Марина Марковна Павловская

Любовь и годы. Вдали от Родины

Часть 2

Марина Марковна Павловская

Аннотация:Эта книга о любви русской пленной девушки к немецкому офицеру, спасшему ей жизнь. Несколько счастливых лет в послевоенной Европе не спасли взаимного чувства и не смогли удержать любовь. Тоска по Родине, желание увидеть одинокого отца... Удастся ли ей бросить безбедную жизнь и вернуться в СССР?

Книга 1. Часть 1. Плен

Черный « Мерседес» развернулся за оградой и мягко подкатил к подъезду старинного двухэтажного особняка. Шофер открыл дверцу и помог выйти высокому пожилому господину и женщине в широком старом пальто. На ступеньках их встретил полный лысеющий человек в полувоенном костюме.

- С приездом, господин барон.

-Здравствуйте, Дитц. Возьмите вещи.

Барон фон Рутенберг прошел в просторный холл – прихожую, откуда наверх вела облицованная серым мрамором лестница. Дитц помог ему снять меховое пальто, сапоги и подал комнатные туфли.

- Что, Бригитта дома? – спросил барон.

- В столовой, герр Рутенберг.

-Мы поднимемся к ней,- сказал барон и обратился к женщине. Стоявшей у дверей; - Лилиан, подойди ближе. Сними пальто и эти… валенки. Дитц, помогите ей.

Женщина торопливо стала раздеваться. Тем временем фон Рутенберг продолжал;

-Наконец-то я нашел горничную. Мне предложил ее штурмбаннфюрер Шток. Вот какая красотка залетела к нему в лагерь. Она русская, но прекрасно говорит по-немецки. Ее зовут Лили. Не правда ли, Дитц, она очень мила.

- Да, герр Рутенберг.

Взорам мужчин предстала молодая девушка, растерянно топтавшаяся у стены в черных чулках. На ней было ветхое легкое платье. Рваным платком она кутала плечи.

- Подойди сюда, Лили. Сними платок. Да сними же, не бойся. Посмотрите Дитц, это же прелесть. Я переплатил за нее Штоку пятьсот марок сверх цены.

Девушка стояла, переминаясь с ноги на ногу и стыдливо опустив глаза. Она была действительно красива, только худа и неубрана. Темные спутанные волосы падали на плечи, высокие груди вылезали из порванного платья. Барон дал знак девушке следовать за собой. Поднявшись на второй этаж и войдя в красиво обставленную столовую, они увидели полную блондинку лет тридцати в военной форме, которая встала навстречу барону и поцеловала его.

- Здравствуй, папа. Мы ждали тебя вчера вечером. Кто такая? – брезгливо взглянула она на девушку. – Полька? Боже мой, отец, кого ты тащишь в дом?

- Брит, Лилиан будет у нас горничной. Она прелестная девочка. русская, но, похоже, из хорошей семьи.

- Меня не интересует ее семья. Здесь она пленница. И только!

- Это, конечно, все равно, кто ее родители. Но она хорошо воспитана и свободно владеет немецким.

- Подойди сюда, - сказала Бригитта. – Как тебя зовут?

- Лилия Воронцова.

- Сколько лет?

- Девятнадцать.

- Умеешь сервировать стол?

- Да.

- Нужно отвечать; да, фройлейн. Повтори.

- Да, фройлейн, - ответила девушка.

- Ну что же, пусть остается, -согласилась молодая баронесса. – Все лучше этой дурочки Зоси.

Рутенберг подозвал управляющего.

- Дитц, отведите ее Марте. Вымыть, накормить, дать комнату и одежду. Она здорова, ее осматривал врач. Идите.

Оставшись наедине с дочерью, барон подсел к столу.

- Налей мне кофе, Брит. Как у тебя дела? Когда едешь в Дортмунд? - Завтра. Папа, от Генриха письмо. Он в Таллине.

- Хорошо. Бригитта… я попрошу тебя…будь с Лили поласковее. Девочка столько пережила.

- Когда ты успокоишься, старый грешник? – хихикнула дочь. – Да помести ты ее хоть в своей спальне, мне все равно. Но только хоть ты и будешь с ней спать, пусть нос не задирает и знает свое место. И ты не смей ей потакать

Она допила кофе и вышла из-за стола

- Мне нужно в штаб,- сказала она и усмехнулась.

Дитц провел Лилю к маленькой лестнице в конце коридора. Они спустились в кухню, где у плиты стоял толстый, мокрый от пота повар. Рядом хлопотала женщина. Оба с любопытством взглянули на незнакомую девушку, кутавшуюся в платок.

- Кого это хозяин привез? – спросила женщина.

- Марта, это горничная. Займись ею. Ее надо вымыть, привести в порядок. Отведи ей угловую комнату. Она здорова.

- Ты кто? Полька? – спросила Марта.

- Русская.

- Откуда?

- Из лагеря под Эрфуртом

- Ишь ты! А по-немецки говоришь… Не было у нас еще русских. Иди за мной.

За кухней была маленькая ванная для прислуги. Марта включила колонку – нагреватель, пустила воду.

- Смотри за мной. В другой раз сама будешь управляться. У нас хозяева грязнуль не любят. Давай, раздевайся.

Когда Лиля сняла свои лохмотья. Марта ахнула.

- Матерь Божья1 Да ты красотка! Стройна, как богиня. А груди, плечи, ноги! Не зря ты хозяину приглянулась. Сколько тебе лет?

- Девятнадцать.

Лиля с блаженством плескалась в горячей воде, с ужасом вспоминая грязный холодный лагерь. Марта принесла ей полотенце, гребень, сорочку, белье мягкие туфли на маленьких каблучках, подобрала по размеру коричневое форменное платье для прислуги. Сама застегнула ряд пуговиц, завязала фартучек, приколола кружевную наколку на убранные назад волосы.

- Вот так будешь кофе подавать, - проворчала Марта. – Иди, тебя управляющий дожидается.

Дитц молча осмотрел новоиспеченную горничную, недовольно .как показалось Лиле, хмыкнул и приказал следовать за собой.

Они поднялись по той же маленькой лестничке наверх и пошли по коридору. Дитц провел ее через столовую, мимо каких-то комнат и вошел, по всей вероятности, в кабинет хозяина, где за большим рабочим столом сидел Рутенберг и что-то писал.

- Господин барон…- почтительно произнес управляющий.

- Хорошо, идите, Дитц, - кивнул ему Рутенберг.

Дитц вышел, прикрыв за собой двери. Барон продолжал писать. Лиля стояла, переминаясь с ноги на ногу. На стене между книжными шкафами висело большое зеркало в резной оправе. Лиля взглянула и не узнала себя. Незнакомая стройная красавица в строгом платье смотрела на нее. Трикотажная ткань мягко обтягивала все изгибы ладного тела. Темно-каштановые блестящие волосы, большие серые глаза… Неужели это она? Лиля показалась сама себе школьницей. Точно в таком же шерстяном платье с передничком ходила она в школу.

Барон, наконец, закрыл бумаги и поднялся.

- Ну что, .Лили, как тебе здесь нравится? – спросил он, подходя. –Если будешь послушной, и учтивой, никто тебя не обидит. Надеюсь, тебя не надо учить правилам хорошего тона. Ты из приличной семьи, это видно сразу, поэтому я и взял тебя. Подчиняться будешь непосредственно Дитцу. Будь аккуратна, держи себя в порядке.

Старый барон подошел к Лиле совсем близко.

- А ты прелестно выглядишь. Тебе к лицу это платье. Ты очаровательна, Лили .

Девушке вдруг стало страшно. Она вспомнила, как в лагере Рутенберг осматривал ее, щупал плечи, заглядывал в рот. Инстинктивно она сжала рукой вырез платья на груди. Барон словно не заметил этого движения.

- Идем, я покажу тебе дом, - сказал

Напротив кабинета была спальня барона, рядом три гостевых комнаты и библиотека. В другой половине дома за входной лестницей находились столовая, спальня Бригитты и комната Ганса, шестнадцатилетнего юноши. внука Рутенберга. После осмотра второго этажа спустилась вниз. Там была целая анфилада роскошных гостиных и бильярдная.

Лилю поразило богатое убранство дома. Просторные холлы, мебель красного и орехового дерева, паркет с узорами, хрустальные люстры, фарфоровая и серебряная посуда в высоких буфетах, прекрасные картины и книги… В одной из гостиных размещалась коллекция уникального рыцарского оружия. Ковры, шелк и бархат гардин и обивок, камины, изразцовые печи… Словно музей.

Наконец, барон оставил девушку на попечение Дитца, который привел ее в маленькую комнатку под лестницей и, сказав, что она может отдыхать до утра, удалился.

В комнатке стояла кровать с чистым бельем, столик, шкафчик, зеркало. Опустившись на постель, Лиля только теперь поняла, как она устала. Раздевшись, она юркнула под одеяло, и сон смежил ей глаза. .

. 2.

. Лиля росла счастливой. У нее, наверное, было все, о чем может мечтать человек – любящие родители. заботливая бабушка и брат с которым очень дружила. Раннее детство ее прошло на заставе. Где служил отец, а потом его перевели в Ленинград и семья поселилась в квартире деда, ученого-историка. В тридцать девятом Лиля окончила школу. Ей было семнадцать. Жизнь открывалась перед ней во всем ее великолепии, звала, манила вперед грандиозными стройками, новыми дорогами, комсомольским задором.

Мама по образованию была филологом, владела несколькими языками и преподавала в университете немецкий. Отец – полковник, командовал одной из артиллерийских частей. Старший брат Алеша с детства мечтал о море. окончил военное училище и служил на линкоре «Марат».

А Лиля неожиданно для всех поступила в медицинский институт, хотя в равной степени увлекалась и историей, а бабушка, имевшая консерваторское образование, прочила внучке музыкальную карьеру. Училась Лиля легко, с удовольствием. Как-то на все хватало времени, и на кино, и на танцевальные вечера, на театры и книги, на подруг и поклонников, пораженных ее редкой красотой. В нее влюблялись и парни – студенты, и мужчины постарше, но она смотрела на все ухаживания с юным легкомыслием. И все же один юноша нравился ей. Это был друг ее брата, молодой штурман Сергей Веселов.

Они бродили по городу, бывали в театрах и на концертах. Сергей провожал ее до дома, где в полумраке подъезда она принимала от юноши робкий поцелуй. Восемнадцатого июня сорок первого года они виделись в последний раз. Сергей с Алешкой уходили в море. а Лиля уезжала ночным поездом на каникулы в Белоруссию к тете.

Война пришла быстро и неожиданно. Тетя Валя с семьей не успели никуда уехать, как в городок вошли немцы. Два месяца жизни при оккупантах промелькнули как в страшном сне. Лиля почти не выходила на улицу. запрятав подальше модные городские туалеты и помогая тете Вале по хозяйству.

В просторном тетином доме постоянно ночевали офицеры из проходивших мимо частей. Однажды два веселых танкиста сумели разглядеть через старое тетино платье Лилину красивую фигуру и заставили девушку прислуживать себе. Лиля, пряча глаза, застелила постели чистым бельем, потом понесла ужин. Немцы заговорили с ней, один, смеясь. сдернул с головы косынку. Темные пышные волосы рассыпались по плечам, лицо вспыхнуло румянцем. Довольные офицеры уже не отпускали Лилю от себя. Усадили за стол, стали пить, а потом грубо опрокинули на постель. До сих пор стоял в ушах собственный крик и отчаянный стук тети Вали в запертую дверь…

А через несколько дней ее увезли в Германию. Спрятать племянницу не удалось. Девчонок с городка сразу согнали в здание школы на площади и велели родным собрать теплые вещи. После десятидневного утомительного пути эшелон с молодежью прибыл в Эрфурт. Их было около ста, молодых женщин и девушек, которых разместили в холодном бараке. Жесткие нары, никакого белья, одеял и подушек. Не было воды, кроме той, что капала с крыш дождливыми осенними вечерами. Раз в неделю – пропахший дезинфекцией душ. Оборванные неприбранные женщины являли собой грустное зрелище. Кроме двух – трех офицеры не соблазнялись ими.

Лилю. и здесь выделявшуюся своей красотой, сразу заметил начальник лагеря, штурмбанфюрер Шток. После осмотра врача по его приказу солдаты отвели Лилю к нему. Девушка провела в его квартире две долгих недели, днем спала под замком, а ночью. Стиснув зубы, задыхалась в объятиях толстого волосатого штурмбанфюрера. Он пил сам. заставлял пить Лилю, потом раздевал ее и глумился над ней при ярком свете лампы, наслаждаясь ее стыдом и слезами.

Солдаты из охраны не брезговали ничем, их не смущали неумытые лица пленниц. Заступая в караул, они с автоматами наперевес проходили между рядами нар, где, сжавшись от страха и бессилия перед мучителями, сидели женщины. Приглянувшихся заставляли раздеваться и насиловали тут же, на глазах у всех.

Среди молодежи неизвестно как оказалась четырнадцатилетняя школьница из Минска Наташа, удивительно милая синеглазая девочка. Как-то она еще не попадалась на глаза охранникам, женщинам удавалось прятать ее. Но вот однажды солдаты обратили на нее внимание.

- Смотри. Курт, какой милый котеночек. Мяу-мяу, - загоготал один и облапил девочку. – Ты когда-нибудь спала с мужчинами, крошка?

- Сейчас мы ей покажем, как это делается. – ухмыльнулся второй и стал стаскивать с нее кофточку и платьице.

Наташа, уже видевшая насилие над старшими подругами, закричала, забилась в сильных солдатских руках.

- Пустите! Пустите меня! Мама-а-а!

Тут не выдержали женщины, они накинулись на немцев, пытаясь оттащить Наташу.

- Не трогайте ее, пустите! Она ребенок, ей четырнадцать лет… Маленькая… кляйн…

Два солдата защелкали затворами автоматов и отогнали пленниц на несколько шагов, не давая подойти. А Курт сорвал с девочки последнюю одежду. Наташа стояла совсем голая, худенькая, длинноногая, беспомощно торчали косички. Ее трясло от страха. Солдат повалил девчонку на нары и набросился на нее, расталкивая коленями ноги.

Толпа женщин под дулами автоматов молча смотрела на насилие. В полной тишине раздавались лишь детские вопли. Через несколько минут Курта сменил один из солдат. Наташа

Бесчувственная девочка лежала на досках истерзанная, губы ее. шея и маленькие груди были искусаны до синяков, ножки бесстыдно раскинуты в стороны. Женщины тщетно пытались привести Наташу в чувство, потом прикрыли ее тряпьем и молча разошлись.

Наутро девочка с трудом встала и принялась голая бегать по бараку, прыгая и визжа. Она сошла с ума. Вечером ее пристрелили во дворе.

Часто в лагерь приезжали хорошо одетые люди, военные и штатские. Они покупали себе работниц. Однажды заехал Рутенберг. Он хорошо знал Штока, и тот по дружбе предложил ему Лилию. Девушку привели в кабинет начальника, заставили раздеться, и старый барон долго и придирчиво осматривал ее красивое тело. Затем он увез ее в свое имение.

Так первого декабря 1941 года Лиля Воронцова попала в дом барона фон Рутенберга.

Это имение было одним из богатейших поместий в Дюссельдорфе. Барон фон Рутенберг принадлежал к старинному дворянскому роду, восходившему еще от рыцарских крестовых походов. В течение многих веков умножались слава и мощь дедов и прадедов. Сам Эдвард фон Рутенберг был владельцем известной трикотажной фирмы, на счету которого в Швейцарском банке лежало много миллионов марок.

Барону было шестьдесят пять лет. Жена его умерла перед самой войной, в тридцать девятом, измученная неверностью мужа, который в связях своих не знал границ и не брезговал даже работницами в собственном доме. Со смертью жены Рутенберг словно стряхнул с себя пару десятков лет. Уже осенью тридцать девятого, будучи по делам в оккупированной Польше, он привез под видом горничной шестнадцатилетнюю пышную девчонку Зосю, почти открыто жил с ней, не стесняясь никого в доме. Через полтора года, когда она надоела барону, он прогнал ее на садовые работы, где в грязном бараке для пленниц с ней с удовольствием баловались конюхи и солдаты охраны.

В сентябре сорок первого года в России погиб старший сын Рутенберга. Вальтер, полковник СС. Горе это повергло всех в траур, сам фюрер почтил соболезнованием семью Рутенбергов. Старый барон тяжело переживал гибель сына, постарел. стал молчалив и суров.

Бригитта, девица двадцати шести лет, со скуки служила в местной нацистской организации. Она была помолвлена, но замуж не спешила. Жених ее воевал где-то на юге Франции и писал довольно редко.Давно жил в доме деда шестнадцатилетний Ганс, сын погибшего Вальтера. Он служил в местном гитлерюгенде и с упоением носил военную форму со свастикой. Мать его жила в Мюнхене.

Средний сын барона, тридцатитрехлетний Генрих, военный разведчик, офицер абвера, гордость отца, находился сейчас в оккупированном Таллине.

Так началась для Лили новая жизнь в доме барона фон Рутенберга. Из слуг здесь жили лишь управляющий имением Дитц, много лет служивший Рутенбергам, и пожилая чета Хофманов – повар Вилли и кухарка Марта. Ворчливая Марта будила Лилю рано утром. Девушка завтракала на кухне, потом помогала кухарке готовить еду. Позже работу ей давал Дитц. Ей была поручена легкая уборка верхних и нижних комнат. Она вытирала пыль, поливала цветы, следила за порядком в буфетах и шифоньерах. Также она должна была подавать завтрак, сервировать обеденный стол, носить по требованию хозяев чай или кофе, стелить постели.

Тяжелой и грязной работы ей не давали, но дел хватало на целый день, и часто к вечеру девушка с ног падала от усталости. Но все же это было пока лучше, чем в грязном лагере или где-нибудь в солдатском публичном доме, куда отправили многих Лилиных подруг.

Свои обязанности Лиля выполняла аккуратно, Дитц и старый барон были довольны ею. Кормили девушку очень хорошо, и как-то сразу она покруглела, посвежела, расцвела. Даже в форменном платье с кружевным воротничком она выглядела красавицей.

Лиля замечала, что к ней тянутся взоры всех мужчин в доме. Ганс, этот наглый мальчишка, при встрече всегда нахально осматривал ее. Он был рослый сильный подросток и привык, что робкие запуганные работницы имения были доступны ему. Красивая горничная явно нравилась Гансу. Один взгляд его пронизывал Лилю насквозь, раздевал, ощупывал каждый кусочек ее тела. Казалось, он ждет своего часа. Девушка питала к Гансу такое же омерзение, как к противному насекомому и старалась держаться от него подальше.

Повар Вилли, толстяк лет пятидесяти, пожирал Лилю узкими заплывшими глазками, отпуская грубые шуточки, когда рядом не было жены. Однако, Марта все замечала, злилась и придиралась к Лиле, без конца жалуясь на нее Дитцу.

Управляющий неплохо относился к девушке. Дитца отличали строгость и сдержанность, он был немногословен, никогда не повышал на слуг голоса. Казалось, он лишь один не обращал на Лилю мужского внимания, и девушка чувствовала к нему какое-то невольное расположение.

Барон же, напротив, был говорлив и любезен. Он еще довольно крепкий мужчина, высокий, седой, с острым взглядом глубоко посаженных глаз. Встречаясь с девушкой в первые дни, он ласково говорил с ней, поправляя пуговку или воротничок на груди, касаясь холодными пальцами кожи. В такие минуты девушка замирала от страха, краснела, порывалась уйти, но барон, поглаживая ее руку, расспрашивал о жизни, о родителях. Лиля отвечала односложно, стараясь поскорее убежать. Когда барон, наконец, отпускал ее, девушка спешила в свою комнату, сгорая от стыда и бессилия перед хозяином.

Бригитта, нервная, довольно вздорная женщина, была ярой нацисткой и даже несколько лет назад участвовала в погроме евреев. Она служила в Дюссельдорфском штабе, любила носить военную форму и страшно кичилась арийской кровью, к тому же, голубой. К слугам – немцам относилась свысока, хотя и доброжелательно, Дитца уважала, а пленных словацких работниц не гнушалась собственноручно бить и таскать за волосы. Особое удовольствие ей доставляло издеваться над полькой Зосей, этим удовлетворяя себя за то время, когда к ней благоволил отец.

К Лиле она чувствовала какую-то особенную ненависть. Что было тому причиной? Молодость? Безупречная внешность? Иногда за баронессой заезжали офицеры из штаба, и, конечно, она замечала их взгляды, следившие за прислуживавшей горничной. Это доводило фройлейн почти до бешенства. Если бы это было в ее власти, Бригитта убила бы девушку не задумываясь. Но именно это бессилие и выводило ее из себя. Поэтому при случае баронесса всегда старалась унизить Лилю, обидеть, оскорбить. Как хотелось ей хоть раз довести пленницу до слез, но это никогда не удавалось.

« Кто она такая, эта русская Диана? – часто думала фройлейн, наблюдая, как ловко Лиля стелет постель или складывает в кольца накрахмаленные салфетки. – Откуда изящные манеры, чувство

Вряд ли Лиля знала, что думает о ней хозяйка. Старалась лишь держаться достойно и ничем не показывала своей обиды. Только ночью, уткнувшись в подушку, тихонько плакала.

Иногда в дом приходили пленные женщины-чешки и Зося. Они выполняли тяжелую и грязную работу, мыли и натирали полы, окна, двери, чистили на кухне котлы и кастрюли. Они с любопытством глядели на красавицу-горничную, говорили по-немецки очень плохо, с ними почти не удавалось пообщаться. Зося ходила какая-то равнодушная ко всему, непричесанная, с потухшими глазами.

Все же однажды, когда Зося натирала паркет в бильярдной, они разговорились. Полячка, захлебываясь слезами и ломая язык с немецкого на польский, рассказала, как шестнадцатилетней девчонкой стала собственностью старого барона, как спал с ней ныне погибший старший сын Рутенберга – Вальтер, как парни из гитлерюгенда – Ганс и его друзья не раз затаскивали ее к нему в комнату и насиловали… Вот уже полгода Зося жила на конюшне и была доступна любому солдату-охраннику. Побои, издевательства, ежедневное унижение… и вот теперь, в довершение всего – четвертый месяц беременна. Что делать? Как жить?

Лиля утешала несчастную девушку, как могла, и в ней поднималась волна ненависти к ее и своим мучителям. Но что она могла сделать, чем помочь? Быть может, и ее самое ждала такая же судьба…

По ночам, глотая обидные слезы, Лиля с тоской вспоминала Ленинград, маму, отца, бабушку, брата. Где они сейчас? Живы ли? Знают ли, что с ней? И как же это вдруг – война?! Вот уже полгода идет она по родной стране. Почему так быстро захватили фашисты нашу территорию, почему наша Красная армия не дала им отпор?

Внимательно прислушиваясь к разговорам, Лиля жадно ловила обрывки сообщений с фронтов, тайком просматривала газеты. Она знала, что немцы под самой Москвой, что родной Ленинград в блокаде. Как же это7 Папа, конечно, воюет, а Алешку и Сергея война застала в море. Живы ли?

Словно страшный сон, прокручивала Лиля в памяти все, что с ней было за последние месяцы. Солдаты, насиловавшие ее на жестких лагерных нарах, их грубые руки, грязные сапоги; перепившиеся офицеры, которые брали ее одну на двоих или троих… - все сливалось в единый кошмар. Это было пыткой.

А новый страх уже леденил сердце. Барон… Не зря же он привез ее сюда, отогрел, откормил…

« Господи, только не это!» - шептала Лиля, дрожа от унизительного предчувствия.

Рутенберг вот уже четыре дня был в отъезде. Но ведь он приедет. Приедет…

Была середина декабря. Стояла ясная погода с легким морозцем. Из окон имения был виден заснеженный парк, обнесенный решетчатой оградой и лес за ним. Снег искрился под низким красноватым солнцем. В доме топились печи и камины, было тепло и уютно.

В один из таких дней приехал Рутенберг. За обедом он был весел, говорлив и несколько раз оглядывал прислуживавшую Лилю.

Часов в одиннадцать, когда Лиля уже укладывалась спать, кней постучал Дитц и сказал, что барон просит чаю с лимоном. Девушка встревожилась, так поздно она еще не ходила к Рутенбергу. Сразу же вспомнился его пристальный взгляд за обедом.

Дрожащими руками резала она лимон. На кухне никого не было, лишь Дитц внимательно и, как показалось девушке, сочувственно, наблюдал за ней.

Ноги подкашивались, когда она с подносом поднималась по лестнице. В доме было тихо, в концах коридора горели ночные лампы.

Лиля постучала, вошла. В спальне хозяина ыыыарил приятный полумрак, шторы были опущены, горели лишь два настенных светильника под красными абажурами. Рутенберг полулежал с журналом на разобранной постели в вечернем длинном халате.

- Поставь чай на столик, Лили, и подойди сюда, - сказал он.

Лиля встала в нескольких шагах от хозяина. Сердце колотилось так, что она готова была упасть.

- Как ты мила сегодня, Лилиан. Посвежела, похорошела. Тебя никто не обижал без меня? Ну, отвечай же!

- Никто, господин барон, - выдавила из себя девушка.

- Осмотрелась? Привыкла?

- Да…

Господи, почему он так смотрит на нее? Что хочет?

Старый Рутенберг поднялся, подошел к ней. Лиля видела, как подрагивают у него крылья носа.

- Я хочу угостить тебя вкусненьким, - предложил он. – У меня есть отличный французский коньяк и шоколад. Ты любишь шоколад? А коньяк?

- Извините, господин барон, я не пью, не умею, - холодея от страха, ответила девушка.

- Ты осмеливаешься перечить мне! – барон нахмурил брови. – Я хочу, чтобы ты выпила со мной. Как ты смеешь отказываться? Ты должна быть благодарна мне за то, что я вытащил тебя из грязного лагеря. Разве тебе плохо здесь? Выпей коньяк. Я знаю, ты умница и все понимаешь.

Дрожащей рукой Лиля взяла протянутый бокал с золотистым напитком и , обжигаясь, сделала два глотка. Рутенберг усадил ее на широкую кровать, сел рядом, взял за руки.

- Ты прелесть, Лили, - тихо, почти шепотом проговорил он. – Я не встречал еще более красивой женщины… Ну не бойся же… Тебе нужно лишь быть послушной и все. Будешь послушной – значит будешь вкусно кушать и жить здесь, в теплом доме. Лили…

Совсем близко девушка увидела его лицо, изрезанное глубокими морщинами, седые редкие волосы.

- Господин барон… что вы, не надо. Прошу вас, умоляю, - Лиля испуганно отталкивала руки, тянувшиеся к ней. – Отпустите меня.

- Отпустить тебя, моя кошечка? Ни за что! Прелесть моя… Ну иди ко мне, иди же смелее. Ну дай мне свои губки…

- Нет, нет, нет! –Лиля изо всех сил вырывалась из цепких рук, обнимавших ее. – Нет, нет! Ни за что!

- Нет? – повысил голос барон. –Нет? Ты, деточка, видно, забыла, где находишься. Ты не в своем Ленинграде, а в плену. Ты моя собственность, и я могу сделать с тобой все, что захочу! Тебе не нравится в доме? Хочешь чистить котлы и мыть лестницы? Да я сейчас же отведу тебя в барак к моим солдатам, и они со скуки с удовольствием позабавятся с тобой, Зося им порядком надоела. А я посмотрю, как ты будешь визжать в их руках.

У Лили задрожали губы. Вот страшная участь пленницы. Осталась где-то в прошлом свободная советская девчонка, дочь командира, на которую никто не смел косо посмотреть. Кто ты теперь, Лиля? Вещь, забава, утеха… Что же делать? И есть ли выход? « Вкусно

- Ну, подумала? – услышала она. Голос барона опять стал тихим и вкрадчивым. – Ты умная девочка, и я знаю, будешь послушной. Что решила, кошечка? Нет или да?

- Да, - еле слышно прошептала Лиля.

И когда Рутенберг снова прижал ее к себе, она не отстранилась, лишь горькие слезы подступили к горлу. Он по-хозяйски уверенно расстегнул пуговки платья, нетерпеливыми руками сжал груди девушки. Срывая последнее белье, он опрокинул Лилю на подушки и стал покрывать поцелуями шею, плечи, губы. Закрыв глаза, она уворачивалась от ласк барона, но холодные губы находили ее рот, а худые руки уже не выпускали ее из объятий. Все это было как кошмарный сон. И отдаваясь любовным утехам хозяина, Лиля впервые поняла весь ужас будущей жизни в этом доме...

Часов в семь утра в дверь настойчиво постучали. Рутенберг накинул халат и впустил Дитца. Лиля едва успела юркнуть под одеяло. Но управляющий, казалось, не обратил никакого внимания на горничную в постели своего господина. Он подал барону срочную телеграмму.

Рутенберг распечатал делешу. Лицо его внезапно побелело.

- Дитц! Генрих ранен!

Начальник офицерского госпиталя в Кракове сообщал, что раненый штурмбаннфюрер Генрих фон Рутенберг находился у него в госпитале и вчера в тяжелом состоянии отправлен в Берлин.

Старый Рутенберг пуще смерти боялся потерять последнего сына. Он сказал, что немедленно едет в Берлин, а Дитцу велел вызвать машину и позвонить в Дюссельдорф. Уже через час черный « Мерседес « по утреннему снегу выехал из имения на восток к автостраде на Берлин.

Лиля, измученная, опустошенная, убрала спальню барона, вымылась и ушла к себе. Никто не звал ее. Дитц в кабинете пытался дозвониться на фабрики хозяина, Бригитта уехала в штаб. Девушка без сил упала на кровать и зарыдала.

Рутенберг отсутствовал неделю. За это время он прислал лишь телеграмму дочери, в которой сообщал, что состояние Генриха тяжелое, и ему грозит ампутация левой ноги. Бригитта ходила злая, издерганная, без всяких причин набрасываясь на работниц. Однажды Лиля оказалась свидетелем ужасной сцены: баронесса била по щекам заплаканную Зосю за плохо вымытую лестницу.

- Сейчас же перемывай, лентяйка! Только и знаешь валяться на сене с любовниками. Шлюха!

Зося, уже чуть располневшая, с округлившимся животом, пыталась что-то сказать.

- Молчать, дерзкая! Как ты смеешь отвечать мне! – закричала Бригитта - Прошло то время, когда к барону спать бегала.

- Позвольте, фройлейн, я вымою, - предложила Лиля. – Зосе тяжело, она же…

- Прошу мне не указывать! – отчеканила Бригитта. – Ты у нас… пока… на особом положении. Еще успеешь потаскать ведра. А тебе, - она повернулась к Зосе, - полезно больше двигаться. Ты должна родить здорового ребенка. Фюреру нужны солдаты.

Зося, плача, взяла ведро и пошла за водой. Лиля проводила ее грустным взглядом и закусила губу, чтобы сдержаться. Каждый день в этом доме приносил ей злые окрики, презрительные взгляды и откровенную грубость. Лиле, выросшей в дружной семье, где взрослые уважали даже детей, это было особенно оскорбительно. И все же, она старалась сохранить хоть остатки достоинства, особенно перед этой молодой фройлейн.

« Да, я рабыня, - хотелось сказать иногда. – Но я человек. Я советская девушка. Я дочь командира! «

Однажды вечером Лиля несла Гансу чистое белье. Он встретил ее на пороге комнаты, понаблюдал, как она застелила постель, потом закрыл дверь и, нагло улыбаясь, положил ключ в карман.

- Что это значит? – строго спросила Лиля.

- Будто не знаешь…

- Не знаю.

- Ты мне нравишься, детка. Я давно этого ждал. Тебя раздеть или сама? Ну!

Он протянул руки к поясу фартучка, пытаясь развязать его, но в этот миг Лиля размахнулась и с силой ударила его по щеке. Видно, сказались все унижения и издевательства, которым она подвергалась в этом доме. Хотелось хоть раз изведать радость торжества.

Ганс был так потрясен и растерян, что даже отступил на шаг. Как?! Эта пленница, дикарка-русская, рабыня – осмелилась поднять на него руку! Но странно, в нем шевельнулось какое-то невольное уважение.

- Наглец! Посмей только тронуть меня! Я тебе не Зося. Приедет барон, быстро отправит к матери.

- Простите… - пролепетал Ганс.

- Отопри дверь! – приказала Лиля.

Ганс достал ключ, долго не мог попасть в замочную скважину. Лиля вышла от него, высоко подняв красивую голову. Как радовалась она этой своей маленькой победе! Пусть мерзкий старик- барон, но только он один. И никого больше она к себе не допустит.

С этого случая Ганс никогда не позволял себе подобных выходок. Он боялся, что девушка действительно пожалуется деду и со страхом ждал его приезда. Теперь он вел себя сЛилей учтиво, от былой наглости не осталось и следа. Наблюдательная Бригитта сразу заметила иное отношение племянника к горничной и удивлялась про себя, чем это вызвано. Что-то между ними произошло, но что?

Однажды, улучив момент, Бригитта выпытала у мальчишки, что случилось, а когда узнала, расхохоталась.

- И ты не смог добиться ее? Не узнаю тебя. Сколько раз та рыжая полячка валялась в твоей кровати, а? А ведь эта – такая же шлюшка!

- Она пригрозила пожаловаться деду, - хмуро ответил Ганс. – Сказала, что отправит в Мюнхен, к матери.

- И ты испугался?

- А ну ее! – махнул рукой Ганс и отошел.

« Какова, однако, - с досадой подумала Бригитта. – Да, это не Зося…»

Рутенберг приехал через неделю. Молча вошел в дом, постаревший, осунувшийся, грустно потрепал по щеке встретившуюся ему Лилю и медленно стал подниматься по лестнице. Видно, нелегко нму дались эти дни у сына в гослитале.

За ужином он рассказал домашним о Генрихе. Тот выполнял в Орше одно из заданий и был ранен партизанами. Осколки гранаты изранили плечо и раздробили левую ступню. Хирурги госпиталя даже хотели немедленно отнять ногу. Одна за другой четыре операции, и , кажется, опасность ампутации миновала.

- Недели через три я привезу Генриха домой, - тихо сказал барон.- Здесь ему будет лучше. В госпиталях сиделок не хватает. Я попросил профессора Ланге навещать его. К сожалению, война для Генриха уже закончилась.

И Рутенберг уронил голову на руки.

Тщательные приготовления к приезду молодого барона были закончены. Лиля в последний

Лиля щелкнула выключателем, прикрыла двери и прошла в столовую, окна которой выходили к главному входу дома. Виден был заснеженный парк и расчищенная дорога из города. Рутенберг два дня назад уехал в Берлин за сыном, и их ждали сегодня. Профессор Ланге из Дюссельдорфа, старый друг Рутенберга, уже справлялся по телефону о их приезде.

Лиля присела в кресло у стены. Подходил к концу январь. Почти два месяца живет она в этом доме… Новый 1942 год девушка встретила одна в своей комнатке. В доме было пусто. Бригитта и Ганс уехали к друзьям. Ушли Хофманы. Старый Рутенберг был тоже приглашен куда-то. Лишь Дитц поздравил девушку бокалом шампанского, Лиля с непривычки захмелела, ушла к себе и досыта наревелась, вспомнив бабушкины новогодние пироги.

То, что было до войны, жило в ней приятным, саднящим сердце воспоминанием. И тем горше казалась ей теперешняя жизнь.

Барон… От одной мысли о нем Лиля содрогнулась. Когда он бывал дома, Лиля должна была приходить к нему каждый вечер в одиннадцать. Она со страхом ждала приближения ночи. Ноги не несли наверх по лестнице. Рутенберг в это время читал какой-нибудь журнал или аккуратно подпиливал ногти. Самое страшное было в том, что барон не видел в ней человека, даже женщину в нормальном смысле этого слова. Лиля была для него лишь самкой для удовлетворения своей животной похоти, с которой он мог делать все, что хотел. Ласки его были долгими и утомительными. Иногда девушке удавалось поспать всего три – четыре часа.

Глядя на пляшущие язычки пламени догорающего камина, Лиля вспомнила студенческие наезды в Гатчину, где была дедушкина дача. Костер на полянке среди сосен, веселые песни, печеная картошка, вкуснее которой ничего не было… Как давно это было!

А теперь она принадлежит мерзкому человеку, проводит долгие зимние ночи в его постели и делает так, чтобы он был доволен ею. В такие минуты она противна самой себе. Но страх Зосиной судьбы заставлял ее покорно отдаваться ласкам хозяина. В спальне всегда слабо горели светильники под красными абажурами, и Рутенбергу нравилось ее тело, освещенное этим красным светом. Лиля давала волю слезам лишь в своей маленькой комнатке. Иногда казалось, что нет сил выдержать, но тогда перед глазами вставала Зося и насиловавшие ее мальчишки – приятели Ганса.

А теперь вот еще приезжает этот молодой отпрыск фон Рутенбергов. Штурмбаннфюрер… это, кажется, майор. Тоже, наверное, сволочь какая-нибудь. И, конечно, жесток и нагл, как все немецкие офицеры. Мало ему, гаду, попало в Белоруссии! Почему-то она представила его надменным и кичливым, как сестра, с бесцветным взглядом холодных глаз.

Послышался шум подъехавшей машины, голоса внизу. Лиля подошла к окну, но в сумерках раннего вечера увидела лишь огни « Мерседеса «. Она вытерла слезы, поправила волосы и поспешила по коридору к лестнице.

Внизу в прихожей были Рутенберг, Дитц, Бригитта. Из дверей в кухню выглядывали Марта и Вилли. Остановившись на ступеньках, Лиля увидела высокого офицера в темном военном мундире. Он стоял на костылях, одна нога была забинтована, сквозь бинты проступала свежая кровь. На плечи его был наброшен черный кожаный плащ.

« Генрих «, - поняла Лиля.

Офицеру было лет тридцать пять. Лиле бросилось в глаза, что он бледен, с усталыми темными глазами.

Барон заметил Лилю.

- Лили, готова комната Генриха?

- Да, господин барон.

- Приготовь нам кофе.

Лиля прошла на кухню, где готовился ужин, поставила воду на плиту и зазвенела чашками. Когда через несколько минут она с подносом в руках вошла в приготовленную для больного комнату, офицер уже лежал в постели, откинувшись на подушки, устало прикрыв глаза. Возле него сидел приехавший доктор Ланге.

- Сначала коньячку, Лили, - попросил Рутенберг.

Лиля достала из бара коньяк, разлила в рюмки.

- Генрих, выпейте, это взбодрит вас, - посоветовал Ланге.

Мужчины выпили коньяк, затем кофе, закурили, попросил сигарету и Генрих. Лиля отошла и стала поодаль.

- Как это случилось? – спросил профессор.

- Это было в Орше, - ответил офицер, затягиваясь дымом. – Партизаны бросили гранату в штабную машину. Зауэр был убит наповал. Мне, как видите, посчастливилось, - криво усмехнулся он. – В тот же день меня отправили самолетом в Краков, там хороший офицерский госпиталь. А уже потом в Берлин.

- Канарис доволен тобой, - с гордостью проговорил отец. – Я говорил с ним в Берлине. Ты будешь награжден вторым крестом.

- Да, я выполнил задание, - Генрих повернулся и поморщился от резкой боли. – Профессор, осмотрите меня, вы же светило военной медицины.

Ланге велел Лиле принести горячей воды, раскрыл свой саквояж и приступил к осмотру. Рана на плече еще не затянулась, но была в хорошем состоянии, и Ланге быстро перевязал ее. Нога же являла собой страшное зрелище. Нижняя часть голени находилась в гипсовой повязке. Раздробленные кости были скреплены металлическими пластинками. Всю ногу загипсовать было нельзя, так как стопа была изранена, краснели швы недавних операций.

Лиля, видевшая на практике в военно-морском госпитале множество ран после финской войны, невольно вздрогнула от боли, представив те мучения, которые перенес этот темноглазый немецкий офицер.

Ланге обработал открывшуюся рану, помассировал кожу. Генрих отвернулся и стиснул зубы. Когда же все было кончено, профессор сел рядом в кресло и сказал:

- Друг мой, Генрих, я не буду ничего скрывать от вас. Вы сами все прекрасно понимаете. Нога в очень плохом состоянии. Только хороший уход может поставить вас на ноги, но хромота, несомненно, останется на всю жизнь.

Он хмуро покачал головой и повернулся к Рутенбергу – старшему.

- Эдвард, к сожалению, я смогу навещать вас лишь раз – два в неделю. Вашему сыну нужен постоянный ежедневный уход, перевязки, а чуть позже массаж. Вам необходимо найти опытную сестру.

- Может быть, вы, профессор, поможете?

- К сожалению, в моей клинике нет даже необходимого штата медсестер. Война… Попытаюсь помочь, конечно. Завтра позвоню в Берлин, похлопочу. Думаю, раненому офицеру абвера не откажут.

Лиля, молча собиравшая со столика

- Господин барон… если позволите, я могла бы ухаживать за господином офицером. Я умею… я закончила два курса мединститута по хирургии и проходила практику в военно-морском госпитале. Господин доктор, я делала перевязки, инъекции и массаж, была на операциях…

- Простите… где вы учились? – спросил Ланге.

- В Ленинграде.

- Вы что же, русская?

Ланге уже с интересом взглянул на девушку.

- У кого вы учились?

- У профессора Шатрова. Он преподавал у нас хирургию.

А Ланге задавал все новые и новые вопросы. Лиля отвечала коротко и толково и, видно, понравилась старому доктору. А когда она ловко и уверенно ввела Генриху в вену глюкозу, это совсем расположило его к ней.

- Ну что же, Эдвард, я не возражаю. Лилиан справится с этой работой. Откуда у вас такая умница? Неужели пленная?

- Да, да, - барон был очень обрадован. – Лили, дорогая, спасибо тебе. Я и представить себе этого не мог.

Сидевшая у камина Бригитта недовольно фыркнула.

- Нашли сиделку! А мне нужна горничная!

- Но, Брит, в конце концов, тебе может прислуживать Марта…

- Марта? Эта неряха?

- Брит, но ты же всегда была недовольна Лили.

- Ну и что? По крайней мере, она лучше этой старой черепахи.

- Ну хорошо, хорошо, Лили найдет время прислужить тебе. Но неужели тебе не дорог брат?

- Мне дорог брат. Именно поэтому я и хочу, чтобы вы нашли хорошую знающую сестру, а не эту…

- Дорогая Бригитта, - вмешался профессор.- В наше военное время очень трудно найти не то что фельдшера или сестру, но даже простую сиделку. А у Лилиан умелые руки. Она будет выполнять мои указания и справится, я уверен. А вы, Генрих, не возражаете?

- Нет, конечно, - ответил офицер, глядя на Лилю. Красота этой молодой женщины в форменном платье прислуги поразила его.

Ланге подробно проинструктировал девушку, оставив необходимые медикаменты.

- На случай сильной боли – морфий, - тихо сказал он, подавая маленькую коробочку с ампулами.

- А вот этого не надо, профессор, - услышал его Генрих.- На этот случай предпочитаю коньячок.

-Коньяк не возбраняется. Фрукты, соки, витамины. Вы потеряли много крови. Восстанавливайте силы и здоровье.

Ланге взял свой саквояж и поклонился.

- До свидания. Загляну дня через три, перед поездкой в Берлин. Бригитта, дорогая, проводите меня.

- Прошу вас отужинать с нами, профессор.- пригласила баронесса.

- Отдохни, Генрих, - сказал сыну Рутенберг. – Я еще зайду к тебе.

- Вам что-нибудь нужно? – спросила Лиля, когда за бароном закрылась дверь.

- Нет, спасибо, идите, Лили, - отпустил девушку офицер. – Выключите только эту большую люстру.

Лиля собрала посуду на поднос, зажгла маленькую настольную лампу у кровати и тихонько вышла.

Генрих фон Рутенберг начал свою военную карьеру в1928 году, когда после окончания офицерской высшей школы в Берлине двадцатилетним обер-лейтенантом получил назначение в одну из частей фельдмаршала Веймара. Здесь, в штабе фельдмаршала, через год его заметил штардартенфюрер абвера Зауэр, искавший себе адъютанта. Так молодой отпрыск фон Рутенбергов снова попал в Берлин, на этот раз в ведомство военной разведки.

Вскоре шефом Генриха стал сам Рейхенбах, правая рука Канариса, которому понравился сдержанный незаурядный офицер. Первое задание Генриха было в Испании. Он пробыл там два года, добыв Канарису ценные сведения о готовящихся военных действиях американских подводных лодок. Затем Италия, раскрытие заговора против Муссолини. Париж, Варшава, Стокгольм… Бесценные данные о дислокации английских авианосцев в Северном море. В сентябре сорок первого отлично выполненное задание рейхсфюрера в оккупированном Таллине.

Генрих быстро продвигался по службе. В тридцать шестом году чин капитана, в тридцать седьмом – крест за английские авианосцы из рук фюрера, в сороковом - в тридцать два года – золотые нашивки штурмбанфюрера престижной военной разведки.

За все годы ни одного провала, ни одной царапины, и вдруг В России тяжелейшее ранение, полтора долгих месяца в госпитале. То, что с ним случилось, казалось крахом всей жизни. Не верилось, что он, молодой, полный сил мужчина, никогда не встанет на ноги. Долгими ночами в госпитале он лежал без сна, глядя в тускло освещенный потолок. Изувеченную ногу грызла страшная боль после операций. На душе было скверно, особенно, когда он узнал о возможной ампутации. Хирурги, хоть и сохранили ногу, не скрывали, что он останется хромым. Это означало конец такой блестящей карьеры.

В родном доме Генрих чувствовал себя чужим. Он помнил себя здесь в раннем детстве, а потом – колледж, офицерская школа, первый чин и назначение в армию. Он привык к разным странам, новым городам и чужим языкам. В родительское имение он заезжал раз в два – три года. Роскошь отцовского дома удивляла его, хотя он никогда не нуждался в деньгах и не отказывал себе ни в чем. Работа – это было главным.

« Что делать? – с тоской думал Генрих.- Наверное, меня теперь оставят при штабе. Ленхен будет довольна…»

Ленхен…Элен Дитрих, двадцатипятилетняя дочь банкира из Кельна. Они знали друг друга много лет, Генрих был дружен с ее братом, Паулем. Отец давно подбирал невесту сыну. Элен была достойной партией молодому барону, миловидна, образованна, богата. Старый Рутенберг хорошо знал ее родителей и, когда Генрих осенью сорокового года приехал на несколько дней домой, пригласил Дитрихов в гости. Деушка понравилась офицеру, и он уступил настояниям отца. В кругу своей семьи отметили помолвку.

Но Генрих отнюдь не увлекся нареченной. Он видел, что Элен умна, хитра, расчетлива, из всего умеет извлечь выгоду. Возможно, и предстоящий брак лишь шахматный ход в ее жизни. Но может быть, именно такая жена и нужна ему?

Надо сказать, тогда вообще не думалось ни о чем, кроме интересной работы в Швеции, откуда он на несколько дней вырвался в отпуск. Он редко вспоминал, что в Кельне его ждет невеста, будущая баронесса фон Рутенберг. Это обстоятельство ничуть не мешало ему в Стокгольме принимать любовь нежной шведки Хильды Петерсон…

В письмах Элен лелеяла надежду, что Генрих устроится, наконец, в Берлине при Рейхенбахе и перестанет мотаться по свету. Но мечтам ее не удавалось сбыться. В Швеции Генрих пробыл еще год, затем его перебросили в Варшаву, а оттуда в Таллин. Время было тревожное, уже шла война с СССР.

Он вспоминал ее, полные страха, письма в госпиталь: « О, Генрих, неужели тебе отнимут ногу? Это ужасно!

Он вполне понимал ее опасения, хотя в глубине души они были ему неприятны. Иногда он спрашивал себя: смогла бы его Ленхен ухаживать за ним, раненым? Не так, как об этом пишут в романах – сидеть рядом, давать пить и красивым грациозным движением менять повязку на лбу, а исполнять то, что вызвалась делать эта молодая русская девушка: разматывать грязные кровавые бинты, чистить гниющую рану, стирать с лица холодный пот и при этом говорить что-то ласковое, успокаивающее. Мази, уколы, массажи – и все это каждый день, каждый день, утром, днем и вечером… Смогла бы так пожалеть его собственная невеста, писавшая ему нежные письма?

Генрих в душе подсмеивался над собой, он не был склонен к сентиментальности. В сущности у него впервые в жизни появилось время, чтобы размышлять. Он лежал и думал о войне, о человеке, о жизни, о смысле поступков людей, много читал. Лили, так звали эту русскую девушку, каждое утро приносила ему свежие газеты, журналы.

- Вы действительно русская, Лили? – спросил он наутро после приезда, когда девушка принесла ему кофе.

- Да, - ответила она.

- Вы совершенно свободно говорите по-немецки…

- Моя мама преподавала немецкий язык в университете.

- А кто ваш отец?

- Военный.

- Военный? В каком звании?

- Полковник,- нехотя ответила Лиля.

- Полковник? Как же вы попали в Германию?

- Долго рассказывать. Боюсь, я утомлю вас.

Печально и строго смотрели ее красивые серые глаза. Генрих внезапно ощутил какую-то вину перед этой чужой ему девушкой. Никогда еще он не испытывал такого чувства, странного и непонятного. Войны, завоевания. Смерть казались ему чем-то вполне естественным. Но вот перед ним молодая девочка, чей родной город в блокаде и, может быть, ее мать сейчас умирает от голода. Впервые он подумал, что у Лили был дом, была семья, счастье, а вот теперь всего этого не стало. И он, Генрих, этому виновник!

Иногда бывали дни, когда все домашние разъезжались по делам, и единственным человеком рядом оказывалась Лиля. Она приносила обед, ужин, книги, письма, помогала офицеру вставать, усаживаться за столик. Собственная беспомощность удручала Генриха более всего. На костылях передвигаться было трудно, болело раненое плечо. И все же присутствие молодой красивой женщины подтягивало его. Рядом находилась ванная комната, и Генрих старался по утрам первым делом привести себя в порядок. Когда приходила Лиля, он уже бывал выбрит, причесан и свеж. Каких трудов ему это стоило, видно было по каплям пота на висках.

- Вам нельзя ходить одному, - упрекнула его Лиля.

- Пустяки, - мягко ответил Генрих.- Будем считать это утренней гимнастикой.

Иногда не хотелось никого видеть, и только врожденная тактичность не позволяла это показывать. Он лежал и с горечью думал, какой необычной жестокой стороной повернулась к нему жизнь, словно испытывая его силы и мужество.

Лиля сама не знала, что побудило ее ухаживать за молодым бароном. Быть может, это была извечная бабья жалость, желание облегчить страдания пусть чужого, враждебного ей, но все же человека. Чем-то ее тронули его внимательные усталые глаза, глаза много видевшие и много пережившие. А может, просто соскучилась по любимому делу, которое так неожиданно прервала война.

Она терпеливо ухаживала за раненым. Рана на плече стала затягиваться и не вызывала больших забот, но нога была настолько изуродована, что больно было на нее смотреть. При перевязках Лиля старалась быть предельно осторожной, ведь приходилось массировать совсем свежие послеоперационные шрамы, чтобы восстановить в них кровообращение. Одна рана долго гноилась.

Процедуры офицер переносил весело, и только плотно сжатые губы выдавали его боль. Лиля не раз предлагала ему морфий, но он соглашался на укол всего пару раз, с легкой усмешкой потягивая коньяк или виски.

Барон Рутенберг действительно освободил Лмлю от всех домашних работ, чтобы дать ей время ухаживать за сыном. Девушка лишь прислуживала Бригитте, Гансу, сервировала стол. Все остальное время она отдавала Генриху. Утром Лиля приносила ему кофе, свежие газеты, затем делала перевязки, инъекции. Первое время офицер и обедал тут же в комнате. После обеда он отдыхал, читал книги, слушал приемник. Затем массаж, перевязки, уколы и опять перевязки и массаж.

Этот немецкий офицер оказался совсем не таким, каким представляла его себе Лиля. С ней Генрих был вежлив, приветлив, шутил и угощал фруктами и шоколадом. Девушка, правда, стеснялась его шуток, хотя они были доброжелательны, да и подшучивал он, главным образом, над своей беспомощностью. И все же поневоле приходилось разговаривать и рассказывать о себе.

Он был красив, этот молодой барон. Лицо его, правильных черт, было строгим, мужественным. Ласково смотрели темные, словно бархатные глаза, ранняя седина тронула виски. Обаятельная улыбка невольно покоряла, завораживала, и трудно было не ответить ему такой же улыбкой.

Недели через три, в феврале неожиданно приехал шеф Генриха, генерал Рейхенбах, чуть сутулый, седой, в сером штатском костюме. Рутенберг сам проводил его к сыну, где те долго, закрывшись, беседовали.

Для высокого гостя стол был сервирован саксонским фарфором. К обеду вышла Бригитта, в светлом платье, тщательно завитая. Генрих в длинном французском халате сел с краю, вытянув больную ногу, был весел и оживлен.

Прислуживала за обедом Лиля, в белоснежном фартучке, с наколкой в волосах. Девушка из-под длинных ресниц наблюдала за гостем. Она догадалась, что этот важный господин начальник Генриха, и прислушивалась к разговору за столом.

Генерал поздравил офицера с присвоением очередного звания и преподнес золотые нашивки оберштурмбанфюрера. Потом заговорили о военных событиях.

- Нет на земле силы, способной противостоять немецкой армии! – с апломбом говорил Рейхенбах.

- Да, но в России мы терпим большие потери, - вздохнул барон Рутенберг. – Эти русские проявляют неслыханное упорство.

- Только отчаяние толкает этих людей на сопротивление, - согласился Рейхенбах.- Отчаяние и обреченность.

- Господин группенфюрер, - спросила Бригитта. – Как вы относитесь к соглашению между Советским Союзом, Англией и США о совместных военных действиях?

- Считаю, что это соглашение не имеет пока никакого практического смысла. Вы согласны со мной, Генрих?

- Да, группенфюрер. Я не верю в реальность этого союза.

