жестов, и была в своей настойчивости беспощадна. Зато теперь сей танец жил в теле Маомао – его уже не позабыть.

Вдруг в разгар пляски она поймала на себе чей-то недобрый взгляд. Испугавшись, Маомао оступилась, поскользнулась на подоле юбки и тут же завалилась набок. Ее повело вниз, и не куда-нибудь, а прямиком за крепостную стену. Лишь чудом ей удалось за что-то уцепиться и не свалиться в ров. Не успев толком сообразить, что с ней стряслось, и хорошенько испугаться, Маомао почувствовала, как ее рывком тянут обратно.

– Ты что здесь делаешь?! – тяжело дыша, прокричал прямо в лицо нежданный спаситель. Его волосы, собранные на затылке в хвост, спутались, развеваемые ветром.

– А вы, господин Дзинси, зачем

Тот же глядел на нее в полном изумлении. Запястье, за которое он ухватился, чтобы поднять Маомао со стены, господин и не думал выпускать.

– Стражник доложил, что на стену снова полезла какая-то странная девица. Я был обязан узнать, в чем дело!

«Хотела же незаметно…», – посетовала Маомао, хотя прекрасно понимала, почему у нее ничего не вышло.

Наверняка стража до сих пор верит слухам, будто призрак женщины бродит по крепостной стене, вот и поглядывает на нее время от времени, пусть и не без опаски.

– К чему лишний раз беспокоить меня? – спросил господин Дзинси и, не выпуская кисти Маомао, выпростал из рукава другую руку, дабы положить свою широкую ладонь ей на макушку.

– Для чего же вы сами полезли, господин? Почему не приказали кому другому? – вопросом на вопрос ответила Маомао, извернувшись так, чтобы скинуть чужую ладонь.

– Стражник узнал тебя и был весьма любезен сообщить мне лично, – пока он говорил, Маомао прижала тыл ладони к щеке. – Понимаю, ты не хотела попадаться на глаза, но все же помни, что другие могут истолковать это превратно.

– Поняла, – не скрывая неловкости, она потерла щеку.

– Ну? Так для чего залезла?

– Когда из «дома цветов» выкупают девушку, ее сестрицы устраивают проводы и танцуют. Покров мне прислали сегодня из дома, чтобы я вместе со всеми исполнила танец.

Маомао, конечно, с куда большим удовольствием проводила бы ту, что терпеливо учила ее танцевать и не бросала, пока ученица не освоит все движения в точности. Иначе сказать, барышню Мэймэй.

«Обещаешь, Маомао? Что от всей души будешь радоваться и танцевать, когда придет мое время покинуть „дом цветов“?» – часто спрашивала старшая сестрица, когда они оставались наедине.

Пока она вспоминала прошлое, господин Дзинси не сводил с нее внимательного взгляда.

– Что-то не так? – не выдержав, спросила Маомао.

– Нет. Только удивился, что ты, оказывается, умеешь танцевать.

– Меня учили многому, в том числе танцам… Но я не настолько умела, чтобы радовать взор гостей, – призналась она и добавила, что ей все же доводилось танцевать на больших торжествах, но только вместе со всеми, когда хозяйка хотела взять гостей числом.

Выслушав ее, господин Дзинси посмотрел на море огней вдалеке. Помолчав немного, он сказал:

– За пределами дворца только и говорят, что о чудаке-стратеге и его выкупе девушки для утех.

– Не сомневаюсь.

– К тому же он подал прошение об отлучке. Говорят, на десять дней.

– Снова от него одни хлопоты…

Маомао догадывалась, что следующим утром расползутся новые слухи. Она не представляла, сколько серебра выложил тот чудак-стратег, но, судя по тысячам фонарей, что зажглись на «улицах цветов», вышло куда больше, чем за первую красавицу. Барышня Мэймэй писала, что праздновать будут не как обычно, три дня и три ночи, а всю неделю. Что ж, неудивительно, что зачешут языками: неужели в Малахитовом чертоге все это время таилась жемчужина, способная затмить трех первых красавиц?

«Лучше бы он выбрал Мэймэй», – не лукавя душою, подумала Маомао.

Ведь той женщине, которую выкупил стратег, осталось недолго. Болезнь уничтожила ее, поглотила память, и теперь она, точно малое дитя, лишь тянет песенки. Притом совершенно беспомощна: только знай себе расставляет камешки для игры в го. Бабуля годами скрывала ее от чудака-стратега, а он все равно эту женщину выискал.