- А что вы думаете о разгроме наших войск под Москвой? – опять спросила Бригитта. – Неужели фюрер больше не попытается взять столицу русских?

- Ну что вы, фройлейн, - отвечал Рейхенбах. – Фюрер понимает значение Москвы. И она будет взята!

Лиля, конечно, знала о первой победе Советской Армии. Какой

- Ничего! Мы скоро свое возьмем! – говорила в это время Бригитта, поглядывая на прислуживавшую Лилю. – По плану колонизации восточных земель мы должны германизировать и заселить Белоруссию, Эстонию, Латвию, Литву, Ингерманландию и Крым. Господин группенфюрер, поделитесь с нами замыслом профессора Майера поподробнее. Что будет в остальных оккупационных зонах?

- Простите, фройлейн, - спросил генерал. – А откуда у вас сведения о работе профессора Майера?

- Я служу в Дюссельдорфском штабе НСДАП, - гордо ответила Бригитта.

- Ну что ж… Я удовлетворю ваше любопытство. Конрад Майер разработал концепцию освоения восточных оккупационных зон. Те земли, которые вы, фройлейн, перечислили, будут германизированы. В остальных районах мы должны действовать так: вдоль наших военных дорог, шоссе и сети аэродромов будут построены небольшие города на пятнадцать – двадцать тысяч жителей.

- Кто будет управлять этими городами? – спросил барон Рутенберг.

- Каждый город должен иметь немецкий гарнизон в качестве охраны и управления. Вокруг него в радиусе десяти километров будут созданы немецкие деревни. Все остальные поселения будут уничтожены.

- А там можно купить землю? – не унималась Бригитта. – И какова будет система ее продажи?

Лиля с ужасом слушала, как спокойно обсуждают эти люди за столом чудовищный план передела мира. « Неужели они всерьез мечтают поставить наш народ на колени? – думала она. – Да это бред сумасшедших! Море на месте Ленинграда – и кто-то ведь это придумал!»

…После отъезда Рейхенбаха Лиля поднялась к Генриху. Надевая белый халат для перевязок, она сказала:

- Господин офицер, разрешите поздравить вас с повышением. Теперь вы оберштурмбанфюрер.

- Не надо поздравлений, Лили. В ваших устах оно звучит несколько иронично. Дайте-ка мне лучше вон ту газету. Посмотрим, что пишут о посещении Англии Гопкинсом.

- Господин барон, скажите, спросила Лиля. – Вы действительно не верите в дружественность союза нашей страны с Великобританией и США?

- Не верю, Лили.

- Вы имеете в виду антикоммунистические настроения правящих кругов этих стран?

- Да. Мне кажется, что на это соглашение Советскому Союзу нельзя рассчитывать всерьез. Правда, Англия находится в тяжелом положении и сама нуждается в помощи. Вряд ли вашей стране придется опасаться ее козней. Но Соединенные Штаты – богатая, не затронутая войной держава.

- Вы думаете, если США окажут нам помощь, то далеко не бескорыстно?

- Конечно. Советский Союз, даже одержав победу над Германией, будет обессилен кровопролитной войной. И тогда настанет час Соединенных Штатов. Вы меня понимаете?

- Понимаю, - вздохнула Лиля и отвернулась к столику с медикаментами.

Генрих заметил, что она хочет еще что-то спросить.

- Господин офицер, - наконец решилась она. – Скажите, действительно ли существует такой план германизации захваченных территорий?

- Вы из-за этого так расстроены?

- Конечно. Ведь это… страшно!

- Не думайте об этом, - нахмурился офицер.- Это самая настоящая утопия.

- Вы так считаете?

- Да. Для этого надо одержать полную победу. А до нее еще ох как далеко!

Мгновенная радость блеснула в глазах девушки, но тут же погасла. « И до нашей победы так же далеко,» - подумала она.

Генрих наблюдал, как тщательно она протирала руки спиртом, готовясь к перевязке. Эта русская девушка невольно заинтересовала его. Во-первых, она прекрасно говорила по-немецки, пожалуй, даже на настоящем баварском диалекте. А как она была хороша! Впервые в жизни он видел такую красавицу. Ее стройной фигуре могла бы позавидовать кинозвезда. Темные, с чудным каштановым оттенком волосы пышной волной спускались на плечи. Вовремя процедур Лиля закалывала их на затылке, открывая точеную шею. Нежный овал лица, белоснежные ровные зубки, высокая грудь…

Он привык видеть возле себя эту милую сдержанную девушку. Она не мешала, скорее, помогала держать себя в руках. Она была малоразговорчива, на вопросы отвечала сухо и односложно. Красивые серые глаза смотрели строго и печально. Для нее он был враг, он понимал это. И все же так ласковы были ее пальцы, а взгляд полон сострадания и боли.

- Потерпите, - тихо говорила она во время перевязок. – Еще немного… Пожалуйста.

Он видел, что отец относился к Лиле хорошо, был любезен, разговорчив, и это радовало Генриха. Племянник, хоть и пожирал горничную нахальным взглядом, но хамства не позволял. А вот Бригитта на каждом шагу задевала девушку, старалась в присутствии брата унизить, оскорбить. Генрих поражался, с каким спокойным достоинством Лиля переносила замечания и придирки баронессы. И все же иногда он замечал, как от обиды дрожали ее губы. В такие минуты хотелось прикрикнуть на сестру, защитить Лилю, заставить ее улыбнуться.

Она интересовалась, что делается на фронтах, и Генрих терпеливо объяснял ей, где идут бои. Положение России было тяжелым, советские войска отступали, но как! С какими боями!

- Где же те два месяца, в которые ваш фюрер обещал захватить Советский Союз? – спросила она однажды.

- На всякой войне бывают неудачи, - полушутя-полусерьезно ответил ей Генрих.

Лиля, сама не зная о том, задела самые больные его мысли, о которых в последнее время невольно приходилось думать. Он не поверял их еще никому.

В начале марта в имение приехала Элен Дитрих, молодая, богато одетая женщина в сопровождении брата. Лиля видела, как мягко подкатил к парадному входу их серый лимузин. Она встретила гостей внизу, помогла им раздеться и проводила в комнату Генриха.

Офицер сидел в кресле у камина, когда в дверь постучали. Он обернулся и вздрогнул.

- Ленхен!

Он попытался было встать без костылей, но не смог. Лицо его исказила гримаса боли, отчаяния, бессилия. Пауль Дитрих и Лиля бросились к нему, подхватили под руки, помогли встать. Элен растерянно стояла поодаль, на тонких губах застыло какое-то брезгливое выражение, которое она изо всех сил старалась скрыть, но это никак не удавалось. Наконец, она подошла, подала руку и принужденно улыбнулась.

- О, Генрих, вы прекрасно выглядите,- сказала она, овладев собой.- Мы давно хотели навестить вас, но, знаете, военное время… Пауль был занят, а одна я не решалась…

Гости сели около круглого столика. Лиля подала сладкое вино, фрукты, шоколад, горячий кофе и вышла. Отчего-то ей было тревожно. Она догадалась, что эта надменная женщина и есть будущая баронесса, невеста Генриха. Среди множества корреспонденции раза три Лиля приносила офицеру надушенные письма, надписанные женской рукой, которые он прочитывал в первую очередь.

Лиля постучала к Бригитте, у той нужно было сделать уборку. Баронесса в военной форме сидела у зеркала.

- Где ты шляешься? – прошипела она. –Сколько тебя можно ждать?

- Простите, фройлейн, - опустила голову девушка.

- Кто там у Генриха? Дитрихи?

- Да.

- Можешь убирать. Я зайду к ним.

Генрих очень обрадовался при виде старого друга и Элен. Раньше, в Швеции и Варшаве он спокойно держал однообразные письма нареченной нераспечатанными по нескольку дней и лишь в госпитале хватался за них сразу, как за спасительную отдушину. В те мучительные долгие дни его потянуло к Элен, к ее письмам, но, к сожалению, он не находил в них того, чего ждал. Как искал он тогда, прикованный к госпитальной койке, внимания и поддержки. И даже не дружеская, а именно женская ласка и любовь заставили бы его поверить в свои силы, забыть ужасное ранение, из-за которого он так страдал.

От него не укрылось то брезгливое растерянное выражение, которым Элен встретила его. Тревога уже холодила сердце. Совсем не так он представлял себе встречу с той, сто совсем недавно писала ему томные письма.

Пауль Дитрих имел чин капитана и служил в ведомстве Кальтенбруннера, шефа Главного Управления имперской безопасности. Он годом младше Генриха, чуть ниже ростом, белокур, красив, уверен в себе. Пауль кратко поведал другу берлинские новости, которые можно было говорить при даме.

- Я еще заеду к тебе, - сказал он. – когда буду свободен. Надо поговорить кое о чем.

- Ты сейчас в Берлине?

- Да, но занят страшно. Шеф в апреле посылает меня в Бельгию, на военные заводы.

- Надолго?

- Кто знает. Месяца на полтора. Можно заглянуть в Париж, - подмигнул он.- А после командировки сразу к тебе.

- Я буду ждать.

Мужчины тянули виски, курили, оживленно разговаривая. Элен сидела в коротком модном платье, с меховой горжеткой на плечах, много курила, изредка бросая испуганные взгляды на Генриха и его костыли. Она явно обрадовалась, когда вошла Бригитта.

- Ленхен, душечка, как я рада вас видеть, - ласково заговорила баронесса.

- Я тоже. Вы прелесть, Бригитта. Как к лицу вам этот мундир!

- Вам бы он тоже прекрасно подошел. Вы нигде не служите? Когда рейх в опасности…

- Рейх пока еще не в опасности, - мило улыбнулась Элен.- Тем более, нас защищают такие храбрые офицеры.

- Да, наши блестящие офицеры! Пауль, я давно вас не видела. А как вы находите Генриха?

- Молодцом! Я ожидал худшего.

- Вы ведь из Берлина? Что там новенького? Ну-ну, Пауль, расскажите же что-нибудь интересное.

- Да, Пауль, что там говорят о ленд-лизе США? – спросил Генрих. Включен ли Советский Союз в число получателей помощи по ленд-лизу?

- Ленд-лиз? Что это такое? – удивилась Элен.

- Это будущий закон об оказании помощи странам – союзницам, - снисходительно объяснил Пауль сестре.- Рузвельт вот-вот должен его подписать.

- А что говорят о визите в Соединенные Штаты английского посла?- спросил Генрих.

- Американские газеты сообщили, что Галифакс прибыл на новейшем английском линкоре,- ответил Пауль.- Дабы подчеркнуть узы американо-английского содружества, Рузвельт вышел в море встретить его так же на линкоре новейшей конструкции. Говорят, это было внушительное зрелище.

Все засмеялись.

- Я надеюсь, вы поужинаете с нами? – преложила Бригитта.

- С удовольствием,- улыбнулся Дитрих.- У нас есть еще немного времени. А как здоровье господина барона?

- Здоров. Пойдемте, я провожу вас к нему. Он будет рад поговорить.

- Ты побудешь здесь, Ленхен?- спросил Пауль.

Он словно специально оставлял сестру наедине с другом.

Генрих и Элен остались одни. Молодая женщина, волнуясь, теребила хвостики горжетки, будто хотела что-то сказать и не решалась. Офицер спокойно смотрел на нее.

- Я рад, видеть вас,- улыбнулся он.

Элен замялась, потом решительно подняла голову.

- Я специально приехала, чтобы поговорить с вами.

- Я слушаю вас.

- Генрих, вы должны понять меня… У нас нет никаких прав друг на друга. Мы едва знакомы. Ваше ужасное ранение… Скажите, Генрих… неужели вы навсегда останетесь…

- Да,- беспощадно ответил офицер.- Навсегда.

- Вот видите… Вы не должны иметь ко мне претензий.

- Ну что вы, милая Ленхен, - Генриху уже было смешно.- Я понимаю вас, вы совершенно свободны. Я даже могу вернуть вам ваши письма.

- Да, будьте любезны.

- Они в верхнем ящике бюро. Возьмите сами, мне трудно вставать.

Он уже был жесток, но чувствовал себя правым.

Женщина положила пачку писем в сумочку и уже в дверях обернулась.

- Скоро моя помолвка, Генрих.

- Поздравляю вас. Надеюсь, он не солдат рейха?

- Это господин Гюнтер из Дрездена.

- Владелец табачной фабрики? Вы благоразумны.

- Я желаю вам всего хорошего, Генрих,- тихо сказала Элен.- Пойду поищу Пауля. Нам пора ехать.

И она поспешила выйти.

Гостей все-таки уговорили поужинать. Старый барон обрадовался друзьям сына, рассыпал комплименты Элен, расспрашивал Пауля о столичных новостях. Бригитта сидела с насмешливым видом и кокетничала с Паулем. Лиля подавала закуски, наливала вино, незаметно оглядывая гостью, ее богатый наряд, белокурые завитые волосы, мех на плечах. Генрих не хотел выходить к столу, но в последнюю минуту, вероятно, чтобы окончательно сразить Элен, приковылял на костылях и сел с краю, вытянув больную ногу. На щеках Элен вспыхнули алые пятна, ей явно был неприятен этот ужин. Она едва притронулась к еде. Генрих казался спокойным, он умел держать себя в руках, шутил, вспоминая с Дитрихом годы учения и службы.

Элен первая заторопилась домой.

- Пауль, вы подвезете меня до города?- спросила Бригитта.

- Конечно. Я только провожу Генриха, ответил Дитрих.- Спускайтесь вниз.

Он довел друга до его комнаты и усадил в кресло.

- Она сказала тебе, что выходит замуж? – хмуро спросил он.

- Да, - ответил Генрих.

- С-с-стерва, сквозь зубы процедил Пауль.- Ладно, черт с ней, не переживай.

- Ерунда.

- Что думаешь делать?

- Честно говоря, не знаю.

- Шеф предлагал тебе перейти в Управление?

- Пока нет.

- Держись, дружище. Мы не оставим тебя. Я буду звонить.

Они обнялись. Пауль кивнул и вышел.

10.

Генрих устало откинулся на спинку кресла и закурил. И эта холодная надменная женщина едва не стала его женой. Он был спокоен и ни о чем не жалел. Элен не была ему ни другом ни любовницей. Да разве они любили друг друга? Лишь в госпитале он стал ждать ее писем, мечталось о ласковых нежных руках, которые ухаживали бы за ним, вот как эта русская пленная девочка. Но Элен, видно, неспособна на такую преданность. А , впрочем, может, быть она и права. Зачем он ей, хромой, искалеченный, прикованный к костылям? А ведь он, Генрих, всегда нравился женщинам…

« Черт возьми, неужели я не встану?» - с неожиданной злостью подумал он.

В дверь постучали, затем вошла Лиля с подносом в руках.

- Ваши гости уехали, господин офицер. Я принесла вам сок.

- Благодарю вас, Лили.

- Вам надо лечь, я осмотрю вашу ногу.

Генрих послушно лег на постель, покрытую клетчатым пледом. Он заметно окреп за это время в родном доме, с лица исчезла бледность Домашние ни в чем ему не отказывали, на кухне готовились изысканные блюда. Генрих с аппетитом ел и весело угощал Лилю, когда они бывали одни. Доктор Ланге, регулярно посещавший раненого офицера, был доволен и настроением пациента и уходом за ним.

Девушка заколола волосы, протерла руки, села рядом и стала разматывать бинты. Генрих отвернулся и прикрыл глаза. Нога все-таки очень болела. Генрих храбрился, старался этого не показывать, но иногда страшная боль так схватывала ногу, что он изо всех сил стискивал зубы, а в голове билась одна единственная мысль: « Только бы не закричать, только не закричать…» Он почти впадал в беспамятство… И тогда приходила Лиля. Она почему-то всегда оказывалась рядом в такие минуты, обычным голосом говорила: « Пора принять витаминчик» , и шла к столику с медикаментами. Морфий действовал безотказно. После укола Лиля садилась рядом, осторожно поглаживала его руку, что-то говорила, успокаивая. И боль проходила, отпускала его…

Вот сейчас Лиля забинтовала ногу, подняла повыше подушки, заставила выпить микстуру и подала сок. Когда она хотела уходить, офицер неожиданно задержал ее.

- Посидите со мной, Лили.

Девушка села рядом. Конечно же она заметила, что Генрих встревожен, хмур и чуть нервничает. От нее не укрылся взгляд той женщины. « Как она могла? Ну как же она могла?» - думала Лиля.

- Вы расстроены, - тихо проговорила она.

На лбу Генриха собрались складки, глаза потемнели еще больше.

- Сколько мерзости на свете, верно?- хмуро спросил он.

Лиля не ответила.

- Почему вы молчите? Вы не согласны со мной? Ведь вам здесь тоже не сладко.

Она опустила глаза и молчала.

- Ну что вы молчите? Боитесь обидеть меня? Не бойтесь.

- Это была ваша невеста?- прошептала девушка.

- Невеста…- как эхо, повторил Генрих.- Сейчас это уже не имеет значения. Черт возьми, ради чего мы живем? Да есть ли что-нибудь святое в этом мире?

- Конечно, есть.

- Господи, да что? Что?

- Любовь, - просто ответила Лиля.- Любовь, к отцу, к матери, к Родине. К другу, наконец.

- И вы верите в это?

- Конечно. Иначе невозможно жить.

Генрих грустно улыбнулся.

- Как вы еще молоды, Лили. Молоды и наивны. Но в жизни все далеко не так, как нам хочется думать. Ведь вы все видели, все поняли! Ведь вы все поняли! Этот ее взгляд… Наверное, я такой для нее хуже лягушки. Как же это все мерзко!

- Успокойтесь,- сказала Лиля.- Конечно же, я все поняла. Но вам нельзя волноваться. Вы должны вести себя спокойно.

- Но ведь я навсегда искалечен!

- Да,- прямо ответила Лиля.- Но вы могли вообще остаться без ноги. Я даже удивлена, как вам ее сохранили при таком ранении. А вы говорите о хромоте… Сейчас надо все силы положить на то, чтобы ходить без костылей, хотя бы с палкой. И вообще, главное, вы живы,- добавила она тихо. – Сейчас это самое главное.

- Наверное, вы правы, Лили. И все-таки, неужели я не встану?

- Встанете! Обязательно встанете!- горячо воскликнула Лиля, и столько убежденности было в ее словах, что Генрих невольно улыбнулся.

- Вы прелесть, Лили. Знаете, я давно хотел спросить вас… почему вы взялись ухаживать за мной, немецким офицером? Ведь я для вас враг. Мы, наша армия, отняли у вас все, дом, родных, близких. По нашей вине вы в плену, на чужбине. И несмотря на это вы, не просто по обязанности, а заботливо и нежно помогаете мне встать на ноги. Ведь я вижу, вы даже боль боитесь мне причинить. Ответьте, объясните, откуда в вас эта доброта?

Девушка сидела, порозовев от смущения и опустив глаза.

- Мне трудно вам ответить,- наконец, сказала она.- Я н-не знаю. Просто захотелось помочь. Ведь я училась, мечтала стать хирургом. И вдруг – война. Если бы я была там, у своих, я бы знала, что делать. А здесь… Кто я здесь?..

Губы ее дрогнули, тонкие пальцы, которые она сжимала, выдавали ее волнение. Генрих вдруг взял ее руку, поднес к губам и поцеловал эти тонкие пальцы с маленькими овальными ноготочками.

- Спасибо вам, Лили. Вы милая, добрая. Я видел русских в Испании, это смелый самоотверженный народ, но я и представить себе не мог, что их девушки могут быть такими, как вы. О, война! Сколько зла, сколько преступлений!

- Неужели не будет этому конца?- прошептала Лиля.

« Бедная девочка» ,- подумал Генрих и неожиданно спросил:

- Вы были замужем, Лили?

- Нет.

- А любили кого-нибудь?

- Не знаю… Был один юноша, моряк. С моим братом они служили штурманами на линкоре « Марат» . Не знаю, любила или нет. Все забылось, ушло куда-то…

Генрих нахмурился. Линкор « Марат» был потоплен у берегов острова Гогланд в августе сорок первого.

Он ничего не сказал девушке. Ей и так было нелегко, а он не знал, как ее утешить.

11.

Да, Лиля на самом деле не могла объяснить свою привязанность к раненому офицеру-абверовцу. Жалость? Желание помочь? Но какое это имело значение, если он был врагом, врагом по вере, по духу, по складу самой жизни, врагом ее Родины? Чем этот подполковник отличался от десятков и сотен других офицеров, которые

Она злилась на себя. В то время, когда вражеские сапоги топчут родную землю, мать, быть может, умирает от голода в блокадном Ленинграде, отец и брат воюют, она, комсомолка, дочь командира, добровольно выхаживает немецкого офицера – разведчика.

Так думала она, когда бывала одна. Но входя к нему в комнату, видя его, теряющим сознание от страшной боли и ждущим помощи, она забывала все. Оставался лишь он, Генрих, обессиленный, измученный… и чем-то милый.

« Ведь он человек,- защищалась она мысленно.- Он ранен. Он беспомощен. И я нужна ему.»

У нее было странное ощущение, что она ухаживает за родным и близким человеком. Отчего? Генрих был с ней вежлив, послушно выполнял все ее распоряжения. Спокойный, выдержанный, иногда властный, он казался воплощением настоящего арийского происхождения и воспитания. Он был высок, отлично сложен, подтянут, этот тридцатитрехлетний оберштурмбанфюрер. Ласковый покоряющий взгляд его темных глаз невольно смущал Лилю. В ее девятнадцать Генрих казался ей уже немолодым мужчиной. Он был единственным, с кем она забывала свои невзгоды. Как-то всегда он чувствовал ее грусть и старался развеселить. Он умел « разговорить» девушку даже, когда ей этого не хотелось. За чашкой кофе забывались все обиды, и Лиля рассказывала о Ленинграде, о родных, слушала рассказы офицера о Испании, Польше, Швеции, Франции и удивлялась тому, что этот человек столько видел.

Иногда ей не верилось, что Генрих был сыном страшного и мерзкого человека, которому вынуждена была отдавать себя. Лиля с ужасом ждала приближения каждой ночи… Сколько раз, возвращаясь в свою комнатку под лестницей, Лиля плакала от стыда и унижения, которым подвергал ее хозяин.

« Неужели это называют любовью?»- думала она.

По утрам разбитая усталая девушка, помогая кухарке готовить завтрак, вспоминала худые руки Рутенберга на своем теле и думала о своей страшной участи. На глаза наворачивались горькие слезы, сама себе она казалась гадкой, омерзительной. Иногда не хотелось жить.

« Да будет ли этому конец? И какой?»- с тоской спрашивала себя Лиля.

Одно только было какой-то отрадой: она знала, что в десять постучит в комнату Генриха, войдет и увидит его улыбку.

Часто старый Рутенберг по делам фирмы уезжал на три, четыре, пять дней. Тогда Лиля высыпвлась, могла немного отдохнуть, а когда не было Бригитты, читала. Библиотека в имении была великолепная, имелась и русская классика.

- Вы читаете каждую свободную минутку,- заметил как-то Генрих, заглядывая ей через плечо.- О, Достоевский! Он нравится вам?

- Да, очень.

- Я тоже читал Достоевского. Это удивительный и гениальный писатель,- Генрих осторожно присел в кресло напротив, вытянув больную ногу, и продолжал: - Его « Братьев Карамазовых» можно назвать учением света и добра. Те сомнения души, которые мучают его героев, наверное, мучили и его самого. Верно ли это?

- Да, вы правы. В романе множество вопросов, и о смысле жизни, и о назначении человека на земле, и о совести…

- И , наверное, вопрос главной тайны бытия – есть Бог или нет?

- Да… А его Алеша! Он ведь хочет верить в правду на земле,- сказала Лиля,- что все будут любить друг друга, и не станет ни богатых, ни бедных, ни избранных, ни униженных…

- К сожалению, так не бывает.

- Но должно быть! Вот в чем, вы считаете, лежит начало зла?

- Начало зла?- переспросил офицер.- Наверное, когда люди перестают понимать друг друга. А знаете ли вы, Лили, что Достоевский склонялся к тому, что социализм в идеале – то же христианство, только не на духовном единстве, а исключительно на разуме?

- Да, я читала об этом. Ну и что? Голый разум вещь очень соблазнительная и страшная. Над ним должно быть высшее нравственное начало…

- Какие же? Бог? Или ваши социалистические принципы? – улыбался Генрих. Он любил иногда вызвать Лилю на какой-нибудь спор. Ему нравилось, что девушка не сдавалась и горячо отстаивала свою точку зрения.

Часто разговоры переходили на исторические темы. Лиля оказалась интересной собеседницей, умной, вдумчивой, размышлявшей.

- Почему вы занялись медициной?- спросил ее однажды Генрих.- История, вот ваше призвание.

- Да, я люблю историю,- призналась Лиля.- Это от дедушки, отца моей мамы, Он профессор, историк.. Но мне казалось, что быть врачом сейчас более необходимо.

- Расскажите о вашем деде.

- Он был специалистом по Древней Руси. Я очень любила его. Он умер перед войной.

- Скажите, Лили, он мог уехать на Запад после революции?

- Да, конечно. Вы хотите спросить, почему он остался в России?

- Да.

- Потому что он был русским человеком, -просто ответила Лиля.- Как бы он читал своим студентам лекции о Древнем Новгороде о победах русского оружия, о чести и славе московских дружин?

- Наверное, вы правы… А ваш отец?

- Он из рабочей семьи. Его жизнь – армия. Окончил Академию. Сначала кавалерия, потом артиллерийский дивизион… Где сейчас они, мама, бабушка? Живы ли?

Генрих нахмурился, Он иногда не знал, как разговаривать с этой девушкой, волею злой судьбы заброшенной на чужбину. Утешать? Уговаривать, чтоб не думала о родных? Но это, по меньшей мере, жестоко. Ведь он один из тех, кто хочет завоевать ее Родину, превратить людей в рабов, чтобы они работали на великую Германию. Так вещал фюрер, так каждый день кричит по радио Геббельс. Арийская раса должна властвовать над миром.

И эта девочка рядом, как молчаливый укор…

12.

Весна сорок второго года в Германии была ранней и теплой. В начале мая все уже покрылось зеленью. В такие ласковые весенние дни Лиля особенно тосковала. Изредка, в свободную минутку, когда не было Бригитты, она выходила из дома.

У парадного входа были разбиты газоны, цветники, зеленела свежая трава. Дальше шел старый тенистый парк, заросший дубом, вязом, буком. По обеим сторонам дорожек, посыпанных гравием, росли ухоженные кусты вечнозеленого тисса, терновника, сирени. По другую сторону имения находились сад и хозяйственные постройки: гараж, конюшня, скотный двор. Здесь же стоял домик садовника, барак

Когда Лиля выходила на залитый солнцем задний двор, на не устремлялись любопытные взгляды работников, пленниц и солдат-охранников. Все знали, кто она в доме барона, и считали, что, в общем-то ей повезло, по крайней мере, на ближайшее время. Все-таки, она попала в дом и избавлена от тяжелой изнурительной работы. К Лиле подходила Зося, радостно лопотала что-то на ужасном польско-немецком наречии, но поговорить обычно не удавалось, охранники не давали бездельничать пленницам.

Дитц никогда не мешал Лиле гулять. Он хорошо относился к серьезной девушке, видел, что она с утра до вечера занята работой по дому и уходом за молодым бароном, и поэтому всегда давал ей возможность отдохнуть полчаса.

Как-то после особенно кошмарной ночи с Рутенбергом Лилей овладела навязчивая мысль- бежать. Бежать из этого страшного дома, где каждый день приносил ей унижение и позор. Бежать! Пробираться домой, к своим, хотя бы в Белоруссию, к тете Вале.

Она стала вынашивать в себе эту мысль, стала строить планы побега. Но скоро Лиле пришлось отказаться от своей затеи. Днем нечего было и думать о побеге, а ночью ее не выпускали из дома. Имение Рутенбергов окружала высокая решетка, а у ворот круглые сутки стояли часовые.

У нее не было документов, не было одежды, не было денег. Да и куда бежать? Разве добраться к своим из далекой Германии? К тому же Зося рассказала ей, как в одном поместье севернее Дортмунда убежала пленница, молоденькая полячка. Хозяин поднял на ноги всю полицию. Девушке удалось уйти лишь на несколько километров, ее поймали и затравили собаками.

Лиля терзалась, не находя выхода. А ее хозяин не пожалеет ничего, чтобы вернуть любовницу. Даже когда он бывал в отъезде, Лили хватилась бы наутро ворчливая Марта. Даже Дитц… Он хорошо относился к девушке, но Лиля не сомневалась, что управляющий немедленно донес бы на нее. Он служил хозяину и знал свое дело.

Что же делать? Где найти выход? И вообще, как жить дальше? Продолжать жить с чужим, отвратительным человеком, терпеть его гнусные ласки? Что же может она? Запротестовать? Отказаться лечь с ним в постель? Сказать « нет»? Но кто придет ей на помощь? Генрих? Единственный человек в доме, относившийся к ней дружески… Да, она не сомневалась, офицер вступился бы за нее. Но что он сможет сделать, прикованный к костылям, неокрепший после ранения? И имеет ли она право вмешивать его в интимные дела своего отца?

А все может быть гораздо проще. Старый барон выполнит свою угрозу и отправит непокорную девчонку в публичный дом, либо отведет на конюшню и отдаст в руки солдат. И Генрих может долго не узнать, куда девалась пленная девушка, ухаживающая за ним все эти месяцы…

Стыд обжигал ее щеки, когда она думала о Генрихе. Знал ли он о ее связи с отцом? Наверное, нет, она бы сразу заметила это. В те поздние вечера, когда ее ждал в спальне барон, ей удавалось проскальзывать мимо комнаты Генриха незамеченной. Часто из-под его двери виднелась полоска света, это офицер читал перед сном. Почему-то больше всего Лиля боялась, что он заметит, все поймет и осудит ее. А как трудно было уходить от него вечером, после перевязки и массажа, зная, что через полтора-два часа ее будет раздевать старый Рутенберг при красном свете абажуров. Он будет шептать разные глупости на ухо, а потом заставит ласкать себя… И самое страшное, что она начала привыкать ко всему этому, стала послушно выполнять то, что требовал барон, не чувствуя ничего, кроме омерзения и не представляя, что бывает что-то иное…

По вечерам, когда не бывало Рутенберга, ей иногда не спалось. Она вспоминала довоенную жизнь, подруг, институт, студенческие встречи. Она настолько соскучилась по русскому языку, что часто читала на память стихи, приходившие на память. Блок, Маяковский, Есенин, Лермонтов… Иногда она разговаривала сама с собой. А с кем она еще могла поговорить по-русски, вспомнить родных, всплакнуть?

Ленинград, туманная Нева… Низкие облака над волнами, кричащие чайки. Родной город, такой далекий сейчас… Каким уютным казался ей тихий маленький дворик на Петроградской стороне с крохотным островком сирени и огненных настурций, за которыми так трогательно ухаживали жильцы. Здесь хватало места всем. Грелись на весеннем солнце старушки, ковырялись в песочке малыши, зубрили экзаменационные билеты выпускники и студенты. Азартный стук домино, эвон гитары по вечерам, тихие песни из новых кинофильмов и прощание парочек у подъездов… И, кажется, это было так давно, словно прошла целая жизнь.

А однажды ей вспомнился фильм « Истребители», который она видела до войны. Рядом сидел Сергей и держал ее руку в своей. На экране пел молодой Бернес. Лиле нравилась эта песня. Она часто играла ее на рояле, а Сергей и Алеша пели:

- Любимый город может спать спокойно

И видеть сны и зеленеть среди весны…

И это было сейчас далеко-далеко, и любимый город, и Сергей, и она сама, гордая профессорская внучка, царившая на институтских концертах за роялем…

Здесь, в нижней гостиной, тоже стоял красивый темно-вишневый рояль. Однажды Лиля, улучив свободную минутку, села к нему и подняла крышку. С трепетом она опустила руки на клавиши, прислушиваясь к звучанию аккордов, потом наиграла какую-то мелодию. В это время послышались шаги. Лиля вскочила и увидела вошедшую Бригитту.

- Ты любишь музыку?- усмехнулась баронесса.

Лиля промолчала. Бригитта подошла к роялю, громко хлопнула крышкой и повернулась к стоявшей девушке.

- Если мне передадут, что ты играла, будешь наказана. Поняла? Отвечай, поняла?

- Да, фройлейн,- ответила девушка, не поднимая глаз.

С тех пор она не осмеливалась сесть за рояль. Она ухаживала за ним, протирала пыль, любовно проводила пальцами по полировке. Иногда она слышала, как играл Рутенберг, и ей всегда казалось странным, что этот ужасный человек, как и она, любит музыку.

13.

В эти теплые майские дни в имение приехала невестка барона, вдова старшего сына, Матильда фон Рутенберг. Она возвращалась из заграничного путешествия и по пути в Мюнхен решила навестить родных.

Это была полная миловидная женщина лет тридцати восьми. Ей отвели просторную спальню рядом с комнатой Бригитты, где еле разместились привезенные из Франции туалеты. В первые же дни Матильда по-хозяйски осмотрела имение, всюду совала свой нос, даже в кухню и надоела слугам до смерти. Она отчитала за что-то повара и Марту,

Матильда пробыла в имении неделю, каждый день демонстрируя родственникам новейшие французские моды. Она часами болтала с Бригиттой, описывая ей парижские рестораны м марсельские кабачки. К старому барону она относилась снисходительно и чуть насмешливо, с Генрихом смело пила виски, курила и кокетничала. Офицер слушал ее, пряча усмешку, Болтовня невестки забавляла его.

Генрих чувствовал себя все лучше и лучше. Еще зимой, как только затянулась рана на плече, он нашел свои юношеские гантели и стал тренировать руки и спину. Лиля не возражала, но проконсультировалась с профессором и следила, чтобы он не повредил покалеченную ногу. Генрих креп с каждым днем, затягивались раны. Ланге теперь приезжал довольно редко. Теперь главной задачей стало восстановление гибкости больных мышц. На массаж уходили часы. Но офицер и сам старался разрабатывать раненую стопу, лечебная гимнастика стала его основной процедурой.

Лиля уставала, приходилось прислуживать и приехавшей гостье. Матильда с откровенным любопытством разглядывала любовницу свекра, расспрашивала о жизни в Советском Союзе, недоверчиво качала головой.

- О, я немного знаю о России,- говорила она.- В тридцать первом мой брат работал в Москве военным атташе. Когда-то в прошлом это была великая страна. Но сейчас мы присутствуем при закате России. Дикость, серость, все по карточкам, никакой культуры! Вот как ты, милочка, представляешь себе коммунизм? Все общее… Как это скучно!

В один из таких майских дней в очередной раз приехал профессор Ланге. На веселом семейном обеде его представили Матильде. Затем он осмотрел ногу Генриха и остался доволен.

- Могу вас порадовать, друг мой,- обратился он к офицеру.- Я думаю, вам можно понемногу ступать больной ногой. Только, пожалуйста, осторожнее, не напрягайте ее. Сегодня шаг, завтра два, послезавтра три.

Обрадованный Генрих встал, доктор подал ему приготовленную трость и показал, как правильно на нее опираться. И вот – первый долгожданный шаг. Медленно офицер дошел до двери. Лиля смотрела на него со слезами на глазах. Четыре долгих месяца ждала она этого дня.

- Довольно, довольно,- остановил Генриха Ланге.- Хватит на сегодня. Чувствуете боль?

- Да, немного, ломит кость. И пальцы не слушаются.

- Все хорошо. Будете ходить, Генрих. Только, повторяю, очень осторожно. Лили, следите за правильной гимнастикой стопы.

Довольный Генрих сделал несколько шагов обратно и сел в свое кресло.

- Браво, браво!- захлопала в ладоши Матильда.

- Спасибо вам, профессор, - прослезился старый Рутенберг,- Вы спасли мне сына.

- Ну что вы, Эдвард,- ответил Ланге.- У Генриха крепкий организм. И благодарите Лили, это ее руки поставили его на ноги.

Так начал ходить Генрих. Первые шаги давались ему с трудом, от боли в ноге темнело в глазах. Пока в доме гостила Матильда, она с преувеличенной заботой помогала ему ходить. После отъезда невестки ее заменяла Лиля или кто-нибудь из домашних, но постепенно Генрих стал ходить один. Длинный коридор га втором этаже был его ежедневным маршрутом.

Начался июнь. Погода стояла теплая, но в парк Генрих еще не рисковал спускаться. Над парадным входом, в столовой был большой балкон, увитый плющом. Офицер выходил сюда, садился в кресло, читал. Сюда выносили шахматный столик, здесь любил посидеть с сыном старый барон, выходила, если бывала в хорошем настроении, Бригитта.

14.

В редкие свободные часы Лиля читала. Как-то за неделю она «проглотила» четыре тома « Исторических хроник» Франсуа Кене. Она всегда любила историю, понимая, что и тысячи лет назад в людских душах бушевали нешуточные страсти – жажда власти, политические игры и любовь.

В исторических новеллах ее внимание привлекла «Хронология испанских войн 13-15 веков». А подлинная жизнь молодой принцессы Маргариты потрясла Лилю.

Маргарита была дочерью испанского короля Карла Третьего. В годы войны с Францией она полюбила француза, герцога Норреля. Герцог рассчитывал на ее помощь в заговоре против короля. Маргарита мучительно страдала, не в силах побороть страстной любви к молодому нормандцу, и бежала с ним во Францию.

Карл Третий был убит. Перед смертью он проклял предавшую его дочь. Весть об этом дошла до Маргариты в Тулузе. Она с ужасом поняла, что была игрушкой в руках врага, стала изменницей. Ночью, в последний раз поцеловав Норреля, она заколола его кинжалом. В ее губы отлетел последний вздох возлюбленного. Омыв слезами бездыханное тело герцога, несчастная Маргарита еще до рассвета выехала в Мадрид. Там, на свежей могиле отца обезумевшая от горя женщина отдала себя в руки правосудия.

За измену суд приговорил ее к смерти. На суде Маргарита гордо сказала:

- Да, я виновна! Перед Богом, отцом и Родиной. Но я любила. И никогда не отрекусь от своей любви! Я готова к смерти и приму ее с радостью, как избавление от мук…

Когда Лиля, перевернув последнюю страницу, молча сидела в пустой библиотеке, неожиданно вошел Генрих, опираясь на палку.

- Вот вы где, Лили! Отдыхаете? Что читали?

- « Испанские войны».

- Кене? Это интересно. А почему у вас слезки на глазах?

- Я прочла про принцессу Маргариту.

- Которую казнили в 1620 году?

- Да. Но какая жестокая судьба!- взволнованно сказала Лиля.- И сколько же силы духа в этой наследной принцессе, если она не смогла жить с пятном предательства на совести. И рука не дрогнула, убивая врага.

- Но она не отреклась и от любви,- возразил Генрих.- Последнее слово ее было имя возлюбленного.

- Эта любовь была изменой. Изменой, понимаете?- Упрямо возмутилась Лиля.- Она виновна в гибели отца.

- Лили! Во все века люди прославляли любовь. Зачем же вы так жестоко судите женщину, которая сама осудила себя?

- Зачем? А я не понимаю, как можно предать Родину, даже во имя любви!

- Просто вы еще не знаете, что такое любовь,- серьезно сказал Генрих.- Иначе бы так не говорили. Любовь – буря, смятение, она захватит вас целиком и заставит забыть обо всем на свете.

- О долге она не заставит меня забыть никогда!- горячо воскликнула девушка.

Генрих с улыбкой смотрел на нее.

- Хотите Москву послушать?

- Да!

- Идемте!

У офицера был новейший радиоприемник. Иногда, когда не было отца и сестры, он ловил советскую радиостанцию и звал Лилю, которой рад был доставить удовольствие. Девушка была очень благодарна Генриху за эту маленькую радость. Она взволнованно слушала русские песни, несколько раз удавалось поймать сообщения Информбюро.

- Но сначала я осмотрю вас,- сказала Генриху Лиля, когда они вошли к нему в

Она сделала массаж, дала лекарство и только тогда, подсев к приемнику, стала крутить ручку настройки. Из динамика неслись немецкие марши, французские песенки, наконец, Лиля услышала романс Глинки. Передавали концерт. Генрих, не желая мешать девушке, стал просматривать газеты.

Лиля слушала этот отголосок Москвы с трепетным волнением. И вот, наконец, дневное сообщение Информбюро. И хотя существенных изменений на фронтах не было, фашисты упорно наступали на юге.

Диктор называл города и населенные пункты. Ожесточенные бои на Крымском, Можайском и Калининском участках фронта… Вчера под Москвой сбито одиннадцать немецких самолетов…

И вдруг… Лиля замерла. «…в дивизии генерала Воронцова на Ленинградском фронте артиллеристы уничтожили шестнадцать танков противника».

- Папа,- прошептала Лиля.- Папа…

Генрих обернулся.

- Что с вами, Лили?

- Мой отец жив. Он генерал, командир дивизии, это он, я знаю. Он жив, жив…

Она, едва сдерживая слезы, прошептала « простите» и поспешно вышла.

15.

Прошло несколько дней. Генрих в белой летней рубашке сидел на балконе, просматривая журналы. Был тихий июньский вечер, солнце уже клонилось на западе к лесу. В цветнике под балконом только что зацвели ранние в этом году розы, и ветерок доносил их нежный аромат.

В доме никого не было, отец уехал в соседний городок по делам, Бригитта дежурила в штабе, а Ганс гостил у приятеля.

Неслышно вошла Лиля и поставила на столик блюдо клубники.

- Господин барон, пожалуйста, свежие ягоды.

- Опять « господин барон»,- мягко укорил ее офицер.- Мы же одни, Лили. Называйте меня Генрихом.

- Хорошо… Генрих,- покорно сказала Лиля.

- За клубнику благодарю. Садитесь, будем лакомиться вместе.

Девушка села, взяла ягоду. Она была грустна, задумчива, с чуть припухшими глазами, и Генрих заметил это.

- Вы плакали? - встревожился он.- Отчего вы плакали? Вас кто-нибудь обидел?

Девушка отрицательно покачала головой.

- Но что с вами? – допытывался Генрих.- Что-то случилось, Лили? Ведь вы плакали. Скажите, прошу вас. Я все равно узнаю, в чем дело.

- Ничего особенного. Просто мне немного грустно. У меня сегодня… день рождения.

- День рождения? И вы молчите!- воскликнул офицер.- Быстрее несите сюда вино.

- Ну что вы, зачем?

- Никаких разговоров! Дни рождения должны быть веселыми! Вино несите сладкое токайское, оно есть в буфете столовой. И конфеты, Лили!

Когда Лиля вернулась с вином и конфетами на балкон, Генрих, опираясь на палку, передвигал второе кресло ближе к столику.

- Вот теперь я вижу, что вы совсем поправились,- пошутила она.

- С вашей легкой руки!

Генрих хотел было уже усадить Лилю, но вдруг серьезно сказал:

- Лили, мне очень нужно спуститься в сад. Вы поможете мне?

- Да, конечно. Но зачем?

- Не спрашивайте. Идемте. И захватите вот этот нож.

До лестницы офицер шел сам, а на ступеньках оперся на руку Лили. Парадный вход был открыт настежь ( Дитц запирал его позже), они спустились в сад и пошли по дорожкам. Генрих подошел к розовым кустам, срезал несколько высоких веток с белыми бутонами и подал девушке.

- Я поздравляю, вас, милая Лили. Будьте всегда такой, как эти розы.

- Спасибо, - прошептала Лиля. Щеки ее порозовели.- Вы руки искололи. Смотрите, кровь. Дайте платок, я вытру.

Когда они немного побродив по парку, подходили к дому, в дверях их встретил удивленный Дитц.

- Господин барон, какая радость! Вы спустились в сад.

- Да. И теперь буду гулять каждый день.

Управляющий перевел взгляд на смущенную горничную с розами в руках.

- Не удивляйтесь, Дитц,- весело пояснил Генрих.- У нашей Лили сегодня день рождения.

- Примите мои поздравления,- поклонился управляющий.- Господин барон, обопритесь на меня, я помогу вам подняться наверх.

Генрих так устал, что почти без сил упал в кресло, вытянув ногу. Капельки пота выступили на лбу.

- Вот видите,- расстроилась Лиля.- Не надо было вам спускаться. Смотрите, как вы устали.

- Пустяки, Лили. Я сейчас отдохну. Поставьте-ка цветы в вазу и садитесь. У вас сегодня праздник. Сколько же вам теперь лет? Извините, но вам еще можно задавать такие вопросы.

- Двадцать,- ответила Лиля.

- Двадцать? Да вы еще совсем дитя,- вырвалось у Генриха.

- Бабушка в этот день всегда пекла пирог,- продолжала девушка.- Как было хорошо еще год назад! Приехал папа, он редко бывал дома. Подружки, брат с друзьями… Пели песни, танцевали, я так люблю танцевать…

Генрих с грустным удовольствием слушал, что рассказывала ему Лиля, и ясно представлял себе, какой она могла быть год назад, молодой, счастливой, в светлом красивом платье... Он разлил вино и подал ей бокал.

- Давайте выпьем. Пожалуйста, не отказывайтесь, это очень хорошее сладкое вино. Вам понравится.

Он поймал взгляд ее серых повлажневших глаз.

- За вас, Лили. Вы самая милая девушка, которую я когда-либо знал. Вы – фея, добрая и ласковая. То, что вы сделали для меня, я буду помнить всю жизнь, до конца дней моих. Вам нелегко здесь, я знаю. Но пусть исполнятся ваши мечты. Я желаю вам вернуться на Родину. Ведь когда-нибудь это осуществится.

Лиля вопросительно взглянула на него.

-Да, Лили. Впрочем, не будем пока об этом. Я пью за вас и желаю вам счастья.

У девушки защемило сердце.

- Спасибо, госпо… Генрих.

Офицер изо всех сил старался развеселить свою собеседницу, стал рассказывать что-то смешное из своего детства. И постепенно Лиля забылась, чуть захмелела, порозовела от вина, принялась вспоминать забавные семейные истории, о том, что раз в неделю дома был «немецкий день», когда все говорили по-немецки, и дети, и взрослые.

- Сразу после дня рождения я уехала в Белоруссию на каникулы. А через два дня – война…

Все смолкло в имении, Дитц запер окна и двери на первом этаже. На землю опустилась теплая июньская ночь. Давно уже Генрих не чувствовал себя таким крепким и здоровым. Присутствие молодой красивой женщины волновало его, как никогда раньше. Лиля казалась удивительно близкой, все понимающей, и он самоуверенно думал, что стоит сейчас взять ее за руку и притянуть к себе… и все произойдет само собой, как происходило не раз с другими.

- Как вас называют по-русски, Лили?

- Лилия,- ответила девушка.- А еще просто Лиля. Так меня все звали.

- Я тоже буду вас так звать.

- Хорошо. Знаете, Генрих, я хотела спросить вас… Пройдет время, вы окрепнете, станете на ноги. И что потом? Опять война?

- Я мог

- Д-да…- Лиля смущенно опустила глаза.- Вы можете обижаться на меня, но… я видела страшный лагерь, жестокость ваших солдат и офицеров, их чудовищную уверенность в своей власти над людьми.

- Вы и меня причисляете к таким злодеям?- улыбнулся Генрих.

- Нет. Поэтому я и задала вам этот вопрос о будущем.

- Если бы можно было на все так просто ответить…

- Не отвечайте.

- Ну почему же… Я солдат, и война – это мое ремесло. И впервые я задумался над этим сейчас, когда она шарахнула меня из-за угла, словно мальчишку-юнца. Знаете, Лиля, мне ведь везло в жизни. Я всегда считал себя удачливым. И вдруг… это ранение… Однажды, еще в госпитале, мне показалось, что жизнь кончена. И именно вы помогли мне обрести веру в себя.

За разговором они не замечали времени. Часы в столовой один за одним отбивали получасы. Глядя на красивую девушку, Генрих с трудом скрывал охватившее его волнение. Как грациозно и, вместе с тем, естественно сидела она, опершись рукой о подлокотник кресла. Все казалось в ней милым, совершенным. Свет из столовой освещал ее лицо с легкой улыбкой на губах. Серые глаза казались почему-то черными. Ах, какие это были глаза!

- Я так благодарна вам,- тихо сказала она.- Вы подарили мне прекрасный вечер.

- Что вы, Лиля! Это вы мне его подарили.

- Однако, мы засиделись. Пора отдыхать. Вы устали сегодня. Идемте, я провожу вас.

Девушка хотела помочь Генриху подняться, но тот неожиданно запротестовал.

- Лиля, вы слишком опекаете меня. А между тем вы сами сказали, что я выздоровел.

Черное небо, опрокинутое над ними, мерцало тысячью звезд. Завораживающая тишина окутала их своей таинственной прелестью.

- Не торопитесь,- тихо сказал Генрих.- Ведь мы одни…

Он каким-то простым, естественным движением почти дружески взял ее за руки выше локтей.

- Не уходите,- прошептал он изменившимся голосом.- Мне так хорошо с вами…

Он поймал удивленный взгляд ее широко распахнутых глаз, увидел вздрагивающие губы. Сейчас только наклониться и коснуться их своими губами… Он все держал ее за руки.

А Лиля вдруг замерла. Впервые в жизни сильные мужские руки не вызвали в ней отвращения. Какое-то новое неизведанное чувство волной нахлынуло на нее. Исчезло все, и в мире остался лишь мужчина, держащий ее сейчас за руки. Мгновение они смотрели в глаза друг другу, и неожиданно Генрих привлек Лилю к себе совсем близко. Ее тугие груди обожгли его грудь. И Лиля не отстранилась, она даже – Генрих это почувствовал!- даже подалась к нему, застыла на миг в тревожном ожидании. А еще через секунду испугалась, шагнула назад.

- Господи, как поздно!- вырвалось у нее.- Идемте же, я провожу вас.

В комнате Генриха она включила торшер, закрыла окна шторами, дрожащими руками сняла с постели покрывало. Она боялась, он видел это.

- Я не нужна вам больше?

Застывший страх в ее глазах больно резанул сердце.

- Простите, Лиля, если я обидел вас. Вы боитесь меня? Отчего? Я вам неприятен? Ну дайте руку.

- Нет! Нет, нет… Пожалуйста, отпустите меня,- прошептала Лиля.- Мне пора идти.

Офицер сдержал себя.

- Доброй ночи.

Девушка поклонилась и быстро вышла.

16.

Генрих проводил ее долгим взглядом. Хотелось остановить ее, удержать, но он благоразумно решил не спешить. Он долго ходил по комнате, превозмогая боль в ноге и курил сигарету за сигаретой.

Он все чаще думал о Лиле. Она нравилась ему, но это чувство, скорей, походило на обычное мужское желание. Она волновала его. Такую красавицу он видел впервые. В ней все казалось совершенным: точеная шея, горделивая посадка головы, грудь под трикотажным платьем, чудные волосы…

Генрих ценил в женщинах их красоту. Привыкший к их вниманию, избалованный любовью, он никогда не обращал внимания на их душевные качества. В этой русской девушке он заметил ясный ум, образованность, характер. Он впервые столкнулся с женской добротой и сердечностью и оценил это.

Внимательный Генрих наблюдал за девушкой и не находил в ней ничего, что могло бы показаться неприятным. Когда она склонялась над ним, поправляя подушку или бинтуя плечо, и он видел ее совсем близко, им овладевало грубое сумасшедшее желание притянуть ее к себе. Это было бредом – думать о женщине в то время, когда он еще не мог ходить, когда страшная боль разрывала изувеченную ногу. И ему приходилось сдерживать себя.

Где-то глубоко внутри сидел еще и страх, что Лиля оскорбится, оттолкнет его, как это сделала Элен…

И Генрих ходил, сжав зубы от боли. Ходил, упорно тренировал ногу, безропотно выполняя все распоряжения доктора – так хотелось ему снова стать прежним, полным сил и энергии мужчиной. О Лиле, конечно, он не думал серьезно. Она лишь подтягивала его, заставляла играть кровь, будоражила воспоминания и не давала забываться.

Иногда Лиля представлялась ему совсем девочкой, оторванной от семьи, юной и неискушенной в жизни. Но она была умна, не по годам вдумчива, хорошо знала литературу и историю. С ней было интересно поговорить, поспорить, поделиться впечатлениями от прочитанной книги. Как-то незаметно он стал ждать ее прихода и поглядывать на часы, если она задерживалась.

« Что же это со мной? – подумал Генрих.- Все на свете исчезло, пропало, унеслось куда-то, и осталась только она, милая, пленительная, как фея из сказки. Лиля…»

Им овладел азарт. Так всегда бывало, когда он начинал любовную игру с нравящейся ему женщиной.

« Она будет моей»,- сказал он сам себе и улыбнулся предстоящему приключению.

Если бы Лиля сказала « нет», Генрих оставил бы ее в покое. Он не мыслил близости с женщиной без ответного чувства. Но она не скажет «нет».Он нравится ей. Ведь не отстранилась же она, когда он обнял ее. Замерла, застыла, чуть подалась навстречу… он почувствовал это, он не мог ошибиться, было то, едва уловимое ответное движение. Было! И глаза ее, удивленные, распахнутые глаза, они не могли солгать, было в ту минуту что-то, толкнувшее их друг к другу. И вдруг этот ее страх. Чего она испугалась?

Генрих налил воды из графина, выпил и снова закурил.

« Глупая девочка,- с необычной нежностью подумал он.- Отчего она так испугалась? Я неприятен ей? Хромой, изувеченный… К тому же я для нее – враг, фашист, убийца».

Он сел на

« Ушла…- с тоской подумал Генрих.- А ведь она совсем рядом в доме, а я не могу ее увидеть. Почему? Так что же со мной, черт возьми? Я влюблен? Влюблен?..»

А Лиля в страшном смятении вбежала в свою комнатку, села на кровать и закрыла пылавшее лицо руками.

Что это? Что это было? Ведь было же что-то, толкнувшее ее к немецкому офицеру, заставившее забыться на мгновение. Она испытала неведомое прежде чувство, тревожное и волнующее. Было безумное желание прижаться к его груди, покориться его ласкам.