«Лучше бы не нашел…» – в сердцах решила Маомао.

В ее глазах Мэймэй, несомненно, стала бы чудаку хорошей женой, особенно если учесть ее красоту и воспитание, хотя сия барышня не без странностей. Все-таки именно она первой пустила в свои покои того, кого бабуля неустанно гнала взашей. Может быть, из-за жалости пустила, ведь тот вечно тянулся к Маомао и не мог ее достичь.

Впрочем, по рассказам самой Мэймэй, он ни к чему свою благодетельницу не склонял. Лишь расспрашивал о дочери и той женщине, что родила ее. Порой он поворачивался к доске го и переставлял на ней камни так, будто силился припомнить партии, сыгранные давным-давно.

Маомао не знала, всю ли правду рассказала ей Мэймэй. Может, барышня умолчала о чем-нибудь, чтобы не затронуть ее чувства. Но даже если соврала, узнай об этом Маомао, она бы ничуть не расстроилась. Наоборот, обрадовалась бы, если бы чудак-стратег выкупил барышню у чертога. Характер у господина, бесспорно, паршивый, зато он богат, и Мэймэй до конца жизни ни в чем бы не нуждалась. Зная за этой красавицей бесчисленное множество достоинств, Маомао попросту не понимала, почему выбрали не ее.

– И кого же в итоге выкупили? – осведомился господин Дзинси.

Он знал, до чего госпоже травнице пришлось расстараться, чтобы взять слово со стратега, но, кажется, не ожидал такого размаха торжества и весьма тому удивился.

– Самой интересно, – прикинулась дурочкой Маомао.

– Не знаешь?

Упорствуя в своем молчании, та прикрыла глаза.

– Обманываешь? – не унимался господин.

– Кем бы ни была та красавица, с вами она никогда не сравнится.

– Это не ответ.

«Иначе сказать, согласен, что нет его краше?» – подловила Маомао своего благодетеля на самолюбовании.

Нетрудно догадаться, что на прелестницу, которая завоевала сердце чудака, явятся посмотреть не только с «улиц цветов», но и со всей столицы. Разумеется, выкупленная женщина будет на празднике в самом изящном наряде, однако вряд ли выйдет в свет. Это неизбежно породит новые пересуды, ведь народ неустанно будет вопрошать: «Кто же та дева, что сумела пленить чудака-стратега?»

«А бабуле только и надо, чтобы поползли слухи», – разгадала замысел хозяйки Маомао.

И ведь правда: пышное торжество в честь загадочной красавицы прославит Малахитовый чертог, заставит говорить о нем всех, и шум не уляжется еще очень долго. У богатых сановников и прочих влиятельных господ волей-неволей разыграется любопытство, и оно непременно приведет их на порог одного из видных и уважаемых «домов цветов».

Поразмыслив об этом всласть, Маомао наконец-то прислушалась к себе: все тело горело, требуя внимания. Поначалу думалось, что она просто разгорячилась оттого, что давно не танцевала, но чуть позже Маомао догадалась, что этот жар не к добру. Особенно жгло рану на ноге. Опустив глаза, она запоздало обнаружила, что по ее подолу расползается кровавое пятно.

– Ой! – вырвалось у Маомао, и она подобрала края юбки, чтобы получше оглядеть ногу.

– Не пугай так! – вскричал господин Дзинси, и голос до того подвел его, что он дал петуха.

Осмотрев рану на левой ноге, Маомао недовольно поморщилась. В самом деле, сколько можно, пора бы уже зажить! Но едва Маомао рассердилась, как почувствовала, что жар в ноге сменился пульсирующей болью. Что ж, она слишком часто ставила на себе опыты и пробовала

– Опять открылась… – с досадой пробормотала Маомао, намекая на рану.

– Открылась? Скорее разверзлась!!! Крови-то сколько!!! – переполошился ее благодетель.

– Не волнуйтесь, я сейчас зашью.

Сказав так, Маомао подошла к верхней одежде, скинутой прямо на крепостную стену, пошарила немного и достала из потаенных складок склянку со спиртовой настойкой, швейную иглу и комок ниток.

– Гляжу, ко всему приготовилась! – не выдержав этого зрелища, съязвил господин Дзинси.