Что же это?

Лиля нервно сжимала холодными, как лед, пальцами виски, дрожа, словно в ознобе. Она еще боялась признаться себе в этом чувстве, которое уже теплилось в сознании. Она боялась этого чувства, ее привела в ужас одна мысль, что может полюбить немецкого офицера.

- Мама, мамочка, что же я делаю? – вырвалось у нее.- Господи, помоги мне! Ведь он враг, фашист. Ведь не будет мне прощения. Нет, нет… Никогда!

Ей вдруг вспомнилась Маргарита, эта гордая испанка, застывшая в немой скорби над бездыханным телом возлюбленного. Вот как надо расправляться с врагами Родины! А ты, комсомолка, дочь командира, неужели уступишь этой наследной принцессе в твердости духа?

Но Генрих снова и снова навязчиво лез в душу, и от этого было никуда не деться. Нет, он не такой, как все. Он хороший, добрый и ласковый. Что ему стоило взять ее сейчас, грубо и просто, как свою рабыню? Это неожиданное объятие на балконе было несмелым и сдержанным, а сильные руки так нежны…

- Люблю,- прошептала она, вздрогнула от этого слова, но упрямо повторила: - Люблю…

Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. До войны Лиля с удовольствием появлялась в театрах и на концертах с блестящим военным моряком, оставаясь спокойной и ровной. Робкие поцелуи при прощании можно было назвать почти целомудренными.

« Люблю,- повторила она мысленно.- Но ведь он уже взрослый мужчина. Сколько ему? Лет тридцать пять? У него, наверное, и женщины были… А я? Что же я? Кто я? Если б он все знал про меня…»

Лиля даже застонала от страшной мысли о старом Рутенберге. Знает ли о нем Генрих? Ведь это не секрет для всего дома. Наверное, не знает, иначе бы не церемонился с ней.

« Вы боитесь меня? Отчего?»- так он спросил. Он желал ее. И она… она его желала. Боже, что же делать? Ей не деться от этого никуда. Наверное, это зрело в ней давно, оттого и ласки старого барона стали в последнее время особенно непереносимы. Однажды, поздно вечером, пробираясь в спальню к Рутенбергу, она едва не наткнулась на Генриха, выходившего из библиотеки. Лиля тогда успела юркнуть обратно на лестницу, похолодев от стыда и страха. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Уже давно в коридоре никого не было, а она все стояла на ступеньках полутемной лестницы, стараясь унять предательскую дрожь в ногах, не в силах сделать шаг в комнату, где ждал ее хозяин.

Лиле вдруг отчетливо вспомнился один недавний эпизод. Проходя с Генрихом по коридору, они увидели Зосю. Непричесанная, с большим животом, она мыла лестницу. Никогда не забыть Лиле брезгливый взгляд Генриха, брошенный на бывшую любовницу отца. Этот взгляд мучил ее, не давал покоя. Вот так же брезгливо посмотрит он и на нее, Лилю, когда узнает всю правду. А он узнает. Чем она сможет оправдаться? И поймет ли он ее?

17.

Утром Генрих не смог встать на больную ногу. Ступня опухла и покраснела, кружилась голова. Ногу дергало, рвало на куски страшной болью.

Лиля пришла в половине десятого. Едва она увидела Генриха, в халате лежавшего на постели, она сразу подумала о неладном и бросилась к нему.

- Что с вами, Генрих? Нога?

-Да вот… опять,- виновато сказал офицер.

Лиля прощупала пульс, осмотрела ногу. В одном месте открылась рана, и девушка обработала ее.

- Генрих, милый, потерпите! Нужен массаж. Пожалуйста, потерпите.

Лиля так явственно чувствовала боль этого человека, что, глотая слезы, закусила губу. Но нельзя раскисать. Надо быть спокойной. Она приподняла его ногу повыше и достала нужную мазь, чтобы снять воспалительный процесс.

Что же это? На гангрену не похоже, она не бывает так неожиданно. И температура поднялась. Ведь еще вчера все было хорошо… Вызвать профессора? Но он на несколько дней уехал в Берлин.

…Генрих почти терял сознание, на лбу выступила испарина, пальцы судорожно сжали простыню. Лиля бросилась к аптечке, достала морфий.

- Что? – очнулся офицер.- Не надо…

- Молчите! – прикрикнула Лиля.- Давайте руку!

Все поплыло, закачалось перед глазами, и он будто провалился куда-то… Весь день Генрих метался в жару, скрипя зубами и бормоча что-то непонятное. В проблесках сознания, в полубреду возникали то Лиля, то отец, то вдруг Бригитта.

И действительно, после обеда приехал Рутенберг, а затем Бригитта. Оба были встревожены состоянием Генриха. А Лиля не отходила от больного, то делая массаж, то вводя необходимые лекарства.

- Что это, гангрена? – хмуро спросил барон.

- Не думаю. Господин офицер много ходил вчера по парку и, вероятно, устал.

- А жар?

- Все взаимосвязано. Это бывает.

- Может быть, вызвать Ланге?

- Давайте подождем до утра. Думаю, все будет хорошо.

Лиля успокаивала барона, но сама очень волновалась. Если бы не присутствие Рутенберга и вертевшейся около брата Бригитты, она бы не выдержала, припала к горячему телу Генриха и разрыдалась…

Вечером она сделала последний массаж, дала больному снотворное, и измученный Генрих уснул. Ушла к себе Бригитта. Барон попросил девушку подежурить возле сына и с сожалением пошел спать.

Лиля осталась одна. Спало то огромное напряжение, не оставлявшее ее целый день, страх за Генриха и присутствие барона, не спускавшего с нее глаз.

Офицер спокойно спал. Она укрыла его ноги легким одеялом, упала рядом на колени и прижалась мокрой от слез щекой к его беспомощной руке, еще вчера такой сильной и ласковой.

Генрих проснулся рано утром свежим и бодрым. Нога не болела, жара не было. В кресле у столика дремала Лиля, уронив на колени книгу. Она почувствовала, что он проснулся, подошла, тронула лоб, осмотрела ногу и осталась довольна. Опухоль спала, пальцы двигались нормально.

- Очень было плохо вчера? – спросил Генрих. Лиля кивнула.- Ничего не помню.

- Да.

- И Бригитта?

- Да.

Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал.

- Вы не сердитесь на меня, Лиля? – улыбнулся он.

Она покачала головой, ощутив рукой колючую небритую щеку. Она не знала еще, как вести себя.

- Лиля, идите немедленно отдыхать. Я отлично себя чувствую, только очень хочу спать, вы мне, наверное, дали снотворного.

Генрих действительно, заснул и спал почти до самого обеда. В приятной полудреме он заметил Лилю, мягкой тряпочкой протиравшую стекла шкафа. Некоторое время он наблюдал за ней, прикрыв глаза, ему приятно было видеть ее, красивую, стройную, с точеными ножками в туфельках. Он уже хотел окликнуть ее, представляя, как она улыбнется, подойдет к нему, тронет лоб ласковой рукой…

В это время вошел отец своей слегка шаркающей походкой, поправил сыну одеяло и , думая, что тот спит, подошел к Лиле. Генрих с ужасом увидел, как отец обнял ее, прижал к себе, что-то нашептывая, затем наклонился и стал целовать ее шею. Лиля отворачивалась, но барон держал ее крепко. И вдруг ее взгляд встретился с взглядом Генриха, она растерялась, испугалась и высвободилась из объятий Рутенберга.

Офицер сделал вид, что только что проснулся. Барон подсел к сыну.

- Ты заставил нас поволноваться, Генрих. Если бы не Лили… Что она только не делала! Ночь просидела около тебя. Как ты себя чувствуешь?

- Я хорошо спал, а ногу Лили сейчас посмотрит.

- Ты много ходил? Дитц сказал, что ты спускался в парк.

- Да, захотелось проветриться. Я не отдохнул там, в этом все дело.

Лиля подошла, спокойная с виду, с легким румянцем на лице, осмотрела ногу, сделала легкий массаж. Руки ее дрожали, она боялась взглянуть на Генриха. Закончив процедуры, она сказала, что он может вставать, и вышла. Надо было сервировать стол к обеду. Она, до странного спокойная, пошла в столовую, механически выполняла все, что требовалось, а в мозгу билась одна-единственная мысль: « Он все видел. Все понял. Все понял».

18.

Генрих был взбешен. Единственно, чего он хотел, это остаться одному и дать волю своему гневу. Но как назло, отец долго не уходил. Он вообще был разговорчив, а сейчас ему непременно хотелось выложить все городские новости.

Офицер поднялся, накинул длинный халат и прошелся по комнате, осторожно ступая и опираясь на палку. Нога не болела. Да, Лиля вчера сделала все возможное…

- Пора бы обедать,- заметил он отцу и криво усмехнулся: - Двое суток не ел.

Он направился в ванную, надо было привести себя в порядок. Там он шагнул к большому зеркалу на голубой кафельной стене, долго всматривался в свое осунувшееся лицо. В глазах стояла кошмарная сцена, он снова и снова видел, как отец обнимал Лилю, трепетную, испуганную… целовал ее шею, и она не смела вырваться. Старый бабник! Да неужели это возможно?

Все кипело в нем. Что это – злость? Ревность? И кто была ему Лиля? Генрих, наверное, солгал бы, если бы сказал, что думал о ней серьезно. Скорей всего, он, давно не видевший женщин, просто невольно потянулся к милой девушке, ухаживающей за ним. А если учесть то, что она необычайно красива и неглупа, то нечаянное приключение обещало быть приятным.

С отцом Генрих всегда был дружен, на его связи с женщинами смотрел сквозь пальцы, как на простую человеческую слабость, хотя и жалел мать. Но теперь это взбесило его. Стало страшно за эту юную девушку. Если отец положил на нее глаз, вряд ли он оставит ее в покое.

В дверь стукнула Бригитта, позвала обедать. Генрих начал бриться. Хмуро глядя в зеркало, он вспомнил, как хорошо и просто было все в тот тихий звездный вечер, всего два дня назад. Лиля …совсем близко, казалось, протяни руку - и она твоя. Почему же сейчас так больно на сердце?

После холодного душа Генрих заставил себя успокоиться и стал одеваться. Все сидели за столом, когда он вошел в столовую, в светлом костюме, свежий и аккуратный. Лиля, в белом фартучке и наколке, опустив глаза, разливала суп.

За обедом, как всегда, неторопливо разговаривали.

- Что тебе написал Рейхенбах? – спросил старый Рутенберг сына.- Насчет будущей службы?

- Да. Он предлагает мне один из отделов в Управлении, - ответил Генрих.

- И что?

- Надо подумать.

- Что тут думать? – удивилась Бригитта.- Ведь это Берлин. Неужели тебе не надоело мотаться по всему свету?

- Это было моей работой, Брит,- спокойно сказал офицер.- Я жил ею и был доволен.

- Ну не в отставку же тебе выходить?

- А что? Отец найдет мне местечко на фабрике.

Ганс фыркнул и засмеялся. Барон улыбнулся и не торопясь подлил в бокалы вина.

- Пока идет война, надо быть полезным нации,- сказал он.- А ты прирожденный разведчик. Оставайся в Берлине, это будет разумнее всего.

- Слава Господу, до конца войны осталось немного,- громко заявила баронесса, покосившись на Лилю.- В наших руках весь юг России. Скоро падет Сталинград, и Москве ничего не останется делать, как сложить оружие.

Генрих краем глаза заметил, как вздрогнула Лиля.

- Как твои дела, Ганс? – спросил он, решив переменить тему.- Ваш фельдфебель по-прежнему гоняет вас до седьмого пота?

Юноша стал рассказывать о последней учебной тревоге. Генрих отпил вина и делал вид, что слушает. Отец сидел напротив него, и Генрих впервые за последнее время вдруг обратил внимание, как он стар. Редкие полуседые волосы, выцветшие глаза, морщины на лице, нудный монотонный голос, худые руки… И эти руки посмели сегодня прикоснуться к Лиле!

Офицер еле досидел до конца обеда, стараясь ничем не выдать своего настроения, затем вышел на балкон. Ганс предложил сыграть в шахматы, и они устроились здесь же, за столиком.

Из раскрытых дверей столовой доносился звон бокалов, это убирала посуду Лиля. Теперь, когда Генрих стал ходить, они виделись реже, девушка опять стала больше занята работой по дому. Она только следила за ходом лечебной гимнастики и делала массаж. Лиля придет к нему вечером, в восемь - привычный осмотр, массаж, укол, чай или сок перед сном. И хоть несколько минут вдвоем…

Рядом в вазе благоухали розы, те самые белые розы, которые он преподнес Лиле. А вот здесь сидела она, здесь платочком стирала кровь с его исколотых пальцев.

Он опять подумал об отце. Слишком хорошо Генрих знал его, чтобы сомневаться в намерениях.

« Я должен что-то предпринять,- подумал он.-

После шахмат Генрих пошел к себе, раскрыл книгу, но ему не читалось. Он взял палку и вышел в коридор. Из комнаты Ганса доносилась музыка, кажется, к нему приехали приятели. Прошаркал к себе в кабинет отец. В библиотеке говорила с кем-то по телефону Бригитта. Лили нигде не было видно.

Как никогда, хотелось ее увидеть. Генрих несколько раз выглядывал в коридор, пока, наконец, не заметил ее, промелькнувшую с подносом у комнаты Бригитты. Он, осторожно ступая на больную ногу, пошел к лестнице, закурил и стал ждать.

Лиля, заметив его, вздрогнула, но заставила себя казаться спокойной.

- Вам что-нибудь нужно? – спросила она.

Все, что хотелось сказать, вдруг вылетело из головы. Они стояли почти посреди коридора, у всех на виду. Совсем рядом, за стеной смеялись мальчишки. Лиля невольно оглянулась. Дверь в кабинет хозяина была приоткрыта.

Генрих взял ее за руку.

- Я хотел вас увидеть,- сказал он тихо.- И ничего не мог с собой поделать.

Девушка шагнула было назад, но офицер удержал ее сильной рукой.

- Лиля, вы отца боитесь? – спросил он.- Что он хочет от вас?

- Забудьте все! – вырвалось у нее.- Вас могут увидеть… Пустите!

- Вы напрасно недооцениваете мои возможности. Я поговорю с ним, и он оставит вас в покое.

Он заметил только, как исказилось, словно от боли, ее лицо. Хлопнула где-то дверь, и Лиля, отпрянув, почти бегом побежала вниз по лестнице.

Генрих с досадой проводил ее взглядом. Опять ушла. Кого она боится? Барона? Его, Генриха? И он тоже хорош. Увидел – и словно онемел. Такого с ним еще не бывало. Неужели эта девушка так нравится ему? Глупо, конечно. Кто она – русская пленница, низшая раса, как кричат о том газеты и радио. Даже умные и образованные славянские женщины существуют только для развлечений, так любил повторять Рейхенбах. Только для развлечений…

Офицер оперся рукой о холодный мрамор лестницы. Да он и сам хотел только развлечься. Что общего могло быть у него, потомка древнего арийского дворянства, с русской малоразговорчивой девушкой, пусть неглупой и хорошо воспитанной, но насквозь пропитанной коммунистическим духом? Она ведь наверняка, еще и комсомолка, эта дочь красного командира. Внимательный Генрих замечал, как хмурились у нее брови на какие-нибудь реплики Бригитты или отца. Как же эта девчонка должна ненавидеть их всех за свою неволю!

И все же его неодолимо влекло к ней. Начитанная, вдумчивая девушка, сама не ведая этого, вдохнула в Генриха веру в жизнь. Сколько долгих часов они провели в разговорах, спорах, обмене мыслями! Он тогда еще почти не ходил, и его единственной «нянюшкой» была Лиля. Ласковые ее руки умели снять боль, успокоить, а грустные глаза заставляли задумываться. Да, она казалась ему пришелицей из другого, чужого мира, но она понимала его, Генриха, понимала его тревоги, страх перед будущим и жалела его.

Генрих вспоминал, как сегодня утром, проснувшись, он поцеловал ее руку, и она позволила поцеловать ее. Как наяву, он ощутил девичьи нежные пальчики на своих губах. Им было хорошо в ту минуту. И вдруг отец все разрушил. Как посмел он обнять девушку, которую желал Генрих! Опять заныло сердце. И Лиля не смела вырваться, она уворачивалась от поцелуев, но вырваться не смела.

И вдруг… простая и вместе с тем чудовищная мысль пришла ему в голову. Глупец! Как он мог подумать, будто отец лишь сегодня впервые обнял Лилю! Ведь девушка уже полгода живет в доме. Болван, а не разведчик! Да отец приобрел ее в лагере специально для себя. Горничная – как же! Она его любовница! Глупец, какой глупец! Не понять такого пустяка!

Он застонал даже от этой страшной догадки. Не в силах больше оставаться в неведении, он решил пойти к Бригитте.

« Она мне все расскажет»,- подумал он.

19.

Он стукнул к ней в комнату и вошел. Сестра лежала на кушетке, листала журнал и курила.

- Помнишь Гюнтера из Дортмунда? – спросила она, предложив брату сесть.- У него ресторанчик у вокзала.

- Да, конечно,- ответил Генрих.

- У него траур. Погиб младший сын.

- Где?

- В России.

- Жаль. Я видел его в Варшаве в сорок первом.

Генрих лениво листал журнал. Бригитта внимательно посмотрела на него и вдруг спросила:

- А что у тебя с Элен? Она перестала писать тебе.

- Банальнейшая история,- усмехнулся офицер.- Мы поняли, что не подходим друг другу.

- Ранение твое ей не подходит,- пробурчала баронесса.- Знаешь, она мне никогда не нравилась, эта Элен. Гордячка!

- Ну-ну-ну…

- Да! Немецкие женщины всегда отличались верностью. Вот ее брат, Пауль, совсем другое дело. Сколько в нем мужества, силы, обаяния! Настоящий ариец. Да! Знаешь, генерал Зондерман… Ты бывал у него, у него особняк на Фриденштрассе… Такой скандал! Он живет с певичкой из ночного кабаре.

Генрих терпеливо ждал, пока Бригитта выложит все дюссельдорфские сплетни и можно будет поговорить о Лиле. Но сестра сама помогла ему в этом.

- Вчера ты напугал нас. Приезжаю – о, боже! Ты в бреду!

- Да, могло быть хуже, согласился Генрих.- Лили, бедняжка, просидела возле меня всю ночь.

- С тобой она просидела, а вот прибрать комнату второй день не может,- проворчала Бригитта.- Бездельница!

- Брит, ты несправедлива к Лили. По-моему, она прекрасно справляется со своими обязанностями.

- Конечно. И даже с интимными.

- Что ты имеешь в виду? – похолодел Генрих.

- То, что она живет с отцом. А ты не знал, что она каждую ночь мимо тебя шастает к нему в спальню? Тебя это не волнует?

- Меня это не волнует,- спокойно ответил офицер.- Не имею привычки заглядывать в чужую постель. И тебе не советую волноваться. Она не первая у нашего папаши.

- Эту потаскуху перепробовал весь лагерь,- зло сказала Бригитта.- Кто только не валялся с ней на нарах! Мне Шток рассказывал, я видела его в Эрфурте. Он сам с ней неделю забавлялся, а потом предложил отцу. Шток… помнишь его, такой волосатый?

- Помню. Прости, душечка, я пойду отдыхать. Советую не думать об этом.

Генрих потрепал сестру по щеке, взял палку

А лагерь? Лагерь, нары, пленные женщины… И Лиля среди них, такая красивая, доступная любому офицеру или солдату. Шток, начальник этого лагеря… Тот был родом из Дюссельдорфа и Генрих знал его, бывшего гестаповца, мучителя и садиста, толстого, вечно пьяного. Страшно было представить Лилю в его руках,. Но еще страшнее – знать, что это происходит здесь рядом, на его глазах…

Генрих подошел к лестнице, стал там, где час назад держал Лилю за руку, и откуда она пробежала вниз. Достал сигарету и удивленно заметил, что дрожат руки.

Странно, отчего-то вспомнилась Зося, такая, какой он видел ее недавно: оборванная, грязная, с большим животом. Думалось о Лиле, а перед глазами стояла Зося, бывшая любовница отца. Чудовищное сравнение – Лиля и Зося…

Вспомнилась встреча с братом осенью сорокового года в Кракове. Вальтер, тридцативосьмилетний штандартенфюрер СС, был несколько дней дома, в Дюссельдорфе. Он рассказал Генриху, что у отца новое увлечение – семнадцатилетняя шляхтяночка Зося.

- Глупа, как цапля,- говорил он.- Но, скажу тебе, весьма мила. Маленькая, пухленькая, лопочет что-то по-польски. Я с ней две ночи переспал, пока отца не было. Там ее мой Ганс в каждом углу тискает. Весь в меня, мерзавец! Я ему сказал, чтобы деду на глаза не попадался.

Генрих закурил и медленно пошел к себе. Все в нем кипело. Конечно, Бригитта, как всегда, преувеличила, но Шток… Вспомнилась одна дружеская гулянка в сороковом, где тот цинично хвастался, что и он, и его солдаты обеспечены женщинами до конца войны.

Генрих подошел к раскрытому окну. Навязчивый аромат роз доносился из цветника внизу и заставлял сжиматься сердце. Так плохо ему было, когда умерла мать. Сейчас он ощущал в себе похожее чувство непонятной потери… Чтобы заглушить его, он сел к столу, раскрыл книгу, но читать на смог. Строчки прыгали перед глазами. Видеть Лилю было бы больно, но помимо своей воли он прислушивался, ожидая ее легких шагов. В восемь часов она делала Генриху вечерний массаж. Обычно она входила, тихо постучав, серьезная, сдержанная, раскладывала на столике медикаменты, а когда невольно отвечала на его улыбку, весь ее облик излучал искренность и какую-то беззащитность.

На душе было гадко. Он вспомнил, как однажды наткнулся в кабинете отца на порнографический журнал. Он тогда лениво полистал его и усмехнулся. Его никогда не привлекали подобные издания, он чувствовал к ним нормальную брезгливость здорового мужчины и подумал, что отец до сих пор еще верен своим увлечениям.

Лили долго не было. Она пришла почти в десять, когда в доме воцарилась тишина.

- Что так поздно, Лиля?

- Извините… Как ваша нога?

- Хорошо.

Она избегала его взгляда и казалась чем-то напуганной. Раза два она настороженно оглянулась на дверь.

« Неужели это правда?»- спрашивал сам себя Генрих глядя на нее. Красивые руки ее ловко готовили лекарства. Кольца каштановых волос, заколотых на затылке, открывали высокую шею. Так кто она, эта девушка – ангел или демон? Хотелось взять ее за руки, заглянуть в глаза и спросить: « Это правда?»

Неслышно открылась дверь, и вошел Рутенберг в халате и ночных туфлях. Лиля мгновенно напряглась и насторожилась, точно зверек, почуяв опасность.

- Лили, ты здесь,- сказал барон своим протяжным голосом.- А я звонил тебе вниз.

Он прошел к столику, устроился в кресле, видимо, не собираясь уходить.

- Генрих, ты помнишь Отто Клаузена?

- Советник юстиции? Из Мюнхена?

- Да, да. Я получил приглашение на его юбилей.

- Семьдесят? – спросил Генрих.

- Да. Но крепок еще, крепок. Пожалуй, числа двадцать шестого я поеду. И заодно навещу бедняжку Матильду. Ей надо помочь в кое-каких банковских делах.

Генрих опять невольно подумал, как сдал отец после смерти Вальтера, новые морщины легли вдоль рта, сгорбилась прежде прямая спина, хотя внешне он был довольно крепок и бодр.

Лиля собрала все свои силы, чтобы казаться спокойной. Она медленно и сосредоточенно делала массаж. Словно оборвалось что-то в душе. Вчера, когда приехал хозяин, ему не удалось даже приласкать ее. Днем он, улучив момент, шепнул Лиле, что ждет ее после десяти. Невыносимо было думать о предстоящей ночи. Генрих, ласковый и милый, стоял перед глазами. Она вспоминала его сильные руки, притянувшие ее к себе… и замирала от волнения. Он нравился ей, ох, как нравился, несмотря на собственное внутреннее сопротивление. Его темные бархатные глаза завораживали, тянули к себе, и Лиля ничего не могла с этим поделать. « Как хорошо мне с ним было,»- думала она с тайным сожалением, что оттолкнула его руки.

Старый барон был противен, как никогда. Особенно мерзким казалось привычно раздеться перед ним, ощутить его руки на своей груди, скользкий рот на своих губах. Лиля тянула время, специально опоздала на массаж, надеясь в душе на какое-то чудо.

Но чуда не случилось. Рутенберг сидел у столика и, казалось, не обращал на нее никакого внимания, говоря с Генрихом о чем-то своем. Лиля закончила массаж, закрыла ноги офицера пледом и поднялась.

- Я могу быть свободной? – спросила она.

- Лили, деточка,- повернулся к ней Рутенберг.- Принеси мне что-нибудь холодненького. Со льдом и лимоном.

- Сюда?

- Нет, в спальню.

Девушка вздрогнула. Взгляд ее, умоляющий о защите, встретился с взглядом Генриха. И в этот миг он понял все.

Рутенберг поднялся.

- Ступай, ступай, Лили. Я хочу пить.

Когда Лиля вышла, он подошел к сыну и похлопал его по плечу.

- Ты будешь отдыхать? Скоро одиннадцать.

- Нет, я почитаю,- буркнул Генрих.- Подай мне журнал.

Он не мог смотреть на отца, не мог слышать его шаркающих шагов, когда тот направился к двери. Как все просто! Она принесет ему воды со льдом и останется до утра. Как просто и как… чудовищно! Да разве можно представить их в одной постели, старого, высохшего отца и Лилю, полную молодости и красоты!

Генрих откинул плед и, волнуясь, поднялся. А вдруг – напрасные подозрения, сплетни Бригитты? Разве невозможно, что Лиля отнесет барону лимонад и спокойно выйдет? Ах, если бы это было так…

Он верил и не верил, но понимал, что сейчас узнает все. Он взял палку и вышел в коридор. Лиля уже поднималась по лестнице с маленьким подносом в руках. Заметив Генриха, она

Офицер шагнул к ней.

- Куда вы, Лиля? Зачем? Боже мой, неужели это правда?

Лиля не поднимала глаз. Щеки ее порозовели, губы были сомкнуты. Звякнул бокал на подносе.

Не промолвив ни слова, она шагнула мимо растерянно стоявшего офицера к спальне Рутенберга, толкнула дверь и исчезла за ней.

Ошеломленный Генрих не успел ее удержать. Проклятие! Да возможно ли это?

Он подошел к двери, слышно было, как что-то говорил отец, Лиля тихо отвечала. Затем Генрих услышал шлепающие шаги отца и замер. В двери два раза повернулся ключ.

Несколько мгновений офицер стоял молча, сурово сдвинув брови. Вот и все! А он-то думал, что отец на его пути. Это он, Генрих, встал между отцом и Лилей.

Он медленно повернулся и пошел к себе в комнату. Пожалуй, впервые в жизни ему было так гадко.

Он еще не разобрался в своих чувствах. Кем была ему Лиля? Чужеземная пленница, прекрасно воспитана, умна, и красива до умопомрачения… Да, нравилась ему, очень нравилась, черт возьми! Но ведь он и рассчитывал на развлечение. Какое же ему может быть дело до ее отношений с отцом?

Но отчего тогда так ноет сердце? Нет, он не был ханжой и лицемером, много видел в жизни и привык ничему не удивляться. Но в том, что он узнал сегодня, было что-то сверхгадкое, непереносимо больное.

Генрих никогда прежде не знал ревности. Многие женщины, которыми он увлекался, были замужем, но желания быть единственным у него не возникало ни разу. Вспомнилась белокурая шведка Хильда Петерсон, с мужем которой он работал в Стокгольме. Генрих никогда не задумывался, каким образом очаровательная любовница делит свои ласки между ним и супругом.

…Катарина Чезарини, Катрин… маленькая неаполитанка, помогавшая ему в раскрытии заговора против Муссолини, прирожденная Мата Хари. То, что она была на содержании министра иностранных дел, нимало не смущало Генриха.

А тут… милая сердцу русская девочка за стеной, в спальне отца, и это так больно, так нелепо, так мучительно!

И неожиданно злая мысль: дрянь, потаскуха, гадина! Что заставило ее пойти на это? Неужели желание получше устроиться в доме? Неужели права сестра? Неужели образ милой доброй девушки – обман, блеф? Неужели ничему не верить?

- Как же ты могла, Лиля? – проговорил Генрих вслух.

Он вспомнил ее испуганный умоляющий взгляд и только сейчас, в эту секунду понял, что она ждала от него помощи, защиты, а он, всегда такой уверенный в себе, растерялся, раскис, словно мальчишка. Почему, почему он не остановил ее, не задержал?

Генрих достал из бара начатую бутылку виски, налил в бокал и выпил. Щелкнул зажигалкой, закурил. Сигарета прыгала в дрожащих пальцах. Чтобы успокоиться, выпил еще, потом вышел в коридор. Из-под двери слева пробивался красноватый свет, слышен был тихий воркующий голос отца. Генрих прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Воображение ясно нарисовало ему то, что происходило сейчас за этой дверью…

Он вернулся к себе, бросился на постель, упал лицом в подушку. Страшная бессильная злоба душила его, не находя выхода. Отца он уже ненавидел. Как мог он посягнуть на юную девушку? Ведь она не любит , не может его любить! А лагерь… А Шток? Неужели все это было?

Генрих пил всю ночь. Курил, ходил по коридору, слыша приглушенные голоса в отцовской спальне. Лишь под утро он забылся в тяжелом угарном сне.

20.

Она пришла поздно утром, гордая, холодная, с припухшими от бессонной ночи глазами, утомленная ласками барона. Генрих встретил ее долгим взглядом, в котором были и боль, и ревность, и любовь.

Лиля сурово сдвинула брови.

- Ну что вы так смотрите на меня? – почти грубо сказала она.- Да! Да! Все правда! Правда!

Она молча осмотрела ногу, дала лекарства, принесла кофе и свежие газеты, стараясь держаться спокойно и равнодушно. Генрих был поражен происшедшей с ней переменой. Исчезла сказка. Перед ним была чужая незнакомая женщина, только что спавшая в постели с его отцом.

Лиля подала в столовую завтрак, проветрила спальни и спустилась вниз. Вот и все. Все кончилось, не успев даже начаться. А что, собственно, могло начаться? Кто она здесь? Жалкая рабыня, достойная только презрения. Именно так и думает о ней Генрих.

Генрих… Зачем она вчера вечером пришла к нему так поздно? Чего ждала от него? И что он мог сделать? Похоже, все случившееся было для него самого неожиданностью. Но зато теперь он знает все.

Лиля не знала, как сумела выдержать эту мучительную ночь. Никакое перо не в состоянии описать чудовищные муки стыда и бессилия. Слезы рвали горло. Она отдавалась своему хозяину, ни на секунду не забывая, что там… за дверью… остался человек, которого она почти любила. Он был дорог ей, близок, желанен. Его руки могли бы сейчас обнять ее плечи, губы – коснуться ее губ.

« Он не может любить меня,- думала Лиля.- Я падшая женщина, тварь, шлюха. Мне нужно было умереть, не доходя до такого позора. Зачем я живу? Что со мной будет?..»

Она была рада, что к Генриху нужно будет идти теперь только вечером. Не было сил взглянуть в глаза, сказать хоть слово.

Барон Рутенберг ждал гостей, к нему изредка приезжали любители виста из Дюссельдорфа и соседних имений. Лиля мелькала то внизу, то наверху, убирала в нижних гостиных, готовила напитки, коктейли, помогала Марте, сервировала стол к обеду. Потом ее позвала Бригитта, нужно было помочь ей одеваться и причесываться.

Гости барона приехали к пяти часам, шумно восторгались бодрым состоянием Генриха, поглядывали на Лилю, которая подала им сигары и аперитив. К обеду вышла Бригитта, нарядная и тщательно завитая. У нее было плохое настроение, она ждала своего поклонника, обер-лейтенанта из штаба, который почему-то запаздывал. Генрих надел военный мундир, хотя раненую ногу чуть сжимал сапог. Он старался не глядеть на Лилю, казался веселым, пил коньяк и шутил. Лиля в накрахмаленном фартучке прислуживала за столом, меняла напитки, подала жаркое, потом десерт.

После обеда разморенные мужчины отдыхали на балконе, раздраженная фройлейн, не дождавшись поклонника, ушла к себе. Барон пригласил гостей вниз, в бильярдную. Там было тихо и прохладно. Лиля подала туда минеральную воду, фрукты, сигары и вышла, плотно прикрыв двери. Она уже знала, что игра затянется до утра. Девушка стала помогать Марте Убирать посуду.

- Наша-то пани рожает,- буркнула кухарка.

- Наконец-то! – сказала Лиля.- Давно?

- Да с утра корчится, орет, разве не слышишь?

В открытые

- А кто там с ней? – встревожилась Лиля.- Может, ей помочь?

- Делай свои дела! – прикрикнула кухарка.- Пусть рожает как хочет, стерва, потаскуха. Кто только ее , суку, в доме не тискал!

Обеспокоенная Лиля перетерла посуду, смолола кофе. Было девять, когда она вымыла руки и, собравшись с духом, прошла к Генриху.

Офицер в расстегнутом мундире сидел в кресле и курил. Рядом на столике стояли пустые бутылки. Девушка тронула его за плечо и отшатнулась. Генрих был совершенно пьян. Лиля даже испугалась, таким она еще его не видела.

- Господин офицер,- сказала она.- Пора делать массаж.

- О, Лиля! – офицер попробовал улыбнуться.- Вы меня совсем забыли сегодня. Целый день где-то ходите, а я один…

- Гости, много дел, вы же видели.

- Да, я видел… я все видел. Я думал, вы будете моей, а вы – чужая…

- Пожалуйста, ложитесь, - настойчиво повторила Лиля.- Я должна осмотреть вашу ногу.

Генрих встал, пошатнулся, обдав девушку запахом виски.

- Я пьян, да! Но что я могу теперь? Как Вальтер, украсть вас у отца на две ночи? Но это невозможно….

Он вдруг грубо притянул ее к себе.

- А может быть, вы согласитесь? Ну! Я не нравлюсь вам? Лиля… Ведь все очень просто…

- Опомнитесь, господин офицер,- строго сказала девушка.- Вы совершенно пьяны.

Генрих выпустил ее из своих объятий.

- Да, я пьян… Пьян.. Но, черт возьми, я люблю вас. Эта ночь, эта кошмарная ночь…Лиля… И самое страшное, что я не знаю, как жить дальше.

- Вам надо лечь, - проговорила Лиля.- Завтра вы будете жалеть о своих словах.

- Да,- согласился офицер.- Вы правы. Надо спать. Простите меня.

В мундире он казался еще выше и стройнее. Пошатываясь, он подошел к постели, сел и стал стаскивать сапог. На раненой ноге сапог не поддавался, Лиля помогла ему.

В дверь постучали, затем вошел Дитц.

- Простите, господин офицер. Я к Лили.

- Я слушаю вас, господин управляющий, - подняла голову девушка.

- Зосе с утра плохо. Не могли бы вы, Лили, помочь ей? Мы вызвали фельдшера, но он прибудет лишь утром.

- Конечно, я сейчас приду,- согласилась Лиля.

Она бегло осмотрела ногу, дала Генриху холодного грушевого напитка, сказала, что отложит массаж до утра, и поспешила вниз. Дитц проводил девушку в барак для пленниц.

В сарае было почти совсем темно, лишь в углу слабо мерцала единственная лампочка. У стены на тюфяке корчилась в схватках Зося, рядом хлопотали женщины. Заметив горничную хозяина, они расступились.

- Но здесь же ничего не видно! – воскликнула Лиля.- Неужели больше нет огня?

Кто-то взял у охранника фонарь и осветил угол барака. Лиля подобрала подол платья, опустилась возле Зоси и осмотрела ее.

- Нет, так нельзя,- сказала она.- Надо забрать ее в дом.

Девушка подошла к Дитцу, стоявшему в дверях.

- Господин управляющий, Зосю необходимо перевести в дом. Здесь темно и грязно. Я ничего не смогу сделать.

- Если господин барон позволит…

- Господин барон позволит! – властно сказала Лиля.- Я положу ее в своей комнате.

Она вернулась к полячке и склонилась над ней.

- Зося, ты сможешь встать? Здесь нельзя оставаться, сейчас будешь рожать. Надо дойти до дома.

Лицо Зоси исказила гримаса боли, она застонала, затем стон перешел в крик.

- Зося, милая, пойдем, - мягко повторила Лиля.- Сейчас родишь, я помогу тебе.

Зося с трудом стала подниматься, женщины помогли ей. Еле передвигая ноги, опираясь на подруг, поддерживая руками опустившийся живот, она пошла к дверям. Вид ее был ужасен. От былой пышной девчонки не осталось и следа.: непричесанная, с ввалившимися глазами, постаревшая на много лет.

Зосю положили на кровать Лили. Марта, ворча, стала греть воду, а Лиля и женщина-чешка, вызвавшаяся помочь, принялись рвать чистые тряпки.

Схватки возобновились. Зося выла, корчилась в страшных потугах.

- О-о-о! Езус Мария! – стонала она, вцепившись в руку Лили.- Умираю! Ой, умира-а-аю!

Неожиданно дверь распахнулась, и вошла Бригитта, заспанная и злая. Поверх ночной рубашки был накинут шелковый пеньюар. Из-за ее спины выглядывали Дитц и испуганная Марта.

- Что это такое? – крикнула Бригитта раздраженно.- Дитц, как вы могли позволить?

- Простите, фройлейн,- начал было управляющий, но Лиля перебила его.- Зося здесь с позволения господина барона.

- Но у меня не родильный дом! Пусть рожает у себя на конюшне!

- Там темно и грязно! – с вызовом ответила Лиля.- А вашему фюреру нужны здоровые солдаты.

Марта, чешка и Литц замерли от такой явной дерзости. Фройлейн побелела от негодования, казалось, она сейчас ударит наглую горничную. Но в этот момент Зося испустила такой истошный вопль, что баронесса зло фыркнула, повернулась и пошла к лестнице.

21.

Зося родила в два часа ночи крупного мальчика ( утром его забрал в город приехавший фельдшер). Измученная женщина так и заснула в постели Лили, а сама Лиля прикорнула в большом старом кресле на кухне. В восемь девушку разбудила Марта, ее требовал барон. Лиля наспех оделась, умылась, пригладила гребнем волосы и через прихожую поспешила в бильярдную. Там было накурено, на столах карты, деньги, рюмки, окурки. Рутенберг сидел в кресле, изрядно подогретый коньяком. Он взял девушку за руку и усадил к себе на колени.

- Лили, деточка, ты так долго спала?

- Зося ночью рожала.

- С твоей помощью? Кто же родился?

- Мальчик.

- Я должен тебя скоро покинуть,- с сожалением сказал барон.- Мне надо на недельку в Мюнхен. Я буду скучать по тебе. А ты?

- Когда вы едете? – спросила Лиля.

- Дней через пять. Проводи-ка меня в спальню.

Наверху, проходя по коридору, Лиля заметила приоткрытую дверь в комнату Генриха. « Значит, уже встал,» - подумала она невольно и вздрогнула, вспомнив его вчерашнее признание.

В спальне она приготовила постель, задернула шторы. Барон лег и устало махнул ей рукой. Лиля, облегченно вздохнув, вышла в коридор, смахнула с глаз слезы и прислонилась к стене. « Пять дней…- подумала она.- Еще пять дней».

Она заметила, что стоит возле комнаты Генриха. Дверь была все так же приоткрыта. Ах, как было больно его видеть, но пора начинать утренние процедуры – часы в столовой пробили половину десятого. Она по привычке поправила платье, пригладила волосы и, постучав, вошла.

Она сразу поняла, что Генрих ждал ее. Глаза

- С добрым утром.

- С добрым утром…

Офицер поднялся ей навстречу. Он чисто выбрит, с влажными после душа волосами. Лиля, отводя взгляд прошла к столику с медикаментами, приготовила шприц.

- Вы не спали,- заметил Генрих, протягивая руку для укола.- У вас усталый вид. Что с Зосей?

- Зося родила рейху будущего солдата. А, собственно, что вам до Зоси? Кто она для вас – жалкая рабыня, к тому же бывшая возлюбленная вашего отца…

- Мне нет дела до возлюбленных моего отца! – резко сказал офицер.

Они замолчали. Лиля сделала укол, массаж и спросила:

- Вам принести завтрак? Отец только что лег, а Бригитта не вставала.

- Принесите. И кофе покрепче.

Когда девушка через несколько минут принесла завтрак, Генрих, принимая у нее из рук поднос, тихо сказал:

- Лиля, я вчера, кажется… позволил себе что-то лишнее. Прошу простить меня.

- Пустяки,- спокойно ответила девушка.

Она спустилась вниз, открыла окна в бильярдной и принялась за уборку. Из головы не выходила Зося, ее предшественница, польская девочка, которую истерзала неволя.

« Неужели и меня ждет такой конец? – думала Лиля.- Ведь должен быть этому какой-то конец…»

Она водила щеткой пылесоса по коврам и думала, думала о своей нелепой участи. И того позора, что есть, ей хватит на всю жизнь. Сколько их было, чужих рук, бравших ее! Наглых, нетерпеливых, омерзительных до тошноты. Наверное, какое счастье – отдаться мужчине по любви, добровольно и радостно. Что-то похожее показалось ей на днях… Показалось… Только показалось. Как сон, мираж, сказка… Не осталось даже той дружбы, что была между ними. Холодная отчужденность и презрение – вот ее удел. Теперь она для него как Зося, как любая дворовая девка, с которой можно запросто переспать.

Где ты, Любовь?..

22.

В три часа встали Бригитта и барон. Фройлейн не вышла из своей комнаты и потребовала обед к себе. Отец и сын обедали вдвоем. Генрих был бледен, молчалив. Те знаки внимания, которые оказывал отец подававшей блюда Лиле, едва не выводили его из себя. Рутенберг не замечал настроения сына, был весел, вслух подсчитывал ночной выигрыш.

После обеда Барон уехал играть в карты к соседу-адвокату. Генриху нужно было написать несколько писем, разобрать прибывшие из Берлина журналы, и он прошел в библиотеку. Там было тихо, уютно, клонившееся к закату солнце золотило корешки книг в высоких шкафах. Офицер сел за письменный стол, достал бумагу, конверты. Письма были деловые, в Берлин и Магдебург, одно за границу, в Стокгольм, оно касалось его работы в Швеции.

Покончив с письмами, он встал, расправил уставшие плечи и подошел к раскрытому окну. Ветерок приятно обвевал лицо, солнце уже зацепило верхушки деревьев за дальним лесом.

Генрих закурил, постоял у окна, вдыхая полный лесного аромата воздух, затем подошел к столу в углу комнаты, где лежали упакованные журналы, и стал их развязывать.

Вошла Бригитта, в коротком, под Марику Рокк, сером платье, с котенком на руках. Она подошла к брату, шутя ткнула кошачьей мордочкой ему в ухо.

- Откуда этот тигренок? – улыбнулся Генрих.

- От Марты. Забежал ко мне прямо в спальню. Дай сигарету, Генрих.

Она посадила котенка на диван, закурила и стала листать новый журнал.

- Поедешь на банкет? – спросила она.- Ты получил приглашение?

- К Швейцеру?

- Да. Надо обмыть его новые погоны.

- Не знаю, смогу ли. Иногда очень ноет нога.

Баронесса поиграла с котенком, затем заявила:

- А Черчилль подложил нам хорошую свинью. Не сомневаюсь, что это козни Сталина.

- Безусловно,- серьезно подтвердил Генрих.

- Да, да! Но скоро всему этому придет конец. Никогда еще наша армия не продвигалась вперед так стремительно. Ведь Волга – это конец России. А дальше азиаты, на которых вообще не стоит обращать внимание.

- Ты ждешь капитуляции? – насмешливо спросил Генрих.

- А ты? План фюрера – захватить юг России, уголь, хлеб, нефть, и снова пойти на Москву.

- Милая Брит, вот уже ровно год, как мы идем на Москву. За это время можно было дойти до Аляски и объявить войну Рузвельту.

- Смеешься! – грозно заметила Бригитта.- Ты что, не веришь в силу германского оружия?

Генрих в который раз молча выругал себя, с сестрой невозможно было разговаривать на военные темы. Бригитта подошла к двери, несколько раз дернула звонок.

- Эта девчонка Лили совсем обнаглела. Я ищу ее по всему этажу. Умираю, хочу кофе.

- Она, наверное, занята.

- Меня это не волнует. Она обязана являться ко мне по первому зову.

Баронесса села на диван, откинувшись на подушки и тряхнула головой.

- Всю ночь провозилась с нашей пани. Положила в свою постель, как сестру родную. Дерзит! Наглая тварь! А наш папаша без ума от этой дикой кошки. Не удивлюсь, если он подпишет ей дом в Берлине.

- Ты раздражена…

- Не успокаивай меня! Ненавижу! О-о, если бы не отец, я знала бы, что с ней делать.

Вошла Лиля, строгая, чуть побледневшая, слегка поклонилась. Генрих искоса взглянул на нее и отвернулся к журналам.

- Принеси кофе! – приказала Бригитта.- С ликером. Да побыстрей!

Через несколько минут Девушка вошла с небольшим серебряным подносом, поставила его на столик у дивана и повернулась к хозяйке, ожидая приказаний.

- Подожди. Зося еще здесь?

-Да, фройлейн. Дитц разрешил ей полежать дня два.

- Дитц? Что мне до Дитца? Пусть эта тварь убирается к себе на конюшню! Я не потерплю ее в своем доме. Мало того, что всю ночь вопила. И вообще, что значит – полежать? Пусть встает и работает! Лестница опять грязная.

- Как можно, фройлейн? – возразила Лиля.- Зося совсем слаба и измучена. Ведь вы женщина, вы должны понять…

- Как ты смеешь так разговаривать со мной! – Закричала баронесса и вскочила с дивана.- Много на себя берешь! Кто ты здесь? Шлюха! Шлюха! Потаскуха лагерная! Твое место в борделе, а не в приличном доме!

Генрих резко обернулся. Он видел, как гневно сдвинула брови Лиля. В глазах сверкнул вызов. Прямо в лицо Бригитты она громко отчеканила:

- Я не шлюха! Я пленница! И вы это знаете.

Такой дерзости баронесса не выдержала. Она шагнула к горничной и с силой ударила ее по лицу – раз! другой! третий!

- Бригитта, опомнись! – вскричал офицер.

- Во-о-он! – завопила баронесса.

Краской вспыхнули щеки оскорбленной девушки, из глаз брызнули слезы.

Побелевший от гнева Генрих, прихрамывая, поспешил за ней. На втором этаже девушки не оказалось, тогда он пошел вниз и нашел ее в одной из гостиных. Лиля рыдала, упав на диван. Она по-детски всхлипывала и шептала что-то по-русски.

Генрих бросился к ней.

- Лиля! Не плачьте, не надо. Я приношу вам свои извинения. Прошу вас, не плачьте…

Он утешал ее, как мог, сердце разрывалось от боли за нее, такую беззащитную сейчас и близкую, как никогда.

- Умоляю вас, успокойтесь… Лиля, прошу вас, простите ее.

Лиля подняла залитое слезами лицо и вне себя воскликнула:

- Простить? За что? В ваших глазах я действительно шлюха. Да! Да! Ведь все правда. В лагере меня насиловали солдаты на нарах. Офицеры… вот такие же, как вы… брали меня одну на двоих или троих. А начальник лагеря, Шток… Восемь дней… Восемь страшных дней я прожила у него под замком. Он пил сам и заставлял пить меня… Да, я шлюха! Я сплю с вашим отцом и не смею выдавить из глаз ни одной слезинки. Я рабыня. Что я могу?.. Он сказал, что если я не соглашусь, то он отдаст меня солдатам. А вы… любовь ищете у отца в постели, - жестоко усмехнулась она.- Ошиблись, господин оберштурмбанфюрер. Любовь… я не знаю, что это такое.

Ошеломленный Генрих стоял молча, слушая это страшное признание.

- Да, я боюсь, я не хочу кончить жизнь, как Зося. Я еще хочу вернуться домой… И я вернусь! Мне стыдно и больно. За себя, за вас, за всю эту мерзкую жизнь. До сих пор девчушка из лагеря стоит перед глазами… Наташа, школьница, ей было четырнадцать лет. Ее трое солдат насиловали, а мы, женщины… под автоматами… Как она кричала, эта девочка! Как она кричала! А Зося? Что вы с ней сделали? Да разве вы люди? Разве вы можете знать, сколько я здесь слез пролила? Жить не хочу! И вы такой же, как ваш отец. Видеть вас не могу! Ненавижу! Слышите? Ненавижу!

Она была почти в истерике.

- Ненавижу! Бригитту, отца вашего, вас! Уйдите! Уйдите!

Генрих, потрясенный до глубины души, повернулся и медленно вышел.

…Лиля выплакалась, умыла холодной водой покрасневшее лицо и ушла к себе. Она долго сидела, не зажигая света, пока не наступила ночь. Казалось, остановилась жизнь.

« Все. Не могу больше,- сказала она сама себе.- Это конец. Должен же быть какой-то конец.»

Она много раз видела у Генриха пистолет, он лежал в верхнем ящике бюро. Лиля умела обращаться с оружием, даже стреляла из боевых пистолетов отца. Убить Бригитту, старого Рутенберга, затем себя и этим свести счеты с жизнью. И вот тогда все кончится.

Она подумала о Генрихе, и легкая усмешка тронула губы.

23.

Взбешенный Генрих вернулся в библиотеку. Сестра допивала кофе и встретила его насмешливым взглядом. Генрих едва не ударил ее.

-Ты! – выдохнул он ей прямо в лицо.- Как ты могла! Как ты могла поднять на нее руку!

- Ну знаешь! – вспыхнула Бригитта.- Здесь я хозяйка. А дерзких слуг надо учить.

- Как ты посмела ударить ее! Девочка поставила меня на ноги, ухаживала за мной дни и ночи.

- Девочка! – зло прищурилась баронесса.- Эта девочка – шлюха! Шлюха, понимаешь?

- Бригитта! Я прошу тебя…

- Она и тебя окрутила? Ловка! Посмотреть на нее – сама скромность. Потаскуха! Ее место в солдатском притоне.

Генрих хмуро посмотрел на сестру.

- Бригитта… ну откуда в тебе, женщине, столько жестокости? Кичишься голубой арийской кровью, а чем ты лучше этой девушки? Она добра, умна, прекрасна душой.

В настороженных глазах баронессы вдруг мелькнула догадка.

- Да она тебе нравится, вот что! Эта грязная туземка! Эта тварь!

Она откинулась на спинку дивана и захохотала.

- Да ты просто дурак! Переспи с ней и дело с концом. Да, она красива, ею можно увлечься. Отец по нескольку дней не бывает дома…

- Бригитта… Ну о чем ты?

- О чем? Об этом самом. Идиот! Из-за какой-то девки оскорбляешь сестру. Спи с ней сколько хочешь, а я, будь уверен, никому не скажу. Черт возьми, пусть Ганс поделится с тобой опытом, он гораздо смелее тебя.

- Замолчи! Хоть сейчас не поливай девушку грязью.

- Генрих! Не забывай, что ты ариец и дворянин. Помни, где ты служишь.

- Помню. И мне стыдно за себя, за отца, за всех, кто мучил ее… И не тебе судить об этом. Ведь существует же какая-то благодарность человеку, который сделал тебе добро. Ведь ты ходишь в церковь. Неужели у тебя спокойна душа?

- Представь себе, спокойна.

- А у меня нет.

- И что же ты собираешься сделать ей… в благодарность? – усмехнулась баронесса.- Жениться? Прекрасный будет союз! Генрих, опомнись! Ты знаешь, как карают законы рейха за связь с неполноценными расами. Ты же вылетишь из абвера в два счета. Помнишь скандал с капитаном Рейнхардтом? И пойми, она русская, русская. От их рук погиб твой брат, Вальтер. Да за одно это я готова ее убить.

- И у нее погиб брат! – воскликнул Генрих.- И живы ли мать и отец? И что ты знаешь о русских? А Германия еще жестоко поплатится за эту войну.

- О чем ты? – испугалась Бригитта.

- Не поймешь!

Офицер шагнул к сестре и, тяжело роняя слова, сказал:

- Посмей только обидеть ее!

Он взял палку и, прихрамывая сильнее обычного, вышел. В своей комнате он устало рухнул в кресло и закрыл глаза. Хотелось напиться до бесчувствия, чтобы не видеть и не помнить.

Мысли рвались и путались, нервы были напряжены. Только теперь он понял, что пережила Лиля, эта милая русская девочка, не знавшая любви, видевшая только чужие грубые руки. Эта ее страшная исповедь! Сколько же зла должно было накопиться в доброй душе, чтобы вот так вырвалось « ненавижу!»

А ведь всего несколько дней назад ему показалось, что он небезразличен ей. Как он ошибся… За что она может любить его? Ведь он служит в одних рядах с теми мерзавцами, которые считали своим правом иметь ее. Ведь он такой же офицер, как Шток, вечно пьяный циник и садист. А отец! Его собственный отец, купивший себе любовницу!

« Я не смогу теперь взглянуть ей в глаза,- подумал Генрих.- Я, немецкий офицер, всегда и во всем считавший себя

Словно наяву он увидел перекошенное от злобы лицо Бригитты. «Шлюха! Шлюха! Твое место в борделе!»

И пощечины одна за другой…

Но что же делать? Как помочь несчастной девушке? Генрих курил сигарету за сигаретой, напряженно думая, ища выход. Он понимал, что открыто вступиться за девушку означало погубить ее. Отец в союзе с Бригиттой немедленно отправили бы ее в лагерь или даже в публичный дом.

Он провел бессонную ночь.