– Никогда не знаешь, что пригодится, – спокойно ответствовала Маомао.

Едва договорив, она занесла над раной иглу с продетой в ушко ниткой, но вонзить ее в края так и не успела – господин Дзинси одним прыжком подскочил к ней и вырвал опасный предмет.

– Вы не умеете шить, господин, отдайте, – не поняла его намерений Маомао.

– Ты тоже хороша! Собралась зашивать рану прямо на крепостной стене!

Пожурив ее, господин Дзинси сгреб свою строптивую служанку одной рукой и рывком прижал к своему боку. Маомао даже пикнуть не успела, не то что возмутиться, а он уже шагнул к краю стены и спрыгнул на первый выступ. Вот так, ловко перескакивая с кирпича на кирпич и придерживаясь за них же свободной рукой, господин Дзинси в мгновение ока очутился на земле. Но даже там он свою ношу не выпустил. Вместо этого он ловко подбросил Маомао, поймал уже обеими руками и прижал к груди.

– Зачем же на руки взяли? – испытывая неловкость, спросила Маомао.

– Под боком неудобно нести!

– Так опустите на землю.

– Нельзя! Рана шире откроется! – недовольно поджав губы, пробурчал господин Дзинси.

Когда он взял ее на руки, их лица оказались так близко друг к другу, что Маомао засмущалась.

«И как меня угораздило…» – раздосадовалась она и, решив не униматься, вслух спросила:

– Но вдруг вас заметят?

– Кругом темень, исключено! И я уже… – замялся господин Дзинси и замешкался, дабы перехватить свою ношу получше и заодно поправить чуть съехавший ворот на верхней одежде. – И я уже носил тебя на руках.

«Носил?.. Ах да!» – спохватилась Маомао.

Когда столб рассек ей ногу, она почти тут же лишилась чувств и не видела, кто именно вынес ее из храма. Позже ей сообщили, что это был господин Дзинси. Получается, он ничуть не преувеличивает, говоря, что уже носил… В таком случае он должен был пройти с ней сквозь толпу сановников, ожидающих на ступенях пагоды…

Но и это было совершенно неважно, поскольку следом Маомао вспомнила кое-что действительно требующее внимания. И как только могла забыть! Об этом дельце следовало напомнить уже давно, и теперь она страшно жалела об упущенном времени.

Кое-как извернувшись в руках господина Дзинси и пережав рану чистым платком, Маомао обратилась к своему благодетелю:

– Господин… Прошу прощения, что смею напоминать не к месту, но я уже давно хотела осведомиться об одном деле…

– К чему такая вежливость? – слегка растерялся тот.

– Мне трудно обходить этот вопрос молчанием, ведь то, о чем я дознаюсь, весьма дорого мне.

– Так спроси прямо, – насторожился он и сбавил шаг, весь обратившись в слух.

Маомао проникновенно заглянула господину Дзинси в глаза и вкрадчиво произнесла:

– Отдайте мой безоар, пожалуйста.

Чуть только она договорила, как господин Дзинси с размаху ударил ее лбом по лбу, и с такой силой, что у Маомао из глаз посыпались искры.

«Прямо по лбу!..» – возмутилась несчастная.

Надо полагать, раз господин на ее безобидную и законную просьбу ответил ударом, он никакого безоара не покупал! И она вправе усомниться в его заверениях, что он вообще когда-нибудь это сокровище купит!

– Только не говорите, что вы его не брали!!! – взвилась Маомао.

– Замолчи! Дерзости я не спущу! – злобно зыркнув на нее, рявкнул господин Дзинси.

Поглядев на него в такой близости, Маомао про себя поразилась, до чего переменчиво лицо прелестного евнуха, и сочла его сущим ребенком, ведь взрослые себе такое не позволяют. С другой стороны, ей было гораздо легче говорить с господином, когда он вел себя как дитя.

Уйдя в размышления с головой, Маомао смирилась со своей участью и позволила господину отнести себя на руках.

* * *

Вскоре по империи разошелся слух, будто один столичный вельможа скупает все целебные средства, какие только найдутся. О том, что кабинет господина Дзинси вдруг утонул в цветах и был погребен под записками с пожеланиями скорейшего выздоровления, Маомао узнала за послеобеденным чаем. Впрочем, она отнеслась к этому занятному случаю с полным безразличием и не обнаружила никаких связей с ходящими повсеместно слухами, а только продолжила отрешенно жевать пирожное, с виду похожее на персик.

Продолжение следует…

Примечания

С. 20.Четверть большого часа– около тридцати минут.

С. 23.Жи́рник– примитивный светильник в виде плошки или скорлупки, куда вкладывается фитиль и наливается масло: растительное или рыбий жир.

С. 28.Кэцзюй– система государственных экзаменов в Китае, формально введена со времен династии Суй (605 г.) и просуществовала до падения династии Цин (1905 г.).Кэцзюйпомогала отбирать кандидатов для работы в бюрократическом аппарате на основе заслуг, а не по наследству, тем самым отражая конфуцианские принципы. По задумке,кэцзюйдолжна была способствовать установлению меритократии и обеспечить социальную мобильность, однако в большей степени достичь этого получилось только на ранних этапах работы системы.

С. 29.Дворцовые девы– собирательное название женщин-чиновников, служащих за пределами дворца императорских жен. Они служили в приказах или при дворцовых сановниках, вели записи (например, в должностинюйши– девы-писца), выполняли административные задачи.

С. 36.Тунговое дерево– листопадные деревья высотой до 40 м с раскидистой кроной. В Азии их ареал обитания охватывает территорию от Индии до Китая. Известны в первую очередь тем, что из их семян получают ценное масло.

С. 37.Кордицепс– род грибов, паразитирующих на определенных видах насекомых. В китайской народной медицине считается тоником, афродизиаком и омолаживающим средством. Иногда его добавляют в пищу вместе с телами мертвых насекомых, из которых он прорастает.

С. 40.Черный уксус– уксус, получаемый сбраживанием черного клейкого риса. Такой уксус больше распространен на юге Китая и отличается от японского более кислым вкусом.

С. 52.Футоу, или путоу, или чжэшанцзинь,– традиционный китайский головной убор с заломленным верхом. Во времена династии Тан был самым популярным головным убором среди мужчин, причем не только военного сословия. Эволюционировал из платка, которым повязывали голову таким образом, чтобы две завязки завязывались спереди, а две – позади, а их концы свободно ниспадали на спину. Позднее платок стали пропитывать лаком, а задние завязки натягивать

С. 78.Большой час– в Древнем Китае сутки делились на двенадцать часов, следовательно, каждый большой час соответствует обычным двум часам.

С. 82.Намасу, или куай,– блюдо азиатской кухни, распространено в Японии и Китае. Исторически состоит из сырого мяса или рыбы, которые добавляют к овощам (лук, разнообразные травы) и сдабривают уксусом. С течением времени добавлять мясо рогатого скота стало дорого, с тех пор основным ингредиентом выступает рыба.

С. 83.Иглобрюх– народное название семейства морских, солоновато- и пресноводных рыб из отряда иглобрюхообразных, ярким представителем которых является знаменитаярыба фугу, содержащая смертельную дозу токсинов. В настоящее время не существует противоядия от токсинов иглобрюха, поэтому во время приготовления требуется тщательная обработка рыбы, которую должны выполнять только лицензированные повара, прошедшие экзамены.

И нет, мы не будем просить подать печень.– Наиболее ядовитые части иглобрюха – печень и икра. Их прием в пищу приводит к отравлению и смерти. Поскольку противоядия не существует, единственный способ спасти человека, принявшего такой яд, – искусственно поддерживать функции дыхательной и кровеносной систем до тех пор, пока организм сам не выведет токсины.

С. 90.Лонган, или гуйюаньжоу,– вечнозеленое дерево, а также плоды этого дерева. Произрастает в Китае и Юго-Восточной Азии, достигает от 1 до 4 м в высоту. Мякоть плодов имеет сладкий вкус, считается полезной для кожи, поскольку содержит много витаминов.Гуйюаньжоуназывают именно засушенные плоды лонгана. Согласно китайской народной медицине, они обладают седативным эффектом.

Личжи– плодовое вечнозеленое дерево, которое возделывается на юго-востоке Китая, а также один из самых популярных фруктов в Юго-Восточной Азии. Широко используется в китайской народной медицине.