Лиля пришла утром, как всегда в десять, строгая, спокойная и недоступная. Волосы ее были убраны назад, в высокий узел, и Генриха вдруг вновь поразила ее красота. Черты лица ее были настолько правильны и совершенны, что эта красота казалась неземной.

Она поклонилась, положила на стол утренние газеты и сказала:

- Вас вызывает Берлин. Я соединила с библиотекой.

Генрих поблагодарил и пошел к телефону. Звонил Пауль Дитрих. Он только что вернулся из поездки в Бельгию и обещал на днях навестить друга.

Генрих обрадовался встрече с Паулем. Внезапно он подумал: а что если Лилю переправить за границу? В нейтральную страну, Швецию или Швейцарию. Пауль мог бы ему в этом помочь. Он сумел бы достать нужные документы, спрятать у себя, если потребуется. Капитан, служивший в РСХА, может многое.

Да, пожалуй, именно в этом выход. Чем еще Генрих сможет отплатить девушке за все, что она сделала для него? Пусть даже она не ответила ему взаимностью, - и не ответит! – его долг, долг честного офицера, помочь ей вернуться на Родину.

На следующий день после обеда Лиля проскользнула в комнату Генриха. Барон был в городе, Бригитта отдыхала у себ, офицер с Гансом гуляли по парку.

Ящик бюро, в котором лежал пистолет, оказался запертым. Девушка спустилась вниз, на кухне у Марты висела большая связка ключей. Лиля незаметно сунула ключи за фартучек и поспешила наверх. На всякий случай выглянула в окно: Генрих с племянником сидели возле цветника.

Стараясь не звенеть, она стала пробовать по одному ключи. Она возилась долго, вздрагивая от каждого шороха, несколько раз подходила к двери и выглядывала в коридор. Мысленно Лиля видела перепуганные глаза Бригитты перед смертью. Не будет ей пощады!

Наконец, замок щелкнул, ящик был открыт. Среди документов, денег, писем лежал небольшой блестящий « вальтер». Лиля схватила его и быстро сунула в платье между пуговицами. Холодная сталь обожгла тело. Закрыв бюро, она бесшумно спустилась вниз и спрятала пистолет под постель. Теперь надо было ждать. Она была полна решимости. Все. Это конец. Так пусть же он будет достойным.

Генрих заметил пропажу оружия к вечеру. Он просмотрел все ящики и похолодел. Сразу подумалось о Лиле. Сегодня она поразила его каким-то ужасающим спокойствием. Они почти не разговаривали, и странным казалось, что еще месяц назад они встречали друг друга улыбкой и, не таясь, говорили обо всем.

Генрих взглянул на часы. Отец должен был скоро приехать. Офицер взял палку и поспешил к лестнице. В доме никого не было, поэтому Лиля, скорей всего, сидела у себя. Где находилась ее комната, Генрих не имел представления, так как совсем не знал хозяйственных помещений. Он спустился в кухню по черной лестнице, огляделся и сразу заметил маленькую дверь. Он толкнул ее без стука.

Лиля сидела возле столика, обхватив руками голову. Она вздрогнула, когда увидела его, и резко поднялась. Мгновение они смотрели друг на друга. Офицер вошел и закрыл за собой дверь.

- Лиля, верните мне пистолет,- спокойно сказал он.- Ведь это вы его взяли.

Страх в ее глазах уступил упрямой решимости

- Пистолет! – потребовал Генрих.

Он стоял в дверях, едва не доставая до потолка, высокий, сильный. Строго смотрели его темные глаза. Лиля чувствовала, как немеют у нее ноги… Он без труда мог бы сейчас справиться с ней.

Но едва он сделал шаг, как Лиля изогнулась, быстрым движением достала из-под подушки пистолет и направила его на Генриха.

- Не подходите!

Он остановился.

- Между прочим, он заряжен.

- Я знаю.

- Что вы задумали? Это безумие, Лиля.

- Это мое право. Это все, что у меня осталось. Слышите?

- Со мной тоже сведете счеты?

- Уйдите, прошу вас,- почти без сил прошептала девушка.- Я выстрелю.

- Стреляйте,- сказал Генрих.

Он шагнул к ней, сильный, красивый, мужественный человек. Человек, который несколько дней назад одним легким объятием заставил забыть обо всем на свете… Каждый рубец на его израненном теле был обласкан ее, Лили, пальцами. А сейчас эти пальцы твердо держали пистолет. Она попятилась назад, пока не уперлась спиной в стену. Сейчас она выстрелит. Сейчас…

Он схватил ее за руку. Пальцы словно онемели от напряжения и не сразу выпустили «Вальтер». Обессиленная Лиля припала к стене и закрыла глаза.

- Я не хочу жить…- простонала она.

На белой стене белел ее стройный силуэт. Волосы разметались по плечам, глаза были полны слез. У Генриха перехватило дыхание. Он легко мог бы сейчас взять ее. Бросить на кровать, закрыть рот поцелуем… задушить в объятиях…

- Успокойтесь,- хмуро сказал он.- Жизнь одна и другой не будет

Какие-то мгновения он смотрел на нее, потом повернулся и медленно вышел.

24.

Через день, в среду, в сером шикарном лимузине приехал Пауль Дитрих. Он в элегантном штатском костюме, веселый и оживленный. Лиля только теперь как следует разглядела его. Дитрих чуть ниже ростом Генриха, строен, белокур, голубоглаз. Черты лица тонкие, изящные, на губах насмешливая , даже чуть надменная улыбка. Он почему-то не понравился Лиле, может быть, из-за нагловатого взгляда, которым он окинул ее при встрече.

Дома были все, Бригитта, Ганс, старый Рутенберг, готовящийся к отъезду в Мюнхен. К Бригитте заехали двое офицеров из Дюссельдорфа.Для гостя готовился праздничный обед. Лиля сервировала стол, Бригитта вертелась тут же, ворчала и придиралась к каждому пустяку, хотя грубостей больше не позволяла.

Был шумный веселый обед со старым французским вином

как и положено в доброй немецкой семье. Пауль рассказывал о поездке в Бельгию, о Берлине, о положении на фронте. Лиля, затянутая накрахмаленным фартучком, меняла блюда, напитки и прислушивалась к разговору. Из газет и радио она знала о наступлении фашистов на юге, но сейчас убедилась, что положение, действительно, тяжелое. Ей было не по себе. Никогда еще тревога не западала так глубоко в душу. Отчего? Оттого, что войне не видно конца? Красная Армия отступала… Немцы уверенно шли по стране, захватывая

Ныло сердце. Как трудно было держать себя в руках, слыша хохот этих мерзких людей, своих хозяев и их гостей.

« Я пропаду здесь,» - подумала она.

После обеда Бригитта с офицерами уехали в город. Генрих с Паулем спустились в парк. Лиля стала убирать в столовой. Широкие двери балкона были открыты настежь, и легкий ветерок доносил запах скошенной травы, щебетали птицы. И так хорош был этот мир, с синим прозрачным небом, запахом сена, как будто и не было в помине войны, смертей, разлуки с дорогими людьми…

Лиля собирала посуду на поднос и думала о Генрихе. Смогла бы она выстрелить в него? Генрих… единственный в доме человек, который понимал ее. Он сказал: жизнь одна, другой не будет. Да, жизнь одна, и кажется, она кончена.

Лиля отчетливо вспомнила прошлую ночь с Рутенбергом. Как всегда, тихо она прошла в его спальню и села на край постели. Барон отложил газету и внимательно посмотрел на нее.

- Что с тобой, кошечка? Раздевайся.

Лиля продолжала сидеть, словно забыв, где находится. Барон взял ее за подбородок и поднял ее опущенную голову.

- Ты мне не нравишься, деточка. Устала? Ну-ка, подбодрись.

Он налил в рюмку коньяку и заставил выпить. Затем запер дверь на ключ и подошел к сидящей девушке. Лиля покорно разделась и закрыла глаза.

- Лили, моя кошечка, ты сегодня невесела,- заговорил Рутенберг, увлекая ее на постель.- Ну-ка, улыбнись и дай мне свои губки.

Он сжал ее плечи и стал целовать.

- Ты должна быть особенно ласковой, ведь послезавтра я уезжаю и целую неделю не увижу тебя. А ты почему-то грустна. Ну что с тобой, киска? Ну скажи: «ты мой котик». Ну! «Ты мой ко-о-отик…»

Лиля вдруг, глядя в лицо склонившемуся над ней барону, сжав зубы, сказала:

- Ненавижу вас. Ненавижу.

Рутенберг даже приподнялся, так поразили его эти слова. Глаза его потемнели от гнева, но он не выпустил Лилю из своих рук.

- Вот как? – почти ласково заговорил он.- Как это мило – вдруг узнать, что моя девочка меня терпеть не может.

Он встряхнул ее за плечи, повернул к себе лицом.

- Ты напрасно ссоришься со мной, дерзкая девчонка,- усмехнулся он. - Я вижу, тебе надоело в доме. Но пока ты еще принадлежишь мне, и все равно будешь делать все, что я прикажу. И ты сейчас скажешь: «Мой котик, Я люблю тебя.»

Лиля молчала, и тогда Рутенберг схватил ее за груди и костлявыми пальцами больно сдавил соски.

- Ну, говори: « Котик, я тебя люблю.» Ну! Скажешь? Скажешь?

Лиля в каком-то исступленном упрямстве мотала головой.

- Нет! Нет! Делайте со мной что хотите, но все равно я вас ненавижу. Ненавижу!

Разозленный барон долго дергал и щипал ее кожу, пока это не возбудило его.

- Ладно, кошечка, а теперь мы поиграем с тобой. Это будет забавно…

Этой ночью Рутенберг впервые подумал о том, что сделает после приезда с непокорной пленницей, Плюнуть на деньги, отправить на конюшню и полюбоваться, как она будет извиваться в руках солдат? Или продать в Дюссельдорф в офицерский дом? За нее вполне дадут восемьсот марок. А на эти деньги он приобретет свеженькую девочку. Шток намекал, что может достать совсем невинных созданий лет четырнадцати. И барон представил у себя в постели этакую крошку, послушную и покорную…

Лиля ничего этого не знала. Она тихонько собирала посуду на поднос. Болели груди. Она понимала, что сегодняшней ночью разозлила хозяина, что дни ее в доме сочтены, и что теперь на карту поставлена ее судьба.

25.

Утром за завтраком старый Рутенберг поймал неосторожный взгляд сына, брошенный на Лилю, и впервые в нем шевельнулось подозрение. Но его уже ждала машина.

« Ладно, приеду – разберусь!» - подумал он, прощаясь со всеми.

Вскоре уехала и Бригитта, Ганса еще вчера вызвали на военные сборы. Дом опустел, как это часто бывало в последнее время.

Генрих и Пауль остались одни. Лиля принесла им в столовую кофе и свежие булочки. Дитрих окинул девушку оценивающим взглядом.

- Моя нянюшка,- ласково представил Лилю Генрих.- Я стольким ей обязан. Ее зовут Лили.

- Очень приятно,- поклонился Дитрих.- Я вас плохо разглядел в прошлый раз. Вы очаровательны, фройлейн.

Лиля не приняла комплимента. Почему-то зло подумала: «Попадись я в твои руки…»

- Я не нужна вам? – сдержанно спросила она.

- Мы погуляем,- сказал Генрих.- Отдыхайте, Лиля.

Офицеры спустились вниз и медленно пошли вдоль клумб к парку. Пахло сеном, жасмином. Генрих слушал друга, но ловил себя на мысли, что все время думает о Лиле. Эти ночи отец был дома, значит она и вчера и позавчера ночевала у него. Думать об этом было невыносимо больно.

Пауль, посмеиваясь, вспоминал последнее приключение в Брюсселе с молодой француженкой. Потом вдруг серьезно спросил:

- Ну что думаешь делать, Генрих?

Рутенберг молча курил. В конце дорожки виднелась красивая беседка, увитая плющом.

- Устал? Пойдем посидим.

В беседке было прохладно. Здесь стояли плетеные кресла и столик. Жужжал над вьюнком шмель.

- Рейхенбах предлагает тебе хороший отдел. И Канарис дал «добро».

- Я не привык к штабной работе,- мрачно ответил Генрих.

- Ерунда! – махнул рукой Дитрих.- Как тебе после такого ранения мотаться по свету? Будем вместе работать. У тебя же светлая голова. Ты – ас, прирожденный разведчик. Ну что тебя смущает? Что-нибудь случилось?

- Случилось страшное,- тихо ответил Генрих, крутя в пальцах зажигалку.- Я потерял веру.

- Веру? Во что?

- В себя. В любовь. В справедливость. В людей.

- Ну, дружище…

- Скажи,- остановил его Рутенберг.- В чем смысл войны, которую мы ведем?

- Ты так спрашиваешь, словно не знаешь, к чему пришла страна в тридцатом году.

- Знаю. Кризис. Значит, с точки зрения военной экономики наша совесть должна быть спокойной.

- Генрих, я знаю, что тебя мучает,- сказал Дитрих.- Голод, карточки, насилие. Но иначе нельзя. Вскоре мы получим богатые восточные земли.

- Ты думаешь, Россия отдаст нам эти земли? – спросил Генрих.- Ровно год мы топчемся там, а войне нет конца. Где Ленинград, Москва? Мы поверили фюреру и бросились на Россию, как

- Думаешь, Германия проиграет? – недоверчиво спросил Пауль.- Ты что? Мы дошли до Волги…

- И увязнем там. Подумай, Пауль, любое другое государство, потеряв такие территории, прекратило бы свое существование. А Советский Союз? Это парадоксально, но война вызвала небывалое развитие этой страны, новый подъем экономики…

- Ты становишься коммунистом,- усмехнулся Пауль.

- Нет, я констатирую факты. Я отнюдь не поклонник Сталина, но меня всегда удивляло, откуда русские находят силы так упорно сопротивляться? Еще в сорок первом советские войска сорвали план прорыва к Киеву. А Брестская крепость с горсткой пограничников!

- Фанатизм! – изрек Дитрих.

- Причем здесь фанатизм? Моральное состояние русской армии выше, чем у немецкой. Там в тылу с нами воюют даже дети и женщины. А Ленинград! Да жители скорее перемрут от голода, но город не отдадут. А у нас? Ты сам рассказывал, что делается в гестапо, СД.

- В сущности, ты прав, Генрих,- покачал головой Пауль.- Это невероятно, но Русским удалось сохранить свой военно-экономический потенциал. А пока он существует, страна непобедима. Пример тому – их новое ракетное оружие. И не надо меня убеждать в ошибках наших стратегов и политиков. Я сам многое вижу и понимаю, несмотря на то, что сижу в Берлине. Но, даст Бог, мы еще сумеем что-либо изменить.

- Я не верю в это!

- Не твоя ли русская коммунисточка проводит с тобой политзанятия? – прищурился Дитрих.

- Напрасно ты так. Этой девушке столько пришлось хлебнуть, что хватило бы на полжизни.

- Кто она такая? Немецкий она знает в совершенстве. Настоящий баварский диалект.

- Ее отец – генерал где-то на Ленинградском фронте, мать из дворянской профессорской семьи.

- А как она сюда попала? Была в лагере?

- Да.

- Понятно,- присвистнул Дитрих.- Красивая… Она нравится тебе?

Генрих сорвал свисающий листок вьюнка и стал крутить его в пальцах.

- Помоги мне, Пауль. Я хочу переправить ее за границу.

- Куда?

- В спокойное место, Швейцарию, Швецию. Это очень трудно?

- Попробуем. А ты не боишься неприятностей за связь со славянкой?

- Пусть она будет арийкой,- улыбнулся Генрих.- Ты сам сказал, что у нее баварский диалект.

- Все-таки, она нравится тебе?

- Это сильнее. Наверное, я люблю ее. Люблю и ревную. Это чудовищно, Пауль, но отец… купил ее себе. Он… принудил ее к близости.

- Дикость какая-то! – проворчал Пауль.

- Я должен помочь ей, иначе не прощу себе этого никогда. Девчонка столько сделала для меня…

- Ну хорошо,- подумав, сказал Пауль.- Но это возможно лишь дней через… восемь-десять, не раньше. Тебя это устроит?

Генрих развел руками.

- Согласен. Кроме тебя мне некому помочь, я оторван от штаба.

- А она? Как она к тебе относится?

- Не знаю…- просто ответил Генрих.- Вот ты сказал: красивая. Она не просто красивая, мы понимали друг друга. Я и не догадывался об отце… И вдруг, как ножом в сердце! Больно, стыдно… Как она может относиться? Ненавидит всех нас…

- И тебя? Не уверен.

Генрих сдвинул брови и нахмурился.

- А я уверен.

Лиля накрыла стол к обеду на двоих, расправила в низкой вазочке несколько свежих фиалок, поставила бутылку вина, затем вышла на балкон и поискала взглядом офицеров. Увидев Генриха, она порадовалась, что он с каждым днем ходил все увереннее, хотя и не мог еще долго быть на ногах.

« Вот через неделю приедет барон, и, скорей всего, я больше не увижу тебя никогда,- сказала она мысленно, глядя на этого, до боли близкого человека.- Куда Рутенберг отправит меня? В какой бордель? Вот и конец всему…»

Да, это был конец, и сегодня ночью Лиля поняла это окончательно. Барон грубо и больно схватил ее за волосы и ткнул лицом на постель. Такого не было никогда…

« Эх ты! –думала она про себя.- Даже покончить с собой не сумела… Вот теперь пропадешь здесь. И никто не узнает, где сгинула Лилька Воронцова. Жаль, что ничего не успела в жизни сделать…»

Когда офицеры поднялись в дом, Лиля встретила их и спросила, когда подавать обед. Генрих с улыбкой подал ей пышную лилию и сказал, что через полчаса.

Она спустилась в кухню, помогла Марте смолоть кофе, взбила мусс, потом отправила наверх закуски и пошла звать к столу. Она тихонько подошла к неприкрытой двери и уже хотела постучать, как вдруг от одной фразы Дитриха бешено заколотилось сердце.

- Ты пойдешь на конфликт с отцом,- услышала она его приглушенный голос.

- Причем здесь я? – отвечал Рутенберг.- Разве мало случается побегов?

- В конце августа меня посылают в Стокгольм. Вот удобный случай захватить Лили с собой. А до этого поживет у меня в Берлине.

- А документы?

- Достану. Генрих, не волнуйся. Вспомни Испанию. Какие дела мы там с тобой обделывали, а?

Лиля стояла, вжавшись в стену, затаив дыхание. Что же это? Ведь это о ней, о ней!

- Давай обдумаем все детали,- говорил тем временем Пауль.- Какова охрана у ворот? Куда лучше всего подъехать на машине?

- Здесь, в трех километрах, за лесом проходит шоссе « Дортмунд – Мюнхен». Я думаю, там ждать безопаснее всего.

- Рискуешь, старина,..

- Я должен спасти ее,- твердо сказал Рутенберг.- Она поставила меня на ноги, и я помогу ей вернуться на Родину, иначе перестану себя уважать.

- И из-за нее ты даже отказываешься от престижного места в Управлении.

- Не знаю. Но жить дальше, как раньше, не могу. Что-то перевернулось во мне. Стыдно и страшно. Отца ненавижу. Боюсь сорваться…

Лиля отказывалась верить своим ушам. Щеки ее пылали от радости. Неужели… Вот счастье-то! Генрих, милый благородный друг! Неужели она вырвется из этого ада? Неужели не поможет ей Бог?

Она тихонько пошла обратно по коридору разогревать суп и жаркое.

26.

Офицеры еще долго сидели, разговаривая. Наконец, Лиля позвала их обедать. Пауль с интересом поглядывал на красавицу-горничную и вдруг предложил:

- Разделите с нами трапезу, милая барышня.

Лиля взглянула на Генриха, словно ожидая его поддержки, и неожиданно для себя согласилась. Мужчины налили ей вина, себе- коньяку. Лиля не могла скрыть хорошего настроения, и Генрих заметил это.

- Я рад, что вы веселы

Заговорили о политических событиях.

- Скажите, господин Дитрих,- спросила Лиля,- закончились ли переговоры советской делегации с Рузвельтом? Я читала, президент категорически заверил, что второй фронт будет открыт в 1942 году. Что вы на это скажете?

- Рузвельт хитрит, фройлейн,- ответил Пауль.- обещанный объем поставок за полгода не выполнен, а вы говорите – второй фронт.

- А вы знаете,- спросил Генрих, что американские монополии в начале войны продали Германии патент на изготовление синтетического горючего?

- И, конечно, получили хорошую прибыль,- усмехнулся Пауль.

- И все-таки, господин Дитрих,- допытывалась Лиля,- ведь подписано советско-американское соглашение, регулировавшее расчеты по ленд-лизу. Что говорят об этом в Берлине?

- Вы задаете коварные вопросы, фройлейн,- погрозил пальцем Пауль.- Но вам я скажу. Говорят, что Черчилль и Рузвельт без участия советского правительства пересмотрели свои обязательства об открытии второго фронта. Вместо высадки в Европе они решили предпринять в этом году вторжение в Северную Африку.

- Но это будет грубейшим нарушением союзнических обязательств! – воскликнула Лиля.

– Вот и хорошо! Пусть сами разбираются, как хотят. Впрочем, это сплетни, фройлейн. Ваше здоровье!

Посидев несколько минут, Лиля извинилась и оставила друзей одних. Она спустилась вниз. В доме не было ни души. Хофманы, пользуясь отсутствием хозяев, уехали в город к дочери. Лиля не в силах была скрыть свою радость. Она, что-то напевая, прибралась в кухне, включила посудомоечную машину, сварила кофе, приготовила коктейль для десерта. На столе благоухала высокая ветка лилии. Девушка посматривала на нее и улыбалась…

Пауль уехал в семь часов. Генрих и Лиля вышли проводить его. Было пасмурно, низкие тучи висели над лесом. Махнув рукой удалявшемуся автомобилю, Генрих сказал:

- Лиля, вы можете уделить мне несколько минут? Я хочу поговорить с вами об одном важном деле.

Крупные капли дождя упали на землю. Лиля вдруг засмеялась и подала офицеру руку.

- Ой, дождь! Идемте в дом!

Дитц закрыл за ними двери, потом окна на первом этаже и ушел к себе. Лиля и Генрих поднялись по лестнице и прошли по полутемному коридору в комнату офицера. Девушка закрыла окна и взволнованно взглянула на молодого Рутенберга.

- Генрих… я случайно слышала ваш разговор с Дитрихом. Скажите, это правда? Правда, что вы поможете мне бежать?

- Да, Лиля. Именно об этом я и хотел поговорить с вами. Через десять дней вас не будет в этом доме. Пауль переправит вас в Швецию. Если вы не возражаете, конечно.

- Я? Да я давно уползла бы отсюда, если бы знала, куда. Господи, какое счастье! И я смогу вернуться домой?

-Конечно. И все происшедшее будет казаться вам тяжелым сном.

- Да, да! – повторяла Лиля, но вдруг радость в глазах потухла, она испуганно взглянула на Генриха.- А вас… вас я больше не увижу?

- Это зависит от вас, Лиля.

Генрих шагнул и остановился рядом с ней.

- Я должен сказать вам… Наверное, это самые банальные слова на свете. Но я люблю вас. Вы измучили меня. Ни одна женщина не заставляла меня так страдать. Я понимаю, что вы не можете любить меня, но… может быть, я ошибаюсь?

Лиля молчала. Пальцы, сцепленные на груди, дрожали, серые , широко раскрытые глаза робко встретили взгляд мужчины, стоявшего перед ней.

Он по-своему понял ее волнение.

- Вы боитесь меня.

- Нет!

- Я вижу,- тихо сказал он.- Наверное, в ваших глазах я – чудовище, которое пожирает детей.

- Нет! Вы добрый, честный! – вырвалось у Лили. – Я люблю вас, Генрих!

Вот она – минута признания. Что в ней – отрада? Успокоение? Мука? Глаза смотрят в глаза… Женщина, сказавшая ему слова любви – вот она, рядом, стоит только протянуть руки и обнять. Но нет сил…Сразу исчезли все грубые желания. Лиля, испуганная собственным признанием, стояла перед ним, и пальцы ее, теребившие пуговки на груди, дрожали от волнения.

Он осторожно взял ее руки в свои.

- Ты вправду любишь меня, девочка? За что? Посмотри на меня, ведь я на всю жизнь искалечен.

- Я давно полюбила вас,- смущаясь от собственной смелости, заговорила Лиля.- Наверное, когда впервые увидела, бледного, измученного, на костылях. Я боялась, я считала вас врагом…

- Лиля, это судьба.

- Судьба? Вы верите в судьбу?

- Я верю в любовь.

- Генрих, вам не страшно говорить мне о любви? – воскликнула Лиля со слезами на глазах.- Ведь я падшая женщина! Ведь были же и солдаты в лагере, и Шток, и офицеры, я потеряла им счет. Я видела столько гадких рук, что хочется содрать с себя кожу, чтобы отмыться от этой грязи. И только вчера…

- Молчи!

- Только вчера я была в одной постели с вашим отцом. С вашим отцом, Генрих! Разве сможете вы простить это, когда не прощаю себе этого я?

- Молчи, Лиля! Да если бы ты не испытала всего этого ада, ты была бы иная. Да если бы я не ревновал так жестоко, если бы не было той страшной ночи, когда я ходил по коридору у спальни отца… Та ночь, та ужасная ночь… когда ты ушла, а я не сумел удержать тебя… Разве бы я так полюбил тебя?

- Генрих, между нами твой отец.

- Нет! Нас только двое, ты и я1 Неужели ты этого не чувствуешь?

Он положил руки ей на плечи и слегка притянул к себе.

- Прости меня, прости за все,- заговорил он.- Мне стыдно, что моя великая страна породила эту войну, этих выродков, с которыми я служу в одних рядах.

Лиля стояла, запрокинув голову, не в силах отвести взгляда от его ласковых, бархатных глаз, чувствуя себя во власти этого красивого. Уверенного мужчины, шептавшего ей о любви. Она показалась себе несмышленой девчонкой по сравнению с этим взрослым человеком. Неумелым робким движением она обняла его за шею.

А Генрих словно наслаждался ее смятением. Он сжал ее в объятиях, чувствуя трепет юного тела, осторожно поцеловал щеку, потом шею около ушка. Закружилась голова… в нем вспыхнуло желание, он уже крепко прижал ее к себе, ощущая тугие груди под тонким трикотажем. Задыхаясь от волнения, он своими губами нашел ее губы и прильнул к ним долгим поцелуем.

Лиля чувствовала на своей спине сильные властные руки и замирала от их прикосновения. Впервые в жизни ее обожгло непонятное желание, тревожное и сладкое.

- Что с тобой, девочка? Ты вся дрожишь…-

- Я боюсь… Я не знаю, что со мной.

- А я знаю. Ничего не бойся, Лиля. Доверься мне,- прошептал Генрих, легко поднял ее на руки и понес, медленно ступая, к постели.

27.

Всю ночь за окном бушевала теплая летняя буря, ветер с дождем бились в стекла, скрипели старые деревья в парке.

Сквозь задернутые портьеры в комнату пробивалось пасмурное утро. Генрих поднялся, набросил халат и выглянул в окно. На улице моросил мелкий дождик. Офицер тихо подошел к камину, достал из ящика несколько брикетов угля, разжег и присел в кресло рядом.

В его постели сейчас спала женщина, ставшая вдруг родной и близкой. « Что это было?» - спросил он сам себя и понял: нет, не только наслаждение долгожданной близостью с женщиной - новое, неизведанное прежде чувство нахлынуло на него.

Всем женщинам, с которыми он вступал когда-либо в связь, он легко говорил о любви, и поэтому вчерашние слова « я люблю вас» вдруг показались ему фальшивыми. То, что он чувствовал к этой юной, по сравнению с ним, девочке, вообще не могло быть выражено в банальных фразах. Он ощущал себя сильным и здоровым, это было радостью возвращения к жизни. Молодая женщина не только подарила ему себя. Сколько нерастраченной любви ощутил он, сколько нежности, робкой стыдливости. Каким сдержанным и терпеливым пришлось ему быть ночью, боясь спугнуть то доверчивое чувство, которое вверила ему эта девочка, не знавшая любви.

Лиля спала. Пышные волосы ее разметались по подушке. Простыня сползла с ее плеча, обнажив одну грудь. Генрих смотрел на эту красивую грудь с маленьким выпуклым соском и вдруг нахмурился. Получится ли то, что он задумал?

Словно почувствовав его взгляд, Лиля открыла глаза, заметила Генриха, улыбнулась ему, потом, застыдившись, натянула простыню на плечи.

- Что, уже поздно? – обеспокоенно спросила она.

Генрих подошел, сел на край постели, провел рукой по ее волосам.

- Спи. В доме никого нет.

Она взяла его руку и поднесла к своим губам.

- Что это? – спросила она.- Что это было? Ты знаешь, что это было? Я до сих пор опомниться не могу, Генрих. Если б ты только знал, что я видела и что со мной делали! Но, клянусь тебе, никогда я не испытывала ничего подобного. Твои руки, твои губы, ты весь, весь мне дорог и желанен. Что это, Генрих, что это?

- Я знаю, что это,- улыбнулся офицер.- В тебе проснулась женщина.

- Женщина? – удивилась Лиля.- Так вот что это такое… И это сделал ты? Генрих… А ты? Как ты себя чувствуешь? Как нога?

- Прекрасно! Никогда еще я не чувствовал себя так прекрасно!

Он потянул с ее тела простыню. Лиля вспыхнула, застыдилась своей наготы, но Генрих, не давая ей опомниться, обнял за плечи и коснулся губами груди.

- Ну что ты…- зашептал он.- Ведь все уже случилось. Ты боишься меня?

- Мне неловко, Генрих.

- Глупыш… Любви надо отдаваться безрассудно. Ничего не бойся. Мы вместе…

- Да…

- Лиля, ты чудо… ты прелесть, Лиля…

Она закрыла глаза, замирая от стыда и счастья. Впервые в жизни она узнала, какое наслаждение может дать мужчина. Он медленно целовал ее груди, сначала одну, потом другую, долго и нежно. Губы осторожно касались маленьких сосков. И Лиля чувствовала, что опять летит в пропасть желания и страсти…

В десять Лиля спустилась вниз, чтобы приготовить завтрак. В доме никого не было. Хофманы должны были приехать к обеду. Дитц, видимо, был у садовника, с которым дружил.

Лиля приняла душ, причесалась, повязала фартучек. Поставила на плиту кофейник, сосиски и стала резать холодную телятину.

Ее переполняла безумная, сумасшедшая радость. Все пело, ликовало в ней. « Я женщина, женщина, женщина,» - мысленно повторяла она. Лиля пыталась вспомнить, что же именно случилось этой ночью, и не могла. Это был сон, забытье. Руки Генриха, его губы, его ласки – все было прекрасно. Как терпелив он был, как нежен, какие ласковые слова шептали его губы…

По лестнице медленно спускался Генрих, опираясь на палку, тщательно причесанный и веселый.

- Ты проголодался?

- Я помогу тебе.

- Ну что ты, все уже готово. Иди, иди, я сейчас.

Он все-таки подошел, пахнув чем-то изумительно приятным, обхватил ее плечи, повернул к себе лицом. И она, отвечая на его поцелуй. Вспомнила, как ночью с трудом сдержала крик, рвавшийся из груди, крик радости любви и восторга, который она познала.

Завтракали вдвоем в столовой, широко распахнув двери на балкон, наслаждаясь своей дружбой и близостью. Дождик перестал, сквозь серые облака пробивалось тусклое солнце. Было тепло. Ветерок колыхал прозрачные кружева занавесок, воздух полон запахом влажной земли, роз, жасмина. На столе стояли вчерашние фиалки, красивые кофейные чашки, бутылка мадеры.

- Генрих, а это опасно? То, что вы задумали с Дитрихом? – спросила Лиля.

- Конечно, риск есть. Но все должно быть хорошо. Пауль надежный человек и все сделает, как надо. Он должен написать.

- Почему он согласился помочь нам?

- Он мой друг,- просто ответил Генрих.

- А я сумею добраться до нужного места?

- Должна, Это недалеко.

- А потом? Что потом? – тревожно спрашивала Лиля.- Я смогу вернуться домой, в Ленинград?

- Если бы все было так просто… я лишь переправлю тебя в безопасное место. Пауль снимет тебе квартиру. Устроишься и будешь ждать меня. Осенью у меня кончается отпуск по ранению, я оформлю отставку и приеду. Ты слышишь, Лиля, я приеду к тебе. Я не могу просто так расстаться с тобой. Ты будешь меня ждать?

- Да… Но почему отставка? Ты не будешь больше служить? Дитрих говорил что-то о Берлине.

- Не хочу! Стыдно! Мое ранение дает мне право на отставку. Гитлер погубит Германию. Авантюрист, который мнит себя Наполеоном!

- Ты думаешь, Германия проиграет войну?

- Без сомнения.

- Генрих, но ведь немецкая армия дошла до Волги! – воскликнула девушка.

- Вот там и будет начало нашего краха.

- Но так далеко мы еще не отступали…

- Не приходи в отчаяние. Нам не победить. Что делается в абвере, СД! Шпионаж, доносы, разврат! Эта постоянная вражда между различными ведомствами… Гитлер – маньяк, а не полководец! Увольнение Гудериана, расправа с Ремом – есть в этом здравый смысл?

- Генрих, но ведь должна быть расплата за все! Такой жестокой войны не знала еще история. Неужели не восторжествует

- Она восторжествует, но какой ценой? Крахом великой державы! – с горечью в голосе говорил офицер.- Что станет с бедными немцами после такой войны…

После завтрака Лиля осмотрела ногу Генриха, сделала массаж. Затем они спустились в парк. Генрих сорвал девушке ветку жасмина, который буйно цвел, наполняя воздух своим ароматом. Молодые люди побродили по аллеям, потом обогнули дом и вышли к хозяйственным постройкам. У ограды расхаживали солдаты с автоматами, в саду работали пленные женщины. Зося, похудевшая и подурневшая, издали улыбнулась Лиле. К Генриху подошел Дитц, говоря что-то о ночной грозе, о поломанной ветром яблоне.

Лиля, счастливая, об руку с Генрихом ходила по дорожкам парка. Их привыкли видеть вместе и не обращали особого внимания. Лиля чувствовала рядом сильную руку мужчины, готовую защитить, прийти на помощь. После долгих месяцев горького одиночества она, наконец, обрела друга, чья любовь отогрела ее, вернула к жизни. Если бы сейчас ее спросили, счастлива ли она, Лиля, не задумываясь, ответила бы: «Да! Да, да!»

Посыпанные мелким гравием дорожки были уже сухи. За густыми кустами тисса, где их никто не мог видеть, Генрих осторожно привлек к себе Лилю.

- Каким ветром занесло тебя в мой дом? – спросил он тихо.

Девушка приподнялась на цыпочки и прижалась щекой к его щеке.

- Я словно во сне,- призналась она.- Мне, как будто, снится добрый хороший сон.

- Это не сон. Это судьба.

- Ты веришь в судьбу? – снова, как вчера, спросила Лиля.

- Теперь верю. А ты? Что такое наша любовь, как не судьба?

- Да… И все-таки странно… Чтобы встретить тебя, я должна была оказаться далеко от Родины, вынести столько унижения и боли. Ведь это чудовищно: война, плен – и вдруг ты!

- Значит, именно так и должно было случиться, серьезно сказал офицер.

У ворот послышался гудок подъехавшего автомобиля.

- Бригитта! – вздрогнула девушка. На мгновение ей стало страшно, словно одно это имя сразу ввергло ее пучину унизительных будней.- Генрих, Бригитта! Что делать?

- Лиля, держись,- заговорил офицер.- Все должно быть, как прежде. Я знаю, ты сможешь, ведь ты умница. Еще немного, совсем немного. И не бойся, ведь я буду здесь, рядом.

- Да, да… Идем. Я смогу. Теперь я все смогу.

Лиля поднесла к лицу жасмин, в последний раз вдохнула его запах и бросила ветку на дорогу.

28.

Один за другим летели дни: один, другой, третий, счастливые и сумасшедшие. Лиля по-прежнему выполняла свои обязанности горничной, стараясь ничем не выдать себя. Как и раньше, она помогала Марте на кухне, убирала в комнатах, прислуживала Бригитте и Гансу. Все было, как прежде, но… теперь у нее был Генрих, милый друг. Он был здесь рядом, и она любила его. Лиля повеселела, оживилась, хотя старалась этого не показывать. Она сказала Генриху: « Теперь я все смогу», но как трудно было прятать радостный блеск в глазах, когда эта радость так и рвалась наружу!

С Генрихом они виделись лишь за завтраком, обедом и на вечернем массаже. Из боязни возбудить хоть малейшее подозрение Лиля в присутствии баронессы боялась поднять на него глаза. Часто быть вместе не удавалось. Бригитта и Ганс, как нарочно, в эти дождливые дни сидели дома. У фройлейн, к тому же была бессонница, и нередко она вызывала Лилю даже ночью.

Генриху всегда хотелось видеть Лилю. Когда она занималась делами, он ходил за ней по всем комнатам, повинуясь какому-то безотчетному желанию быть с ней рядом. Каждый день открывал ему в Лиле что-то новое: то ли локон, необычно выбившийся за ушком, то ли невиданный ранее жест. Как удивительна была эта молодая женщина, сколько в ней скрывалось ласки, нежности, нужных слов, такта! Генрих уже не вспоминал, что хотел только позабавиться с красивой горничной. Он любил. Страсть родилась в страшных муках. Час за часом Лиля входила в него, сметая из памяти все приключения, которыми так богата была его, Генриха, жизнь. Чувство это не походило ни на одно увлечение. Обычно женщины, каких он добивался, переставали его интересовать. Если он и продолжал с ними связь, то уже по некой обязанности, не ощущая прелести первого обладания.

Лиля была непохожа на тех женщин. Да и сам он казался себе иным. Это была не просто страсть. Лиля будоражила его душу, заставляла думать, оценивать собственную жизнь. Она стала незаметным мерилом его совести, заполнила все вокруг новым смыслом. А как мила она была в своей неопытной любви! Краснела, стыдилась… и все же безоглядно ей покорялась.

Бригитта и Ганс обычно обедали с Генрихом. Фройлейн в присутствии брата больше не задевала горничную, лишь подозрительно оглядывала ее, пытаясь угадать, что у нее с Генрихом. Все эти дни она зорко следила за братом и Лилей, вызывала ее даже ночью, никак не могла что-либо заметить, злилась и мучилась от собственного бессилия.

« Погоди, дерзкая тварь! – думала она.- Приедет барон, я с тобой рассчитаюсь!»

Бригитта мечтала, как шепнет отцу о поведении любовницы. Генрих будет ни при чем, можно рассказать, что Лиля сама вешалась ему на шею. Отец, конечно, выгонит ее, отправит в лагерь или солдатский притон. Там ей и место!

А Лиля любила. Любила впервые, горячо и искренне. Ночевать у Генриха она боялась. Суеверный страх перед побегом не позволял ей перешагнуть через « приличия». Это было бы вызовом. Нет, нет, ничто не должно вызвать подозрение.

Теплыми и тихими июньскими ночами ей долго не спалось. Тоска по Генриху гнала прочь сон. Она знала, что стоит ей накинуть на плечи платье, тихонько подняться по лестнице и толкнуть знакомую дверь… Но нет, нет, нет! Завтра уедет в город Бригитта, и они останутся одни. Завтра. Ничто не должно помешать побегу. Она должна вырваться отсюда. Должна!

Именно в эти дни Лиля почувствовала горечь своего унизительного положения в доме. Одеваясь после душа, она оглядела себя в тусклом зеркале ванной для прислуги. Впервые ее стиранное-перестиранное платье показалось ей убожеством. А старенькое, штопаное много раз белье вызывало у нее особенный стыд перед Генрихом. Конечно, и сквозь платье видна была ее стройная фигура и красивые ноги, но все же Лиля почувствовала обиду. Генрих даже дома бывал очень хорошо одет, у него столько было сорочек, галстуков, запонок, простые домашние куртки сшиты из бархата и стеганого шелка, и пахло от него всегда дорогим одеколоном. У Лили же не было ничего, ни духов, ни помад, ни карандаша,

Вся ее недолгая жизнь прокручивалась в памяти, словно в кино. Вспоминались фильмы, виденные по нескольку раз, любимые песни, мороженое, тающее в пальцах в жаркие летние дни… Лодочная станция на Островах, зачеты по анатомии, дежурства в Военно-морском госпитале…

« Как меня на все хватало? – с грустью думала Лиля.- Читала, изучала историю и философию, немецкий, занималась музыкой и готовила к вечерам Шопена и Грига. С Сергеем гуляли до полночи… А утром на лекции. Алешка подшучивал над нами. Бабушка ворчала, что я не высыпаюсь. А мне было восемнадцать и казалось, что впереди счастье».

Она вдруг вздрогнула. А что же тогда Генрих? Счастье? Или бесчестье?

Сердце сжалось в неясной тревоге. Прежняя жизнь явилась в памяти немым укором. Этот лощеный немецкий подполковник которому она поверила, был так далек от ее простого и ясного прошлого, что ей впервые стало не по себе. Да, она искренне любила, но эта любовь неожиданно показалась ей изменой. Нет, она скорее умерла бы, чем предала Родину, но странная непонятная тоска все равно грызла сердце.

« Что-то не так,- думала она.- Но что? Я ничего не сделала плохого. Меня увезли на чужбину. Я видела столько, что страшных снов хватит на всю жизнь. И вот человек, умный, хороший. Добрый, хочет помочь мне обрести свободу. Почему я должна отказываться7 Неужели я не имею права на капельку счастья? Ведь я помню и Ленинград, и папу, и мамочку, и бабулю. Ведь я вернусь домой. Вернусь».

Почему-то чаще всех ей вспоминался отец, такой. Каким он был до войны, большой и сильный, умный и все понимающий. Их всегда связывала нежная дружба.

Чувство вины не оставляло Лилю, она ворочалась с боку на бок, пока не заснула. А под утро ее словно кто-то толкнул. Неясное видение заставило девушку вздрогнуть. Тень казненной Маргариты будто прошла рядом, безмолвно обвиняя.

- Господи…- зашептала Лиля в смятении.- Зачем она здесь? Я виновна, как и она? Моя любовь – грех, предательство, измена?

Образ испанской принцессы не дал ей больше уснуть. Разве могла она подумать, что ее собственная жизнь будет так похожа на судьбу несчастной Маргариты?

- Папа, милый, родной мой, ты не осудишь свою неразумную Лильку? Ты не проклянешь меня за мою любовь? Наверное, я виновата, но я люблю Генриха. Он не враг нам. Он добрый, честный. Он хочет спасти меня…

Утром Генрих заметил ее полные невысказанной тревоги глаза.

- Что с тобой? Тебя обидела Бригитта?

- Маргарита… - прошептала девушка.- Она меня преследует. Я боюсь ее. Наверное, я виновата, как и она.

Глаза ее были полны слез.

- Понимаешь, я долго вспоминала всю свою жизнь. Ту, которой жила. И ты… Тебя нет там. Нет и никогда быть не может. Это страшно. Мы с тобой словно с разных планет. Мы чужие, Генрих, чужие… Тогда зачем это все?

Офицер увлек ее на диван и усадил к себе на колени.

- Не мучь себя Лиля…- с мольбой сказал он.- Ведь ты же любишь меня.

- Генрих… если б все было так просто!

- Лиля, да совсем не просто. Бог, если он есть, послал нам любовь. Ну разве не счастье выпало нам – найти друг друга в это жестокое время? Прошу тебя, не думай ни о чем хоть в эти последние дни. Я люблю тебя…

- Генрих… когда я слушаю тебя, мне спокойно.

- И ты не жалеешь ни о чем?

- Нет! Нет!

29.

Уже через три дня после отъезда барона Рутенберга от него получили письмо. Он коротко сообщал о своих встречах с Клаузеном, о погоде в Мюнхене, о коммерческих делах невестки Матильды. Дома он обещал быть третьего июля.

Пауль не писал.

Было тридцатое июня. До срока, назначенного Паулем, и до приезда барона оставались считанные дни. Генрих и Лиля с тревогой ждали очередную почту.

Офицер казался совершенно спокойным, хотя его очень волновал предстоящий побег. В Пауле он не сомневался, был уверен в нем, Как в себе, тем более, что дело было несложным. Генриха мучило другое: то, что отец, несомненно приедет первым. Ах, если б знать, что за эти пять дней Лиля станет ему родной и близкой…

Пауль… Почему молчит Пауль?

Первого июля утром среди корреспонденции Лиля заметила заказное письмо из Берлина. Она поспешила наверх.

Генрих был у себя.

- От Пауля? – сразу спросил он.- Ну наконец-то!

Лиля подсела к нему за стол. Генрих хмуро прочел письмо, озабоченно взглянул на девушку и взял сигарету.

- Ну что? Что ты молчишь? Что-нибудь случилось?

Лиля спрашивала тихо, дома была Бригитта.

- Все в порядке. Пауль подготовил тебе хорошие документы, заказал шведский паспорт. Твой побег назначен на пятое или шестое. Точную дату он сообщит по телефону.

Лиля сидела побледневшая, сцепив руки на груди.

- Лиля, милая. не думай ни о чем. Все будет хорошо.

- Хорошо? Боже мой… Генрих, ведь послезавтра приезжает твой отец. Ведь он позовет меня к себе… А мне не нужна свобода такой ценой. Я не смогу, пойми, не смогу! И еще… Боюсь, что он не оставит меня в доме. Я надерзила ему перед отъездом, разозлила его… Но я уже не могла… Есть же какой-то предел унижению!

Глаза Лили сверкнули слезами. Она прижалась к Генриху.

- Застрели меня! Застрели. Но не отдавай ему! Теперь, когда у меня есть ты, это невозможно. А если за мной придут солдаты и уведут неизвестно куда? Разве ты выдержишь? Да ведь ты убьешь его! Что же нам делать? Что?

- Лиля, не волнуйся,- Генрих казался совершенно спокойным.- Никаких истерик. Пауль назначил срок, и мы должны быть к нему готовы. Ничто другое не должно тебя беспокоить.

Он ладонями поднял кверху ее лицо и строго заглянул в глаза.

- Я никому тебя не отдам. Ты моя. Ты только моя. Запомни это.

- Генрих, ты можешь никогда не узнать, куда я исчезла. Что ты можешь сделать?

- Что? Я могу сделать все. Ты меня еще не знаешь. И не надо жертв. Ты мне нужна живая. Я

Генрих успокоил Лилю, но сам был встревожен. Случилось то, чего он боялся, отец приезжает первым. Что делать? Не возбуждать подозрений и отдать Лилю отцу? Закрыться у себя в комнате и не видеть, как она пойдет мимо в спальню барона, растерянная, униженная? Напиться до бесчувствия, чтобы ничего не видеть и не слышать? Пожертвовать любимой женщиной ради задуманного дела? Но как потом взглянуть ей в глаза? Да и как самому выдержать, чтобы не выпустить в нее и себя пулю?

Нет, невозможно. Но тогда или открыться или откровенно поговорить с отцом. Щепетильный барон никогда не поймет серьезного чувства к русской девушке. Он вполне может отправить Лилю в лагерь или посадить под замок. А это провал побега. Провал.

Генрих нащупал в кармане холодную сталь пистолета. Да, в таком случае выход один.

На следующий день Бригитта и ганс уехали в город. Генрих увел Лилю к себе. Был очень жаркий день, а здесь – прохладно и тихо. Неслышно работал вентилятор, в открытое окно доносился запах цветов.

Незаметно бежали часы. Лиля сидела на диване, прижавшись к Генриху, на плечи наброшена его голубая сорочка.

- Вот и все,- молвила она.- Еще одна ночь.

Офицер молча курил.

- Дай пистолет, Генрих,- вдруг попросила девушка. Он взглянул на нее, достал « вальтер» и протянул ей. Лиля уверенно проверила обойму.

- Генрих, ты боишься смерти?

- Нет.

- Ты стрелял в людей?

- Стрелял, Лиля.

- Это страшно – убивать?

- Да. О чем ты, Лиля7

- О себе. Генрих… если ты этого не сделаешь, то я сама.

Она упала на колени у его ног.

- Обещай мне, обещай, что ты это сделаешь. Генрих! Ты сделаешь это! Ради меня! Ради нашей любви.

Милые серые глаза молили, требовали, в них не было слез. Лишь страстная решимость умереть. У Генриха защемило сердце. Хватит ли сил оборвать молодую жизнь, послать пулю в это прекрасное тело?

- Ты готова к смерти, Лиля?

- Да! Да! И приму ее с радостью, как знак твоей любви, как избавление от позора. На мне достаточно грязи, Генрих. А теперь, когда я узнала тебя, никогда, никогда я не смогу отдать себя другому! Лучше смерть! Обещай мне. Поклянись! Успокой мою душу.

Генрих наклонился над ней, сжимая в руках ее плечи. Жаркий шепот женщины, блеск ее влажных глаз словно околдовали его.

- Поклянись! Ты сделаешь это!

- Да! – сквозь силу проговорил он.- Да, клянусь тебе!

Офицер поднял Лилю на руки, прижал к себе, ощущая дрожь ее тела сквозь тонкую ткань своей рубашки, и прильнул к ее губам…

Под утро утомленная Лиля заснула на руке Генриха. Рутенберг лежал без сна. Пушистые волосы женщины приятно щекотали щеку. Светало. Офицер осторожно высвободил руку и поднялся. Стараясь не потревожить сон Лили, он поправил ей подушку и прикрыл плечи легким одеялом.

Генрих накинул халат, прихрамывая, без палки подошел к окну и отвел штору. Занималось ясное июльское утро. Он присел на подоконник и закурил. Думы о Лиле не давали ему покоя. Сегодня приезжает отец, уже сегодня.

« Нет, я должен спасти ее,- решил он.- Любой ценой. У меня оружие. Я никого не подпущу к ней. Она будет жить».

30.

Бригитта всю ночь кутила с офицерами на каком-то приеме и приехала домой лишь в десять утра, пьяная и злая. Лиля помогла ей добраться до спальни. Плюхнувшись в кресло, баронесса потребовала горячего чаю, а когда девушка принесла его, приказала снять с себя сапоги. Потемнев от гнева, Лиля опустилась на колени перед фройлейн и стала стаскивать пыльные кожаные сапожки.

- Ну что, гордячка! – пьяно бормотала Бригитта.- Шашни заводишь, пока барона нет? Я все знаю! Приедет отец, отправит тебя в бордель к солдатам. Там тебе и место, шлюха! Я выживу тебя из этого дома, гадина…

Лиля изо всех сил сдерживалась, чтобы не ответить дерзостью. Она ненавидела любое насилие над человеком, Но с каким наслаждением, не задумываясь, всадила бы в Бригитту одну за другой все пули из пистолета.

Наконец, фройлейн отпустила ее. Лиля медленно пошла по коридору. Генрих встретил ее в дверях своей комнаты.

- Приехала Бригитта?

- Да. Пьяна, как извозчик.

- Что с тобой? Она тебя обидела?

- Ну какое это сейчас имеет значение? – устало сказала Лиля.

Она села к столику и бессильно уронила голову на руки.

- Я стала жестокой. Я убила бы ее, не задумываясь.

Генриху не понравился ее отрешенный вид.

- Тебе надо успокоиться,- сказал он и налил ей немного коньяку. Выпей, это взбодрит тебя.

- Нет, не буду. Я спокойна. Я знаю, все будет так, как я задумала. Ты не думай, мне не страшно. Спасибо тебе за все, за все…

Ужасающим спокойствием веяло от этих слов. Как утешить, ободрить? И как самому прожить эти оставшиеся часы?

В этот день Рутенберг не приехал. Лиля и Генрих в тревоге провели День и ночь. Но и наутро, четвертого июля, барона еще не было. Лиля заметно нервничала. А в час дня принесли телеграмму из Мюнхена на имя Бригитты. Лиля почти бегом понесла ее наверх и нащла баронессу с Генрихом в библиотеке.

Офицер прочел телеграмму вслух. Матильда фон Рутенберг сообщала, что барон простудился, попав под дождь на лесной прогулке, лежит в жару и приедет домой лишь через недельку. Напоследок она нежно целовала родных и звала Бригитту к себе в гости.

Лиля не сразу поверила в спасение и закусила губу, чтобы не рассмеяться.

- Нашего папашу понесло в лес,- раздраженно сказала фройлейн,- по мюнхенским болотам.

- Ничего страшного,- заметил Генрих.- Недельку полежит и встанет.

Бригитта обернулась и увидела стоявшую у дверей горничную.

- Что тебе здесь надо? – резко спросила она.

- Я жду господина офицера,- невозмутимо ответила Лиля.- Ему надо делать укол.

- Да, да. Я иду, Лили. Я забыл, простите.

И Генрих поспешил выйти. Едва они вошли в его комнату, как Лиля бросилась ему на шею. Она плакала и смеялась.

Больше до вечера им не удалось поговорить. По комнатам шастала Бригитта, ворчала и придиралась к Лиле, потом даже вызвалась сопровождать брата на прогулку. Ганс тоже маялся дома.

Вечером, когда все сидели на балконе, Лиля позвала офицера к телефону. Его вызывал Берлин. Она узнала голос Пауля и страшно взволновалась. Чтобы не выдать себя, она спустилась вниз и

У офицеров все было решено и обдумано. Лиля знала, что из конспирации они будут говорить о чем угодно, Пауль лишь назовет число пять или шесть.

Лиля усмехнулась, вспомнив, как из любопытства прочла письмо Дитриха из Берлина. Там не было и намека на документы и поездку в Стокгольм. Пауль легкомысленно писал о каких-то обещанных лекарствах, об импортных зажигалках, которые можно достать в Швеции, о будущем отпуске.

Гуляя по саду, Генрих показал девушке маленькую калитку в стороне от конюшни. Она запиралась, но была низкой, и через нее можно было без труда перелезть. В этом месте к ограде подступал лес. Лиля должна будет пройти по этому лесу два-три километра, пока не выйдет на шоссе, где ее будет ждать машина. Ночью у калитки было темно, хорошо освещались лишь хозяйственный постройки и ворота в имение.