С. 106.Сёги– японская настольная логическая игра шахматного типа. Вероятно, ведет свои истоки от китайской игрысянциили корейскойчанги. Здесь игровая доска поделена на поля по 9 горизонталям и 9 вертикалям. Каждый игрок в начале игры имеет 20 фигур в форме вытянутого прямоугольника со скосом в сторону противника. На фигурах с одной стороны размещен иероглиф, обозначающий основное название фигуры, но если перевернуть, покажется другой иероглиф, означающий превращение фигуры в другую. Переворот происходит на трех последних горизонталях доски противника, что дает разным фигурам новые преимущества при перемещении. Игра заканчивается, когда одна из сторон ставит мат королю противника, или когда один из игроков сдается либо делает ошибочный ход.

С. 107.Тайгун-ван– уважительное прозвище чжоусского военного советника по имени Цзян Цзыя, который жил приблизительно в XII–XI вв. до н. э. В Китае считается одним из величайших стратегов в истории и рассматривается как основоположник китайской стратегической науки.

С. 110.Го, или вэйци,– настольная игра с упором на стратегию, возникла еще в Древнем Китае. Игровое поле поделено линиями на квадраты. На пересечениях двух линий может стоять только один камешек белого или черного цвета. Задача игроков – оградить своими камнями как можно большую территорию.

С. 112.Тиснильщик– мастер, который занимается тиснением, то есть создает рельефное изображение на поверхности какого-либо материала (например, металла или кожи). Данное ремесло известно еще с античности.

С. 127.Оловянный припой– сплав, применяемый при пайке для соединения нескольких заготовок. Пайку осуществляют с целью создания механически прочного шва или для получения электрического контакта. В преимущества оловянно-свинцового сплава входит низкая температура плавления, минимизирующая риск повреждения деталей, доступность самих материалов сплава и универсальность его применения. Из недостатков – токсичность и ограниченная прочность.

С. 132.Хуадянь– традиционный китайский узор на лбу, который использовался как женское украшение со времен династий Тан и Сун. Представляет собой орнамент в виде цветка, точки или узора, который наносится между бровями, на щеки или виски.

С. 141.Сараси– длинная полоска хлопковой ткани, ширина которой обычно составляет 15–35 см, длина – от 2 до 10 м. Зачастую применяется в обертывании тела. Традиционно сараси наматывали вокруг пояса, чтобы он поддерживал верхнюю одежду. Сначала сараси обматывались преимущественно мужчины, но с течением времени женщины тоже стали повязывать сараси, чтобы поддерживать грудь или, наоборот, создавать плоский силуэт под кимоно.

С. 153.Дзинка– первый иероглифдзиностался тем же, что и в имени Дзинси, акаозначает «цветок», «разноцветный», «яркий», «пышный», «великолепный».

Оно пишется иероглифами, из которых не составляют имена, в том числе мужские.– Согласно сложившейся в Китае и Японии культуре имен, которые разделяются традиционно на женские и мужские, семантика иероглифакав имени Дзинка не позволяет иметь такое имя мужчине. Само имя Дзинси (кит.Жэнь Ши) также не является настоящим и не может считаться традиционным. Оно означает «рожденный под девятым знаком», то есть под знаком «Жэнь» в циклических знаках десятеричного цикла, известных как Небесные стволы(тяньгань). «Жэнь» относится к стихии воды и к северу как к стороне света.

С. 154.Камфора– лекарственное средство растительного происхождения, известное с древности. Добывается из камфорного лавра. Нередко используется для защиты одежды от насекомых. В этом случае в сундук или ящик кладется либо ткань, пропитанная камфорой, либо кристаллы камфоры.

С. 155.Дайкон– разновидность посевной редьки. Считается, что она была выведена древними японцами из редиса. Важный ингредиент японской кухни.

С. 157.Белокопытник– род многолетних трав, объединяющий около двадцати видов. Все виды цветут ранней весной вскоре после таяния снега. Известен чрезвычайно широкими листьями, схожими по широте с листьями лопуха. Некоторые виды белокопытника используются в народной медицине. Например, листья и корни помогают при кашле.

Паста мисо– продукт традиционной японской кухни, производится путем брожения соевых бобов, риса, пшеницы или их смеси.

С. 173.Сэмбэй– японский рисовый крекер. Его часто едят с зеленым чаем как закуску или подают гостям как знак вежливости.

С. 174.Кто может винить старушку, жаждущую доплыть до рая? Она же для паромщика свои богатства собирает!– Во фразе используется буддийский терминСукхавати, под которым понимают своего рода рай в буддизме Махаяны. Попадание после смерти в рай будды Амитабхи считается высшей целью в буддизме Чистой Земли. Однако, чтобы попасть вСукхавати, нужно всю жизнь усердно молиться Амитабхе и жить праведником. Паромщик и переправа же отсылают к древнегреческой мифологии, к Подземному царству Аида и перевозчику Харону, который требует за свои услуги плату, поэтому традиционно умершему в рот и на глаза помещались оболы Харона – монеты, предназначенные для него.

С. 210.Горный пес– имеется в виду пиренейская горная собака, французская порода скотогонных и охранных собак. Одна из самых крупных европейских пород, которая обладает стабильным и сильным характером. В работе такие псы целеустремленны и сдержанны.

С. 228.Великие, средние и малые жертвоприношения, или да сы, чжун сы и сяо сы,– три уровня государственных жертвоприношений, сложившиеся

С. 232.Канабо– традиционное японское оружие ближнего боя для дробления костей и оглушения противника. Представляет собой массивную деревянную палицу из цельной и тяжелой древесины, укрепленную металлическими пластинами. Канабо могли быть и круглыми, и гранеными. Исторически это оружие самураев феодальной Японии, но также владение им часто приписывали мифологическим персонажам, например, демонам-όни. В японской культуре канабо стала символом грубой силы и мощи.

…возвышался над ней на целый сяку…– Примерно на 30 см.

С. 271.Хуфу– историческое китайское название одежд северных иноплеменников, в широком смысле – одежды любых варваров. Элементы хуфу проникали в исконно китайскую одежду на протяжении многих веков. В 309 г. до н. э. хуфу стало военной формой в царстве Чжао, а потом и во всех китайских армиях. В эпоху династии Тан варварская одежда вошла в моду у других сословий, необязательно военных.

С. 282.Борода дракона– традиционное китайское кондитерское изделие ручной работы. Эти конфеты готовят из сахарных нитей, которые скручивают, растягивают и складывают множество раз, пока они не станут тоньше волоса.

С. 303.Кудзу, или пуэрария,– вьющееся многолетнее травянистое растение. В Японии корникудзуиспользуются для приготовления порошкакудзуи некоторых лекарств. Порошок получается съедобным, согревает тело, улучшает кровообращение и избавляет от проблем с кишечником.

С. 304.Юшка– бульон, в данном случае – оставшийся после варки риса.

С. 310.Искусство внутренних покоев, или фанчжуншу, –эротическая практика, направленная на гармонизацию энергии, продление жизни и достижение духовного просветления. Это искусство якобы позволяет «соединять энергии» или «сливать сущности» партнеров, способствуя потенциальному обретению бессмертия. Корнифанчжуншууходят в глубину даосской традиции. Иначе такие практики назывались «парным совершенствованием».

С. 320.Бодхисаттва– в буддизме существо (или человек) на высшей ступени пробуждения, которое находится на пути к просветлению, то есть к состоянию Будды.

С. 325.Нирвана– в буддийской философии под ней подразумевается конечная цель человеческого существования. Состояниянирваныдостигают по истечении циклов перерождения-сансары. Оно несет с собой покой, умиротворение, предельное сосредоточение, искоренение эгоцентризма и просветление сознания.

С. 337.Взводный, или сяо дуйчан, –аналог русского сотника. Во времена империи Тан в прямом подчинении военного в чине сяо дуйчана находились от 50 до 200 человек.

С. 344.Футон —традиционная японская постельная принадлежность в виде хлопчатобумажного матраса, расстилаемого на ночь для сна и убираемого утром в шкаф. Они появились только в XVII в., а до этого японцы спали на соломенных циновках или, если были достаточно богаты, на татами.

С. 367.Кислица обыкновенная, или спящая красавица, или кошачьи лапки, –сорный вид травы, может быть и однолетним, и многолетним растением. Имеет вишнево-коричневую окраску листьев и мелкие желтые цветы. Научное название травы восходит к древнегреческому слову, которое можно перевести как «острый», «едкий», «кислый».Кислицушироко используют в пищу в Юго-Восточной Азии, поскольку она дает кислый привкус блюдам. Цветки кислицы закрываются, когда трава не находится под прямыми лучами солнца, в связи с чем она получила народное название «спящая красавица». Плод кислицы выглядит как узкая цилиндрическая коробочка, семена которой разлетаются взрывным выбросом, что роднит растение с другим подобным –недотрогой. Эта схожесть отражена в ранобэ в сравнении матери и дочери. Маомао выступает кислицей, поскольку ее имя, означающее «кошка», соотносится с названием растения.