Когда Лиля поднялась к Генриху на вечерний массаж, офицер уже ждал ее. Он поднял девушку на руки и шепнул:

- Все в порядке. Завтра ночью, в два часа.

- О, Генрих!

- Тише… Ты должна выйти из дома в час ночи. Машина будет в назначенном месте.

- Я найду ее?

- Найдешь. За рулем будет Пауль. Время от времени он будет мигать огнями. Поедешь в Берлин, к фюреру. Самое главное, не заблудиться в лесу. Ты хорошо ориентируешься по звездам?

- Д-да…- неуверенно сказала Лиля.- Немного.

Генрих притянул ее к себе.

- Останься.- попросил он.

- Что ты! А Бригитта?

- Черт с ней! Все равно она завтра уезжает.

- Уезжает?

- Да, сопровождает шефа в Дортмунд на два дня.

Генрих подошел к двери и повернул ключ. Это была их последняя ночь.

31.

Утром Лиля едва успела проскользнуть в свою каморку, как к ней стукнула Марта. Удивительно, как бодро после бессонной ночи чувствовала себя девушка. Она была возбуждена. Сегодня, пятого июля сорок второго года, последний день она проведет в этом доме, где жила долгих семь месяцев. Сегодня вечером она простится с Генрихом, в последний раз обнимет его. И все. Что ждет ее потом?

Будущий побег будоражил ее, не давал ни о чем спокойно думать. Было страшно. Только бы не заблудиться в ночном чужом лесу… А вдруг ее учуют овчарки?

До полудня она занималась уборкой, затем ее позвала Бригитта, которая никак не могла найти черепаховый гребень для волос. Баронесса уехала в три часа Лиля с облегчением проводила взглядом из окна удалявшуюся штабную машину и вздрогнула, ощутив на своих плечах знакомые ласковые руки.

Она обернулась и уткнулась офицеру в грудь.

- Я боюсь, Генрих. Боюсь. Сама не знаю почему.

- Что ты, глупыш… Все будет хорошо. Нет опасений тревожиться.

Он потянул девушку к креслу, сел и усадил ее к себе на колени. Лиля прижалась к нему.

- Генрих, я должна сказать тебе… Только постарайся понять меня. Может быть, все это напрасно? Зачем мечтать о том, что, возможно, не сбудется? Меня все время мучает чувство вины перед тобой, словно я солгала тебе. Ведь кончится война, и меня потянет домой. Как я смогу жить в чужой стране?

- Тебе так хочется домой? – взглянул на нее Генрих.

- А как же? – удивилась Лиля.- Это моя страна, там мои родные, друзья. Как ты не понимаешь… Не было дня, чтобы я не вспоминала маму, отца. Я вся в той, довоенной жизни, вся, без остатка.

- Лиля, давай говорить серьезно. Ты взрослый человек и должна понять меня. Ты женщина удивительных качеств, красивая, умная. Ну что тебя ждет в России? Вас же задушили в тисках партийных митингов. Где ваша свобода?

- Что-то я не замечала, чтобы у нас душили свободу,- обидчиво сказала Лиля.- Ты не знаешь нашей жизни. Сколько мы построили! Какие кинофильмы мы смотрим, какие песни поем!

- Песни – это еще не жизнь. Но я не о том. Ты представляешь себе, что ждет Советский союз после войны, даже при условии вашей победы? Разруха, голод, карточки…

- Зачем ты так? Все трудности преодолимы.

- Ты глупая девчонка,- ласково прошептал ей на ушко Генрих.- Что ты видела в жизни? Казенную квартиру отца? Дедушкину библиотеку? Ты знаешь, как могла бы жить? С твоей красотой, твоим воспитанием…

- Я люблю свою страну.

- Правильно, каждый должен любить свою страну. Но… в разумных пределах. Если страна не может дать человеку того, что он заслуживает, то этот человек должен искать лучшего применения своих способностей.

- Но так можно оправдать любое предательство! – нахмурилась Лиля.

- А любовь – тоже предательство? – тихо спросил Генрих.- Вот я готов покинуть ради тебя Германию.

- Только ради меня? Или тому есть еще причины?

- Причины есть, конечно. Надо развязаться с военной службой, пока не поздно. Я думал об этом и раньше, но ты подтолкнула меня. Я счастлив, что у меня есть ты. Я понял одно: это навеки.

Лиля внимала этим старым, как мир, словам, как все женщины на свете. Было отрадно, тревожно, сладко… и не хотелось в ту минуту думать ни о чем другом.

- Хочешь быть моей женой? – тихо говорил ей Генрих.- Я сделаю тебя счастливой, увезу в любой уголок земли, где нет войны. У меня большое состояние…

- Зачем ты об этом? – грустно спросила Лиля.- Да, я люблю тебя, но всегда буду тосковать о Ленинграде. Неужели ты думаешь, что я не попытаюсь разыскать отца, маму, брата? У нас разные судьбы, Генрих.

- Нет! У нас теперь одна судьба. Одна на двоих. И мы должны быть вместе. Лиля. ведь мы встретимся? Ты дождешься меня?

- Да! Как же мне теперь без тебя? А может быть, меня и близко к границе не подпустят. Что я сделала для победы? Была в плену, развлекалась с немецкими офицерами…

- Лиля!

- Впрочем, что я говорю, не слушай. Без тебя мне тоже нет жизни. Если даже я уеду, то всегда буду тосковать о тебе…

- Лиля, не будем сейчас говорить об этом. У нас несколько часов. Страшно подумать, что я могу больше никогда не увидеть тебя.

- Генрих…

Последние часы… С чем сравнить их убийственную быстроту, их холодную методичную расчетливость? Что им за дело до двух людей, проводивших вместе остаток своего,

Вечером Лиля заснула. Генрих настоял на том, чтобы девушка несколько часов отдохнула.

В доме никого не было. Офицер включил маленькую лампу у бюро, написал короткую записку Паулю, потом открыл один из ящиков, достал несколько пачек с деньгами и запечатал их в конверт. В углу ящика лежала небольшая коробочка. Он раскрыл ее. На черном бархате блеснули бледно-голубые камни: кольцо и кулон на витой цепочке. Эти украшения он купил год назад в Варшаве и предназначались они Элен Дитрих, его невесте. Мог ли он предположить тогда, что жизнь раскидает все по-своему, и эти украшения будут последним подарком совсем другой?..

Генрих всегда любил женщин, хорошо одетых, эффектных, которые имели успех в обществе. Как случилось, что его потянуло к пленной девчонке, запертой в доме, и не имевшей ничего, даже одежды? Что было у нее, кроме страшной судьбы? И лгал ли он, говоря, что на все готов ради нее?..

Лиля спала в его постели, уютно укрывшись одеялом. Как не хотелось ее будить… Было одиннадцать.

Она проснулась от одного его прикосновения.

- Что, пора?

Генрих велел ей спуститься вниз и показаться Марте или Дитцу. Лиля осторожно обошла нижние темные гостиные. Двери и окна внизу были давно заперты, за этим строго следил управляющий. Она включила свет в кухне, с грохотом поставила на плиту чайник, уронила пустой поднос. Из своей комнаты выглянула заспанная Марта.

- Погибели на тебя нет, окаянная! – заворчала она.- Чего тебе не спится?

- Господин офицер хочет чаю.

- Так наливай и неси. Люди спят, а ты шумишь, прости Господи, что за дура!

Марта зевнула и ушла спать. Девушка поспешила наверх, прихватив из холодильника сыру и ветчины. Генрих ждал ее, он показал ей лежащую в кресле одежду – брюки и полувоенную куртку Ганса.

- Потом переоденешься. Должно быть впору. Теперь иди сюда.

Он подвел Лилю к столику.

- Лиля. здесь, в пакете деньги, двести пятьдесят тысяч. Передай их Паулю, он устроит тебя, остальное положит в банк.

Потом он взял в руки сафьяновый футляр и раскрыл его.

- Это тебе. Только не отказывайся.

Лиля растерялась, но потом с чисто женским интересом залюбовалась необычным украшением.

- Я плохо разбираюсь в камнях,- призналась она.- Что это? Очень красиво.

- Это сапфиры,- сказал Генрих.

Он надел кольцо на руку девушки и застегнул цепочку на шее.

- Лиля, мне больше нечего тебе подарить,- шепнул он грустно.- Если б я мог, я закутал бы тебя в бархат и меха…

Он достал из бара коньяк и налил на донышки бокалов.

- За удачу. За тебя. За нашу встречу, Лиля.

Они выпили. Офицер заставил девушку подкрепиться ветчиной и горячим чаем. Пробило половину первого.

- Одевайся,- велел он.

Лиля стала переодеваться, не стесняясь Генриха, надела брюки, куртку, ботинки и стала похожа на хорошенького мальчика. Ботинки были великоваты, и Генрих сам потуже зашнуровал их. Волосы Лиля заколола и убрала под шапочку с козырьком. Офицер осмотрел ее, подвернул брюки и рукава, сунул во внутренний карман пакет с деньгами и письмо.

Они прошли в темную библиотеку. Генрих открыл окно рядом с балконом, здесь было особенно мрачно. На них пахнуло ночной прохладой, небо было ясным, мерцали звезды между легкими облаками.

- Лиля, здесь сразу сирень.

- Я знаю.

- Иди строго на восток. Вот видишь эти звезды треугольничком? Ты должна идти на них. Не бойся. Все будет хорошо.

Он обнял ее и стал покрывать поцелуями ее лицо.

- Ты не забудешь меня, Лиля?

- Нет! Никогда! Генрих… А ты? А ты?

- Лиля, тебя невозможно забыть. Ты – все для меня. Ты – моя вера, моя жизнь, моя любовь.

- Генрих…

- Лиля… спасибо тебе.

- За что, Господи, за что?

- За все, что ты сделала для меня. За то, что ты есть. За то, что ты полюбила меня… Прошу тебя только об одном: дождись меня. Дождись, и мы вместе решим, что делать.

- Я буду ждать тебя, Генрих. Я дождусь, я обязательно дождусь.

- Помни, ты свободна. Ты вольна делать, что хочешь…

- Я буду ждать тебя.

- Будь осторожна, милая девочка. Береги себя. Я люблю тебя. Люблю тебя…

Пробило час ночи.

- Генрих… пора.

- Подожди. Еще минуту. Скажи, тебе было хорошо со мной?

- Да! Да! Единственный мой. Любовь моя. Родной мой. Любимый… Генрих…

Губы их слились в последнем поцелуе.

- Прощай…

- Прощай.

У ног лежала толстая веревка. Генрих подсадил Лилю на подоконник, она крепко уцепилась за конец веревки и вылезла за окно. Офицер осторожно и медленно опускал ее. Наконец, он почувствовал, что веревка ослабла и выглянул в окно. Он с трудом различил внизу маленькую черную фигурку, которая махнула ему рукой и скрылась в кустах.

Генрих долго стоял у открытого окна, напряженно всматриваясь в темноту, боясь услышать крики, лай собак и выстрелы. Но все было тихо. Пробило половину второго. Лиля уже в лесу. Только бы не заблудилась…

Офицер постоял еще несколько минут, затем закрыл окно, аккуратно протер тряпкой подоконник, убрал веревку, отнес в комнату Ганса коричневое платье с фартучком. Не было смысла его прятать.

Он вернулся к себе в комнату, закурил, поднял с пола оброненную шпильку. Сердце тревожно сжалось. Шпилька… Все, что осталось. Словно и не было ничего. Он представил себе Лилю, одиноко крадущуюся по ночному чужому лесу - женщину, покорившую его и перевернувшую всю его жизнь.

Что будет с ней? Дождется ли она его? Вернется ли на Родину? Встретятся ли они?

Часы пробили два.

Ожидание.

Прячась в зарослях сирени, Лиля добралась до ограды и нашла калитку. Прижавшись к холодным прутьям решетки, она огляделась. Далеко у ворот горел фонарь, доносились голоса охранников. Из-за кустов выступала огромная черная тень дома. Лиля бросила на него последний взгляд, пытаясь найти окно, из которого только что спустилась. Дрогнули губы, еще хранившие теплоту губ Генриха.

- Прощай,- неслышно прошептала она.

Господи, как было страшно… Сердце колотилось в груди, как бешеное. Казалось, вот сейчас услышит она выстрелы, обученные злющие овчарки залают и бросятся за ней.

Лиля легко перелезла через калитку и тонкой тенью юркнула в лес. Уже через несколько шагов ее окутал полнейший мрак. Хорошо, что небо было малооблачным.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Лес был редкий, расчищенный, и Лиля шла уже без особого труда. Но пройдя с километр, небо затянуло облаками, и она потеряла направление. Пришлось остановиться. Девушка нервничала. Несколько минут ожидания показались ей часом. Было жутко. Какая-то ночная птица напугала ее, прокричав где-то рядом.

Наконец, блеснули знакомые звезды, даже выплыла луна. Лиля быстро сориентировалась и пошла дальше, стараясь не сбиться с пути…

И вот она вышла на шоссе, осмотрелась. Машины не было. Лиля быстро, почти бегом пошла направо, решив в случае неудачи вернуться назад. За плавным поворотом она увидела автомобиль с потушенными огнями и, крадучись, побежала к нему по обочине. В небольшом черном « виллисе» сидел человек. Она узнала Пауля и подошла.

Дитрих обернулся и открыл заднюю дверцу.

- Все в порядке? Быстрее садитесь.

Машина рванулась с места. В свете фар мелькал лес. Девушка откинулась назад на мягком диване. Ее охватила странная слабость. Спало огромное напряжение последнего тревожного дня, прощания с Генрихом, страха в ночном лесу.

Она взялась ладонями за разгоряченное лицо.

« Все кончилось,- подумала она.- Неужели все кончилось?»

Мелькали километры, все дальше и дальше унося ее от страшного дома. К горлу подступило что-то тяжелое и горькое. Она крепилась изо всех сил, чтобы не расплакаться, но слезы хлынули из глаз помимо ее воли. Она уже не сдерживала их. Эти слезы омывали изболевшееся сердце, облегчали душу. Это были радостные слезы свободы. Лиля только отвернулась, чтобы Пауль не видел ее, но тихие рыдания дрожью сотрясали плечи. Дитрих покосился на нее в зеркало и чуть нахмурился.

« Только истерик мне не хватало»,- подумал он, но все же достал из кармана платок и, не оборачиваясь, протянул назад.

Машина неслась по пустынному ночному шоссе. Лес сменился ровным полем, в свете фар промелькнули какие-то дома, островерхая кирха. Постепенно Лиля успокоилась. Вскоре Пауль остановил автомобиль, достал из-под сиденья плед и маленькую бархатную подушечку и предложил Лиле отдохнуть. Девушка с удовольствием сняла шапочку, легла, укуталась пледом и уснула.

Дитрих не тревожил ее. Он хотел до рассвета проскочить Гёттинген и поэтому гнал машину с большой скоростью. « Виллис» легко несся по ночному шоссе. Дитрих изредка поглядывал на часы и был доволен, что все идет, как задумано.

Лиля проснулась, когда было уже светло, поднялась, свернула плед, поправила волосы.

- Где едем? – спросила она.

- Хальбердтштвдт,- коротко ответил Пауль.

У моста через речушку он свернул на обочину и выключил мотор.

- Хотите пройтись? – спросил он.

Лиля с удовольствием вышла из машины. Было ясное солнечное утро. К дороге с холма спускалась молодая рощица, заливались птицы. Девушка пошла по мокрой от росы траве, чувствуя, как хлюпают на ногах ботинки Ганса. Дитрих прохаживался по дороге, курил и искоса наблюдал за своей спутницей. Он видел, как она ходила по мокрому лугу, рвала какие-то полевые цветы, радуясь им, словно девочка. Даже полувоенный мужской костюм с закатанными рукавами не мог скрыть ее стройной тонкой фигуры, волосы развевал утренний ветерок.

« У старика Рутенберга губа не дура,- усмехнулся про себя Пауль.- Девица – красотка!»

Он достал печенье и термос с горячим кофе. Путники наскоро подкрепились, затем машина развернулась, проехала мост и снова понеслась на восток.

- Когда вас могут хватиться? – спросил Пауль, не оборачиваясь.

- Часов в восемь. Может быть, раньше.

Дитрих уловил в голосе молодой женщины страх.

- Вы боитесь?

- Да. А меня могут найти?

- В моей машине, девочка, вы неприкосновенны,- снисходительно улыбнулся офицер.

- А потом?

- В моем доме тоже. Успокойтесь, Лили. Впрочем, вы теперь не Лили, а Линда Эрлих.

- Линда Эрлих,- задумчиво повторила Лиля это чужое для себя имя.

- Привыкайте. Теперь и я буду вас так называть. Документы надежные. Вы из Лейпцига, у вашей матери там имение. У вас приличное состояние, доставшееся от покойного отца. Мать вышла замуж, и вы, не желая жить с отчимом, уехали путешествовать за границу. Вот и все ваше досье. Потом мы поговорим об этом подробнее. Смотрите лучше – это Магдебург. Слышали про такой город?

- Это река Эльба?

- Эльба.

- Сколько до Берлина?

- Сто двадцать. Скоро приедем.

В городской черте движение замедлилось. Лиля с интересом смотрела на готику немецких домов, на спокойные улицы, по которым неторопливо шли редкие прохожие.

Она подумала о Генрихе. Что он делает сейчас? Спал ли в эту беспокойную ночь? В доме, конечно, уже переполох. Дитц поднял на ноги всю охрану. Полиция с собаками прочесывает лес. Падет ли подозрение на Генриха? Генрих… А она, Лиля, едет все дальше от него. Скоро Берлин…

===

Лиля поймала себя на мысли, что именно таким и представляла себе немецкую столицу. Серые мрачные дома, чистые улицы. На многих зданиях висели флаги со свастикой и у входов стояли часовые. На улицах много солдат, офицеров, женщины, дети. Женщины одеты хорошо, но скромно. Лиля обратила внимание на очереди у магазинов и подумала, что война и здесь не приносит людям радости.

Они ехали по широкой красивой улице. Слева Лиля увидела купол рейхстага.

- Это главная улица Берлина,- сказал Пауль.- Унтер ден Линден.

Лиля кивнула. На них надвигалась громада Бранденбургских ворот. Вот здесь и проходили гитлеровские военные парады. Здесь, на этой площади, зловеще горели по ночам факелы в виде гигантской свастики, как показывали в кинохронике.

С шумного центра они свернули на узкую тихую улицу и остановились возле серого одноэтажного дома, обнесенного оградой. Дитрих въехал в ворота, затем в гараж и разрешил Лиле выйти. Из гаража невысокая лестница вела прямо в прихожую квартиры.

Офицер вошел первым.

- Прошу вас, фройлейн. Вот мой дом. Здесь вам придется пожить некоторое время.

Пауль показал девушке квартиру – четыре комнаты, одну из которых предложил Лиле. Комната была небольшая, но уютная, как, впрочем, уютно и красиво оказалось во всем доме. Лиле понравилась изящная, хотя и простая мебель, светлый березовый паркет, спокойных тонов гардины и обивка диванов и кресел.

- Можно мне принять ванну? – спросила она.

- Да, да, конечно. В ванной вы найдете пижаму на первое время, а эту вашу одежду придется уничтожить.

- Да! – спохватилась Лиля, доставая из куртки пакет.- Вот письмо от Генриха и деньги.

- Генрих просит принять вас, как его жену и устроить как можно лучше. На такой капитал будете жить, как маркиза. По крайней мере, года на два хватит,- усмехнулся он.- Но о делах потом. Идемте, я провожу вас в ванную.

Лиля с наслаждением вымылась в белоснежной ванне, высушила волосы теплым воздухом и облачилась в длинный мягкий халат с широким рукавом.

В углу гостиной на маленьком столике стояли два прибора. Дитрих из кухни нес поднос с закусками.

- Прошу вас, садитесь,- пригласил он.- Обычно по утрам ко мне приходит женщина, фрау Шлегель, она убирает квартиру, готовит обед, когда дома. Сегодня у нее выходной.

- Я помогу вам.

- Нет, нет, все готово. Присаживайтесь. Вина?

- Немного.

- За вас, фройлейн. За успех нашего дела.

Они закусили, выпили по чашке крепкого чаю, затем Пауль извинился и, предоставив в распоряжение Лили квартиру, отправился спать.

- Не вздумайте мыть посуду,- сказал он в дверях своей комнаты.- Вы теперь маркиза.

Девушка улыбнулась. Она собрала посуду на поднос, отнесла на кухню и прикрыла полотенцем. Маркиза так маркиза.

Она прошла в свою комнату, дернула штору, закрывавшую солнце. Сразу стало светлее, и сразу вспыхнул камень на кольце, которое Генрих надел ей на руку. При дневном свете бледно-голубые сапфиры показались ей еще красивее. Лиля долго, с чисто женским любопытством рассматривала оправу и любовалась золотой змейкой цепочки. У нее никогда не было ничего подобного. Наверное, эти украшения предназначались той женщине, сестре Пауля, Элен… Лиля подумала об этом без ревности. Та женщина была Генриху чужой.

« А я? – подумала Лиля.- Кто я? Жена? Или…»

На вопрос этот не было ответа. И все же на сердце было легко.

- Да здравствует свобода! – сказала Лиля торжественно.

Она негромко включила приемник, стоявший на столике, прилегла на тахту, закрыла ноги мягким шерстяным одеялом и вскоре под тихую музыку забылась.

Лилю разбудили голоса за дверью. Она подняла голову с подушки и услышала голос Пауля, который кому-то говорил:

- Фрау Шлегель, фройлейн Линда остается здесь хозяйкой.

« Ах, это фрау Шлегель,- подумала Лиля.- Уже утро. Пора вставать.»

Выйдя из комнаты, она увидела невысокую пожилую женщину в фартуке, которая протирала мебель, и почтительно поклонилась Лиле. Девушка тоже ответила поклоном.

- Вы – фрау Шлегель? – спросила она.

- Что угодно фройлейн?

- Будьте добры, кофе. Господин Дитрих уехал?

- Да. Он просил передать, что будет звонить вам.

Лиля сдержанно кивнула и прошла в ванную. « Наверное, так ведут себя маркизы,» - усмехнулась она про себя.

Дитрих не появлялся весь день. Ушла фрау Шлегель, убрав квартиру и приготовив обед. Лиля осталась одна. Она пообедала, взяла журналы « Новая Германия» и поудобнее устроилась с ними на мягкой тахте. Ее не покидало радостное ощущение свободы. Конечно, эта свобода была относительной, ведь она оставалась взаперти, но уже хозяйкой, а не пленницей.

Она вспомнила огромный дом Рутенбергов, просторные холлы, роскошь гостиных и спален. И вдруг эта небольшая уютная квартирка Пауля показалась ей просто райским уголком. Господи, как здесь покойно, как хорошо! Лиля подумала, что, вероятно, такая же тихая теплая квартира будет у нее в Стокгольме. Она будет спокойно жить, читать, гулять, ждать Генриха… ждать Генриха… Он приедет к ней и потом… Что же будет потом? Если б знать, что будет потом…

Она отложила журнал. Вспомнился Генрих, и сразу тревожно заныло сердце. Бледный, измученный – таким она увидела его впервые, и потом, спустя месяцы, сильный, окрепший, готовый прийти ей на помощь… Как мучительна была их любовь, и каким наслаждением стала их дружба, их близость.

Лиля закрыла глаза. Казалось, память навсегда сохранит волнение каждой встречи, его любовь, его нежность, тепло ласковых губ…

Незаметно подступил вечер, в квартиру стемнело. Лиля включила торшер. Неожиданно послышались телефонные звонки. Девушка вздрогнула. Снять трубку или нет? Хотя Пауль передал, что будет звонить, значит, рассчитывал, что она подойдет к телефону.

Лиля сняла трубку и услышала голос Дитриха.

- Фройлейн Линда, добрый вечер.

- Добрый вечер, господин Дитрих.

- Чем занимаетесь? Вам не скучно?

- Нет. Я читала.

- К сожалению, я не смогу быть сегодня дома. Много работы. Приеду завтра к обеду.

- Хорошо.

- Линда, утром к вам зайдут из ателье «Люкс». Закажите все, что считаете нужным из одежды: костюмы, юбки, кофточки, белье, обувь… обязательно вечернее платье.

- На какую сумму мне рассчитывать?

- О, это вас не должно беспокоить. Не скромничайте, денег у вас достаточно, чтобы хорошо одеться. И не забудбте про пальто и шляпы, мы едем на север.

- Хорошо, я все сделаю, как нужно.

===

Утром после завтрака к Лиле постучала фрау Шлегель и сказала, что к ней пришли. Девушка вышла в гостиную. Средних лет женщина, назвавшись фрау Рунге, сразу же разложила перед ней журналы мод и образцы тканей. Лиля присела к столу и стала неторопливо их рассматривать. Фрау Рунге предлагала ей одну модель за другой.

- У фройлейн красивые ноги,- говорила она.- Вам пойдут короткие юбки. Сейчас все носят короткие юбки.

Наконец, Лиля выбрала платье в крупную клетку с белым воротничком, твидовый костюм, юбку, блузку, трикотажную кофточку и шелковое вечернее платье.

- Фрау Рунге,- спросила Лиля.- Можно ли заказать у вас белье? Обувь?

- К вашим услугам, фройлейн, все, что желаете. Я представляю фирму « Люкс-Тирхайзен». Позвольте снять с вас мерку.

Девушка заказала свободного покроя плащ из какой-то немыслимо чудной ткани, какой она никогда не видела дома, осеннее пальто, отделанное гладким мехом, две шляпы, две пары туфелек и модные невысокие ботиночки на каблучке.

Женщина ушла, договорившись о примерке.

« Сколько же это может стоить? – испугалась Лиля, оставшись одна.- И зачем так много денег дал мне Генрих?»

Дитрих пришел к обеду, когда фрау Шлегель накрывала на стол. Он с улыбкой подал Лиле несколько пышных гвоздик.

- Это вам, Линда.

- Чтобы я не сердилась на ваше долгое отсутствие?

- А вы сердитесь?

- Конечно. Мойте руки и обедать.

Впервые Лиля увидела Дитриха в черном эсэсовском мундире, и на какие-то секунды ней стало страшно от лагерных воспоминаний.

За столом Пауль спросил:

- Заказали все, Линда, или поскромничали?

- Все, что посчитала необходимым. Костюм, два платья, плащ, пальто, обувь…

- Все правильно. Вы молодец. Остальное закажем в Стокгольме. Там

- Хорошо,- улыбнулась Лиля.

Она заметила, что Пауль рассматривает ее кольцо на руке и, застеснявшись, попыталась его закрыть.

- Не прячьте, разрешите, я взгляну. Изумительная работа.

- Вам нравится?

- Очень редкие сапфиры. Подарок Генриха?

- Да… - смутилась девушка.

- Вас что-то беспокоит?

- Да… Наверное, это очень дорого. И еще… Генрих передал так много денег. Я как-то сразу этого не поняла…

- Ну что вы, Линда, разве это много?- улыбнулся Пауль.

- Поймите, я не привыкла к роскоши.

- Да полно вам! На эти деньги надо снять квартиру и жить. Успокойтесь и привыкайте.

После обеда Дитрих пригласил Лилю к себе в комнату. Они сели у раскрытого окна за маленький столик. Пауль попросил разрешения закурить и раскрыл папку с какими-то бумагами.

- Займемся вашим прошлым, Линда. Вот документы, нет только фото. Итак, вы…

- Линда Эрлих из Лейпцига,- ответила Лиля.- Имение, наследство отца, мать вышла замуж… Кто мои родители?

- Отец Иоганн Эрлих, домовладелец, мать София, урожденная Штюбинг. Вы – единственная дочь. Вот здесь все данные о вашей семье. Их надо выучить, знать наизусть. Не потому, что вас будут проверять, а чтобы не сбиться и быть уверенной в разговорах. Вы что-нибудь знаете о Лейпциге?

- Немного. Там родились Бах. Вагнер. Еще там есть знаменитая Дейкслибкирхе, которую в 1340 году брал Филипп Второй.

- Умница. Все правильно. Вот вам еще сведения о городе. Все, что нужно знать обыкновенной горожанке – улицы, парки, кинотеатры.

- Господин Дитрих…

- Пауль, Линда. Пауль.

- Пауль… что я должна знать о Швеции?

- А что вы знаете о ней?

- В пределах обычного культурного человека. Общие сведения. Немного из истории.

- Вполне достаточно. Вы же только будете знакомиться с этой страной.

Дитрих достал из шкафа несколько книг и журналов.

- Это о Германии, Берлин, Дрезден, Гамбург, Франкфурт. У вас хорошая память? Посмотрите на досуге, чтобы быть, так сказать, во всеоружии. Мы проезжали Магдебург. Вы что-нибудь знаете о нем?

- Магдебург – старинный город на реке Эльбе,- начала Лиля.- В 11 веке там была начата самая древняя романская церковь, Либфрауэнкирхе. Есть прекрасный раннеготический собор святой Катарины, Санкт-Маурициус-унд-Катарина, святилище крестоносцев. А до войны в Магдебурге был крупный авиационный завод,- Лиля лукаво улыбнулась.- Но это, конечно, военная тайна.

Пауль внимательно слушал девушку.

- Линда, вы прирожденный историк! – воскликнул он.- Вы, кажется, учились медицине? Напрасно. Откуда вы столько знаете?

- Читала. Много рассказывали о Германии мамины друзья-немцы. Да и дедушка мой ученый-историк.

Дитрих впервые посмотрел на Лилю с интересом.

« А она умна,- подумал он.- Красива и умна. Какое редкое сочетание. Она достойна Генриха.»

- Тогда я за вас спокоен,- сказал он вслух. Вы нигде не растеряетесь и не попадете впросак. Перед отъездом я покажу вам Берлин и Потсдам. Вы спортом увлекаетесь?

- До войны играла в волейбол, в теннис, плавала.

- У моих друзей в Стокгольме за городом отличный корт. Танцуете?

- Да.

- Прекрасно. Скучать не будете. Обещаю вам, через три месяца вы забудете про все ваши невзгоды.

- Пауль, я ни слова не знаю по-шведски.

- Об этом не беспокойтесь. Немецкий язык ходовой в Швеции. Я познакомлю вас с моими друзьями-немцами. Они хорошие люди. Вам не будет одиноко.

Вечерело. От открытого окна тянуло прохладой. Пауль опустил штору.

- Вам нравится у меня? – спросил он.

- Да, очень. Скажите, Пауль, а где живут ваши родители, сестра?

- В Кельне. Там наше имение. Отец держит крупный банк. А Элен выходит замуж, будет жить в Дрездене.

Дитрих помолчал немного, потом все-таки спросил:

- Линда, вы все время с опаской посматриваете на мой мундир. Он вам внушает отвращение?

Лиля нахмурилась.

- Мне не хотелось бы говорить об этом. Но… в такой форме охраняли лагерь, в котором я была.

- Линда, уверяю вас, я служу в организации, которая к лагерям не имеет никакого отношения.

- Знаю. Вы – госбезопасность. Как это по-вашему… «имперская безопасность». Но форма-то у вас одна. Эсэсовская.

- Форма одна. Ведомства разные. И нашивки другие. Впрочем, я вижу, вам неприятно об этом вспоминать.

- Да,- Лиля поднялась.- Вы устали. Не буду вам мешать. Пойду изучать Германию.

Офицер вышел проводить ее.

- Да, Линда! В Дюссельдорфе на вас объявлен розыск. Я достал сегодня местную газету. Вот, читайте. « Среднего роста шатенка, двадцати лет, хорошо говорит по-немецки, путешествует в мужском костюме. Просьба немедленно передать в руки полиции.»

Лиля побледнела.

- Да не волнуйтесь, вы за семьсот километров оттуда,- улыбнулся Пауль.- Вы что, сомневались в том, что вас будут искать? В моем доме вы в безопасности. Спокойной ночи, фройлейн.

- Спокойной ночи,- прошептала девушка.

« В самом деле, чего я перетрусила,- подумала она. – Ищут, и пусть ищут. А я в Берлине».

Она тихонько включила приемник и под итальянскую оперу стала просматривать журналы.

Линда стояла перед зеркалом в своей комнате и с тайным удовольствием оглядывала себя. Она смотрела и не узнавала. Казалось, от прежней Лильки Воронцовой не осталось и следа. Перед зеркалом стояла красивая молодая женщина, полная достоинства и какой-то скорбной грусти. Стройную фигуру подчеркивало легкое платье в клетку с белым воротничком и летящей юбкой. На ногах тонкие чулки и светлые туфельки. Нежный овал лица, серые глаза с чуть подкрашенными ресницами, руки опущены вдоль тела… Новая прическа с поднятыми на висках локонами очень шла ей, хотя и была непривычна. Волосы Линда, конечно же красить не стала, хоть и подстригла их покороче, как советовал парикмахер. К тому же, ей привели в порядок руки и покрыли ноготочки чем-то бесцветно-блестящим.

Только вчера она вдруг стала обладательницей такой прекрасной и, наверное, очень дорогой одежды. Сколько все это стоило, Линда не знала, по счету расплачивался Дитрих. Еще вчера, не утерпев, она перемерила все, что получила из ателье. У нее еще никогда не было столько нарядов – и каких! Прекрасно сшитый костюм, кокетливая блузка, пальто, изящный плащ… а в длинном шуршащем вечернем платье она вообще показалась себе загадочной принцессой. А белье…

Она была хорошо одета и до войны, мама с бабушкой ухитрялись сами мастерить себе и Лиле модные туалеты, но эти чудесные наряды были ни с чем не сравнимы.

Ей приятно было видеть себя такой красивой, ее чем-то привлекала эта темноволосая незнакомка. Что греха таить, она соскучилась по нормальной человеческой жизни, по платьям, туфелькам, лентам в косах. И все же что-то новое появилось в выражении лица, строгое, холодное, а в глазах затаенная печаль.

« Вот я и Линда,»- впервые подумалось ей.

Она понимала, прежней веселой беззаботной девчонки нет и уже никогда не будет. Слишком много было пережито за этот страшный последний год. Война, Белоруссия, немецкий лагерь… и она, поруганная, опустошенная, сломленная. А потом имение Рутенберга, этот старый мучитель, Бригитта, Ганс, глупышка Зося… И среди этой грязи и унижения – любовь, словно цветок в пыли, капелька счастья, подаренная злой судьбой. Любовь – страдание и мука, как и жизнь, которой она жила…

Шла третья неделя пребывания Линды в Берлине. Она привыкала к своему новому положению, к новому имени. Она уже не удивлялась, как поначалу в доме Рутенберга, горячей воде, холодильнику, посудомоечной машине, кофеварке и миксеру, душистым шампуням и теплому воздуху для сушки волос и пользовалась этим.

Пауль много работал, и целыми днями она была одна. Но ей не было скучно. Она просмотрела кипу журналов о Германии, подробно изучила Лейпциг. Пока это было вроде интересной игры. Она наслаждалась свободой, читала книги, газеты, слушала радио, ставила пластинки, как велел ей Дитрих. Иногда она из окна наблюдала за городской жизнью, и самое главной, много думала.

Только теперь она получила возможность здрава осмыслить последние дни своего плена. Нет, она не жалела ни о чем, но иногда ругала себя, что так слепо доверилась Генриху. Любил ли он ее, как уверял? Или она лишь приключение на пути опытного, скучающего в родном доме офицера?

« Нужна ли я ему? – думала Линда, и сердце вздрагивало от этой мысли.- Или уже забыл? Дал денег, откупился и забыл. Как одну из многих? Он полгода не видел женщин, и тут – я, глупая, наивная, в дурацком полугимназическом платье… Посмотрел бы он сейчас на меня».

И все же хотелось верить, что она отдала свою любовь достойному человеку. Она вспоминала его глаза, руки, все ласковые слова, которые шептал он ей на ушко, и теплое чувство разливалось по сердцу.

Из окна донесся шум автомобиля. Дитрих… Линда обрадовалась, его не было дома с вчерашнего утра. Ее первоначальная неприязнь к офицеру исчезла. Пауль был вежлив, относился к ней с дружеским уважением , и Линда невольно платила ему тем же. Страх, что ее поймают, тоже постепенно пропал. Она знала, где служит Пауль, и понимала теперь, что в его доме действительно находится в полной безопасности. Порой ей приходила в голову мысль: разве могла она себе представить до войны, что с ней такое случится, Что она полюбит подполковника фашистской военной разведки, и что ее будет прятать в своей квартире капитан Дитрих, служивший в СД?

Пауль вошел, нагруженный какими-то свертками и коробками, веселый, оживленный.

- Линда! – громко позвал он.- Идите разбирать покупки.

Она вышла из своей комнаты.

- Добрый вечер, Пауль.

- Линда, вы очаровательны. Прелестное платье. Ну-ка, покружитесь. А я заскочил сегодня к « Цальгендау»,- говорил офицер, развязывая свертки,- и накупил вам кучу всяких безделушек.

- Это все мне? – удивилась Линда.- Что вы, зачем?

- Как зачем? У женщины много разных мелочей, без которых она не может обойтись. Вот сумочка, перчатки, они подойдут к к вашим черным туфелькам. Духи, шарфик, чулочки… Ну а потом будете покупать все сами. А теперь позвольте вашу руку.

И Дитрих ловко застегнул на запястье женщины золотой браслет маленьких часиков.

- Нравится? Последняя модель.

- Золотые…- упрекнула Линда.

- Пустяки. Каких-то двести марок. Вы вполне можете себе это позволить.

- Благодарю вас, Пауль,- она решила не спорить.- Все очень красиво. У вас хороший вкус. Согреть вам ужин?

- Нет, я недавно обедал. Заварите лучше чаю. Вот в этой коробке пирожные.

После чая офицер взял газеты и предложил посидеть с ним. Между ними установились простые дружеские отношения. Молодая женщина нравилась Паулю. Он видел, что она умна, образованна, воспитанна. Какое-то особое обаяние было в ней, особая женская мягкость и такт. И вместе с тем, ни тени кокетства и тщеславия. Во всем облике лишь искренняя простота и достоинство. Она много читала и умела интересно рассказывать. Пауль любил ее слушать. Он с недоверчивым интересом расспрашивал о Советском Союзе, о родителях, и Линда говорила о родном городе, о семье, чувствуя какую-то потребность выговориться о том, что было дорого и близко.

- Вы так недоверчиво слушаете меня,- сказала она как-то.- Неужели вы считаете мои рассказы пропагандой?

- Не обижайтесь,- улыбнулся Пауль.- Вы молоды, романтичны и, наверное, склонны идеализировать страну, в которой родились и жили.

- Неправда!

- Ну неужели у вас действительно все счастливы? Такого просто не может быть.

- Насчет счастья я не утверждаю. Но каждый человек у нас хозяин своей страны. Он может работать и учиться, где хочет. Разве это несправедливо?

- И вы считаете себя во всем правыми? Ведь мир веками развивался по определенным законам. Вы же со своим социализмом отрицаете все, что накопила цивилизация.

- Фашизм – это тоже продукт цивилизации?

- Вы слишком строго судите,- миролюбиво сказал офицер.- Фашизм – это просто политическое течение.

- Диктатура!

- Да, диктатура. У вас в России военная диктатура тоже имела место в свое время.

- Но в ваших планах – планомерное уничтожение целых народов! – воскликнула Линда.

- А вот властвовать над миром должны сильные нации.

- Арийцы, например.

- Предположим. Но вы напрасно злитесь. Русский народ я как раз считаю великим и мужественным. Его трудно покорить.

- Зачем же вы тогда полезли в Россию?

- У вас богатые земли. Фюрер хочет иметь там немецкие резервации.

, - А вы с ним не согласны?

- Отчасти.

- Нет,- вздохнула Линда.- Мы с вами никогда не поймем друг друга.

Пауль усмехнулся. Он любил слегка ее поддразнивать.

Сейчас он бегло просматривал хронику, искоса поглядывая на Линду.

- Вы, наверное, скучаете одна? – спросил он.- Но, право, не сердитесь. Очень много работы.

- Мне не

- Как вам Шиллер? – кивнул Пауль на раскрытый том.

- Шиллер – романтик. Никогда не думала, что буду читать Шиллера в подлиннике.

- Скажите, Линда, вы действительно могли бы стать врачом?

- Да. Хирургом. Возможно, занялась бы научной работой.

- Научной работой? Но вы – женщина. Это невозможно.

- В нашей стране все возможно. Вот видите, какого вы мнения о женщине. Киндер, кюхе, кирхе? Так?

- Женщины – цветы жизни, - улыбнулся Пауль.- Их удел – дарить счастье мужчинам.

- Я не согласна с вами. Но не будем об этом. Лучше скажите, нет ли у вас чего-нибудь о Швеции?

- Да. Энциклопедия Скандинавских стран.

Линда потянулась к шкафу, и Дитрих невольно охватил взглядом ее фигурку, перетянутую в талии белым ремешком.

« Но как красива! – вдруг подумал он.- Как сложена, ноги, грудь, плечи – совершенство. Редкая женщина».

- Линда, - неожиданно спросил он.- Вы не носили серьги? Кажется, у вас уши проколоты.

- Носила,- отозвалась та.- У меня были очень красивые сережки с маленькими изумрудами. Их подарили мне бабушка и дед, когда я окончила школу. С серебряной медалью, между прочим.

Линда вдруг наткнулась на альбом с фотографиями и попросила разрешения взглянуть.

- Ради бога, смотрите,- позволил Пауль.- Только это не семейный альбом. Так… друзья, подружки.

- Но на первом месте все равно родители,- заметила Линда.- Вы – любящий сын.

Фотографий подружек было действительно много. Женщины, офицеры, Элен. Линда вгляделась в бывшую невесту Генриха фон Рутенберга. Красива, белокура, как и брат, но взгляд гордый, надменный.

Линда перевернула лист и вздрогнула. На нее смотрел Генрих, совсем такой, каким она запомнила его: строгие, чуть усталые глаза и обаятельная улыбка. В низу фотографии рукой Генриха было подписано « В день тридцатилетия. 1938 год. Берлин».

Она не могла оторвать глаз от дорогого лица, стараясь не выдать своего волнения, но Дитрих заметил это.

- Линда, я давно хочу спросить вас… Что у вас с Генрихом? Это серьезно?

Она опустила глаза.

- Я не знаю, что ответить.

- Почему? Вы любите его?

- Да…- прошептала Линда.- Но все на свете должно иметь смысл.

- И любовь?

- Любовь тем более.

- Линда! Любовь глупа и безрассудна. И в этом ее прелесть. Слышите?

- Вот так же мне говорил и Генрих.

- Вы не верите ему?

- Боюсь, - у нее дрогнули губы.- Это было словно вихрь, буря, ураган. Я только сейчас получила возможность разумно разложить все по полочкам. Может быть, все улетит, как дым. Мне страшно… Я не знаю, как сложится наша судьба.

- Вы хотите вернуться домой? Но пока идет война, это невозможно.

- Пауль… я на распутье. Я дала слово ждать. И я дождусь.

- Вас не смущает, что Генрих так искалечен?

- Нет. Я боюсь другого.

- Чего же?

- Мы слишком разные люди.

- И только это тревожит вас?

Линда подняла на офицера полные грусти глаза.

- Конечно. Смогу ли я дать человеку счастье, которого он ждет?

- Вы все сможете, я уверен,- Пауль склонился и поцеловал ей руку.

Прошло еще две недели. Дитрих готовился к отъезду, который был назначен на конец августа, много работал и редко бывал дома. Ему предстояла поездка в пригород на военный завод, и он предложил Линде поехать с ним. Пауль хотел посмотреть, как будет его будущая спутница справляться с новой ролью.

Было раннее августовское утро. Линда надела твидовый серый костюм с прямой юбкой, черную шляпку из блестящей соломки, взяла сумочку и вышла в гостиную, где ждал ее Пауль.

- Прекрасно,- похвалил он.- Но почему вы без украшений?

- Мы едем по делу.

- По делу. Но я думаю, вот этот мой подарок вам не помешает.

- Подарок? Право, Пауль, вы меня балуете.

- О-о! То были пустяки, которые вы купили на свои деньги. А это лично от меня.

И он раскрыл коробочку, в которой золотом сверкнули изящные серьги с небольшими жемчужинами.

- Какая красота! – ахнула Линда.- Благодарю вас, Пауль, но я не могу этого принять.

- Но почему? Могу же я сделать милой женщине подарок! Наденьте, прошу вас.

Линда подошла к зеркалу, с трудом, но все же вдела серьги в ушки, невольно любуясь их великолепием. Дитрих незаметно оглядывал молодую женщину. Ему понравилось, как просто и элегантно она оделась. Он подумал, что она заказала именно то, что хорошо гармонирует друг с другом, а из тех мелочей, что купил он сам, Линда выбрала то, что нужно. Умница!

- Вы готовы? – спросил он.

- Да, да, едем.

Пауль решил показать своей гостье Берлин. Они проехали по набережной Шпрее, свернули на Шпандау и, миновав Бранденбургские ворота, приостановились на площади.

- Это Брейтшейдплац,- объяснил офицер.- Видите эту церковь слева?

- Я знаю, что это! – воскликнула Линда.- Вильгельм-Гедехтнискирхе.

- Да. А сейчас мы поедем по Тиргартен-штрассе. Смотрите, это Берлинский Художественный музей. Университет. А вот Опера. Архитектор Кнобельсдорф.

- Он же автор дворца Сан-Суси? – спросила Линда.

- Именно так, флойлейн. И вы увидите это чудо сегодня же.

Этим ранним воскресным утром Берлин был безлюден и спокоен. Редкие прихожане неторопливо шли в церковь. Скоро машина выехала из города и понеслась по шоссе на юг.

Пауль уверенно вел свой « виллис» Линда искоса поглядывала на него. И почему он поначалу показался ей надменным? Вовсе нет. Он был отлично сложен, подтянут, военный мундир казался неотделимым от его спортивной фигуры. Веселые голубые глаза внимательно следили за дорогой, руки спокойно лежали на руле. Казалось, сама жизнь доставляет ему радость, а эта поездка с красивой женщиной – вдвойне.

Через полтора часа они въехали в Потсдам. Это был небольшой тихий городок со множеством патрулей на улицах ( недалеко находились военные заводы). Машину Пауля со спецномерами пропускали свободно, но пару раз и ему пришлось предъявить документы. Наконец, он остановился у старинного здания комендатуры, сказал, что Линде придется около часа поскучать, предложил ей погулять в сквере и, взяв портфель с заднего сиденья, ушел.

Линда немного посидела в машине, затем поправила шляпу и вышла. Она неторопливо прогулялась вдоль ограды сквера, любуясь ровными рядами аллей и причудливыми узорами цветов на клумбах. Редкие встречные офицеры с интересом оглядывали элегантную незнакомку.

Невдалеке Линда увидела газетный киоск и подошла, намереваясь

Дитриха не было больше часа. Наконец, он появился в сопровождении невысокого офицера, которого представил как обер-лейтенанта Мейера. Офицер был несколько моложе Дитриха, он учтиво поклонился Линде и предложил зайти в местный ресторанчик перекусить.

Разговаривая, они обогнули сквер и вышли на оживленную улицу. Было около двенадцати часов. В небольшом зале ресторана малолюдно, лишь кое-где обедали служившие здесь военные.

Мейер провел своих знакомых к столику у окна. Мужчины усадили даму и сделали заказ. Пауль исподволь наблюдал за Линдой и с удовлетворением отметил, что держалась она уверенно и непринужденно, словно полжизни провела в ресторанах.

Мейер жаловался, что давно не был в отпуске и завидовал приятелю.

- Ты долго собираешься пробыть в Стокгольме, Пауль? – спросил он.

- Около месяца. Шефу нужно проверить некоторые дела.

- Все равно отдохнешь от нашей берлинской суеты. А вы, фройлейн, надолго покидаете Германию?

- Пока не знаю,- ответила Линда.- Врачи порекомендовали мне северный морской климат.

- Да,- вздохнул Мейер, поблескивая стеклами очков.- Сейчас многие едут за границу в поисках спокойствия. Воюющая страна – это всегда какие-то неудобства для населения. Да, Пауль, твоя сестра не вышла замуж за фон Рутенберга? Они ведь были помолвлены?

- Они разошлись,- коротко ответил Дитрих.

- Я слышал, он был ранен.

- Да, и тяжело. Генрих сейчас дома, в Дюссельдорфе, я был у него в июне. А Элен выходит замуж.

- Ах, женское непостоянство! – вздохнул Мейер.- Будет ли служить Рутенберг?

- Вряд ли.

- Жаль. У него было блестящее будущее.

После обеда офицеры и Линда с полчаса посидели в сквере. Наконец, Мейер поднялся.

- Мне пора. Ну, старина, желаю удачи. Фройлейн, рад был познакомиться.

Пожав Паулю руку и поклонившись Линде, Мейер ушел. Дитрих и Линда еще немного прошлись, купили свежих газет и сели в машину. Пока Пауль кружил по улочкам, выезжая из города, Линда на ходу стала просматривать прессу.

- Что там нового? – спросил Дитрих.

- Все по-прежнему. Сталинград в центре внимания.

Она, не скрывая тревоги, взглянула на офицера.

- Что вы думаете об этом, Пауль?

- Новый замысел фюрера – обойти Москву с юга,- с едва уловимой иронией ответил Дитрих.

- Вы считаете, вам удастся взять город?

Пауль помолчал, чуть сдвинув брови.

- Не знаю,- наконец, сказал он.- Я не поклонник этого великого стратега.

- Но вы же служите ему!

- Я служу Германии,- хмуро ответил офицер и кивнул вперед.- Смотрите, вот и дворец Сан-Суси.

Впереди, слева от дороги, виднелись развалины старой крепостной стены. А справа за чугунной оградой возвышался великолепный дворец, окруженный вековыми дубами. Пауль и Линда оставили автомобиль у обочины и пошли пешком. Они приблизились к дворцу, любуясь красотой лепнины, простотой архитектуры и изяществом, с которым все это вписывалось в окружающий пейзаж.

- Не правда ли, романтическое место? – спросил Пауль.

- Расскажите мне о Потсдаме,- попросила Линда.- Я знаю, что когда-то это была хорошо укрепленная средневековая крепость.

- Да, сначала это была крепость, окруженная лесами и озерами, потом образовался городок. Впервые упоминается в летописях десятого века. С конца восемнадцатого века здесь была вторая резиденция прусских королей. Дворцы и церкви построены в 18-19 столетиях. Один из лучших – вот этот дворец и парк.

Пауль предложил своей спутнице руку, и они пошли по аллее. Великаны-дубы, липы, вязы, тиссы таинственно сплетали над их головами причудливые ветви, в густых зарослях плюща скрывались мрачные гроты, аллеи постепенно переходили в дорожки, а дорожки в тропинки.

- А наши ленинградские парки ничуть не хуже,- сказала Линда неожиданно.

- Да?

- Пушкин, Павловск, Гатчина… А Петергоф! Какие дворцы! Если бы вы там побывали! – воскликнула Линда.

Она вдруг вспомнила, что и Петергоф, и Гатчина, и Пушкин с его Екатерининским дворцом сейчас в руках немцев, осаждавших Ленинград. С горечью представив, как фашисты хозяйничают в этих прекрасных дворцах, Линда нахмурилась. Пауль почувствовал перемену в ее настроении.

- О чем вы подумали? – спросил он.

Линда не ответила. При всем ее доброжелательном отношении к Паулю, конечно, она ни на минуту не забывала, что он враг. Почему-то сейчас она ощутила это особенно остро.

Она подошла к дереву, тронула рукой корявую кору.

- Там сейчас немцы,- проговорила она.- В этих дворцах и парках. Что же там теперь будет…

- Я думаю, с вашими прекрасными дворцами ничего не случится,- сказал Пауль.- Немцы не варвары. Мы цивилизованный народ, который уважает чужую культуру.

Линда резко повернулась.

- Вы называете себя цивилизованным народом? – тихо спросила она.- Да вы растоптали все, что накоплено веками древней Германией. Вы убили Вагнера, Бетховена, Шиллера, Баха. Вы – убийцы!

- Линда!

- И вы смеете лгать, что несете людям освобождение? А ваши лагеря? Газовые печи? Я столько видела за этот год! Два офицера, лощеные, холеные, вот такие, как вы, сверхчеловеки… били меня по лицу за то, что я отказалась сама раздеться перед ними. Арийцы! И это тоже ваша культура?

- Чудовищно…- пробормотал растерявшийся Дитрих.

Линда, чтобы скрыть слезы, медленно пошла по аллее.

- Война, Линда,- заговорил Пауль, идя вслед за ней.- Война обостряет все негативные стороны человека. Вы должны понять и завоевателей. Во все времена, еще с древности, победители брали в наложницы пленниц.

- Ну вы вспомните еще татар и монголов! О чем вы, Пауль? Двадцатый век! Люди кончают университеты, слушают прекрасную музыку и… силой берут женщин, как в стане Чингис-Хана.

- Конечно, это дикость. Но ведь все позади. Не думайте об этом.

Впереди между деревьями блеснула гладь воды, и молодые люди вышли к озеру.

- Хотите, возьмем лодку? – предложил офицер.- Посмотрим на дворец со стороны воды.

Неподалеку стояла будка лодочника. Дитрих взял лодку, усадил Линду и медленными взмахами весел повел лодку вдоль берега. Линда откинулась назад и опустила руку в воду. Какая-то грусть охватила ее. Глядя в бездонное голубое небо над головой, она вспомнила старый парк на Крестовском острове, озеро, в котором вот так же отражалось летнее небо, маленькую лодчонку и напротив улыбающиеся глаза Сергея. И вовсе не грусть о былой любви, а нечто большее, связывавшее ее с довоенной жизнью, укололо сердце тревожной тоской.

А Пауль смотрел на сидящую против него девушку. Язык не поворачивался назвать ее женщиной, так она была юна, почти девчонка. Вот только

Катались около часа, осмотрев дворец со всех сторон. Наконец, лодка ткнулась в прибрежный песок. Офицер помог Линде на берег, привязал лодку, и они медленно пошли к шоссе.

- Линда, давайте поговорим откровенно,- сказал Дитрих, крутя в пальцах какую-то веточку.- Только без громких слов о долге и патриотизме. Вы не считаете, что вам повезло? Да, да, повезло. Чем бы не закончилась эта война, вас она уже не коснется. Да, вам много пришлось испытать, но у каждого бывают черные дни. Вы молоды, красивы, богаты. Вы любимы. Чего еще желать женщине?

Августовское солнце ласково пробивалось сквозь трепетавшую листву. Девушка задумчиво следила за бегающими солнечными лучами.

- Отчего вы молчите? Да, война – это жестоко. Но ведь именно мы, немцы, несем миру освобождение от коммунистов. Ну зачем лично вам большевики? Ваши родители ведь не из рабочих.

- Вы не поймете меня,- сказала Линда.- Да, моя мать из дворянской семьи. Но дедушка, интеллигент, профессор университета, далекий от политики человек, всегда учил нас с братом любви и верности Родине. А бабушка окончила в свое время Смольный институт благородных девиц, но сумела в трудные для страны годы жить, как все простые люди. Наверное, это было сложно. Но они выстояли. Вы не поймете меня, Пауль. Я выросла при советской власти и не признаю никакой другой. Я так воспитана, понимаете? И никогда не буду иной.

- А Генрих? – спросил офицер.- Вы можете быть очень счастливой, Линда.

- А вы можете сказать, что такое счастье? – грустно улыбнулись серые глаза.

- Наверное, этого никто не знает,- сказал Пауль.- Оно у каждого свое.

Над темными морскими волнами с криками носились чайки.

Балтика…

Линда стояла на палубе большого шведского парохода «Соллехольм» и задумчиво смотрела вдаль, где темное предвечернее небо сливалось с такой же темной водной гладью. Казалось, она видела там, на востоке, откуда незаметно спускалась на море осенняя ночь, родной город. При одной только мысли о Ленинграде замирало сердце от страшной тревоги за родных. Мама, бабушка… успел ли отец вывезти их из осажденного города? Немецкие газеты кричали, что в Петербурге вымерло почти все население, что оставшиеся в живых люди сходят с ума и едят друг друга.

« Но если это так,- думала Линда, - то почему же фашисты до сих пор не могут войти в город?»

Свежий ветер развевал концы шарфика. Родная Балтика… Сколько раз под тревожные крики чаек ей приходилось провожать брата в плавание! Сначала, когда он еще учился в « мореходке», в учебные походы, а затем и в боевые. Еще с детских школьных лет навсегда запомнились Лильке корабли на рейде, брызги морской воды, праздничные встречи, веселая улыбка старшего брата, его друзья – военные моряки… Где вы сейчас, милые ребята? Живы ли? Иди холодные балтийские воды стали вам могилой?

Сзади тихо подошел Дитрих и тронул за плечо.

- Вот вы где, Линда. Идемте вниз, становится свежо.

Девушка не стала спорить и подала офицеру руку.

- Много проиграли? – насмешливо спросила она.

- Не смейтесь. Мне везет в любви,- улыбнулся Пауль.

Он в сером, отлично сшитом костюме, накрахмаленной рубашке, с опаловой булавкой в галстуке и такими же опаловыми запонками, как всегда, веселый и оживленный. На него поглядывали дамы, он явно нравился женщинам, и в любви ему, наверное, действительно везло. Линда замечала, что еще дома , в Берлине Дитрих частенько ворковал по телефону с какой-то подружкой по имени Генриетта.

Он лукаво взглянул на свою спутницу.

- Завтра Стокгольм. Вам надоело путешествие?

- Нет,- ответила Линда.- Я люблю море.

- Идемте ужинать. Я заказал ростбиф и красное вино.

Путешествие действительно нравилось Линде. Она отдыхала. До Штеттина они доехали мягким комфортабельным экспрессом. Там их встретила тетушка Пауля, пожилая набожная немка. Фрау Дитрих жила одна, она была вдовой, сын воевал где-то в южной Европе, и она радушно приняла любимого племянника в своем небольшом, но уютном доме.

Сдержанная строгая Линда произвела на Фрау Дитрих хорошее впечатление. Пауль представил ее как свою попутчицу. Два дня девушка осматривала старинный город.

И вот, наконец, скрылись из виду берега Германии. Пауль и Линда занимали две каюты-люкс. Погода была ясная, теплая, и пассажиры почти все время проводили на палубе. Линде нравилось общество Пауля, но иногда хотелось побыть одной. Накинув на плечи плащ, она любила смотреть на море, искрившееся под солнцем. О чем она думала, что вспоминала? Лицо ее было спокойно, а глаза, устремленные вдаль, казалось, видели что-то свое, никому неведомое. В такие минуты Пауль не мешал ей, он уходил в компанию мужчин, где они играли в карты, курили, тянули коньяк.

Шел четвертый день путешествия.

Когда Дитрих об руку с Линдой появлялись в ресторане, на них невольно обращали внимание. Это была интересная пара: галантный, веселый, подтянутый Пауль и Линда, очаровательная в вечернем туалете, молчаливая и загадочная.

Вот и сейчас молодые люди вошли в салон, раскланиваясь с теми пассажирами, которых знали. Официант проводил их к свободному столику. Слышалась немецкая, шведская, даже французская речь, тихо играла музыка. Линда осматривала зал, вполголоса разговаривая со своим спутником. Пауль с улыбкой смотрел на нее. Она была просто восхитительна в черном шелковом платье с цветком на плече, красиво причесана, чуть поблескивали жемчужинки в ее ушках, прекрасные глаза-льдинки были холодны, даже когда она улыбалась. Но несмотря на некоторую замкнутость, держалась она непринужденно.

- Скоро конец нашему путешествию,- сказал Дитрих, чуть наклоняясь к ней.

- Оно было прекрасным,- ответила Линда.- Вы так много показали мне, Пауль.

- Вам еще предстоит увидеть много интересного. Швеция – страна с богатой историей, там есть что посмотреть.

-Добрый вечер. Разрешите к вам присоединиться,- раздался рядом мягкий мужской голос.

К столику подошла пара, женщина лет двадцати пяти и мужчина постарше, с которыми приходилось вместе обедать.

- Добрый вечер,- поднялся Пауль.- Мы ждем вас, присаживайтесь. Ваш малыш уже спит?

Линда знала, что супруги Кагельман плыли в Стокгольм. Женщина была шведкой. Ее мужа, немца, военного врача, призывали в армию, и она с четырехлетним сыном переезжала к родным.

- Завтра конец нашему путешествию,- как-то грустно сказал Кагельман.

- Вы побудете в Стокгольме? – спросил Дитрих.

- К сожалению, нет. Сразу же обратно. Сдам жену родителям, и

- Куда вас направляют?

- На Восточный фронт.

Фрау Кагельман сидела напротив Линды. При этих словах она вздрогнула и испуганно взглянула на мужа.

- Не волнуйтесь, фрау Кагельман,- поспешила сказать Линда.- Все-таки, ваш муж врач, а не солдат.

- Нет, нет не утешайте меня, фройлейн. Одно слово « Россия» внушает мне невольный ужас,- проговорила женщина.- Сколько там было обмороженных зимой!

- Аннет, дорогая,- нежно сказал Кагельман.- Тебе ли бояться морозов? Ты же северянка.

- Я о тебе, Леон.

- А я о тебе. Не надо волноваться. Все будет хорошо, поверь мне.

- Я не волнуюсь, Леон,- улыбнулась Аннет.- Конечно же, все будет хорошо. Просто я не люблю разлук.

Официант принес ужин, открыл бутылки с вином. Кагельман, пытаясь развеселить жену, стал рассказывать что-то смешное. Завязался разговор. Слушали музыку, тянули вино, шутили. Аннет после нескольких глотков порозовела и развеселилась, хотя во взгляде ее проскальзывала затаенная тревога за мужа, за свою семью.

Линде понравилась эта милая женщина в скромном вечернем туалете. Она была типичной шведкой, белокура, чуть бледна, с добрыми голубыми глазами.

- Вы никогда не бывали в Швеции, фройлейн? – спросила она Линду.

- Нет.

- Вам есть где устроиться? Мы могли бы помочь вам.

- Благодарю вас, фрау. Нас должны встретить. У господина Дитриха В Стокгольме друзья.

- И все-таки возьмите на всякий случай адрес жены,- предложил Кагельман.- Вам будет не так одиноко в чужом городе.

- К тому же, могу помочь в изучении шведского языка,- сказала Аннет.

- Я буду очень рада,- улыбнулась Линда.

В Стокгольм прибыли днем. Пароход долго шел вдоль скалистых берегов, поросших редким лесом. На Линду дохнуло каким-то неприветливым холодом. Незнакомые берега, освещенные скупым северным солнцем, казались загадочными, как в старых сказках Андерсена.

Стоявшая рядом на палубе Аннет Кагельман словно догадалась о ее мыслях.

- Вам не нравится здесь?

- Пустынно как-то,- призналась Линда.

- Да, это не южный курорт. Наша страна на камнях и скалах и, наверное, кажется суровой, неуютной. Мы, северяне, к этому привыкли. Но это моя Родина, и милее этой страны для меня нет. В Германии я живу шесть лет, но меня все время тянет сюда.

- Вы часто навещаете родных?

- Раз в два года стараюсь приехать сюда, не выдерживаю.

- А в Германии вам нравится?

- Я люблю Леона,- просто ответила женщина.

« Да, нелегко ей,- подумала Линда.- Тоже живет вдали от Родины. Бодрится, чтобы не расстраивать мужа перед разлукой. Умница.»

И вот, наконец, показался большой город. Средневековые высокие шпили были видны издалека. Черепичные крыши, освещенные солнцем, придавали городу нарядный и веселый вид. Вот она – шведская столица!

Линда с палубы с волнением оглядывала толпу людей, пытаясь угадать, кто встречает их с Паулем. Радостно вскрикнула Аннет, увидев родителей. И Дитрих вдруг кому-то махнул рукой.

Наконец, они сошли на землю. К ним подошел молодой мужчина лет тридцати в сером плаще и мягкой шляпе и обнялся с Паулем.

- Зиберт… Артур,- назвался он, пожимая руку Линды.- Вот вы какая.

- Какая же?

- Красивая. Ну идемте, здесь моя машина.

Зиберт подхватил было чемоданы, но Дитрих остановил его и огляделся по сторонам, ища Кагельманов. Они стояли неподалеку, бабушка и дед бурно целовали внука. Линда и Пауль подошли, простились.

- Звоните, Линда,- с легкой улыбкой напомнила Аннет.- Я помогу вам в шведском языке.

На площади Зиберт подвел путешественников к новенькой спортивной машине, помог уложить вещи. Линда незаметно оглядела его: среднего роста, темноволосый и довольно интересный мужчина

- Как отец и матушка? – спросил его Пауль.

- Нормально. Их подарок,- кивнул тот на автомобиль.- Они ждут нас к обеду.

- Подожди. Я думаю, надо сначала устроить нашу фройлейн. Мы успеем?

- Да, вполне. Садитесь, едем.

По дороге Зиберт расспрашивал о Берлине, об общих знакомых.

- Ты надолго к нам, Пауль?

- На месяц. Я, собственно, и сюда по делам. Ну а ты все там же, в нотариальной конторе?

- Бери выше. Юридическая консультация « Флабеккен». Слышал?

- О-о! Линда, перед вами молодой адвокат. И с большим будущим, я уверен.

Машина медленно ехала по узким центральным улицам и остановилась возле четырехэтажного серого дома. Мужчины помогли выйти даме, позвонили в парадную дверь, и им открыла средних лет горничная в черном платье и белоснежном фартучке. Артур что-то сказал ей по-шведски, женщина провела их в квартиру на первом этаже и оставила в хорошо обставленной гостиной.

- Квартира владелицы этого дома,- шепнул Линде Зиберт.- А вот и она.

В комнату величественно вплыла солидная пожилая женщина с высокой прической.

- Добрый день, господа,- заговорила она по-немецки с легким акцентом.- Здравствуйте, господин Зиберт. Прошу садиться.

- Добрый день, госпожа Расмуссен,- Артур почтительно поцеловал ей руку.- Позвольте представить вам фройлейн Эрлих, о которой я вам говорил.

Линда изящно наклонила голову.

- Очень рада видеть вас,- улыбнулась г-жа Расмуссен.- Тереза, кофе! Вы давно приехали?

- Только что с парохода. А это мой попутчик и друг господин Дитрих.

- Рад познакомиться,- поклонился Пауль.- Мы хотели бы посмотреть квартиру.

- Да, да, конечно. Квартира отличная и прекрасно обставлена. Вам понравится, фройлейн.

Горничная принесла на подносе фарфоровый кофейник. Пришлось выпить по крошечной чашечке кофе. После этого хозяйка встала и пригласила гостей за собой. По широкой светлой лестнице они поднялись на второй этаж. Г-жа Расмуссен сама открыла ключом дверь, вошла первой, за ней остальные. Линда увидела прихожую, освещенную красивыми светильниками. Здесь стоял гардероб для одежды, на стене висело зеркало.

Хозяйка открыла первую дверь. Здесь была, видимо, небольшая гостиная, убранная в теплых бежево-коричневых тонах: диванчик, кресла, между ними маленький чайный столик, на полу пушистый ковер, на стенах старинные офорты, на круглом столике в углу телефон и приемник.

Из гостиной широкие двери вели в маленькую спальню. Здесь все было красного цвета – гардины, абажуры, покрывало на кровати.

- Там ванная,- показала хозяйка.- Горячий душ, набор шампуней и полотенец.

И наконец, просторный холл, выдержанный в серебристо-сером цвете. Это светлая столовая в два окна с балконом, во всю стену буфет из финской березы, такие же стулья и обеденный стол, над которым висела хрустальная люстра. Между окнами, в кадке – большая экзотическая пальма с резными листьями.

- Вам нравится, фройлейн? – спросил Зиберт.

Линда кивнула, совершенно растерянная такой

- Господа, вы нигде не найдете лучшей квартиры,- заговорила г-жа Расмуссен.- Тихое место, рядом парк. Прекрасный уголок для достойной девушки. Пойдемте, фройлейн, я покажу вам кухню.

Линда покорно пошла за хозяйкой.

- Я думаю, мы с вами поладим. Тридцать тысяч в год не очень большая цена.

Линда не знала, что ответить, и искоса взглянула на Пауля. Тот понял ее замешательство и поспешил помочь.

- Соглашайтесь, фройлейн. Это не так дорого.

- Да, пожалуй,- сказала девушка.- Это мне подходит.

- Ну вот и чудесно! – обрадовалась хозяйка.- Можете располагаться.

Мужчины спустились вниз за вещами, а Линда тем временем сняла плащ и шляпу.

- Вы будете брать прислугу? – спросила г-жа Расмуссен.

- Право, я еще не знаю,- растерянно ответила девушка.

- Моя Тереза могла бы убирать у вас.

- Да, пожалуй.

- Если пожелаете, вам будут носить обеды. Напротив приличное кафе.

- Благодарю вас, я подумаю.

- Оформить наш договор можно завтра. Не буду вам мешать,- поклонилась хозяйка.- Вот ключи. Отдыхайте, фройлейн.

Г-жа Расмуссен неторопливо выплыла из комнаты. Линда по мягкому ковру прошла в столовую. В тишине размеренно постукивали старинные часы. За полированным столом стулья с высокими спинками, во всю стену резной буфет с посудой. Блестел светлый паркет, отражая длинные лианы пальмы. Девушка подошла к окну, подергала дверь балкона. Слева за домами был виден парк за высокой оградой. Да, все это, конечно, стоило тридцать тысяч крон…

Хлопнула входная дверь, слышно было, как, переговариваясь вошли мужчины.

- А, вот вы где! – заглянул в столовую Пауль.- Собирайтесь, Линда, нам надо ехать. Нас ждут к обеду.

- А может быть, не стоит?

- Без разговоров! Это старинные друзья нашей семьи. Вы должны с ними познакомиться. Артур, иди сюда! Где твое красноречие адвоката?

- Фройлейн Линда, как можно быть одной в такой прекрасный вечер? – заговорил Зиберт, подходя.- Вы должны побывать в нашем доме. Сегодня у нас к обеду превосходная рыба и французское вино.

- Но я устала и не одета для визита,- попробовала отказаться девушка.

- Да вы прекрасно выглядите! – пылко сказал Артур.- Собирайтесь. Уже скоро пять.

Линда сдалась. Она чуть подпудрилась, поправила прическу, костюм, надела шляпу и свой великолепный плащ со свободно летящей спинкой. Посреди комнаты остались стоять чемоданы.

- Мы заскочим по дороге в какой-нибудь отель? – спросил Дитрих.

- Какой отель? Не валяй дурака! – рассердился Зиберт.- Матушка давно тебе комнату приготовила.

- Тогда заедем в ближайший банк. Нам надо поменять наши марки.

Из окна машины Линда с интересом осматривала улицы и площади, по которым вез их Зиберт. Город понравился ей. Старинные дома, средневековые церкви, чистые зеленые улицы и парки произвели на нее хорошее впечатление.

Вскоре Артур затормозил возле высокой решетчатой ограды, заросшей кустами, за которыми стоял небольшой двухэтажный дом.. Зиберт несколько раз посигналил, ворота открылись, и автомобиль по широкой аллее подъехал к самым дверям особняка.

Почти весь первый этаж дома Зибертов занимала большая гостиная-холл, которая одновременно служила и столовой. Она разделялась стеклянными раздвижными дверями, и при желании в ней можно было принять много гостей. Украшенная красивыми растениями, она была очень уютной. Здесь гостей встретила хозяйка, привлекательная и моложавая еще женщина лет пятидесяти или немного старше. Она, улыбаясь, пошла навстречу Дитриху.

- Пауль, мой мальчик,- заговорила она по-немецки певучим приятным голосом.- Сколько лет мы не видели тебя. Помнится, ты приезжал сюда в тридцать пятом. Майн готт! Семь лет прошло. Нашей Сюзане тогда исполнилось тогда девятнадцать. Помнишь, как мы веселились, как ты ухаживал за ней, плут!

Она ласково обняла Пауля, который почтительно поцеловал ей руку.

- А это ваша попутчица? Рада видеть вас у себя, фройлейн…

- Эрлих, сударыня.

- Да, да… прошу вас, проходите. Вы впервые в Стокгольме? О, вы знаете, я сама со страхом ехала сюда. Но здесь прелестно. Тихий уголок земли… Вы уже видели свою квартиру? Это я посоветовала Артуру обратиться к госпоже Расмуссен. У нее очень приличные дома.

Линда видела, что г-жа Зиберт незаметно оглядывает ее всю, от костюма до прически. Не переставая говорить, хозяйка что-то поправляла на накрытом обеденном столе, указывала на что-то прислуге. На маленьком столике рядом стояло серебряное ведерко со льдом, из которого выглядывали бутылки с шампанским.

Артур усадил гостей на диван возле камина. Фрау Зиберт окинула последним взглядом стол и подсела к ним. Она стала спрашивать Пауля о Германии, о родителях, сестре. Линда оглядывала холл и удивлялась про себя богатой и изящной обстановке.

Наконец, хозяйка повернулась к ней, и Линда поняла, что теперь ее очередь отвечать на вопросы.

- Вы из Лейпцига, фройлейн? – спросила фрау Зиберт.- Прекрасный город. Я бывала там. На Карлштадтштрассе жила моя бабушка.

- На Карлштадтштрассе пансион, в котором я училась,- ответила Линда, помянув про себя добрым словом Пауля с его уроками.- А в парк Инесгоф мы ходили гулять после занятий.

- А какой в Инесгофе пруд! Говорили, что он времен еще Карла Четвертого.

- Его засыпали, фрау. На его месте теперь новый кинотеатр.

- Ах, эта цивилизация! – простонала г-жа Зиберт.- В Швеции все-таки больше ценят старину. И вы в этом убедитесь, дорогая.

В гостиную вошел худощавый мужчина лет шестидесяти. Он был повыше среднего роста, лицо аскетически сурово, темные глаза пристально вгляделись в гостью. Он поцеловал руку Линды, коротко назвав себя « Зиберт», потом обнял Пауля и стал что-то говорить ему.

- Мой муж очень много работает,- шепнула Линде хозяука.- Он крупный специалист по энергетике. Но, однако, где Сюзанна? Пора за стол.

И в эту минуту в дверях показалась хорошенькая молодая женщина в распахнутом легком пальто и берете.

- Добрый вечер! – весело поздоровалась она. Одну минутку, я разденусь. Только я не одна, мамочка. Со мной господин Ортель. Я опаздывала, и он подвез меня с бульвара Кюндстрем.

- Приветствую святое семейство,- басом провозгласил из дверей крупный мужчина лет сорока пяти с пышными усами.

- Здравствуйте, господин Ортель,- сказала фрау Зиберт и пояснила вполголоса:- Известный человек. Корреспондент « Инхольм-Экспресс»

Мужчина вошел первым, шумно поздоровался, отвесил общий поклон, с интересом поглядывая на незнакомую красавицу. Их представили. В ожидании обеда все негромко разговаривали на общие темы. Наконец, вошла Сюзанна, женщина лет двадцати шести, в ярком голубом платье, с пышными золотистыми волосами и темными живыми глазами. Она была чуть полна, но держалась легко и изящно. Она

- Сюзи, а что с твоей лошадкой? – спросил Артур.

- Что-то с зажиганием. Завтра придет механик.

За столом Линду усадили по правую руку хозяйки, с другой стороны сел Артур. Все выпили шампанского, затем подали рыбу и десертное вино.

- Как, должно быть, страшно сейчас в Германии,- говорила г-жа Зиберт.- Как правильно мы поступили в свое время, что покинули ее. Мы спаслись от войны.

- Ах, мама, каждый цивилизованный народ должен воевать,- смело заявила Сюзанна, сидевшая напротив Линды.

- Зачем, моя прелесть? – спросил Ортель.

- Как зачем? Чтобы доказать всему миру свое превосходство над другими нациями.

- В вас бурлит арийская кровь,- серьезно сказал Пауль, сидевший рядом.- Или вы рождены быть девой-воительницей.

- Ни то, ни другое,- шепнул Линде Артур.- Просто сестра обожает офицеров. Она и замуж вышла за моряка. Он сейчас в Северном море, капитан военного судна.

- А вас не тянет в Германию? – тихо спросила Линда.

- Нет. Я не люблю военный режим. Но я всегда удивлялся, каким чутьем мои родители поняли приближение этой военной грозы. В тридцать первом году подвернулся случай переехать в Стокгольм. И вот мы здесь.

- Боязнь войны должна быть нормальным человеческим чувством,- вздохнула Линда.- Жаль, что многие этого не понимают.

- Слава Богу, скоро всему этому конец,- проговорил Зиберт-старший.- Вот-вот падет Сталинград, и перестанут гибнуть солдаты.

- А по-моему, до конца еще далеко,- пробасил Ортель.

- Вы ждете второго фронта?

- Нет, что вы! Русские прекрасно обойдутся без него.

- Боже, как ужасно вы говорите, Эдди! – воскликнула Сюзанна.- Пауль, вы же из Берлина. Растолкуйте этому провинциальному писаке, что к чему. Он совершенно не разбирается в военном положении.

- Боюсь, что это невозможно,- улыбнулся Пауль.

- Но ведь я не прошу вас выдавать военно- стратегические планы фюрера. Кое-что мы и здесь знаем, слушаем пламенные речи вашего министра пропаганды.

- Тогда с вами опасно разговаривать,- сказал Пауль с улыбкой.

« Тебя бы в Германию, детка,- неприязненно подумала Линда.- Уж ты бы знала, что там делать. Наверное, тоже била бы по щекам пленниц.»

- Два дня назад у нас открылась выставка итальянской живописи Возрождения,- сказал Артур.- Вы не хотите пойти, фройлейн Линда?

- С удовольствием,- ответила девушка.- Я не знаток современных мастеров, но мне нравятся Ватто, Лоррен. Их пейзажи чудесны.

- Где вы видели Ватто? – спросил г-н Зиберт.

Линда чуть не сказала « в Эрмитаже», смешалась, ругнула себя дурой, потом легкомысленно махнула рукой.

- Ах, не помню. Вероятно, на какой-нибудь выставке. До войны я часто бывала в Берлине…

- Значит, решено, завтра мы едем в Художественный музей. Пауль, ты не против?

Сюзанна, встряхивая золотистой головкой, откровенно кокетничала с Паулем. Он улыбался, шептал ей что-то , предложил сигарету, когда после десерта мужчины закурили.

- А вы не курите? – спросил Линду Артур.

- Нет.

- И правильно делаете, милая,- заявила г-жа Зиберт, с ласковым укором глядя на дочь.- Ах, эти современные нравы! Теперь молодые люди совсем не желают слушать родителей.

- Родители в свое время тоже делали немало глупостей,- усмехнулась Сюзанна, эффектно выпустив кольцо дыма.- Мой Руди не против того, чтобы я курила.

===

В десять гости стали расходиться. Ортель, обещав довезти домой Сюзанну, задержался с хозяевами. Остальные вышли в садик перед домом. Было тихо. Черное небо, усыпанное звездами, очаровывало, покоряло своим величием.

- Вас не утомила моя матушка? – спросил Линду Артур.

- Нет, что вы! Очень милая женщина. Смотрите, какая ночь!

- Да… Под таким небом хочется заглянуть в тайны мироздания. Кажется, что ты наедине с Богом. А вы еще верите?

- Да… пожалуй,- неуверенно сказала Линда.

- Вы лютеранка?

- Да.

- Вы не находите, что думать о Боге можно только , когда ты один, под открытым небом?

- А в церкви?

- Церковь… А по-вашему, что такое религия?

- Трудно объяснить. Ощущение какого-то всеобъемлющего духа,- и Линда зябко повела плечами.

- Да… Как просто. И трудно поверить, какие чудовищные злодеяния на земле творила религия.

После таких высших материй сзади слышен был совсем другой разговор.

- Где вы нашли такую милую девочку, Пауль? – спрашивала Сюзанна Дитриха. В свете фонаря было видно, как дерзкая улыбка играла на ее лице.- Вы хотите ввести ее в наше общество? Боюсь, что это небезопасно.

- Отчего же? – спросил Пауль.

- У нее будет слишком много поклонников.

- О, Сюзанна, вас это не должно волновать.

- Вы так думаете?

- Ваши поклонники останутся при вас. И один из них перед вами.

- О! – Сюзанна даже остановилась.- Вы смелый человек. Вас не смущает мое замужество?

- Напротив, привлекает. Женщине, познавшей любовь, присуще неуловимое очарование.

- Право, Пауль, мне неловко слушать ваши слова,- Сюзанна даже покраснела от удовольствия.- Перестаньте. Скажите, вы едете завтра на выставку?

- Готов сопровождать вас куда угодно! – горячо воскликнул офицер и сжал ее руку.- Когда мы встретимся?

- Сюзанна, где вы? – послышался голос Ортеля от дверей.- Вы едете со мной?

- Я позвоню,- шепнула молодая женщина и поспешила к машине.

Ортель уехал первым. Артур и Пауль повезли Линду домой.

- Фройлейн, мы заедем за вами в два часа,- сказал Артур.- Вас это устроит?

- Вполне,- ответила девушка.

- Постарайтесь с утра оформить договор с хозяйкой,- проговорил сидевший рядом с ней Пауль и вдруг шепнул:- А я понял, где вы видели пейзажи Ватто.

Они распрощались у подъезда. Линда медленно поднялась на второй этаж, открыла квартиру и вошла. На нее пахнуло прохладой и тишиной. Она, не раздеваясь, опустилась на диван в гостиной и обвела вокруг взглядом. Посреди комнаты стояли неразобранные чемоданы. В столовой часы пробили одиннадцать, и опять стало тихо. Линда уронила голову на руки, и какая-то безысходная тоска сжала сердце.

Линда проснулась и не сразу поняла, что с ней. Она огляделась, вспомнила вчерашний вечер и протянула руку к столику возле кровати, где лежали ее часики. Было восемь часов.

Она быстро встала, накинула Халатик и пошла в ванную. Приведя себя в порядок, она принялась разбирать чемоданы, потом надела вчерашний костюм, подкрасила губы и, положив в сумочку документы и деньги, спустилась на первый этаж. Г-жа Расмуссен

Затем девушка решила позавтракать. Она накинула плащ, надела шляпу и вышла на улицу. В доме напротив оказалось небольшое, но уютное кафе. Она заказала яичницу, булочку и кофе. Расплатившись, она взглянула на часы. Было одиннадцать часов теплого сентябрьского дня. Линда решила пройтись и медленно пошла по узкой тихой улице, любуясь причудливой готикой старинных домов. Вскоре она увидела прекрасный парк, за ажурной решеткой которого играли дети. Линда улыбнулась. Солнечный осенний денек словно поднял ее настроение.

- Что ж, буду жить! – сказала она вслух.

По дороге она увидела кондитерскую и, поколебавшись, толкнула дверь. И здесь ее немецкую речь поняли. Она купила кофе, чаю, сахару, печенья, конфет, десяток бисквитов, два лимона, несколько яблок, бутылку хорошей испанской мадеры и попросила все это прислать ей на квартиру. И, радуясь, что все у нее так хорошо получилось, и что ей будет чем принять гостей, она отправилась домой.

У себя на кухне она увидела утюг, который принесла по ее просьбе Тереза. Девушка отгладила примявшееся в чемодане клетчатое платье с белым воротничком, переоделась, подкрутила волосы и причесалась. Было почти два часа, когда звякнул звонок. Мальчишка-посыльный из кондитерской принес корзину с продуктами. Линда обрадовалась, сунула мальчишке десять эре и принялась разбирать покупки.

За этим занятием ее и застал Пауль.

- Добрый день, Линда.

- Здравствуйте, Пауль.

- Кто это все принес?

- Я сама купила.

- Где?

- В кондитерской. Я ходила завтракать и гуляла.

- О, вы совсем как дома. Я за вас спокоен. Вы готовы?

- Да, почти. Проходите, Пауль.

В это время вошли Зиберт с сестрой. Линда несла в гостиную печенье в плетеном блюде и пригласила их присесть.

- А у вас прелестно, милочка,- защебетала Сюзанна, бросив на спинку кресла легкое пальто и оглядевшись.- Чудная квартирка. Там спальня? Можно я загляну? Прелестно, прелестно. Какие офорты… Вы неплохо устроились, фройлейн. Теперь вам надо завести собачку.

- Собачку?

- Да. Непременно, душечка. Женщина с псом – это так импозантно. У меня есть чудный спаниель. Такая масть! Правда, Артур?

- Я подумаю,- улыбнулась Линда.- Прошу вас, чувствуйте себя как дома. Я угощу вас вином и порожными.

Она принесла бокалы, конфеты, яблоки. Гости сели вокруг столика. Сюзанна без умолку болтала. Линда с легкой улыбкой наблюдала за молодой женщиной, какое-то дерзкое изящество скользило в ней, и видно было, что она привыкла категорично судить обо всем на свете. Она в сиреневом коротком платье и соломенной шляпке, вокруг шеи яркая косынка. Волосы кольцами кружились вокруг лица, когда она встряхивала головой. Пауль не отрывал от нее глаз.

- Чем думаете заняться в Стокгольме, фройлейн? – спросил Зиберт.

- Буду изучать шведский язык. Кто-нибудь мне поможет,- ответила Линда, думая об Аннет Кагельман.

- А мне не нравится шведский, он слишком труден, заявила Сюзанна, покусывая кончик янтарного мундштука с сигаретой. Пауль поднес ей зажигалку.

- Мне надо позвонить Тирбаху,- сказал он.- Утром мне никто не ответил.

- Они ведь теперь в Шерхольмене,- отозвалась Сюзанна.- Георг купил там дом.

- В Шерхольмене? Где это?

- Тридцать километров с северного вокзала. Неплохое местечко, лес, озеро и приличные соседи.

- Линда, мы должны там непременно побывать,- сказал Пауль.- Тирбах мой старый приятель. Инженер, светлая голова.

- Он теперь ведущий конструктор автомобильного завода,- добавил Зиберт.

Наконец, решили ехать. Линда надела шляпку, взяла светлую, как туфельки, сумочку и накинула на руку плащ. Все спустились вниз и сели в автомобиль.

- Пауль, ты не хочешь взять машину в прокат? – спросил сидевший за рулем Зиберт.- Можно недорого взять «рено» или « шевроле».

- Нет. Мне приходится много ездить дома. Хочу отдохнуть от руля. Завтра мы с Линдой берем такси и едем осматривать город.

- А вечером прошу ко мне,- пригласила Сюзанна.- У меня будет гусь с яблоками. Я приглашу Петерсонов.

Через несколько минут Артур остановил машину на небольшой площади. Мужчины помогли выйти дамам. Линда осмотрелась.

- Это так называемый культурный центр Стокгольма,- придерживая Линду за локоть, говорил Артур.- Вот Национальный музей. Вон там, за мостом, находятся правления банков и концернов. Королевская Опера, Исторический музей, Университет. Дальше по набережной Рыцарский дом.

- А где Королевский дворец? – спросила Линда.

- За Ратушей. Вон видите шпиль? Завтра я все вам покажу,- заверил Пауль.

На выставке было многолюдно. Бродя среди любителей живописи, Линда с удовольствием осматривала полотна знаменитых художников. Она ходила по залам с Зибертом, Пауль с Сюзанной. Линду забавляла игра молодых людей. « Ну Пауль – любитель прекрасного пола,- думала она, усмехаясь.- Но она-то какова. Впрочем, чем не займешься со скуки…»

- Господин Зиберт…

- Артур.

- Артур… скажите, ваша сестра довольна браком?

- Сюзанна человек увлекающийся,- уклончиво ответил молодой адвокат.- Но, как это ни странно, замуж вышла по любви. Ее Рудольф влюблен без памяти и поэтому многое ей прощает. Она вам не понравилась?

Линда пожала плечами.

- Она сумасбродная женщина,- продолжал Артур,- способная наделать глупостей, но, в сущности, простой и добрый человек.

Они перешли в другой зал и остановились возле акварелей Сабатини.

- А что до Пауля,- говорил Зиберт,- то меня это не волнует. У Сюзанны и без него полно поклонников. Да… Наверное, в наш сумасшедший век верность – это нечто смешное и старомодное.

- Да полно! Неужели вы так думаете?

- А вы не согласны?

- Конечно, нет. Вы несправедливы к нашему веку.

Зиберт невольно улыбнулся.

- Я рад, что вы так думаете. И вообще я рад, что с вами познакомился.

- Да что вы! – с легкой иронией сказала девушка.

- Вы мне сразу понравились, честное слово! – горячо заговорил Артур.- И на матушку вы произвели хорошее впечатление. « Вот образец достойной фройлейн!» - так она сказала.

- Остыньте! – отрезала Линда.- Еще вчера вы не знали о моем существовании.

- Знал! Месяца полтора назад мне написал Пауль и попросил подыскать приличную квартиру для молодой фройлейн. И я сразу представил вас именно такой: темноволосой, с прекрасными серыми глазами и милой улыбкой.

- Оставьте ваши комплименты,- насмешливо сказала Линда.- Смотрите, Сюзанна кого-то встретила.

- О! Это наши друзья. Я должен вас им представить. Идемте, идемте!

С Сюзанной и Паулем разговаривали мужчина лет пятидесяти и женщина много моложе, в шикарном костюме,

Обменявшись впечатлениями от выставки, супруги заторопились.

- В субботу у меня премьера, я пою Розину,- сказала на прощание Диана.- Приходите, я оставлю вам ложу.

Молодые люди еще побродили по залам, потом Артур предложил пообедать. Сюзанна с радостью подхватила эту мысль. По ее словам, надо было идти только в «Атолло», самый шикарный ресторан в Нормальме.

В «Атолло» действительно было хорошо. Уютный зал, задрапированный пурпурными занавесями, красивые люстры, веселая публика. Зиберта здесь знали и предложили отдельный кабинет, из которого был виден весь зал. Мужчины усадили своих дам и сделали заказ. Оркестр на эстраде грустно играл какой-то блюз.

- Мы потом потанцуем? – Спросила Сюзанна, с милой удыбкой поглядывая на своих спутников.- Танцы моя слабость. А вы любите танцевать, Линда?

- Люблю,- ответила та и добавила: - А здесь довольно мило.

- «Атолло» - чудный ресторан! – воскликнула Сюзанна, доставая сигареты и свой янтарный мундштук.- Здесь бывает цвет Стокгольма: актеры, художники, журналисты. Богема…

- А по вечерам поет Габриель Шредер,- шепнул Артур Дитриху.- Милая девочка, чудный голосок.

Сюзанна, поняв брата, погрозила ему пальцем.

- Опять? О, Линда, вы не представляете себе, какой это проказник и шалун.

- Сюзи, ты несправедлива! – воскликнул Артур.- Габи дает мне уроки танцев. Это совершенно невинные занятия, уверяю тебя.

- Знаю я, чем кончаются эти занятия,- проворчала сестра, закуривая сигарету.

За обедом было весело. Мужчины тянули выдержанный коньяк, женщины сладкое вино. Играла тихая ленивая музыка. Сначала обсуждали какие-то общие темы, потом разговор разделился. Артур рассказывал Линде об Англии, в которой был перед войной. Девушка рассеянно слушала его, искоса наблюдая за парой напротив.

« Неужели серьезно увлекся? – думала она о Пауле.- Да нет. Ей скучно, и он понимает, что ей скучно. Наверное, они нравятся друг другу. Он приятен ей, она ему. Этого вполне достаточно для маленького приключения. Как банально…»

Она взглянула на Зиберта. Он похож внешне на сестру, он, вероятно, не такой экспансивный. У него мягкий вкрадчивый голос и, наверное, спокойный характер…

- Так что вы говорите о традициях? – переспросила она.

- В Англии необычайно живучи традиции,- пояснил Артур.- И вообще, там все устроено так, чтобы их сохранить.

- Помните, у Бальзака,- подхватила Линда,- «Англичане утратили всякое чувство нового, а если оно и есть, то Уж очень ловко они его прячут».

Молодые люди немного потанцевали, послушали веселые песенки Габриель, съели мороженого и, когда вышли на улицу, часы на городской площади показывали десять. Был теплый вечер. Сюзанна предложила пройтись и взяла Линду под руку. Они пошли впереди, мужчины чуть сзади.

- Ах, этот Пауль, он такой милый,- доверительно заговорила Сюзанна.- Скажите, Линда, он не женат? Мне кажется, он такой сильный и решительный… Где он служит?

- Где-то в Берлине,- уклончиво ответила Линда.- Вы ему понравились.

- Правда? К сожалению, я не свободна. Впрочем, мой Руди тоже очень мил. Он в плавании, капитан военного судна. Как я скучаю, если б вы знали! Я вас обязательно познакомлю. А завтра к семи часам прошу ко мне. Я так люблю маленькие вечеринки…

И Линда обещала прийти.

Утром к ней приехал Дитрих. Впервые после приезда они были вдвоем. Пауль попросил девушку взять с собой документы и деньги, затем они быстренько позавтракали в кафе и на такси поехали в центр Стокгольма. На улице Сурселе они зашли в банк, который посоветовал им Зиберт. Линда получила банковскую доверенность на сто пятьдесят тысяч крон и чековую книжку, оставив при себе несколько тысяч. Потом они не спеша пошли по городу.

На площади Хеторгет Пауль показал девушке древние церкви Руддархольмсчюрка и Сторчюрка.

- Они были заложены, кажется, при Кристиане Втором,- сказала Линда, любуясь изящной готикой.- И очень долго строились. А это Ратуша?

- Да. А вон там Рыцарский дом. Все это, Линда, вы будете смотреть. Я вам даже завидую. А теперь идемте, я покажу вам Королевский дворец.

- Я слышала, он тоже открыт для посещений?

- Но в определенные дни. А вот в Королевском парке можно гулять всегда.

Линде понравился старинный город. Под стать городу были и люди, спокойные, немного флегматичные. Девушке было приятно видеть рядом Пауля. За последние дни она перезнакомилась со множеством людей. И хотя Пауль не был ей другом в полном смысле этого слова, все же невольно он казался ей ближе всех остальных.

- Почему-то мне страшно, что вы уедете и оставите меня здесь одну,- полушутя призналась Линда.

- Что вы! – улыбнулся Пауль.- Я же специально познакомил вас с друзьями. Думаю, вам не придется скучать. Вы произвели на всех хорошее впечатление. Вы умница! Мы еще съездим в Шерхольмен.

- Я хотела бы все-таки разыскать Аннет. Она мне понравилась.

- Разыщем,- пообещал Дитрих.

Все эти дни он исподволь наблюдал за своей спутницей. Честно говоря, он не ожидал, что эта русская боязливая девчонка сумеет так просто и естественно войти в совершенно незнакомую ей жизнь. На пароходе и у Зибертов, в ресторане и на выставке – всюду она держалась с изяществом и уверенностью обеспеченной дамы. Иногда Пауль удивлялся, как из гадкого утенка, из Золушки могла получиться такая прелестная молодая женщина, подкупающая своей простотой и искренностью. Наверное, он никогда не посмел бы за ней ухаживать, как за Сюзанной. Любая пошлость претила Линде. Чем-то она была выше, достойнее этого.

В Сюзанне его привлекало ее откровенное желание скучающей женщины, ждущей развлечения, в Линде – нечто другое, самому неясное. Это было чувство, вообще не похожее на то, какое он обычно испытывал к женщинам.

Конечно, он понимал, что ухаживая за Сюзанной, он многое теряет в глазах своей неожиданной протеже, но поделать с собой ничего не мог. Дерзкие глаза Сюзанны, ее смелая улыбка, задорный веселый нрав неумолимо тянули к себе.

Дитрих показывал Линде город, не забывая обращать ее внимание на то, что может пригодиться ей: парикмахерские, кафе, магазины, ателье. В один из крупных магазинов готового платья он предложил ей зайти.

- Зачем? – удивилась Линда.- У меня все есть.

- Скоро зима. Посмотрим, нет ли для вас подходящей шубки.

И Пауль увлек

- Напрасно,- укоризненно сказал Дитрих.- Манто было вам к лицу. Что вам две тысячи крон, Линда?

- Не в этом дело,- тихо возразила она.- Я не привыкла так шикарно одеваться.

- Привыкайте. Ведь вы почти баронесса. Учитесь тратить деньги, как все женщины на свете. Возьмите тогда вот эту горжетку.

И Пауль накинул на плечи смущенной девушки легкую белоснежную горностаевую горжетку.

- Нет, нет, зачем она мне? – отказалась Линда.

- Всего пятьсот крон, мадам,- подскочил продавец.

- Мы берем ее! – уверенно сказал Пауль и повел свою спутницу в другой отдел.

Там, после долгих уговоров Линда выбрала юбку, пару кофточек, теплый пушистый свитер, трикотажное платье с черным кружевом. Затем Дитрих заставил ее примерить роскошное вечернее платье из вишневого бархата, прикинул к нему нитку настоящего жемчуга и попросил все это прислать на улицу Мальме, восемнадцать.

Линда с ужасом заплатила четыре с половиной тысячи крон.

- Зачем мне столько вещей? – спросила она, когда они выходили на улицу.

- Линда, вы же будете ходить в театры, бывать в гостях, принимать у себя. Без нарядов вам не обойтись.

- Я приехала сюда не развлекаться.

- Да, я знаю. Но вам будет трудно в одиночестве. ВЫ должны жить полной жизнью, встречаться с людьми. В конце концов, Генрих просил позаботиться о вас и сделать так, чтобы вы ни в чем не нуждались.

- До войны я была совсем другой,- задумчиво сказала Линда.- Я любила танцы, песни и веселую компанию..

- Сколько вам лет, Линда?

- Двадцать.

- Боже мой, двадцать… - покачал головой Дитрих.- У вас грустные глаза, даже когда вы улыбаетесь. Так нельзя. Надо жить, девочка. Жить и думать о будущем. Вам здесь не нравится?

- Нравится,- улыбнулась Линда.

- А как вам Зиберт?

- Еще не знаю.

- Кажется, он от вас в восторге. Вот вам и первый поклонник. Он не даст вам скучать, я попрошу его об этом.

- Пауль, ну о чем вы говорите…

- Такова жизнь, милая барышня,- сказал Дитрих и взглянул на часы.- Уже четыре. Давайте-ка пообедаем. Вы не забыли, вечером нас ждет Сюзанна.

Они перекусили в небольшом ресторанчике, взяли такси и приехали на улицу Мальме. Линда предложила кофе. Пауль согласился и, взяв газету, расселся на диване.

- Как вы себя чувствуете в роли хозяйки дома? – громко спросил он.

- Прекрасно! – отозвалась из кухни девушка.

Она принесла кофе. Пауль подсел ближе к столику.

- Вы действительно собираетесь изучать шведский? – спросил он.

- А как же! Жить в Швеции и не знать этого языка?

- Ну это совсем не обязательно. Здесь везде немецкая речь.

- Нет, нет, я решила. Все равно надо чем-то заниматься. Мама говорила, что у меня способности к языкам. Вот разыщу Аннет… А это не будет неприлично?

- Нет, конечно. Аннет славная женщина.

- Мне жаль ее,- грустно молвила Линда.- Как страшно провожать близкого человека на войну. И куда – в сущее пекло! И хотя Леон немец, мне жаль и его. Он муж и отец.

- Да… В Сталинграде поистине ад! – нахмурился Пауль.- Разрешите закурить?

- Курите.

- Но какое неслыханное упорство! – продолжал он, затягиваясь дымом.- Кажется, мы споткнулись на этом Сталинграде.

- А где вы не споткнулись? – вдруг гневно заговорила Линда.- За год захватили Белоруссию, Украину… Где ваш хваленый блицкриг? Под Москвой вам дали хорошего пинка. Ленинградцев не удалось уморить голодом. И Сталинград будет могилой тысячам ваших солдат и офицеров! Вы еще проклянете тот день, когда переступили нашу границу!

- Чувствуется коммунистическая пропаганда, - криво усмехнулся Пауль.

- Господи, о чем вы? Вот вы умный и, кажется, честный офицер. Во что вы верите? Кому служите? Сумасшедшему авантюристу? Неужели вы не понимаете, что ведете Германию к краху? Да как вы сможете посмотреть вашим детям в глаза! А нашего народа не сломить никому! И в ленинградской «Астории» вашим офицерам никогда не пить шампанское! Слышите, никогда!

Дитрих поднялся и стал прохаживаться по комнате.

- Да,- мрачно сказал он. Генриху, в сущности, повезло. Он закончил войну вовремя и остался жив. Он прав, конечно, как и вы, почти во всем. И не он один так думает. Знаете, перед отъездом сюда, в Берлине я виделся в госпитале с другом. Он был ранен в России, потерял руку и глаз…

- Кто он?

- Майор Штауффенберг. Он сказал мне, что русские готовят еще более мощное ракетное оружие и вот-вот пустят его в ход на Волге. Он полон отчаяния и считает, что во всех наших неудачах виновато руководство вермахта, и что можно проиграть войну, если оставить прежним это руководство.

- Вы хотите убрать фюрера? – ахнула Линда.

- А разве это полководец! Надо спасать Германию, пока она не пришла к катастрофе. Потомки нам этого не простят.

- А вы думаете, этим ее спасете?

- Не знаю. Война с Россией – роковая ошибка Гитлера.

- Я рада, что вы так думаете. Но выход, выход – в чем он?

- Не знаю, Линда. Мне тридцать два года, но у меня нет вашей юной уверенности в будущем.

- У меня ее тоже нет,- грустно проговорила девушка.- Боюсь, что я совершила что-то не то…

- Не надо так думать,- мягко сказал офицер.- Вы достойны счастья. А знаете, мне будет грустно расстаться с вами.

- Мне тоже, Пауль.

Вскоре из магазина прислали покупки, и Линда принялась их разбирать. К семи часам надо было ехать к Сюзане, и Пауль посоветовал девушке надеть что-нибудь новое. Линда согласилась и ушла в спальню переодеваться.

Через несколько минут она вышла в нарядном платье из английского джерси, воротник и манжеты которого были отделаны венецианским черным кружевом. Линда аккуратно причесалась, подкрутив сзади локоны, чуть подкрасила губы и глаза и надела черные лакированные туфельки.

- Ну как? – прищурилась она.

- Вы прелесть! – сказал Дитрих, подавая ей плащ.- Вам все к лицу, что бы вы ни надели.

Они взяли такси и через несколько минут вышли на

Г-н Петерсон - солидный добродушный мужчина лет под пятьдесят, лысоватый, с тонкими усиками, служил в Министерстве Иностранных дел. Его жена Хильда оказалась сестрой мужа Сюзанны. Она лет тридцати двух, белокура, чуть полна, с ласковым взглядом голубых глаз. Было видно, что с невесткой ее связывает нежная дружба, полная женских тайн, недоступных мужчинам.

Сюзанна была гостеприимной хозяйкой. Ярко, но просто одетая, остроумная и оживленная, она умела занять гостей. Первым делом она восхитилась кружевами на платье Линды и ее голубыми сапфирами. Потом она показала новым гостям свою большую четырехкомнатную квартиру.

Стол был накрыт китайским фарфором. Здесь были легкие закуски, икра, рыба, фрукты, виски, красное вино. Прислуга открыла шампанское, подала жареного гуся, после чего Сюзанна отпустила ее.

Стало весело, непринужденно. Мужчины, выпив, расстегнули пиджаки. Линда сидела между Артуром и Петерсоном, который весело рассказывал разные курьезные случаи из дипломатической жизни.

- А как вам понравился Штеттин, фрекен Линда? – спросил Петерсон.

- К сожалению, я мало успела посмотреть за два дня,- ответила девушка.- Но и то, что я видела, произвело на меня большое впечатление. Очень древний город. Остатки городских укреплений… подумать только! Тринадцатый век!

- А костел Петра и Павла видели?

- Да. Он великолепен.

- В Штеттине можно увидеть все,- сказала Хильда, закуривая сигарету.- Готику, барокко, классицизм… Польский костел и немецкую кирху, даже шведскую церковь.

- Почему? – спросила Сюзанна.

- Очень давно, в десятом веке,- объяснил Петерсон,- Штеттин, тогда Щецин, был в составе древнепольского государства, потом в составе Священной Римской империи.

- А когда город был шведским?

- В 17 веке, после окончания шведской войны. А через сто лет окончательно отошел к Пруссии.

После обеда расположились в уютной гостиной. Мужчины стали обсуждать очередное выступление Черчилля по британскому радио. Женщины лакомились виноградом и тихонько сплетничали.

- Когда ждешь Руди? – спросила Хильда.

- Через неделю. Он обещал мне привезти страусовое боа к черному платью.

- Боа теперь не в моде.

- Глупости! Не в моде для тех, кто не может купить. Да! Знаешь, Хильда, мы вчера видели Диану. Тринадцатого у нее премьера, «Севильский цирюльник». Она поет Розину и обещала нам ложу. Ты сможешь пойти, Хильда?

- К сожалению, нет. У Эрвина прием в Норвежском посольстве.

- Жаль. Но вы, Линда, должны пойти непременно. Вы не представляете, какая у нас шикарная Опера! Диана – наша примадонна.

Сюзанна достала пластинки с французскими песенками и объявила танцы. Линда прекрасно танцевала, Зиберт и Петерсон по очереди приглашали ее, с первых же па угадав в ней достойную партнершу. Линда легко кружилась в медленном вальсе и с грустью вспоминала последнюю вечеринку до войны. Тогда танцевали под «Брызги шампанского» и «Утомленное солнце». Юноши наперебой приглашали ее… Как давно это было!

Что касается Пауля, то он был занят одной Сюзанной. Лениво ведя ее в ритме бостона, он видел блестящие живые глаза, призывную улыбку, обнаженные плечи и руки. Склонив золотую головку на плечо Дитриха, Сюзанна многозначительно шепнула:

- Через неделю приезжает мой муж.

Это был призыв к действию. Пауль понял, ближе прижал женщину к себе и, улучив момент, осторожно коснулся губами обнаженного плеча около выреза платья.

- Ах! – вспыхнула от удовольствия Сюзанна.- Что вы, Пауль! Как можно!

- Простите. Но вы не должны на меня сердиться. Разве вы не знаете, что наши предки были в родстве?

- Неужели?

- Да, да. При Карле Пятом у нас был общий пра-пра-прадед.

И Дитрих, склонившись к ее ушку, стал нашептывать всякие глупости, от которых она, чуть краснея, тихо хихикала.

Линда из-под длинных ресниц наблюдала за ними. Ей было смешно. «Похоже, что сегодня он останется здесь,»- подумала она.

В десять Сюзанна, не забывая о своих обязанностях хозяйки, подала чай. Вскоре уехали Петерсоны. Линду развлекал Артур, показывая ей военные журналы зятя. Пауль помогал Сюзане на кухне, слышно было, как они хохотали над разбитой чашкой.

…Офицер, смеясь, собрал осколки и шагнул к женщине.

- Сюзанна, я без ума от вас,- тихо сказал он и привлек ее к себе. Она ахнула и ловко скользнула в его объятия.

Дитрих в каком-то шальном бурном восторге стал покрывать поцелуями ее шею, плечи, руки, вдыхая запах золотистых волос. Ее послушное тело обмякло у него в руках.

« Зачем это все? Что подумает Линда?» - мелькнула вдруг у него странная мысль.

- Пауль… ты останешься у меня…- прошептала Сюзанна.

Линда лениво листала страницы. Это были морские военные журналы, ничего интересного в них не было. Артур с удовольствием давал ей объяснения, ему нравилось общество этой милой, хоть и не очень разговорчивой девушки. На минуту он отвернулся, чтобы откупорить лимонад. В это время Линда обратила внимание на броский заголовок на одной из страниц: « Гибель советского линкора у берегов Гогланда».

Она вздрогнула и впилась взглядом в большую фотографию в журнале. Под снимком было написано: «… 20 августа 1941 года у берегов о. Гогланд торпедами был потоплен советский линкор «Марат». Пытавшийся спастись экипаж расстрелян с самолетов и подводных лодок.»