Недотрога, или фэнсяньхуа, или бальзамин садовый, или алые ноготки, —однолетнее травянистое растение высотой от 25 до 45 см. Цветки могут быть белого, розового или пурпурного цвета. Созревшие плоды трескаются и разлетаются при малейшем касании – такая форма рассеивания семян позволяет им улетать далеко от родительского растения.Недотрогаиспользуется в китайской народной медицине против кожных недугов, также ее добавляют в составы противоядий от яда змей и рыб. В окинавской народной песне«Тинсагу ну хана»(яп. «Цветы бальзамина») поется о том, как девочки выжимают сок из этих цветов и красят им ногти. Считалось, что это действие отпугивает злых духов. С образом недотроги связан образ Фэнсянь, поскольку ее имя и является недописанным названием растения. Примечательно, что автор ранобэ, описывая метафорически мать и дочь, указывает: «Если их истолочь вместе и тщательно перетереть, кислица сделает алый цвет недотроги ярче и насыщеннее», – таким образом намекая, что Маомао никогда не была помехой для Фэнсянь, а ее рождение должно было раскрыть суть матери.

С. 374.…тем больше он напоминает «стрелку» или коня. – «Стрелка»,или«копье»,или«пика», –фигура в сёги, в начальной расстановке фигур расположена в дальних концах по углам игрового поля. Ходит только прямо вперед на любое число полей, однако не может перепрыгивать через другие фигуры. В зоне переворота превращается в«золото»,правила хода которого описаны в соответствующем примечании. Ценность«стрелки»в среднем оценивается в 5 пешек. То есть потерять«стрелку»равносильно потере сразу 5 пешек. Конь в начальной расстановке фигур стоит через два поля от короля после«золота»и«серебра». Конь может сместиться сразу на два поля вперед и на одно поле вправо или влево. В зоне переворота превращается в«золото».Усредненная ценность коня на поле составляет 6 пешек.

С. 375.…ведь за спиной этого «золота» всегда стоит перевернутое «серебро»… – «Золото»,илизолотой генерал,– фигура сёги, в начальной расстановке на доске стоит рядом с королем. Единственная фигура помимо короля, которая не переворачивается, доходя до зоны переворота, поэтому обратная сторона этой фигуры не имеет никаких иероглифов.«Золото»может пойти на любое соседнее поле кроме тех, что расположены сзади от него по диагонали. Ценность«золота»меняется в большую или меньшую сторону в зависимости от ситуации на поле, но в целом фигура имеет среднюю ценность в 9 пешек.«Серебро»,илисеребряный генерал,в начальной расстановке фигур стоит через поле от короля и рядом с«золотом». Ходит на любое поле кроме тех, что расположены справа, слева и за ним. В зоне переворота превращается в«золото». Усредненная ценность«серебра»на поле на единицу меньше«золота», то есть 8 пешек.

С. 388.Однажды он разглядел в дяде «дракона»… – «Дракон»,иликоролевский дракон, – фигура в сёги.

С. 402.Цумэ-сёги– интеллектуальные задачи на форсированный мат в сёги, решать которые полезно для того, чтобы научиться лучше просчитывать ходы и усилить тактические навыки. Для них на игровом поле в определенном порядке располагают фигуры атакующей и защищающейся стороны, после чего оглашают количество ходов, в число которых должен уложиться атакующий игрок и поставить мат королю соперника. Обязательным условиемцумэ-сёгиявляется требование к атакующему игроку каждым своим ходом ставить шах королю. Если данное условие будет нарушено хотя бы раз, это приведет к автоматическому мату королю атакующей стороны. Таким образом, и нападающий, и защищающийся обязаны во время партии вцумэ-сёгиделать лучшие из возможных ходов.

С. 420.…роскошный покров, какой любили накидывать девушки для утех на праздники.– В ориг.хирэ, представляет собой палантин длиной до пола, который носили женщины в период от Нара и до Хэйан. Японский элемент придворной или танцевальной одежды.