Линда побледнела и застыла, напряженно всматриваясь в черно-белую фотографию. Что там? Море, дым… «мессеры» на бреющем полете и знакомый до боли тонущий линкор… Страшные строчки прыгали перед глазами: «Потоплен… потоплен… расстрелян…»

- Вам плохо? – услышала она рядом голос Зиберта.- Выпейте лимонаду.

Девушка взяла бокал и послушно сделала несколько глотков. Огромного труда ей стоило взять себя в руки.

- У меня разболелась голова,- сдавленным голосом проговорила она и попросила: - Отвезите меня домой.

Зиберт без лишних слов кивнул, подал ей плащ, шляпу и сумочку. Из кухни выглянула раскрасневшаяся Сюзанна. Линда поблагодарила ее за прием и даже улыбнулась на прощание.

Пауль не вышел.

Артур довез девушку домой, проводил до дверей и посоветовал лечь и отдохнуть.

- Спасибо, Артур. Извините…

… Линда медленно прошла по пушистому ковру в спальню, включила светильник и опустилась на постель. Впервые в жизни сердце сжалось в страшном непоправимом горе.

- - Алеша, Алеша… Как же это? Зачем? Зачем? За что?

Она сидела неподвижно, в каком-то оцепенении, сжав холодные пальцы. Погиб Алеша. Ее Алеша, Алешка, товарищ всех детских игр, юноша с веселыми лукавыми глазами и доброй улыбкой. Его больше нет. Уже год, как его больше нет. И она ничего, ничего не знала…

Вспомнилось детство. Непоседливый и озорной мальчишка, брат был зачинщиком всех их игр и вечно придумывал какие-нибудь шалости. Когда его ругали, маленькая Лилька всегда заступалась за брата. Смелый, никогда не унывающий Алешка был ее кумиром. Она ходила за ним по всей Петроградской, знала всех его друзей и врагов, мазала йодом ободранные коленки…

Позже, в юношеские годы, детская привязанность уступила место трогательной дружбе. Алексей учился в «мореходке», с тайной гордостью знакомил с младшей сестрой друзей, будущих моряков и приглашал ее с подругами на свои танцевальные вечера.

Линда вспомнила Сергея. Его тоже нет. Нет этого спокойного серьезного юноши, когда-то робко целовавшего ее. Она знала почти весь экипаж линкора. Радист Саша Рудаков, богатырь и весельчак… Он был уже женат, и Лиля знала его жену Верочку, почти девочку, юную и восторженную. Капитан Иван Николаевич Серов, пожилой опытный моряк… Все они погибли.

Линда вновь и вновь представляла себе страшную картину: тонущий линкор в неравном бою… пожар, взрывы, крики, кипящая балтийская вода… И истребители расстреливают пытавшихся спастись людей. Так вот почему ей было так тревожно на пароходе, вот почему так надрывно плакали чайки! Ведь она проплывала над могилой друзей-моряков.

Линда нервно ходила по квартире, ничего не видя перед собой, не замечая времени. Вот и первая смерть. Мамочка… папа. Им тяжелее всех, ведь они пережили гибель сына и ничего не знают о пропавшей дочери в оккупированной Белоруссии… И живы ли мама и бабушка? В Ленинграде голод, обстрелы, бомбежки…

- За что? За что мне выпала такая судьба? – шептала Линда.- Почему я здесь? Почему я не на фронте? Я бы делала нужное дело, перевязывала бы наших солдат или стреляла бы… Ведь я умею стрелять. Я убивала бы их всех до единого. Всех! Алешка, я отомстила бы за тебя!

Всю ночь она металась по квартире, не зная, куда себя деть. Казалось, она надломилась вся и нет силы выпрямиться, обрести душевный покой. И она знала уже, что покоя не будет, и что эта смерть станет ее первым горем.

« Зачем я здесь? – спрашивала она сама себя.- Кому я нужна в чужой стране? Кто я? Немка с чужими документами… Наши русские люди воюют, не жалея жизней. Кто не воюет, тот работает, не покладая рук. А я? Как я могу улыбаться и танцевать? Ведь я могла бы вместе со всеми защищать Ленинград, работать в госпитале. Ведь я комсомолка. И я могла бы совершить подвиг и умереть за Родину…»

Она опустилась на шелковое покрывало широкой кровати. И вдруг слезы, стоявшие в горле, хлынули у нее из глаз. Она повалилась лицом в подушку и протяжно завыла. Завыла по-бабьи, по-русски, как плачут простые русские женщины, оплакивая родного человека.

Она плакала и не знала, что ждет ее самое впереди, слезы или радость, счастье или бесчестье. Она рыдала, уткнувшись в подушку, и не было рядом человека, который утешил бы ее в горе, кто дружески сжал бы вздрагивающие в рыданиях плечи, кому выплакала она свою беду. Генрих был далеко, тысяча километров разделяла их. И Пауль…

А Пауль в это время, задыхаясь в шальном безумии, жадно целовал плечи Сюзанны.

10.

Три дня Линда провела дома, никуда не выходя. Она бесцельно ходила по комнатам, одинокая и отрешенная от всего, чувствуя себя самой несчастной на свете. Заходила убраться и приготовить обед Тереза. Артур Зиберт справлялся о ее самочувствии и приглашал погулять. Девушка сказалась больной. Почему-то она ждала Пауля, думала, что он непременно должен зайти или позвонить. Но его не было.

В полной апатии ко всему она бродила по квартире, закутав плечи теплым шарфом. Вечером она растапливала камин и сидела у огня. Что только не передумала девушка за эти долгие одинокие часы! Ей вспоминались белые ночи, спортивные праздники на стадионе, яхты в Финском заливе… И еще вспоминался человек, которые за последние месяцы стал родным и близким и который спас ей жизнь. Генрих… Как хотелось, чтобы он был рядом, взял за руки, взглянул в глаза, сказал бы: « Не плачь, девочка».

« А ведь моя жизнь висела на волоске,- подумала Линда.- Я бы сгинула там, если бы не Генрих. Надо жить! Назло всему надо жить! Я должна еще увидеть мамочку и папу. И обнять Генриха… хотя бы раз.»

На четвертый день, в субботу, неожиданно позвонила Сюзанна, велела ей собираться в Оперу и сказала, что они заедут к ней к шести часам.

Линда долго колебалась, наконец, решила ехать. Королевская Опера понравилась девушке, хотя она с ревнивым чувством отметила, что ленинградские театры ничуть не хуже. Вчетвером они занимали одну из лож бенуара.

- Как вы себя чувствуете, фройлейн Линда? – спросил Зиберт при встрече.

- Спасибо, Артур, все в порядке,- ответила девушка.

Пауль, осунувшийся, усталый, сидел позади Сюзанны. Она выглядела, как всегда, эффектно в пурпурном платье с черной бархатной накидкой на плечах и черных перчатках. И Линда, в черном длинном платье, с жемчугом на шее была необычайно мила. Пауль невольно задержал на ней взгляд. Девушка показалась ему грустной и словно чем-то озабоченной.

Во время действия Дитрих наклонился к другу.

- Ты куда-нибудь возил Линду? – шепотом спросил он.

Зиберт коротко объяснил, что она была нездорова. Пауль еще раз взглянул на Линду. Она сидела, чуть повернув красивую голову, положив руку на барьер. Жемчужинки вспыхивали в ее маленьких ушках.

Пауль почувствовал что-то вроде угрызений совести. Он потер пальцами виски. Черт возьми, эти три ночи у Сюзанны совсем вымотали его. Что думает о нем Линда…

В антракте они вышли в фойе. К Сюзане кто-то подошел, Зиберт тоже встретил знакомых. Пауль и Линда остались вдвоем. Он предложил ей руку и увел в другой зал.

- Вас можно поздравить? – чуть насмешливо спросила она.- Вы имеете успех у женщин.

- Ах, Линда, о чем вы! – смутился Пауль.- А вы сердитесь?

- С чего вы взяли? Это ваше личное дело.

- Простите меня. Все глупо, конечно… Ерунда, ничего серьезного.

- Вы любили когда-нибудь? – спросила Линда.

- Не знаю. Наверное, нет. Во всяком случае, я никогда не грустил из-за женщины. Вы презираете меня?

- Мне жаль вас, Пауль.

Раздался звонок. Офицер не

===

А еще через три дня приехал муж Сюзанны, Рудольф Хольмгрен, блестящий морской офицер. Он типичный швед, бледен, русоволос и, в отличие от своей экспансивной супруги, спокоен и несколько флегматичен. Сюзанна получила в подарок долгожданное страусовое боа и на радостях устроила веселую вечеринку в честь приезда любимого мужа. Были приглашены Пауль и Линда, Петерсоны, Диана и Свен Шёберг, моряки – друзья Рудольфа.

Сияющая Сюзанна буквально купалась в роли гостеприимной хозяйки дома. Она царила в своей уютной квартирке, порхала от одного гостя к другому, была мила и приветлива, и все восхищались ею.

Диана оказалась на удивление простой и скромной женщиной, хотя и любила поклонение зрителей. Она в темном платье, шею охватывало нефритовое ожерелье. Ее муж, Свен Шеберг, уже много лет возглавлял Драматический театр, ставил пьесы Шекспира, Манна, а сейчас готовил к постановке « Преступление и наказание». Он хорошо знал русскую классику, любил Достоевского, и Линда не удержалась от соблазна поговорить с ним на эту тему.

Сама Линда была в этот вечер очаровательна в клетчатом платье с летящей юбкой. Моряки ухаживали за неожиданной красавицей-гостьей в доме своего капитана. А девушка неожиданно для себя с улыбкой наблюдала за Паулем. Он был сегодня необычно мрачен, хмуро отводил взгляды от Сюзанны и, видно, чувствовал себя несколько неловко. Линда пригласила его танцевать и насмешливо спросила:

- Что с вами, господин первый любовник?

Пауль вспыхнул.

- Не знал, что вы можете подпускать шпильки. Уедем отсюда, Линда.

- Ну уж нет! – засмеялась девушка.- Мне здесь нравится. Терпите!

Офицер криво усмехнулся, он не мог не подчиниться этой удивительной женщине с печальными серыми глазами. Он сам не знал, как получилось, что она, почти девчонка, неожиданно заимела такую власть над ним, уже взрослым, самоуверенным человеком. Он вспомнил, какой привез ее в Берлин, тихой, пугливой, в шлепающих ботинках.

Увидел бы сейчас Генрих эту красавицу…

11.

Через день Пауль и Линда поехали в Шерхольмен, где жил давний друг Дитриха. На этот раз Паулю пришлось взять автомобиль, маленький, но удобный «пежо». Линда уютно устроилась впереди, подняв воротник кашемирового пальто и подвинув ноги к печке. Было довольно прохладно, и чувствовалось скорое приближение настоящей хмурой осени.

Когда выехали из города, Дитрих прибавил скорость. Он был весел, рассказывал всякие забавные истории и неожиданно спросил:

- С вами что-то случилось, Линда?

- Почему вы так решили?

- Вы прекрасно держите себя в руках. Но все-таки, вас что-то мучает. Что?

Линда сдвинула брови и сосредоточенно смотрела на пролетающий мимо осенний пейзаж. Пауль уже подумал, что она не хочет разговаривать, но Линда вдруг спокойным и ровным голосом сказала:

- У меня погиб брат.

- Погиб брат? Но как вы узнали об этом?

- Он служил на линкоре «Марат». У Сюзанны я смотрела военные журналы. Там была статья и даже фотография.

Пауль нажал на тормоза и свернул на обочину. Он все понял. Три дня она никуда не выходила, сказалась больной, наверное, ждала его, Пауля. А он не удосужился даже позвонить. А может быть, наоборот, ей никого не хотелось видеть… Он подумал о том, как одиноко сидела она в своей квартирке, наверное, плакала, и не было никого рядом.

Он взял ее руку в тонкой кожаной перчатке, отвернул край и поцеловал в запястье.

- Может быть, он остался жив,- сказал он неуверенно.

- Ну кто там мог остаться жив… Не надо меня утешать. Я его уже оплакала.

- И все-таки, может, вернемся? – предложил Дитрих.

- Ну что вы, Пауль. Вас ждет друг. Не обращайте на меня внимания. Наоборот, лучше быть на людях.

- Да, вы правы.

Дитрих оглянулся назад, на шоссе и медленно тронул автомобиль.

- Скажите, Линда, а где воюет ваш отец? На каком фронте?

- На Ленинградском. Больше ничего о нем не знаю.

- Он не был репрессирован перед войной?

- Почему вы спросили об этом?

- Ну… мы ведь, в некотором роде, разведка, - сказал Пауль.- Известно, что в тридцать седьмом -тридцать восьмом годах у вас в стране проводилось много судебных процессов. Особенно пострадал высший командный состав армии. Вы помните это?

Да, Линда помнила. В тридцать седьмом ей было пятнадцать лет, она заканчивала восьмой класс, когда на всю страну прогремело имя Тухачевского. Было тревожно, страшно и непонятно. Ее отец хорошо знал Тухачевского еще с гражданской войны. Потом судьба свела их в Ленинграде. Отец всегда отзывался о маршале, как о прекрасном современном командире. И вдруг… Лиля многое не понимала тогда, удивлялась, что люди, которых так уважал отец, оказались « врагами народа», но особенно не задумывалась об этом.

- Да, я помню,- сказала она вслух.- Папа не был репрессирован, нет. Его, правда, много раз вызывали в НКВД…

- Вам повезло,- сказал Пауль.

Линда отвернулась к окну. Почему-то с новой тревогой вспомнились те годы. От нее, еще девчонки, родители многое скрывали, но Лиля слышала, конечно, об арестах друзей семьи. Отца часто вызывали в НКВД, откуда он возвращался хмурым и подавленным. А однажды, это было уже в тридцать восьмом году, Лиля в неурочный час забежала домой. Отец второй месяц был на учениях, и Лиля обрадовалась, увидев на вешалке его шинель. В квартире никого не было, и она пробежала сразу в комнату родителей. Вошла – и в недоумении остановилась в дверях. В комнате царил необычный беспорядок, Лиля увидела раскрытые ящики письменного стола и бюро. В старинном камине пылал огонь, и отец бросал туда какие-то письма и бумаги. Отец был так не похож на себя, что от всего, что он делал, сразу повеяло тревогой. Он заметил ее удивление.

- Ты почему не в школе? – спросил он.

- Я на минутку… забыла конспект,- пробормотала Лиля.- А что ты…

- Привожу в порядок бумаги,- спокойно ответил отец.- Иди, иди. Иди.

Он даже подтолкнул дочь к двери. Лиля вышла и услышала, как за ней резко повернулся в замке ключ. Неясная тревога холодила сердце. Конечно, она знала об арестах, но и представить не могла, что это может случиться с ее отцом, полковником Воронцовым…

===

Шерхольмен, пригород Стокгольма, оказался чистым и аккуратным дачным поселком вокруг небольшого озера. Супруги Тирбах занимали двухэтажный домик и жили здесь уже три года. Георг Тирбах был ведущим конструктором

Гостей радушно встретили и заставили побыть два дня, показав все живописные окрестности. Немного потеплело, осенний воздух опьянял, багрово-зеленые леса среди скал отражались в прозрачной воде озера, и эта северная тишина дышала таким покоем, что не хотелось возвращаться в город.

- Да, здесь нет городской суеты,- помогая прислуге накрывать на стол, говорила Ирэн.- Зимой скучновато, но зато летом съезжаются дачники.

- А видели, какой у нас корт? – похвастался Георг.

- Придется летом приехать,- пошутил Дитрих.- Ирэн, скажи, зачем тебе эта школа?

- Ах, Пауль, - вздохнула хозяйка, ища взглядом бегавших под окном детей. Георг целыми днями работает. А это прекрасное занятие. Мне интересно, тем более, старший у меня там же, в школе. Линда, если желаете, можете завтра посетить кое-какие уроки.

Линда, конечно же, согласилась. А на второй день ее ждала еще одна приятная неожиданность. К хозяйке дома приехала ее давняя подруга, в которой Линда узнала свою попутчицу по морскому путешествию – Аннет Кагельман. Обе женщины очень обрадовались друг другу. Ирэн с улыбкой наблюдала эту встречу.

…Обратно в город они уже ехали вместе. Аннет жила на площади Сельгельсторг. Она тут же пригласила своих новых приятелей подняться к ней и познакомила с родителями и младшей сестрой. И так получилось, что Линде был дан первый урок шведского языка.

С того дня Линда раз или два в неделю стала ездить к своей новой приятельнице. Семья Менсваль занимала небольшую четырехкомнатную квартиру. Отец Аннет в молодые годы был известным портным, позже открыл свою мастерскую. Несмотря на кажущийся достаток, семья жила скромно. Там было тесно и шумно, но Линде нравилось у Аннет, нравились простые вечерние чаепития, нравился озорной четырехлетний малыш, который весело носился по комнатам. Как не хотелось потом Линде ехать домой, в свою пустую квартиру….

Однажды Аннет с сынишкой приехали к ней. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, женщины сдружились. Аннет за этот месяц чуть пополнела и призналась подруге, что ждет ребенка. Как-то она показала Линде письмо мужа. Оно было бодрым и нежным, но Аннет не могла скрыть своей тревоги.

- Как мне страшно, Линда,- в отчаянии говорила она.- Зачем, зачем эта война? Ну зачем люди убивают друг друга?

- Успокойтесь, Анни,- утешала ее девушка.- Вам нельзя сейчас волноваться. Ваш муж все-таки врач. Все будет хорошо.

- Только бы он был жив… только был бы жив… Больше мне ничего не надо. Пусть израненный, искалеченный, но только был бы жив…

- Анни, не надо об этом думать.

- Да, да. Я знаю… Спасибо вам, Линда. Вы добрая, хорошая. Пусть хоть вас минует горе…

12.

Так проходили дни за днями. Был конец сентября. Пауль готовился к отъезду в Германию, много ездил по своим делам, но последние три дня он посвятил Линде. Они осмотрели то, что не успели осмотреть, побывали в Историческом музее, в Рыцарском доме и в Королевской резиденции. Пауль был доволен, что Линда подружилась с приятной ей женщиной, теперь он знал, что девушке не будет одиноко, когда он уедет.

Накануне отъезда Дитрих с Линдой были приглашены к Тирбахам на именины Ирэн. Был прекрасный ужин, веселая компания инженеров, друзей Георга. На Линду с интересом поглядывали мужчины, без конца приглашая ее танцевать. А она была в этот день особенно хороша в вишневом бархатном платье с белоснежным мехом на плечах.

Дитрих не отрывал от нее взгляда. Когда он пригласил ее танцевать и осторожно привлек к себе, странное новое чувство охватило его. Он вдруг понял, что завтра уедет и навсегда потеряет что-то очень близкое…

Линда почувствовала его волнение и удивленно взглянула на него.

- Что? – спросила она.

- Мне грустно покидать вас,- признался офицер.

- Грустно? Полно! Вы говорили, что еще не грустили из-за женщины.

- Вы не женщина…

- Кто же?

- Фея. Нимфа. Богиня, сошедшая с небес на землю.

- Не стоит меня обожествлять. Я рассержусь и превращу вас в оленя.

- Как Артемида Актеона? Нет! Вы не сделаете этого. У вас доброе сердце.

В город они приехали в полночь. У своего дома Линда подала Дитриху руку.

- Спокойной ночи, Пауль. До завтра. Я приду к пароходу.

- Позвольте мне подняться,- попросил Дитрих.- Я хочу поговорить с вами.

После некоторого колебания девушка пригласила его наверх. Медленно поднимаясь по ступеням лестницы, она с тревогой поглядывала на Пауля. Он был какой-то странный сегодня. Пожалуй, он много выпил.

Войдя в гостиную, Линда сбросила с плеч горжетку и предложила чаю. Пауль отказался. Он подошел к ней, взял за руки. Она не отняла рук, но строго спросила:

- Что вы хотели сказать мне?

- Линда, не знаю, как вы поймете мои слова… Я сам себя сейчас не понимаю. Почти три месяца мы были с вами вместе. Я только теперь понял, какими счастливыми были для меня эти дни. Мы вдвоем ездили, гуляли, говорили… Берлин, Штеттин, Стокгольм… Завтра я уезжаю, и мы никогда больше не увидимся…

Руки Пауля, сжимавшие пальцы Линды, дрожали, и сам он был совершенно не похож на себя. Линда растерялась, шагнула назад.

- Линда… милая Линда… Я не знаю, что со мной. Я не хочу обманывать вас, не буду клясться вам в любви, потому что я в нее не верю. Но я не хочу забыть вас… Вы – редкая, изумительная женщина… Черт возьми, это наваждение какое-то!

- Я не пойму, что вы хотите.

- Вас, Линда… Я хочу вас. Вы извели, вы измучили меня…

- Вы с ума сошли! Если вам нужна женщина, ступайте к Сюзанне!

- Сюзанна… Я знаю, я виноват перед вами. Простите, простите меня. Не гоните. Я совершенно потерял голову. Я изнемог, Линда… Будьте моей. И я уеду. Ни одна душа не узнает об этом.

- Вы понимаете, что говорите, Пауль?

- Линда… Я без ума от вас…

Он уже обнимал ее, Линда чувствовала на своем лице его горячее дыхание. Она упиралась ладонями в его грудь.

- Пауль, опомнитесь! Неужели даже имя вашего друга вас не остановит?

Офицер выпустил ее из своих объятий.

- Боже мой! – воскликнул он.- Но вы же свободная женщина! Вы должны быть

- Уходите! – нахмурилась она.

Он, словно обессилев, сел на диван и уронил голову на руки. Линда некоторое время молча смотрела на него, потом подошла и села рядом.

- Неужели вы всерьез думали, что я скажу «да»? – спросила она.

Он сидел, не поднимая глаз.

- Пауль, вы же стали мне другом. Мне тоже тяжело и грустно расставаться с вами. Вы столько сделали для меня… Вы спасли мне жизнь. И я не хочу, чтобы вы меня забыли, как Сюзанну. Я хочу, чтобы вы меня помнили. Такую, какая я сейчас… И я вас не забуду. Никогда!

- Я свинья,- пробормотал Пауль и сжал ладонями виски.- Какая же я свинья.

- А теперь уходите! Прошу вас.

- Простите меня, Линда. Простите, если можете.

Он молча надел шляпу и пальто и вышел. Линда заперла за ним дверь. Она старалась держаться спокойно, но губы прыгали от обиды. Как он посмел! Как посмел!

Она прошла в спальню. Из большого зеркала на нее смотрела гордая красивая женщина в вечернем платье. Тот единственный человек на свете еще никогда не видел ее такой. Линда потянула с кресла горжетку и укутала белоснежным мехом плечи.

«Где ты, Генрих? – прошептала она мысленно.- Почему не ты желал меня сейчас? Взгляни на меня. Посмотри, какое у меня платье, мех на плечах, как я красиво причесана… Где ты, Генрих? Где?»

Губы дрожали от обиды на Пауля, на себя, на свое одиночество. Было горько. За окном выл осенний ветер. Что же будет дальше? Завтра… через месяц…через год?

===

Был холодный ветреный день второго октября. Чайки носились над черной водой Стокгольмского порта. Перекликались гудками пароходы, баржи, транспорта. Провожать Пауля приехали Зиберт и Тирбах.

Офицер молчалив, под глазами темные круги. Линда зябко куталась в воротник пальто. Они стояли у трапа шведского парохода «Виестур». Мужчины курили, говорили о чем-то своем. И вот, наконец, звякнул колокол.

- Прощайте, друзья. Бог даст, еще увидимся.

- Прощай, Пауль.

- Линда…

Он задержал ее руку в своей. Они чуть отошли в сторону.

- Я виноват перед вами, Линда,- тихо сказал Дитрих.- Прошу вас, простите меня. Не держите зла.

- Я не сержусь, Пауль. Спасибо вам за все, за все.

- Что передать Генриху?

- Вы увидите его?

- Увижу. И вероятно, скоро.

- Скажите ему…- глаза Линды блеснули.- Скажите, что я… помню его. Помню и жду.

- Я передам,- кивнул офицер.- Я расскажу ему о вас. Вы чудная женщина и достойны счастья. Я никогда вас не забуду.

- Прощайте, Пауль.

Он наклонился и поцеловал ее руку.

- Прощайте, Линда. Свой долг перед Германией я исполню. Я знаю, что надо делать.

13.

Никогда еще зима не тянулась для Линды так долго и томительно. Проводив Пауля, она почувствовала себя очень одинокой. Пока офицер был в Стокгольме, она видела в нем какую-то связующую нить между собой и Генрихом, верилось, будто, и он, Генрих, где-то здесь, рядом. Но вот нет Пауля, и исчезло призрачное ощущение близости дорогого человека. Линда осталась одна в большом и чужом городе.

Чтобы не заскучать, она старалась ни минуты не сидеть без дела. По утрам в квартиру приходила Тереза, убирала комнаты ( так здесь было принято), что-то иногда готовила по просьбе Линды. Девушка помогала ей, протирала пыль или просто слушала бесхитростную болтовню словоохотливой женщины. Объяснялись они на шведско-немецком наречии, сначала понимали друг друга с трудом, но по мере того, как Линда овладевала шведским языком, их разговоры становились обоюдными.

Днем Линда часа три гуляла, причем прогулки старалась совершать в любую погоду. Она любила бродить по городу, слушать неторопливую шведскую речь. За несколько месяцев она хорошо изучила Стокгольм, побывала во всех музеях, осмотрела старинные церкви, парки. Первое время ей казалось странным видеть такую спокойную жизнь вокруг себя, где люди не думают о смерти, а живут простыми земными заботами. Даже в Берлине война чувствовалась на каждом шагу: патрули на улицах, очереди в магазинах, озабоченные лица женщин…

Обедала Линда в кафе напротив своего дома. Ей там нравилось, ее уже там знали, усаживали за любимый столик у окна и приветливо заворачивали что-нибудь на ужин.

После обеда шло изучение шведского. Линда занялась им очень основательно, учила слова, правила орфографии, писала, стараясь набить руку. Аннет Кагельман была довольна успехами своей ученицы. Вечером Линда растапливала камин в маленькой гостиной и устраивалась в кресле с книгой. В спальне было тоже тепло и уютно. А вот в холл-столовую Линда почти не заглядывала, там царил все тот же холодный блестящий порядок, что и в день приезда. Редких гостей она принимала в гостиной, где сервировала низенький столик у дивана, а когда заходила Аннет, обе женщины пили чай попросту, в теплой кухне.

Хоть Дитрих и познакомил Линду с некоторыми своими друзьями, девушка не находила в общении с ними удовольствия. Пожалуй, ей понравилась Ирэн, но ее Шерхольмен был далековато, поэтому Зиберты оказались единственными знакомыми в чужом городе. Совсем отказаться от встреч было невозможно, это значило бы остаться совершенно одной. Время от времени ей звонили Артур Зиберт или Сюзанна и вежливо приглашали на какие-то семейные праздники или вечеринки. Иногда Линда принимала приглашения, хоть и не очень любила этих людей, особенно Сюзанну, к которой относилась со скрытой неприязнью. Может быть, это было из-за Пауля, может, из-за высокопарных суждений, которые Линду раздражали. То, что Сюзанна давно носила шведскую фамилию Хольмгрен, не мешало ей с апломбом восклицать:

- Мы – немцы! Именно нам должна принадлежать Европа!

Да, все эти люди, много лет назад покинувшие свою страну, тихо грустили о ней, вспоминая родной Гамбург, но Сюзанна с особенной гордостью подчеркивала свое арийское происхождение. В такие минуты она казалась Линде воплощением Бригитты.

Правда, дальше этих высказываний дело не шло, и Линда иногда думала, что в иных условиях из этой напичканной нацистскими лозунгами особы вышла бы обыкновенная, добрая, хотя и вздорная женщина. Линда всегда поражалась бьющей в ней жизнерадостной энергии. Сюзанна никогда не скучала, до поздней ночи носилась по городу в шикарной спортивной машине, которую подарил ей Рудольф два года назад. Она вечно куда-то спешила, то на собрание общества благотворительности, то на премьеру, к портнихе, в парикмахерскую, то на какой-то званый ужин с очередной знаменитостью. Часто она устраивала вечеринки у себя и,

В любой компании Сюзанна была в центре внимания и привыкла к этому. Она не блистала особенной красотой, но была, что называется, эффектной женщиной, с копной золотых вьющихся волос, одевалась модно, со вкусом и любила яркие туалеты. Поклонение мужчин она принимала как должное, и поэтому редкие визиты фройлейн Эрлих наносили удар ее самолюбию. Где бы не появлялась Линда, она очаровывала всех своей скромной красотой. Туалеты ее были просты и элегантны, а взгляд серых глаз казался чуть насмешливым. Мужчины ухаживали за ней, тщетно надеясь на взаимность. Сюзанна с Линдой бывала любезна, но, кажется, в душе радовалась, что г-жа Эрлих очень редко удостаивает ее своими посещениями.

Обе женщины в одной компании являли собой резкий контраст, трудно было сказать, кому из них принадлежало первенство. Одна – лукавая кокетка, не блиставшая особым умом, но полная веселья, задора, любившая поспорить по любому поводу, и другая – строгая, немногословная красавица.

Линда со всеми держалась дружески просто. Мужчинам, пытавшимся завязать с ней более близкое знакомство, она сразу давала понять, что это не будет иметь успеха. Единственным мужчиной, чьи приглашения она иногда принимала, был Артур Зиберт. Раза два он сопровождал ее в Оперу, изредка, когда бывал свободен днем, звонил и предлагал погулять.

Однажды ясным декабрьским днем они бродили по Королевскому парку. Линда, неторопливо поскрипывая меховыми ботиками по искристому снегу, думала о чем-то своем и невнимательно слушала Зиберта, который что-то рассказывал ей.

- Вы не слушаете меня, Линда! – укорил он девушку.

- Нет, нет, Артур,- отозвалась она.- Я слушаю. Вы говорили о Рождестве.

- Не отказывайтесь, прошу вас. Мама и отец всегда рады вас видеть. Все будет по-семейному, только мы и Сюзанна.

- Но я-то какое отношение имею к вашей семье? Мне, право, неудобно.

- Линда, но как можно в Рождество быть одной? И Пауль просил, чтобы вы не скучали…

Зиберт был так настойчив, что девушке пришлось согласиться.

« Господи, сочельник, Рождество… Но ничего не поделаешь, я – добропорядочная, набожная немка».

Теперь стал задумчив Артур. Линда искоса поглядывала на молодого адвоката. Он был интересным мужчиной, приятной внешности. Чертами лица он походил на Сюзанну, но какими разными были их характеры! Артур отличался от экспансивной сестры меланхоличным насмешливым спокойствием и всегда подтрунивал над взбаломошной Сюзанной. Та платила ему тем же, что, впрочем, не мешало им любить друг друга и подсмеиваться над кое-какими интимными тайнами.

Все в близком к Зибертам кругу знали о давнем увлечении Артура, знала уже и Линда. И хотя вслух об этом никто не говорил, по обрывкам фраз, осторожным намекам она постепенно воспроизвела всю эту историю. Тайной любовью Зиберта была певичка из ресторана, та самая «крошка Габи», которую Линда видела когда-то в «Атолло». У Габриель Шредер оказалась трудная судьба. Ее дед по отцу был немцем, полвека назад эмигрировавшем в Швецию. Сначала он преуспевал, купил магазин, но потом разорился. Родители Габриель и вовсе бедствовали. После смерти матери маленькая Габи стала хозяйкой большой семьи, где было еще трое младших детишек и пьяница-отец. Девушка зарабатывала семье на жизнь с тринадцати лет, и вот уже три года пела и танцевала а лучшем ресторане Стокгольма. Связь адвоката с Габриель продолжалась более двух лет. Разумеется, родные знали об этом, но не придавали особого значения, надеясь на благоразумие сына.

Впрочем, Линду это нимало не заботило. Уже несколько дней она ходила радостная, и все кругом казалось ей прелестным и милым. Похоже, что немцы под Сталинградом потерпели крах. Шведское и немецкое радио еще в октябре признавало, что армия вермахта на юге полностью утратила наступательные действия. Конечно, и пресса, и радио говорили об этом осторожно, но Линда каждый вечер ловила приемником Москву и тихонько, со слезами на глазах слушала сообщения Информбюро. 19 ноября войска Юго-западного фронта прорвали оборону 3-ей румынской армии и перешли в наступление. К 24 ноября наши войска разгромили окруженные группировки румынских войск, взяли в плен более 30 тысяч солдат, офицеров, генералов и громаднейшее количество боевой техники.

Девушка поскользнулась на ледяной дорожке, Артур поддержал ее и предложил руку.

- Простите, Линда, я задумался,- сказал он.- Но вы не должны на меня сердиться. Я думал о вас.

- Вот как?

- Не улыбайтесь. Вы кажетесь мне этакой загадочной кометой, упавшей на улицу Мальме.

- Полно! Разве я загадочная?

- Да. И в этом ваша прелесть. Но скажите… вам импонирует одиночество? Вы так редко выезжаете. Вам не скучно одной? Или на то есть причины?

- Как много вопросов,- проговорила девушка.- У меня такой характер, Артур. Я не люблю шумных компаний, хотя иногда с удовольствием повеселюсь. А зимой на меня вообще нападает меланхолия, я люблю сидеть у огня и смотреть на пламя.

- Линда, вы изучили Стокгольм не хуже меня. Скажите, вам нравится здесь? Вы могли бы остаться в этом городе навсегда?

- Остаться – не знаю, я об этом не думала. Но мне нравится город, здесь спокойно и тихо, именно то, что мне нужно. Ах, неужели где-то идут бои и гибнут люди?

- Да, к сожалению. Вы слышали последние сообщения из Сталинграда?

- В последние две недели события развиваются медленно. А вчера я читала, что фюрер лично обещал нашим войскам поддержку…

- Новая группа армий «Дон». Вы не помните, Линда, кто назначен командующим?

- Генерал-фельдмаршал Манштейн,- ответила девушка и вспомнила разговор с Паулем. Он говорил ей, что, по мнению гитлеровского руководства, Это был самый подходящий и наиболее способный из командующих. Ах, как прав был Генрих! Это не просто разгром, это катастрофа…

- Что вы сказали? – переспросил Зиберт, заглядывая ей в глаза.

- Сталинград оказался трудным орешком,- ответила Линда. – у моей приятельницы муж с сентября там, на Волге.

- А у вас есть кто-нибудь на фронте? Из родных, близких?

- Как у всякой немецкой женщины.- сухо сказала Линда и спросила: - Артур, вы подвезете меня на площадь Сельгельсторг?

Они прошли к выходу из парка, где у ограды одиноко стояла машина Зиберта. Через несколько минут автомобиль остановился на старинной площади, где в трехэтажном доме жила Аннет Кагельман. Прощаясь, Зиберт задержал руку девушки в своей и, пристально глядя в глаза, еще раз спросил:

- Так мы договорились? Я заеду за вами в семь.

14.

Линда проводила взглядом удалявшуюся машину

Дверь действительно открыл сынишка Аннет.

- Тетя Линда! – закричал он радостно.- Мама, бпбушка, тетя Линда пришла!

Линда поцеловала малыша и сунула ему орешки.

- Спасибо. Какая вы холодная! – с восторгом крикнул он и убежал. Из гостиной уже шли Аннет и г-жа Менсваль, хозяйка дома, еще моложавая женщина лет пятидесяти пяти, невысокая, чуть полноватая, с приветливым лицом.

- Фрекен Линда, добро пожаловать,- заговорила она, помогая девушке снять шубку. Замерзли? Сегодня морозно. Опять долго гуляли?

- Гуляла, фру Менсваль,- ответила Линда. – Чайком угостите? Вот печенье и кекс.

- Тогда пойду заваривать чай. Ой, смотрите, Карл ваши меховые тапочки несет.

Линда погладила малыша по щечке и подошла к подруге.

- Анни, как себя чувствуешь? Гуляла сегодня? Нет? Фру Менсваль, она боится замерзнуть?

- Она стала совсем домоседкой,- отозвалась из кухни хозяйка.- Последний раз гуляла с вами на прошлой неделе.

Линда укоризненно взглянула на подругу, а та, виновато улыбнувшись, повела ее в гостиную. Линда любила бывать в этом доме. Всякий раз ей казалось, словно она на час обрела семью. Здесь жили простые люди и, хотя им едва удавалось сводить концы с концами, в доме царили дружба и взаимное согласие. Бабушка и дед радостно ожидали скорого появления на свет четвертого внука. Двое детей было у младшей дочери Марии. Ее семья жила в пригороде Стокгольма, где в прошлом году купила недорогой домик.

Аннет, в просторном домашнем платье, побледневшая и наспех причесанная, обняла подругу. В тесной комнате громоздился огромный буфет, за ним старый диван, посередине обеденный стол, но светлые обои и веселые гардины придавали помещению уютный вид. Женщины протиснулись к камину и сели на диван.

- Стеснила я стариков,- сказала Аннет.- А на квартиру денег не хватит. Уж очень дорого. Да а мама слышать об этом не хочет.

- Правильно не хочет. Они рады тебе. А родится малыш, как ты одна с ним справишься? Ты побледнела, Анни. Гулять надо больше, а ты сидишь дома.

- Ах, Линда… не могу одна. Мне дома легче со всеми.

- От Леона ничего нет?

- Завтра три месяца, как нет,- Аннет схватила Линду за руки.- Я с ума сойду. Ты читала последние сообщения? Что делается… Всем там будет конец, конец, я знаю…

Все это она лихорадочно шептала, словно боясь, что ее услышит кто-нибудь. Линда с жалостью смотрела на подругу, в ее возбужденное лицо с покрасневшими сухими глазами и принялась успокаивать.

- Анни, милая, тебе нельзя волноваться. Надо думать о хорошем, надо верить….

- Но ведь дети, дети, Линда! – простонала молодая женщина.- Как же верить?

Вошла г-жа Менсваль, стала доставать из буфета чашки, блюдца, вазочку с вареньем.

- Сейчас будем чай пить, девочки мои,- весело сказала она.- Фрекен Линда, моя дочь совсем загрустила, что мы будем с ней делать?

- Во-первых, отправим причесаться,- шутливо отозвалась Линда, и Аннет послушно поднялась, виновато улыбнулась и вышла. Проводив ее взглядом, мать укоризненно покачала головой.

- Сама не своя ходит. Боится, а нам свой страх не показывает И писем нет… Леон у нее хороший, добрый, Карла любит и нас уважает. Анни к нам почти каждый год отправлял, хоть и трудно жилось. Вы ведь видели Леона, госпожа Эрлих. Кому-то он не угодил, вот и отправили на фронт. А ведь у него уже своя практика была, жить побогаче стали…

Линда слушала эту добрую женщину, и перед глазами у нее вставали Аннет, маленький Карл, Леон, их жизнь, искалеченная войной. Она понимала, что Леон, если и останется жив, то попадет в плен и не увидит семью долгие молодые годы. Она чувствовала, что там, в Сталинграде, это только начало большой операции, что фашисты сами залезли в этот котел, и всех их ждет заслуженный конец. И еще она жалела, что не может сказать всего этого людям, которые так нравились ей.

Вошла Аннет, тщательно причесанная, кружевной воротничок платья был заколот брошью.

- Ну, а где же чай? – весело спросила она.

- Вот теперь ты мне нравишься,- в тон ей ответила мать и направилась в кухню.- Садитесь, садитесь, девочки.

За столом, как всегда, старались не касаться военных тем. О чем-то болтал Карл, с удовольствием доедая кусок кекса. Говорили по-шведски, и Линда успешно поддерживала разговор.

Неожиданно пришел хозяин дома, г-н Менсваль. Внук радостно бросился ему навстречу.

- А у нас тетя Линда!

- А, фрекен Эрлих, приветствую вас,- пробасил г-н Менсваль, пряча улыбку в густых усах.- Мать, налей-ка мне чашечку с морозца. Как успехи, барышня?

- Хорошо, господин Менсваль,- бойко сказала Линда по-шведски.- И погодка славная, рождественская, правда?

- Да, Рождество… Вы, молодежь, уже и не признаете старых праздников,- проворчал хозяин.- Вам сейчас Новый год…

- Нет, отчего же, Рождество – добрый семейный праздник.

- Ты куда-нибудь приглашена? – спросила Аннет.

- Да, к Зибертам. И жалею, что согласилась, я не люблю бывать у них.

- Почему? Артур к тебе неравнодушен.

- Что ты! Вовсе нет.

Линда покосилась на хозяина дома. Тот сел напротив нее, подвинул ближе чашку чая, который налила ему жена, положил кусочек сахару и неторопливо стал размешивать. Он нравился Линде. Нравилась его типично скандинавская внешность, крепкая фигура, суровое лицо, нравилась сдержанная нежность, с которой он относился к домашним.

- Будет тебе! – перебил он дочь, подтрунивавшую над Линдой.- Лучше приглашай барышню на Новый год. Новый год мы тоже отмечаем. - Да, да, фрекен Линда,- заговорила г-жа Менсваль.- Непременно приходите. Дочь из Упсалы приедет.

- А бабушка пирог испечет,- заявил Карл, и все засмеялись.

После чая г-н Менсваль подсел к камину и закурил трубку.

- Письма нет? – коротко спросил он у дочери.

- Да разве там сейчас до писем! – всхлипнула Аннет.- Читали, сколько обмороженных!

- О, святой Януарий! – простонала мать, собирая чашки на поднос.-Ведь там морозы сорок градусов. Дикая страна. Но как могут эти мужики, варвары сопротивляться этакой силе! Откуда у них артиллерия, танки?

- Ах, мама, не такие уж они и

- Тебе Леон, видно, много чего говорил,- пробасил отец.- Как еврея прятал – рассказывал?

- Не рассказывал. Сама догадывалась.

- А догадывалась, так радуйся, что в лагерь не отправили, а по военному трудному времени на фронт.

- Одно другого не лучше,- вздохнула г-жа Менсваль.

«Да,- подумала Линда о Аннет,- может, твой Леон коммунистом был, а ты и не знаешь.»

- Видать, споткнулись немцы о Сталинград,- продолжал г-н Менсваль.- Научились воевать в России. Это Гитлеру не Бельгия и не Польша.

- А ну как коммунисты весь мир потом завоюют? – простодушно спросила хозяйка.

- А коммунисты везде есть, не только в России,- сказала Линда.- У нас в Германии до поджога Рейхстага за них шесть миллионов голосовало. А это что-нибудь да значит.

Г-н Менсваль внимательно посмотрел на девушку, потом сказал:

- Да… Только где сейчас эти миллионы – в лагерях да на фронте. А у вас, барышня, воюет кто-нибудь? – обратился он к Линде совсем как Зиберт два часа назад.

А она, глядя в его глаза под нахмуренными бровями, вдруг почувствовала, что не может так же уклончиво ответить, как Зиберту. Но и правды сказать она не могла этому честному и умному человеку.

- Воюют… - прошептала она.

===

Когда через час Линда медленно шла домой, ее с особой остротой охватило то двойственное положение, в котором ей приходилось жить. Нигде она не могла быть собой, ленинградской девушкой, никому не могла гордо сказать, что у нее воюет с фашистами отец-комдив. Некому по-бабьи пожаловаться о смерти брата, о матери и бабушке в окруженном Ленинграде. Даже у Менсвалей, которые нравились ей, приходилось играть.

Короткий декабрьский день подходил к концу. Линда шла, закутавшись в воротник шубки, под ботиками поскрипывал снег. Завтра сочельник. А послезавтра надо ехать к Зибертам и представляться эдакой добропорядочной фройлейн. Актриса да и только!

Она подошла к дому, медленно поднялась в свою квартиру, в прихожей разделась, сунула ноги в домашние туфли и прошла в гостиную. Здесь было тепло и уютно. Линда убавила регулятор отопления и подошла к окну. Совсем темно. Сегодня с особой силой схватила сердце тоска. Что-то разбередило душу, а что, она сама не знала. Стало так жаль своей изломанной жизни, где каждое слово – ложь, где одиночество было ее уделом. Теперь она звалась другим именем, жила чьей-то чужой жизнью, среди людей, которые вряд ли могли ее понять. Даже Аннет, подружке, доброй и честной женщине, трудно было бы объяснить, на чьи деньги она живет в роскошной квартире и кого ждет уже почти полгода.

Разве расскажешь кому-нибудь про свои последние горькие месяцы жизни? Страшный лагерь, где женщины теряли человеческий облик… А потом Дюссельдорф, где она терпела ласки старого барона и делала так, чтобы он был доволен ею, потому что боялась Зосиной судьбы. Образы мужчин, обладавших ею, сливались в один, гадкий и мерзкий… И только Генрих своей любовью заставил ее поверить, что она женщина.

Какими словами передать ту ночь, когда она отдавалась старому Рутенбергу и думала только о том, чтобы это не услышал Генрих, оставшийся в коридоре за дверью. Они уже любили друг друга в ту страшную ночь! А утром еще хватило сил войти с гордо поднятой головой и грубо сказать: «Да! Все правда!»

Воспоминание это так больно резануло по сердцу, что из груди вырвался стон.

« Мой любимый! Сколько еще жить мне одной? Пять месяцев ничего о тебе не знаю. Мне плохо без тебя, плохо… плохо…»

Чувствуя, что разволновалась, Линда вошла в кухню, поставила на плиту кофейник. Она привыкла иногда подбадривать себя чашечкой крепкого кофе. Здесь же, у стола она села, смотря на веселый газовый огонек.

Генрих почему-то всегда помнился ей таким, каким она увидела его впервые, бледным, измученным после операций. Она постоянно думала о нем, мысленно поверяла ему свои думы. А еще она часто вспоминала свою жизнь, год за годом, как бы рассказывая ее далекому другу, и воспоминания эти были как забытая книга или прошедшее кино. Жила-была на свете девчонка Лилька… Был у нее отец – красный командир, красивая мама, брат. Когда-то жили они на заставе, отец приезжал домой на коне, сажал маленькую дочурку верхом. Лилька сначала боялась, плакала, а Алешка подсмеивался над ней, он тогда твердо решил стать кавалеристом. А когда в двадцать девятом семья переехала в Ленинград, а отец поступил в Академию, брат безумно полюбил море… Линда налила чашку горячего кофе, плеснула немного сливок и принялась пить маленькими глотками. Да, она любила вспоминать, но при этом никогда не думала о будущем, может быть, потому что боялась его. Ей хотелось верить, что приедет Генрих, и все будет хорошо. Как это « будет хорошо», она не знала. Да и кто это мог знать? Шла страшная война. Миллионы людей гибли на фронтах и под бомбами, умирали от голода, теряли своих близких. Что значила ее, Линды, судьба в этом огромном мире, ее счастье, ее любовь…

15.

Праздник в семействе Зибертов затянулся до поздней ночи. Утром все были в церкви, а ужин начался в восемь. На праздничном столе горели свечи в старинных канделябрах, у стены стояла великолепно украшенная рождественская елка, под ней стояли мешочки с подарками. Линда положила туда же и свой пакет с сувенирами.

Девушку усадили рядом с Артуром. Напротив сидела чета Хольмгрен, а сбоку – хозяева. Обслуживали гостей два вышколенных лакея, они неслышно обходили стол с закусками и вином. Обстановка была такой семейно-интимной, что Линда почувствовала себя неловко. Она терялась в догадках, зачем ее пригласили в этот тесный семейный круг, тем более, что Сюзанна явно не испытывала к новой соотечественнице теплых чувств.

Но к Линде на этот раз все были особенно внимательны, даже Сюзанна встретила ее очень дружелюбно. Артур, в парадном смокинге, был вежлив и предупредителен. Линда , встречаясь с его пристальным ласковым взглядом, чуть улыбалась в ответ. Она надела сегодня длинное черное платье с цветком на плече, которое очень любила. Волосы были завиты и убраны назад декоративными шпильками, на шее искрилась нитка жемчуга.

Сюзанна в длинной юбке и желтой гипюровой блузке, на груди старинный золотой медальон. Пышные волосы уложены в высокую прическу и заколоты красивым гребнем. Она, развеселившаяся шампанским, забавляла всех за столом, сначала сообщила

- Мы, немцы,- она всегда начинала свои рассуждения именно так.- Мы, немцы, в совершенстве владеем искусством государственного послушания. В дисциплине суть арийской крови.

Неожиданно г-н Зиберт сурово ответил дочери:

- Вы, молодежь, слишком самонадеянны и невосприимчивы к опыту истории…

- Какие еще опыты? Перестань, папа! Европа у наших ног, разве это не приятно? К тому же, мы далеко не первые, кто истреблял целые народы. Наша историческая миссия – властвовать над миром!

Линда с большим трудом удерживала на лице пленительную улыбку. Кто она, эта женщина – одержимая фанатичка или законченная дура? Неужели она действительно верит в то, о чем говорит?

- И все-таки, что для вас - погромы и уничтожение евреев? – продолжал Зиберт-старший.- Только выражение расовых инстинктов, верно?

- Ну да.

- А вот экономисты подходили к этому со своих позиций.

Артур понимающе взглянул на отца.

- Это были миллионы золотых марок неарийской собственности…

Хозяйка заявила, что если бы все это золото шло на вооружение, с Россией было бы покончено еще в сорок первом.

- Да, но завоевать страну, это только начало ее покорения,- сказал Рудольф.- Для второй, решающей стадии необходима не храбрость, а государственно мыслящий ум.

- Когда мы покорим Россию, русским мужикам нужно будет только уметь считать и писать свое имя,- засмеялась Сюзанна.

Линда вдруг вспомнила тот дикий план освоения оккупационных восточных земель, о котором говорили в имении Рутенбергов. « Не дождетесь!» - злорадно подумала она.

Сюзанна в это время продолжала философствовать.

- Немцам самой биологической природой предназначено быть «новой аристократией крови»…

- Вы цитируете фюрера, Сюзанна? – спросила Линда.- А помните, в тридцать девятом он провозгласил, что Германия либо сделается владычицей мира, либо перестанет существовать вообще. Какое чувство вызывают у вас эти слова?

- Восторг, конечно!

- Но ведь это означает, что вермахт не остановится ни перед чем, даже перед истреблением немецкого народа, и будет воевать до последнего солдата.

- Ну что ж, победа или смерть!- провозгласила Сюзанна.

- Согласна. Но нам, пожалуй, еще рано думать о смерти, тем более, в Рождество,- улыбнулась Линда и подняла бокал.- За победу!

Тост с удовольствием поддержали. Потом заговорили о готовящейся премьере в Королевском Драматическом театре, о выставке в Историческом музее. После великолепного жареного гуся все перешли в просторную гостиную, похожую на оранжерею. Линда уже знала, что цветы – увлечение Сюзанны, которая возилась с ними и в своей квартире и в доме родителей. Всюду с удивительной гармонией росли пальмы, фикусы, кактусы и прочие диковинный растения, обвивавшие стены и окна.

Здесь под многолетними пальмами стояли диваны и кресла со столиком для чая, где и устроились женщины. Мужчины курили в сторонке и спорили о предстоящих выборах в парламент. Г-жа Зиберт что-то рассказывала. Линда сидела напротив, грела в ладонях бокал с красным вином, вежливо слушала хозяйку и искоса наблюдала за Сюзанной. Та, закинув ногу на ногу и покачивая носком черной туфельки, курила сигарету в неизменном янтарном мундштуке. Казалось, она была занята только собой. Наконец, она бросила сигарету в пепельницу, отпила глоток вина из бокала и прервала мать:

- Ах, мамочка, все это очень интересно, Но ты, наверное, утомила нашу гостью. И мужчины заскучали без нас. Пойду поставлю пластинку.

Она стремительно поднялась, чмокнула мать в щеку и убежала к мужчинам.

- Стрекоза,- молвила г-жа Зиберт, любовно глядя на удалявшуюся дочь.- Ни минуты не может посидеть спокойно. Вся в меня. Ах, в молодости я была такой же непоседой.

- Ваша дочь очаровательна,- улыбнулась Линда.- Сколько в ней энергии, задора! К сожалению, у меня совсем иной характер.

- Ну что вы, душечка! Вы молодец, всегда спокойны, уравновешенны. Настоящая фройлейн. Только как одиноко вы живете… Я слышала, вы не скоро покинете Стокгольм?

- Мне здесь нравится, фрау. Я не спешу домой. Мама вышла замуж, я не хочу ей мешать.

- И правильно, милая, - доверительно заговорила хозяйка.- Тем более, вы в таком прелестном возрасте, когда пора думать о собственном гнездышке. Вы ведь наследница отца, не так ли?

Линда многозначительно улыбнулась.

- Отец оставил мне не так уж много, по нынешним временам. Я хочу жить самостоятельно и не обращаться к матери и отчиму, я очень щепетильна в денежных делах.

- Ах, Линда!.. Вы позволите вас так называть? Линда, вы имеете нечто большее, чем состояние – настоящее арийское происхождение. О, не пытайтесь со мной спорить, милая девочка. Наш друг, господин Дитрих, говорил, что вы из хорошей немецкой семьи. Манеры, искусство держать себя в обществе, вкус – это все следствие приличного воспитания. Ах, сейчас это уже редкость…

Сюзанна поставила танго, игривой походкой направилась к мужчинам и пригласила мужа танцевать, незаметно подмигнув брату. Артур подошел к женщинам.

- Прошу простить, что прервал вашу беседу,- поклонился он.- Линда, вы прелестно танцуете танго. Позвольте пригласить вас.

Девушка с улыбкой подала Зиберту руку. Она всегда с удовольствием танцевала, чуть откинув назад голову и, казалось, скользила по блестящему паркету, покоряясь каждому движению партнера. Вот она почувствовала что-то необычное, взглянула вопросительно на Зиберта. Он наклонился к ее ушку, ощутив тонкий аромат духов.

- Вы восхитительны сегодня, Линда,- шепнул он.- Вы совсем пленили меня.

Линда не ответила. Скосив глаза, она наблюдала за танцующими рядом Сюзанной и Рудольфом. Слышно было, как супруги нежно ворковали о чем-то.

« Счастливая пара,- насмешливо подумала Линда.- Но неужели он не догадывается, что жена изменяет ему? Пауль, француз-коммерсант… Смелая женщина.»

Артур продолжал нашептывать Линде комплименты, потом спросил:

- Вы не жалеете, что провели вечер у нас?

- Нет, конечно. Все было замечательно. Скажите, а Рудольф долго пробудет в Стокгольме?

- Месяца два.

- И опять вокруг света? Счастливый муж. Он никогда не надоест своей жене.

- Вы правы,- рассмеялся Артур.

После нескольких танцев г-жа Зиберт пошла распорядиться насчет чая. Мужчины приоткрыли балкон и закурили, а Сюзанна подхватила Линду под руку , и они стали прохаживаться по залу.

- Ах, Линда, душечка, вы очаровали сегодня всех,- вкрадчиво заговорила она.- Даже мой Руди поглядывал на вас весь вечер. Экий проказник! Ах, как вам к лицу черное!

- А я всегда восхищаюсь вами, Сюзанна,- ответила девушка.- Где бы вы ни бывали, ярче вас нет ни одной женщины. Кстати, желтое – ваш цвет. Вы как прелестный цветок в этой блузке.

- Вы знаете, Линда, у

- Вот как? Вы счастливица. Хорошая портниха для женщины – это нечто большее, чем с иронией думают мужчины.

- Мужчинам этого никогда не понять. Они могут иметь один парадный костюм и быть счастливыми. Да, Линда, вам не пишет Пауль?

- Нет, к сожалению, хотя он друг нашей семьи. Но я знаю, что он не любитель писем. А сейчас, вероятно, у него много работы.

- Наверное, это блестящий офицер. Он далеко пойдет, вы согласны со мной? А вы заметили, с вас не спускает глаз Артур. Вы совсем покорили его, Линда.

- Ну что вы говорите, Сюзанна! А Габриель? Он не свободен.

- Ах, как вы еще молоды, Линда. У мужчин нередко бывают шалости, которые потом забываются. Будем же снисходительны к ним. Ну посудите сами, что общего может быть у него с этой певичкой? Уверяю вас, там все давно кончено. Не стоит об этом думать.

Вошла хозяйка и пригласила всех к столу. Подали чай, пирожные, лимонад. Рудольф интересно рассказывал о последнем плавании. Потом Линда засобиралась домой, поблагодарив хозяев дома за приятный вечер.

- Артур проводит вас,- сказала г-жа Зиберт.- Надеемся, вы придете к нам на встречу Нового года.

- Благодарю,- Линда наклонила голову,- но я боюсь надоесть вам частыми визитами. К тому же, я приглашена к своей приятельнице. Мы вместе ехали из Штеттина. Бедняжка, у нее муж под Сталинградом…

- Боже мой! – воскликнула хозяйка.- Убит?

- Давно нет писем.

- Все в руках божьих,- вздохнула г-жа Зиберт, привлекла к себе Линду и коснулась губами ее лба.- Спокойной ночи, милая. Мы всегда рады вас видеть.

Был второй час ночи, когда Артур остановил свой «Крайслер» у дома Линды. Прощаясь, он взял руки девушки в свои и поднес к губам. Впервые она почувствовала его волнение в этих невинных поцелуях и недоуменно взглянула на него.

- Что с вами, Артур?

Он отпустил ее руки.

- Не сердитесь, Линда. Я ведь говорил, что вы пленили меня.

- Спокойной ночи,- насмешливо сказала она и скрылась в подъезде.

16.

Предпраздничные дни пролетели незаметно. Стояла хорошая ясная погода с мягким морозцем. Девушка много гуляла, по пути заходя в магазины, ей хотелось выбрать Аннет и ее родным новогодние подарки. Наконец, после двухдневных поисков она купила детям игрушки, несколько нарядных елочных украшений, Аннет – красивую нефритовую брошь, г-же Менсваль – шарф, хозяину дома – трубку черного дерева с инкрустацией, Марии с мужем – оригинальные сувениры. Она несла эти покупки домой и радовалась, как девочка, что доставит маленькое удовольствие этим приятным ей людям.

Когда Линда вошла в свой подъезд, из раскрытой двери привратницкой ее окликнула г-жа Расмуссен.

- Фрекен Эрлих! Зайдите на минуточку. Вам письмо из Германии.

- Письмо? Мне?

Женщины обменялись любезностями, поздравили друг друга с Рождеством и наступающим Новым годом, и Линда медленно, стараясь не спешить, поднялась на второй этаж. На конверте она заметила берлинский штемпель. Кто пишет? Пауль? Генрих? Руки ее дрожали, когда она отпирала дверь в квартиру. Не раздеваясь, она прямо в прихожей опустилась на стул возле зеркала и разорвала конверт.

Письмо было от Пауля, но едва Линда развернула его, оттуда выпал небольшой листок, написанный знакомым красивым почерком.

« Моя любимая. Поздравляю тебя с Новым годом.

Будь счастлива и спокойна. Я все о тебе знаю.

Люблю тебя. Жди, все будет хорошо.

Г.»

Замерло сердце. Замерло и вдруг забилось тревожно и сладко. Несколько раз прочитав эти несколько строчек, она прижала к губам драгоценный листок. Слезы радости застилали глаза.

- « Жди, все будет хорошо»,- повторила она.- Генрих… мой милый, мой хороший… Генрих…

Наконец, успокоившись и сбросив шубку, она взялась за письмо Пауля. Оно было написано дружески, офицер кратко сообщал, что много работает, очень занят, что неделю назад был в Дюссельдорфе и видел Генриха. Генрих здоров, в январе будет в Берлине. В Стокгольм его надо ждать весной, более точного срока назвать нет возможности… В конце Дитрих писал: «…Вы знаете, Линда, какое тяжелое время переживает Германия. Смею заверить вас, что есть люди, которые не пожалеют жизни для того, чтобы она не терпела позорных поражений. Желаю вам счастья в новом 1943 году. С уважением П. Дитрих.»

« Вот еще один фанатик, одержимый «новой Германией»,- подумала Линда, стараясь припомнить один из последних разговоров с Паулем.- Господи, что они там еще задумали? И что он тогда говорил о каком-то Штауффенберге… Обвинял во всех военных бедах фюрера, раздумывал о смещении руководства вермахта… О, боже! А война так и останется войной. Ах, Пауль….»

Линда сняла шапочку, шарф и прошла в комнату. Как хорошо, что Генрих больше не будет воевать. Здоров и едет в Берлин, наверное, по вопросу об отставке. Как-то теперь все будет… Она снова и снова перечитывала четыре скупые строчки, вглядываясь в каждое слово и понимая, как много в них сказано. «…Люблю тебя. Жди, все будет хорошо.»

Опять вспомнился Пауль, их спор о войне, о сущности фашизма. Конечно, трудно переубедить во взглядах человека, которому почти десять лет внушались мысли о немецком мировом господстве, офицера, который испытал власть над людьми, который давно приучил свое сознание к тому, что фашистская партия – «носительница государственной мысли».

Генрих был ровесником Пауля, и хотя они дружили с детских лет, вероятно, разные военные дороги привели их к противоположным мнениям. Генрих… голубая кровь, потомок древней аристократии. Его тонкий, привыкший анализировать, ум разведчика заставил здраво оценить все фронтовые неудачи, понять силу и величие непобедимой России…

Вечером позвонила Аннет. Она поинтересовалась, как подруга провела Рождество, напомнила о встрече Нового года и просила быть не позже десяти. Они немного поболтали, потом Линда накинула на плечи теплую шаль и села с книгой в кресло. Рядом на столике лежало письмо. Она смотрела на него и улыбалась.

===

Утром Линда оделась потеплее и отправилась гулять. У не было хорошее настроение. Медленно падал снег, Линда подставляла рукавичку под снежинки и любовалась их причудливыми узорами. Здесь, на этих тихих улицах, царило обычное спокойствие, словно не приближался Новый год.

Линда вспомнила Ленинград, предпраздничный, оживленный, и вдруг представила себе блокадный город, затемненный и полуразрушенный. Она знала, что теперь положение Ленинграда стабилизировалось,

Она вышла на улицу Турнё, где хотела зайти в кондитерскую. Гуляя здесь, она часто проходила мимо небольшого двухэтажного дома, который очень напоминал ей их дачу в Гатчине: такая же веранда, мансарда под финской ломаной крышей… Сейчас Линда вышла из-за угла и даже остановилась от изумления. Дом стоял весь в снегу, одинокий и печальный. Несколько одиноких сосен и елей окружали его, от ограды к ступеням крыльца вела расчищенная от снега дорожка. И эта дорожка, и сосны, и заснеженное крылечко вдруг напомнили Линде предвоенные зимы, когда на дачу неожиданно наезжала молодежь покататься на лыжах, побродить по лесу. Лиля приглашала подружек с медицинского, Алеша привозил своих друзей-моряков В большой нижней комнате топили печку, варили картошку…

Неужели это все было? К даче вплотную подступал сосновый бор. Как Лиля любила этот лес! А тогда, зимой, он казался ей сказочным, таинственную тишину которого нарушали лишь яркие снегири, отряхивавшие снег с веток. Конечно, веселые девчонки своим визгом пугали всех птиц и белок в лесу… А однажды Лилька увела Сергея, тогда еще курсанта, далеко в лес, к речке. Они были без лыж, шли по едва заметной тропинки среди сумеречной чащи и остановились на высоком берегу Оредежи.

- Слу-у-ушай…- еле слышно прошептала она.

Они оба долго смотрели на блестевшую льдом речку, потом Сергей неслышно подошел к девушке совсем близко… И первый их поцелуй в зимнем лесу вдруг ворохнулся в сердце Линды, как тихий отзвук Родины. Да, это была юность, счастливая и чистая, как нетронутый снег. Она ушла навсегда и никогда не вернется, как навсегда ушли Сергей, Алеша и их друзья-моряки с погибшего линкора.

Линда еще раз окинула взглядом заснеженный дом и медленно пошла дальше. На душе было грустно, и даже дома она долго не могла настроиться на предстоящий праздник.

Однако, надо было собираться к Менсвалям. Девушка стала укладывать в просторную сумку то, что намеревалась взять с собой: апельсины, ветчину, эмментальский сыр, бутылку сладкого венгерского вина, пакет с игрушками и подарками. Сверху она положила коробку с пирожными. Получилось довольно много. « Ничего, возьму такси» - подумала Линда и пошла в спальню переодеваться.

Она присела на низенький пуфик у зеркала, подкрутила щипцами волосы, подняла их на висках и убрала назад. Эта прическа была модной и очень шла Линде. Надев серое платье с кружевами, она чуть подкрасила губы и ресницы и оглядела себя в зеркало.

« Все будет хорошо,» - сказала она сама себе.

17.

Встреча Нового года понравилась Линде. Когда она добралась до площади Сельгельсторг, было уже десять. Ее весело встретили, познакомили с мужем Марии, Дэвидом Ольсеном. В гостиной был накрыт праздничный стол, а хозяйки заканчивали последние приготовления. Потом прибежал Карл со своими двоюродными братом и сестрой, и детвора с шумом утащила тетю Линду смотреть елку « из Нюгландского леса». Девушка принесла пакет с подарками и предложила украсить елку еще несколькими игрушками. Дети в восторге готовы были не отходить от тети Линды, но хозяева позвали к столу. Детишек угощали рядом, в детской, где стояла елка, а потом и вовсе уложили спать.

За столом было шумно и весело. Много ели, пили вино и шведский горячий грог, который дали попробовать Линде, провозглашали тосты, вспоминали смешные семейные истории. Хозяйка, по-новому причесанная, помолодевшая, с удовольствием взирала на собравшуюся за одним столом семью. Аннет была на редкость спокойна и даже, когда подняли бокалы за Леона, поблагодарила всех и выпила глоток шампанского. Все обменялись подарками, и Линда была тронута тем нежным вниманием, которое царило в этой семье. Линде преподнесли два томика шведского поэта и писателя Свантесона и сувенир – очаровательного плюшевого котенка.

На жаркое подали индейку. Потом пели протяжные шведские песни, и Линда старалась тоже подтягивать. Ей было удивительно хорошо. Как непохож был этот тесный дружный дом на просторный особняк Зибертов с его холодной изысканностью. Старик Менсваль, попыхивая новой трубкой, посмеивался в седые усы и мягко подтрунивал над дочерьми и зятем. Говорили по-шведски. Линда уже чувствовала себя свободно в шведской речи и поддерживала разговор. Рядом с ней сидел Дэвид Ольсен, довольно серьезный на вид мужчина. Но он вежливо ухаживал за своей молодой соседкой, подливал ей вина и расспрашивал о Германии. Линда отвечала что-то о Лейпциге, а Мария, вздохнув, сказала:

- В молодости я мечтала побывать в Германии, посмотреть Берлин, Дрезден, Мюнхен. Мне казалось тогда – это великая страна, великая нация.

- А теперь? – невольно спросила Линда.

- А теперь… боюсь.

Воцарилось молчание.

- Да, страшно,- прошептала Аннет.- Доносы, погромы, обыски…

- Радуйся, что ты благополучно унесла ноги,- мрачно произнес Ольсен.

- Да, Дэвид. Женщины там обязаны состоять в Союзе немецких женщин, а молодежь – в гитлерюгенде. Люди опасаются друг друга, боятся, чтобы их не обвинили в расовой неполноценности или в общении с евреем.

- Боже мой! – ахнула мать, и все заговорили, заспорили. Г-н Менсваль спросил, не слышали ли, как в порту на торговом норвежском судне обнаружили двух поляков, бежавших из лагеря.

- Откуда же в лагерях поляки? – простодушно спросила хозяйка.

- Сколько угодно, мать. По всей Германии сотни концлагерей. Поляки, словаки, русские. А кто же работает в каменоломнях, в шахтах?

- У нас в Лейпциге на каждой ферме восточные рабочие,- сказала Линда.- Фермеры покупают их, как скот, а молодых девушек превращают в рабынь, в своих любовниц.

- Какая дикость! – проворчал Ольсен.- И это двадцатый век, Европа.

- Да, Европа… Я сейчас расскажу вам,- заговорила Линда.- Я расскажу… Я видела пленных девочек, русских, полячек и чешек, видела, как с ними обращаются. Одна из них жила в доме, где я часто бывала. Ее звали Зося.

Линда начала рассказывать. Ее слушали с волнением. Потом она не смогла найти нужных шведских слов и перешла на немецкий. Аннет переводила ее речь.

- И это люди, которые считают себя культурной нацией,- покачал головой г-н Менсваль.- А как вы сами, барышня, к этому относитесь?

- Стыдно. Стыдно и страшно.

- «Насилие – это выражение свободы арийского духа»,- буркнул Ольсен.- Так сказал фюрер, и этими цитатами в Германии воспитывается молодежь.

- Сколько зверств! – воскликнула Мария.- Но ведь должна же быть расплата за все.

- Я понимаю, Мари,- кивнула сестра.- Знаете, я часто думаю, может, он в плен попал.

- И слава Богу! По крайней мере, останется жив,- г-жа Менсваль поднялась и, желая, видно, сменить разговор, ласково сказала: - Кушайте, гости дорогие, уважьте хозяйку. Дэвид, поухаживай за Линдой, положи ей ветчины. Отец, наливай вина. Сейчас пирог принесу.

Стало опять весело. Линда посматривала на всех, сидящих за столом людей и радовалась их дружбе, их мыслям, их взглядам. «Как хорошо здесь» - думала она.

Хозяйка внесла на большом блюде румяный пирог, и гости воздали ему должное. Уже под утро все устали и легли отдыхать. Линде постелили на кушетке в комнате Аннет.

Наутро после завтрака Линда тепло распрощалась с хозяевами, с супругами Ольсен и отправилась домой. Проводить ее вышла Аннет. Подруги решили прогуляться по бульвару. Был слабый морозец, кругом было бело от выпавшего за ночь снега.

- Давай часик погуляем,- предложила Линда, беря Аннет под руку.- Смотри, как хорошо. А воздух! Дыши, домоседка, дыши!

- Я дышу… Линда, тебе понравилась Мария?

- Очень. И Ольсен. Спасибо вам, я чудесно провела праздник. А ты была просто молодец. Скажи, Аннет… что, твой Леон действительно скрывал еврея?

- Да. Он не говорил мне, но я догадывалась. Я и сама боялась, но разве я могла сказать ему « не надо»? Человеку нужна была помощь…

Линда крепко сжала локоть подруги.

Они обогнули Исторический музей и остановились у церкви Сторчюрка. Глядя на изящную готику собора, Аннет сказала:

- Знаешь, с некоторых пор я перестала ходить в церковь. Мне кажется это ненужным, бесполезным. То, что происходит сейчас… это же кара Господня, от которой нет спасения.

- Ну что ты говоришь…

- Я даже на Рождество не пошла на службу, сказалась больной. А твои родители лютеране?

- Лютеране. Зайдем,- предложила Линда и потянула тяжелую дверь.

В храме стояла гулкая тишина. Линда уже была здесь, но вновь поразилась строгой и величественной красоте. Высокие окна были затянуты красными занавесями, и через них проникали ослепительные солнечные лучи. Женщины медленно прошли по проходу к самому алтарю. Вокруг клироса тянулись ряды кресел, возвышавшиеся над полом, стены закрыты деревянными барельефами.

Женщины были одни в церкви. Аннет медленно преклонила колени на низенькую скамеечку и замерла, опустив голову. Линду невольно охватил трепет. Вспомнился Стендаль.

« Да, для тех, кто приходит сюда, все должно быть очень просто – и смерть, и жизнь, и вечность,- подумала она.- Где истина? Разве в религии? Неужели можно любить христианского Бога? Ведь он весь поглощен мыслями о мщении. Библия только и повествует, что о всяких чудовищных карах. Истина – где она?»

Два пастора вышли из больших, украшенных резьбой дверей, прошли мимо женщин, отвесив сдержанный поклон и скрылись с другой стороны. Линда помогла подруге подняться, и они молча вышли на площадь.

- Не смейся надо мной,- сказала Аннет грустно.- Иногда хочется успокоить душу приобщением к великому, может быть, попросить о чем-то единственном…

- Ах, Анни, если бы всевышний исполнял все наши просьбы, ему перестали бы поклоняться.

- Да… А Бог должен быть добрым и справедливым… Мы не были бы тогда так одиноки. В чем же истина?

Линда вздрогнула, Аннет почти повторила ее мысли там, под сводами лютеранского храма.

- Не жди милостей от неба, Анни,- сказала она, обнимая подругу.- Верь только в себя, в родных людей, в свою любовь.

- Если бы так все было просто, Линда, как ты говоришь…

- Да совсем не просто,- вздохнула девушка, терзаясь в душе, что ничем не может помочь этой отчаявшейся женщине обрести покой.

18.

Первые недели после Нового года показались Линде очень долгими. Была холодная погода с сильными ветрами, и девушка почти не выходила из теплой квартиры. Она много читала немецких и шведских книг, занималась языком, со скуки начала вязать шаль-паутинку, слушала радио.

Звонил Зиберт, спрашивал о ее настроении, приглашал куда-то. Линде не хотелось никуда идти, и она отказалась, сославшись на недомогание.

- Тогда я приеду вас лечить,- серьезно сказал в трубку Артур.

- Нет, нет, благодарю. Меня уже лечат,- ответила девушка.

Она действительно немного простудилась и покашливала. Тереза принесла ей каких-то лекарств, а г-жа Расмуссен прислала баночку липового меду. Несколько дней Линда сидела дома и добросовестно лечилась. По вечерам она, отложив книгу, часто бродила по мягким коврам и слушала, как гудит вьюга за окнами.

« Неужели никогда не кончится эта зима? – с тоской думала она.- Январь, февраль, март… Я умру без тебя, Генрих».

Часто ночью она не могла уснуть. Ей вспоминался Генрих, она словно ощущала рядом его дыхание, его руки, его глаза, улыбку… всю его любовь. А когда она пыталась представить себе их встречу, ее сразу бросало в жар. Становилось страшно, стыдно, замирало сердце от сладких воспоминаний…

Линда вставала с постели, накидывала на шелк ночной рубашки теплую шаль, подходила к окну и отодвигала штору. Мела метель, от стекла тянуло холодом, и казалось, что весна никогда не придет.

Почти ежедневно Линда ловила приемником Москву, и каждое сообщение Информбюро сквозь радиопомехи приносил новые радостные вести из Сталинграда. Успешные удары наших войск окончательно решили судьбу окруженной армии Паулюса. Попытка фельдмаршала Манштейна прорвать наш внешний фронт и вывести из окружения войска Паулюса окончательно провалилась. В январе фронт в районе Дона был отодвинут на 200-250 километров на запад. У немецких войск, зажатых в кольцо, уже не было никаких перспектив на спасение.

А однажды, это было двадцатого января, сообщение началось не со Сталинградских событий.

«…Двумя ударными группировками Волховского и Ленинградского фронтов были нанесены сильные встречные удары в направлении Синявино и рассекли оборону противника на Шлиссельбургско-мгинском выступе…»

Линда замерла от напряжения и припала ближе к приемнику, стараясь сквозь помехи не пропустить ни одного слова. Тревожно забилось сердце. В торжественном голосе диктора она невольно почувствовала что-то необычное.

«…В результате наступления наши войска заняли Шлиссельбург и ряд других населенных пунктов, превращенных противником в мощные узлы сопротивления. Восемнадцатого января наступавшие части фронтов соединились. Блокада Ленинграда прорвана!»

Линда сидела в каком-то страшном оцепенении, словно не веря услышанному. Слезы текли по ее лицу, потом она засмеялась. Она смеялась и плакала, сквозь счастливые слезы прислушиваясь, как диктор перечислял армии и дивизии, участвовавшие в операции. «…Сорок вторая гвардейская генерала Воронцова»,- услышала Линда.

« Ну вот, хоть папа жив,- подумала она.- А мама, бабушка…

Вскоре стали расходиться. Зиберт набросил на плечи Линды шубку, и они вышли из театра. В машине Артур молча искоса поглядывал на сидевшую рядом девушку, а когда серый «Крайслер» остановился на улице Мальме, Артур неожиданно наклонился к ней и попытался обнять. Линда ощутила у своих губ горячее дыхание мужчины и с силой оттолкнула его от себя.

- Господин Зиберт, вы рискуете никогда более не видеть меня,- ледяным тоном сказала она и открыла дверцу.- Прощайте.

- Линда! Постойте, Линда! – услышала она, выходя из машины, но не обернулась.

19.

Утром она проснулась с каким-то нехорошим чувством, вспомнила Зиберта и нахмурилась. Как посмел он так вести себя! Ведь она не дала ни малейшего повода к этому.

Линда с трудом заставила себя не думать о нем и занялась обычными делами. Когда она готовилась к прогулке, раздался телефонный звонок. Линда сразу подумала, что это Зиберт, и долго раздумывала, поднять трубку или нет. Но телефон звонил настойчиво, и Линда решили, наконец, подойти. Она сразу узнала голос Артура.

- Что вам угодно? – холодно спросила она.

- Я хочу поговорить с вами, Линда.

- Вы недостойно вели себя вчера, сударь. Я не желаю с вами разговаривать.

- Умоляю вас, Линда, выслушайте меня,- заговорил Артур.- Простите… Я хочу видеть вас.

- А я не хочу,- сказала девушка и положила трубку.

А через день Линде позвонила г-жа Менсваль и сообщила, что у Аннет родилась дочка, и что находится она в клинике на Грельском бульваре. Линда купила яблок, соков и поехала в больницу. К Аннет ее не пустили, но приняли пакет с гостинцами и записочку, сказав, что мать и ребенок чувствуют себя хорошо.

Вечером ей опять позвонил Артур. Девушка уже спокойно разговаривала с ним, но встретиться отказалась. Она все раздумывала, что случилось со всегда спокойным, даже флегматичным адвокатом. « Зачем я ему?- спрашивала она себя.- Ведь у него есть женщина».

Несколько дней спустя, в середине февраля, к ней неожиданно пришла сама г-жа Зиберт. Это было днем. Линда очень удивилась, увидев, кого впустила в квартиру Тереза, но овладела собой и приветливо встретила гостью. Г-жа Зиберт сняла в прихожей роскошное манто и величественно вплыла в гостиную.

- Ах, душечка, как у вас мило, очень даже мило! Вы не удивляйтесь, что я без приглашения, запросто. Какие между нами могут быть церемонии…

Она длинно принялась рассказывать, что была у приятельницы, это совсем недалеко, на улице Турсбю, потом вспомнила, что здесь, у госпожи Расмуссен, живет молодая фройлейн, и решила навестить ее по одному важному делу…

- Как это любезно с вашей стороны,- улыбнулась Линда и пригласила гостью сесть. Но та непременно хотела осмотреть всю квартиру и прошлась по комнатам. Особенно ей понравилась спальня с красными занавесями и такими же красными светильниками.

Наконец, она уселась в кресло. Линда согрела кофе, подала корзиночку с печеньем. Г-жа Зиберт без умолку говорила, пока не вспомнила о цели своего визита.

- Вы знаете, милочка, двадцатого февраля у меня праздник, день рождения. Ах, не спрашивайте, сколько! Много,увы, много, к сожалению. Ах, эти годы…

- Вы прекрасно выглядите,- поспешила сказать Линда.

- Да? Благодарю. Так вот… о чем я говорила? Да… у нас соберутся друзья нашей семьи. Вы непременно должны быть, непременно.

- Благодарю вас, фрау Зиберт. Но боюсь, что я не смогу быть у вас. Я неловко себя чувствую в большой компании.

- Ну что вы, милая Линда! Вы скромны, я знаю это, но вы – украшение любого общества. Я обещаю, что вам понравится. Мы будем ждать. Артур заедет за вами.

Наверное, Линда сделала какое-то движение, потому что г-жа Зиберт пытливо спросила:

- Кстати, у вас ничего не произошло с Артуром? После банкета у Шеберга я не узнаю своего сына, он очень печален. Будьте к нему снисходительны, он такой эмоциональный мальчик, хотя и шалопай. Впрочем, все мужчины таковы.

Она поднялась, собираясь уходить.

- Ждем вас, милочка, вы же знаете, как рады мы вас видеть. Ну, вы придете, да?

- Да,- сказала Линда.

Проводив гостью, она испытала какое-то нехорошее чувство недовольства собой. « Напрасно я согласилась,- думала она, убирая чашки со столика.- Не люблю этих людей. Опять будут выспренно рассуждать о силе и мощи германского духа. А какая уж тут сила и мощь…»

Встреча с Артуром мало трогала ее. « Остынет»,- насмешливо подумала она, начиная привыкать к вниманию, которое оказывали ей мужчины. Линда решила держаться так, словно ничего не произошло, но прекратить любые встречи..

« Скоро март,- улыбнулась она про себя.- Весна. Дождаться бы…»

===

Дня через четыре Линда поехала к Менсвалям. Аннет была уже дома, стройная, похудевшая, глаза ее светились радостью, она тихо подвела подругу к маленькой детской кроватке, где сладко спало крохотное существо. Линда смотрела на личико ребенка с новым и непонятным тревожным чувством. Почему-то подумалось, как это прекрасно – выносить и произвести на свет такого вот малыша…

Аннет стояла рядом, довольная и счастливая. Подруги улыбнулись, чуть прижались друг к другу. В руках у Линды был пакет, она положила его на одеяльце в ногах ребенка.

- Это ей,- шепотом сказала она.- Как ее зовут?

- Моника,- ответила Аннет.- Так хотел Леон.

- Спокойная девочка,- проговорила г-жа Менсваль.- Все время спит. Пойдемте, я какао сварила.

Женщины сидели в теплой гостиной и негромко разговаривали. Аннет все время рассказывала о своей малышке, как первый раз увидела ее, как кормила. Бабушка вспоминала проказы своих дочерей и внуков, время от времени прислушиваясь. Наконец, в соседней комнате раздалось какое-то кряхтенье. Аннет перепеленала проснувшуюся дочку, села на кушетку, расстегнула кофточку и стала кормить ребенка. Бабушка поправила детскую постель и вышла в гостиную, плотно прикрыв за собой двери.

- Бедная девочка,- вздохнула она.- И не знает, что никогда не увидит отца.

- Да вы что, фру Менсваль! – испугалась Линда.- Откуда вы…

- Сообщение пришло, когда Аннет в клинике лежала. Погиб Леон,- заплакала женщина и достала откуда-то из недр комода письмо.- В начале января. Вот пишут: « Во имя Великой Германии и Рейха…»

- Как же это? – прошептала Линда.- И Анни не знает?

- Пусть спокойно дочку кормит,- твердо сказала г-жа Менсваль, вытирая слезы и пряча письмо.- Мой грех… Господи,

Линда сидела, совершенно потрясенная. Хозяйка тем временем унесла чашки в кухню и, как ни в чем ни бывало, села в кресло с шитьем. Линда поразилась ее спокойствию, глаза женщины были сухи и непроницаемы. Девушка подсела к ней.

- Фру Менсваль,- шепотом спросила она.- Это точные сведения? Ведь сколько пленных. Может быть, он жив.

- Пишут, что снаряд разнес его санитарный блиндаж,- ответила женщина.- Вдова наша Анни. Так-то.

Г-жа Менсваль еще что-то говорила, но Линда ничего уже не слышала, думая только о том, что сейчас выйдет Аннет, и надо будет спокойно взглянуть в ее глаза, чтобы ни малейшего подозрения о страшной вести не закралось в ее сердце.

Молодая женщина вошла неслышно, и во всем ее облике было столько доброй умиротворенности и ласки, что у Линды сжалось сердце.

- Спит,- радостно сообщила Аннет.

А Линда, чувствуя, что не в силах больше оставаться, вдруг засобиралась домой. Она сумела весело попрощаться и, только выйдя на площадь, без сил присела на скамейку.

« Вот и не исполнил Бог ее просьбы,»- подумала она, вспомнив Аннет в церкви.

Девушка взглянула на часики и пешком направилась к дому. Был шестой час. День уже заметно прибавился, солнце еще и не думало скрываться за домами. Линда шла неторопливо, вдыхая свежий морозный воздух. Уже на своей улице у цветочного магазина она заметила молодого человека в черном пальто, лицо которого показалось ей знакомым. « Где-то я его видела,»- подумала она, тут же забыла о нем и вошла в подъезд.

Ей навстречу спускалась по лестнице пожилая пара с четвертого этажа. Они вежливо раскланялись с девушкой. Линда знала, что они русские эмигранты из Петрограда, принадлежащие к старинному роду графов Залеских. Словоохотливая Тереза рассказала, что они приехали из Финляндии и живут в этом доме почти десять лет.

Линда не представляла сначала, кто эти люди, с которыми она здоровалась на лестнице или возле дома. Но однажды она чуть не упала, услышав русскую речь. С тех пор девушка при случае наблюдала за этой четой. Они казались сухими, неразговорчивыми, жили очень тихо и почти ни с кем не общались. Самому графу Залесскому, вероятно, было за шестьдесят пять, он невысокий, с красивой сединой в волосах и такими же седыми усами. На Линду он почти никогда не смотрел, а проходя мимо, лишь с холодной вежливостью приподнимал шляпу.

Графиня казалась моложе мужа, тоже невысокая, чуть полноватая, она, однако, сохранила в свои годы легкость и грацию движений, ясный взгляд живых глаз. Должно быть, эта женщина в молодости была необычайно красива. Держалась она надменно, носила шляпы с вуалью, в ушах сверкали бриллианты. Вдвоем с мужем они часто гуляли по городу, относились друг к другу ровно и предупредительно. Между собой разговаривали только по-русски, Линда улавливала лишь обрывки фраз, отдельные слова. Ей иногда очень хотелось заговорить с этими людьми, о чем угодно. Лишь бы говорить по-русски, отвечать, спрашивать… но всякий раз, приветливо здороваясь, она натыкалась на такой ледяной взгляд, что невольно старалась поскорей пройти мимо, более всего боясь показаться назойливой.

Она часто размышляла об этих потомках русской аристократии. Как они жили, чем занимались, почему уехали из России? « Испугались революции и удрали, прихватив фамильные бриллианты»,- презрительно думала Линда. Но постепенно девушка стала проникаться к этим людям жалостью. « Да ведь они несчастны! – однажды подумала она.- Двадцать лет жить на чужбине, вдали от родной земли – ведь это же страшно! Кто жил в Ленинграде, тот никогда не сможет забыть этого города, его белые ночи, Неву, мосты, Летний сад… Они же несчастны, эти люди. И эта надменная холодная гордость – все, что осталось у них…»

Линда вошла в квартиру, повернула выключатель и невольно взглянула на себя в зеркало.

«А я? – впервые с ужасом спросила она сама себя.- Сколько еще времени проживу я здесь? Когда я вернусь домой? Ведь я вернусь. А Генрих? Как же Генрих?»

И не было ответа.

20.

У ярко освещенного особняка Зибертов на улице Турленд стояла целая вереница автомобилей. Хозяйка, сверкая алмазным ожерельем на полной шее, сама встречала гостей и принимала поздравления. Линда преподнесла ней хорошо упакованные хризантемы и хрустальную богемскую вазочку. Поблагодарив, г-жа Зиберт ввела девушку в холл и представила многочисленным гостям.

- Это наша молодая соотечественница,- ласково улыбаясь, сказала она.

Линда чуть поклонилась, чувствуя на себе множество взглядов, спокойно осмотрела присутствующих, в основном, почтенных дам и мужчин, заметила Ортеля, улыбнулась ему. Артур подвел ее к Петерсонам, это были единственные люди, кого Линда знала здесь. Девушка сегодня была в вишневом бархатном платье с обнаженными руками. На небольшом декольте кулон Генриха с голубым сапфиром, на руке кольцо. Туалет завершал небрежно наброшенный на плечи белоснежный горностай.

К Линде подошла Сюзанна, восхитилась пушистой горжеткой. Сама она, как всегда, выглядела эффектно, в ярком, апельсинового цвета платье с длинным черным боа. Такие же черные перья украшали золотистую прическу. Она была весела и подсмеивалась над Ортелем, забавлявшим в уголке гостиной почтенных дам. От Сюзанны не отходил какой-то лысоватый мужчина, вероятно, очередной поклонник. Рудольф Хольмгрен плавал где-то в Северном море.

Скоро хозяева пригласили всех к столу. Линду усадили рядом с Артуром. Она встретила его довольно дружелюбно, решив в присутствии гостей держаться с ним по0прежнему. Когда он заехал за ней, то осмелился поцеловать ей руку и шепнул:

- Не сердитесь на меня.

Сейчас он сидел рядом, ухаживал, подавал то или иное блюдо, тихонько называл имена гостей. Мать, сидевшая во главе стола, поглядывала на них с заметным удовлетворением. « Вот зачем она приходила,»- вдруг поняла Линда.

За ужином велись неторопливые светские разговоры, и только Сюзанна, выпив вина, без умолку тараторила, забавляя сидевших напротив старичков. Ортель сидел в окружении дам и что-то рассказывал. Линда поглядывала на него с интересом: этот рыжеусый великан вызывал у нее симпатию.

После ужина все разошлись по просторному холлу, заиграла музыка, кое-кто стал танцевать. К Линде подошла Хильда Петерсон, ласково тронула за руку.

- Мы давно не виделись,- заговорила она.- Мы с мужем хотим пригласить вас , дорогая Линда, на маленький семейный праздник, день бракосочетания. Это будет через две недели. Пожалуйста, не отказывайтесь…

Линду невольно трогала мягкая певучая речь этой женщины, и сама она, голубоглазая блондинка с приветливой улыбкой, сразу располагала к себе. Линда чувствовала, что отказать ей невозможно.

- Благодарю вас, Хильда. Я, право, такая домоседка..

- Я знаю. Но у нас

Петерсон присоединился к просьбе жены и добавил, что сам заедет за Линдой на машине. В это время за пальмами у рояля послышались возгласы, аплодисменты. Сюзанна села за рояль, эффектно откинула назад боа подняла крышку и стала разминать пальцы. Линда подошла ближе, с тайной завистью глядя на молодую женщину. Как ей хотелось вот так же сесть и уронить руки на клавиши. Бывая у Зибертов, она всегда посматривала на роскошный концертный «Стэнвей». Точно такой же, только черный, старинный, был у них дома. Сколько же она не играла, два года? Да, почти два года. Наверное, и пальцы стали непослушными, потеряли гибкость.

Однажды, еще осенью, она слышала, как Сюзанна исполняла Брамса. Сама Линда играла этот фортепианный концерт более мягко и лирично, как учила ее бабушка, окончившая в свое время Петербургскую консерваторию.

А сейчас Линда услышала Шопена, оценила высокую технику исполнения, но опять подумала, как не хватает Сюзане нежной романтичности шопеновской музыки. Чтобы постичь всю тонкую грусть чудных ноктюрнов, надо испытать ее хоть раз самой и чтобы, играя, какое-то неуловимое, давно забытое воспоминание тревожило сердце. Именно так говорила Линде бабушка…

Сюзанну долго благодарили, аплодировали. К ней подошла старая дама с трясущейся головой, о чем-то долго говорила. Наконец, Сюзанне удалось освободиться от назойливой старухи, она подошла к Петерсонам и Линде, присела на диванчик и взяла у проходившего лакея бокал вина.

- Ненавижу старость! – заявила она, отпивая глоток.- Не близость смерти, нет, а начинающийся распад личности. Мелочность, консерватизм. С человеком становится бессмысленно разговаривать.

- Ты жестока, Сюзанна,- сказала Хильда.

- Ничуть, дорогая. К старости все заметнее и недостатки внешности и недостатки ума. Ах, молодость проходит удивительно быстро, и надо ей пользоваться по-настоящему.

- Что-то изрек, что молодость это не что иное как средство обеспечить себе старость,- заметил Петерсон.

- Глупости! Подумай, Эрвин, молодость – это все: мечта, красота, силы, любовь! Вот когда человек чувствует себя неспособным любить, значит, прошла молодость.

- Да, старость всегда печальна,- проговорила Линда.- Но уметь быть старым – это искусство, и владеют им лишь немногие.

- И очень немногие, к сожалению,- согласилась Сюзанна и вдруг заметила подходившего к ним Ортеля.- Боже мой, Эдди! И как это вы решились покинуть своих старушек, этих божьих одуванчиков!

- Ах, милая Сюзанна! Тяготы старости – те же тяготы жизни, но лишь усиленные,- сказал Ортель.- Старость – это тиран, который под страхом смерти запрещает нам все наслаждения юности. Эти милые дамы лишены радостей и надежд, не судите их. Впрочем, Уильям Бок сказал в свое время, что настоящая жизнь начинается в пятьдесят лет. В эти лета человек овладевает тем, к чему стремился, приобретает то, что можно отдавать другим, познает то, чему можно учить и расчищает то, на чем можно строить.

- Милый Эдди, позвольте сделать вам замечание.

- Какое же, моя прелесть?

- Вы чересчур много времени проводите в женском обществе и усвоили там прескверную привычку серьезно разговаривать о пустяках.

- Сюзанна, вы коварное создание! – воскликнул Ортель.- Петерсон, может быть вы знаете, за что она гневается на меня?

- Я вовсе не сержусь на вас, хотя есть за что, -Сюзанна погрозила журналисту пальцем.- Вы становитесь политиком, господин Ортель. Ну, расскажите нам, что делается на международной арене.

- Вы слишком высоко цените меня, сударыня. Вот перед вами представитель Министерства иностранных дел, он лучше меня осведомлен о современных событиях.

- К сожалению, наши министры и члены парламента узнают все новости от журналистов,- усмехнулся Петерсон.

- Расскажите, господин Ортель, о переговорах в Вашингтоне,- попросила Линда.

- С МИДом Англии?

- Да. Мы знаем, что обсуждались советские границы сорокового года.

- Обсуждались. Но теперь в центре внимания вопрос, как предотвратить революционный подъем в Европе.

- О чем вы говорите, Ортель? – ужаснулась Сюзанна.

- Да, да, сударыня. Блок фашистских государств трещит по всем швам. В странах-союзницах Германии усилилось недовольство войной. Разгром четырех армий стран-сателлитов Германии под Сталинградом не прошел даром. Престиж Германии в их глазах подорван.

- Вы правы,- сказал Петерсон.- В Тихом океане Япония терпит поражения от США.

- Италия вообще стоит на грани выхода из войны,- поддержала мужа Хильда.

Сюзанна прищурилась и строго взглянула на журналиста.

- Это известно всему миру, господин Ортель, но не дает вам право предугадывать исход войны, как это пытались вы сделать в своей последней статье.

- Я репортер и пишу, что думаю.

- Вы прежде всего немец!

- Дорогая Сюзанна… Природа сказала женщине: будь прекрасна, если можешь, мудрой, если хочешь, но благоразумной ты должна быть непременно. Вашу ручку, мадам. Слышите, фокстрот.

Сюзанна, все еще хмурясь, подала Ортелю руку. Танцуя, они продолжали громко спорить.

Линду пригласил какой-то пожилой господин. Во время танца она через плохо прикрытые двери в глубине пустой столовой заметила Артура. Он стоял спиной и говорил по телефону. Но Линду заинтересовало то, что за ним хмуро наблюдал отец. Вот он отозвал в сторону жену, взглядом показал на сына, обменялся с ней несколькими словами. Г-жа Зиберт побледнела, но улыбаясь, вернулась к своим дамам, а отец прошел к сыну, плотно прикрыв за собой дверь.

« Интересно,- с насмешливым любопытством подумала Линда.- Папаша чем-то недоволен».

Артура она увидела минут через десять. Он вышел из столовой вслед за отцом, поискал взглядом Линду и на следующий танец пригласил ее. Девушке он показался озабоченным. « У него какие-то неприятности»,- подумала она.

- Вы не устали, Линда?

- Немного.

- Хотите мороженого?

- Да. С удовольствием.

После вальса Артур подвел Линду к столику в уголке, где сидела Сюзанна со своим поклоннмком. Лакей подал мороженое в вазочках и белое вино. Ортель в прихожей прощался с дамами. Многие уже ушли. Артур подсел к Линде.

- Ты опять звонил ей? – прошипела Сюзанна ему в ухо.

- Замолчи! – бросил в ответ Артур и покосился на Линду.

Девушка лакомилась мороженым, сделав вид, что ничего не слышала. Вскоре все засобирались домой. Петерсоны предложили завезти домой Линду. Артур был явно чем-то расстроен и поэтому не возражал.

Была ясная ночь с легким морозцем. Линда распрощалась с хозяевами, махнула Артуру и села на заднее сиденье «мидовского» лимузина. Швейцар распахнул ворота, и автомобиль выехал за ограду.

21.

Дней через пять Линда прогуливалась в центре города. Был удивительно теплый

Линда шла неторопливо и не заметила, как у городской Ратуши какой-то мужчина, обгоняя, заглянул ей в лицо.

- Госпожа Эрлих, добрый день. Гуляете?

Девушка узнала Ортеля, остановилась и подала ему руку.

- Здравствуйте, господин Ортель.

- Я вижу, у вас хорошее настроение…

- Весна,- улыбнулась Линда.- А это всегда радует.

- Вы правы. Я вам не помешал? Давайте пройдемся немного. У меня на площади машина.

Они медленно пошли в сторону Удеваллы, ведя разговор о каких-то пустяках, как это бывает при случайных встречах.

- Госпожа Эрлих, мне очень хотелось бы поговорить с вами об одном деле,- сказал журналист.- А именно, об Артуре. Вас не тревожит этот разговор, нет? Тогда, может быть, мы зайдем куда-нибудь выпить кофе? Здесь неподалеку есть прелестный ресторанчик.

Он взял Линду под локоть и увлек ее на другую сторону улицы. Действительно, в подвальчике одного из старинных домов оказался небольшой уютный ресторан. Ортеля здесь знали, метрдотель провел их к столику за колонной и сам принял заказ.

Линда в сером костюме, кружевной воротничок черной блузки красиво лежал поверх жакета, на голове маленькая меховая шапочка, в ушках любимые жемчужинки. Она осмотрелась вокруг, задержала взгляд на Ортеле. Журналист сидел, откинувшись на спинку стула, он в дорогом костюме с галстуком-бабочкой, на правом безымянном пальце массивный перстень. У него глубокие проницательные глаза, рыжие, с сединой волосы, такие же усы. Он был приятен Линде. Она знала, что Ортель вдовец, и что жена его, шведка, погибла несколько лет назад в автомобильной катастрофе.

Журналист взглянул на часы.

- Увы, у меня час свободного времени.

- Я слушаю вас, господин Ортель,- поспешила сказать Линда.

- Фройлейн Эрлих, вы часто бываете вместе с Артуром. Скажите, каковы ваши отношения? Простите, ради бога, если я покажусь вам назойливым. Можете не отвечать…

- Вы имеете в виду любовные отношения? – спокойно спросила Линда.- Их нет и быть не может.

- Это хорошо. Дело в том, что у Артура есть жена… ну не совсем жена… Эта женщина ждет ребенка.

- Это Габриель Шредер?

- Вы знаете ее?

- Видела, но мы не знакомы.

Официант поставил на столик две чашечки кофе.

- Семейство Зиберт категорически против этого брака,- продолжал Ортель.- Папаша вынудил Артура расстаться с ней.

- Это ужасно! – воскликнула Линда.- И что Артур?

- Он любит Габриель и тайно встречается с ней. Вот почему я хотел предостеречь вас. Мне показалось, что мадам Зиберт слишком благоволит к вам, а она, поверьте, ничего не делает зря. Судьба Габи меня тоже волнует, я хорошо знал ее отца.

- Бедная женщина! – вырвалось у Линды.- Как это жестоко! Я считала Артурв более сильным человеком.

- Он не пойдет против семьи, ведь он будущий богатый наследник, не будет портить себе карьеру. Он же адвокат, известный всему городу, и не захочет скандала. На днях сестрица узнала, что он бывает у Габриель, и закатила истерику. Вот представьте себе его положение. И оставить женщину он не может… Да. Пейте кофе, фройлейн.

Линда вспомнила, как Зиберт пытался поцеловать ее в машине, и нахмурилась.

- Вот видите, я все-таки расстроил вас. Быть может, Артур вам близок?

- Нет, нет. Я подумала, что зачем-то нужна им. И еще… как нелегко жениться на любимой женщине. Неужели так трудно быть честным и искренним?

- Честность, искренность… О чем вы говорите, фройлейн! – проворчал Ортель.- Деньги, карьера – вот что движет людьми в этом добропорядочном обществе.

Журналист, видно, сказав, что хотел, перевел разговор на другую тему. Линда слушала его рассеянно.

«Вот чем был недоволен папаша Зиберт,- подумала она.- Артур тогда, вероятно, ей и звонил. Да… слабость характера единственный недостаток, который нельзя исправить».

Прощаясь с Линдой на площади, Ортель предложил:

- Куда вас отвезти, фройлейн?

Девушка сказала, что прогуляется пешком и добавила:

- Я очень благодарна вам, господин Ортель, за то, что вы сообщили мне.

- Я рад, что вы меня поняли.

Ортель поцеловал Линде руку и уехал. Девушка свернула на бульвар Удевалла, отсюда было недалеко до ее дома. Здесь, на залитом солнцем бульваре было совсем сухо, на скамейках сидели люди, рядом играли дети. Мысли об Артуре перестали занимать Линду. В конце концов, пусть сам выпутывается из этой истории.

Вдруг прямо перед собой на скамейке Линда увидела графиню Залескую. Женщина сидела и читала книгу. Какое-то необъяснимое чувство заставило Линду остановиться. Она подошла и поздоровалась. Графиня подняла голову, надменно кивнула, видно, не узнав..

- Вы позволите посидеть с вами? – не унималась Линда.- Чудесная погода, не правда ли?

Графиня, наконец, разглядела как следует непрошеную гостью.

- Ах, это вы, дитя мое,- сказала она, все так же холодно, видимо, не имея ни малейшего желания продолжать разговор.

- Какой денек! Совсем весна,- не отставала Линда.- Скажите, неужели вы из России, как я слышала? Я, знаете ли, очень интересуюсь этой страной. Расскажите мне что-нибудь о Москве.

- Что же вам рассказать? – удивилась графиня.- Вы ведь, кажется, немка? Извините, я слаба в шведском. Может быть, вы говорите по-французски? Нет? Жаль.

«Да, по-шведски эта графиня говорит еще хуже меня. Заговорить бы сейчас по-русски…»- вдруг подумала Линда, а вслух спросила: - Так вы из Москвы, сударыня?

- Нет, из столицы.

- Из Петербурга? Вероятно, это красивый город?

- Да, дитя мое. Но все это уже из другой жизни. Я не люблю об этом вспоминать.

Все-таки они немного разговорились. Старая дама сказала, что они покинули Петроград в девятнадцатом году. Было ужасное время, страх, голод, ЧК, грабежи, убийства.

Линда тоже коротко рассказала про свой Лейпциг. Вскоре к ним подошел граф Залесский, он церемонно поклонился девушке и что-то тихо сказал жене. Женщина поднялась и протянула руку Линде.

- Извините, нам пора. Заходите в субботу.

Линда проводила взглядом удалявшуюся пару со странным чувством. Они,

«Пойду,- решила она. Непременно пойду к ним. Ведь они мои соотечественники и земляки.»

Она понимала, что приглашение было сделано явно из вежливости, но поделать с навязчивой мыслью ничего не могла.

В субботу, часов в шесть вечера Линда тщательно причесалась, накинула на плечи шаль-паутинку и поднялась на четвертый этаж.

Ей открыла хозяйка, в черном шерстяном платье с брошью на груди. Она любезно встретила гостью и пригласила ее в гостиную. На стенах висели акварели, окна и двери были занавешены тяжелыми гардинами, на полу восточный ковер. У окна стоял старый рояль. Линде бросился в глаза шкаф, полный книг.

Из глубокого кресла поднялся старый граф в домашней куртке-венгерке, расшитой галунами. Он галантно приложился к руке девушки. Хозяйка пригласила к столу и подала чай с домашними коржиками. Графа звали Владимир Львович, его супругу Екатерина Васильевна. Разговор не клеился, хотя его сиятельство отлично говорил по-немецки. Приходилось, чтобы не обижать хозяйку, разговаривать по-шведски.

«Да, визит не удался»,- подумала Линда, собираясь под первым же предлогом уйти. Она сидела напротив большого шкафа с книгами. У нее закружилась голова, когда она заметила золотые корешки русских изданий.

«Боже мой, Лермонтов, Толстой, Карамзин, Лесков! Но как выпросить у них хоть один томик, что сказать? Ах, не все ли равно! Я почти два года не держала в руках русской книги.»

И уже прощаясь, Линда, словно невзначай, подошла к шкафу, выразила восторг по поводу таких роскошных изданий и с мольбой взглянула на хозяйку.

- Позвольте мне взять какие-нибудь стихи Пушкина или Лермонтова. Я умею немного читать по-русски… Хочу вспомнить уроки, которые я когда-то брала. Ах, это было несколько лет назад, боюсь, что я все позабыла. Разрешите, Екатерина Васильевна.

Удивленная графиня раскрыла шкаф и предложила девушке один из томов Пушкина.

- Вот возьмите. Здесь лучшие поэмы, «Руслан и Людмила», «Медный всадник», «Евгений Онегин».

Наверное, ее поразил трепет, с которым гостья приняла книгу. Девушка бережно прижала ее к груди, поблагодарила и поспешила откланяться. Ее даже не тревожило, что о ней подумают.

Она почти бегом спустилась на второй этаж, отперла квартиру и села к столу. С благоговением смотрела она на богатый вишневый переплет с вытисненным золотом профилем великого поэта. Линда открыла книгу, и с первых же страниц «Руслана и Людмилы» на нее повеяло чем-то добрым, давно забытым. Даже с детства знакомые строчки « У лукоморья дуб зеленый…» сжали сердце своей сказочной прелестью…

22.

Дня через два Линда отнесла книгу Залесским и попросила другую. Она боялась любопытных вопросов, поэтому решила сократить свой визит до минимума, приняла следующий том, выразила восторг Пушкину и поспешила уйти.

Так она стала брать у Залеских русские книги. Ей казалось, что ее новые знакомые не удивлены такой любовью к русским писателям, по крайней иерее, они никогда не показывали этого. Лишь однажды Екатерина Васильевна спросила, не пыталась ли она говорить по-русски. Линда ответила, что у нее очень плохо получается, и тут же произнесла по-русски какую-то фразу, исковеркав ее до невозможности на немецкий манер. Ей сразу же стало стыдно, на миг показалось, что и старая графиня это поняла.

Линду чем-то привлекала эта полуседая, но все еще красивая гордая женщина. Жаль было, что их отношения оставались по-прежнему вежливо-холодными. «Ничего, может так и лучше,- думала девушка.- О чем ей говорить со мной, молодой немкой, пусть даже и увлекающейся русским языком.»

Иногда Линда думала, что неосторожно поступает, что может выдать себя. Но за два года она так стосковалась по русским книгам, что каждую повесть читала с трепетной грустью. Тургенев, Куприн, Бунин, стихи Блока, Бальмонта…

И именно в эти дни осложнились ее отношения с Зибертами. В самом начале марта Линда ездила к Петерсонам. За ней приехал сам Эрвин. Петерсоны занимали половину небольшого двухэтажного дома в центре города. Хозяйка с удовольствием показала Линде все комнаты, спальни, будуар, кабинет мужа, холл для приемов. Одну из гостиных украшала коллекция гравюр известных шведских и норвежских художников.

Гостей было немного: двое коллег Петерсона из Министерства иностранных дел, на правах невестки Сюзанна, Артур Зиберт и младший брат хозяина, невысокий лысоватый господин, занимавший какой-то пост в парламенте. Линда в любимом платье с черными кружевами, на шее голубой сапфир. Ее посадили с младшим Петерсоном. Артур сидел напротив. Они впервые увиделись после дня рождения г-жи Зиберт, впрочем, теперь он ничуть не занимал Линду. После разговора с Ортелем у девушки возникло презрительное отношение к молодому адвокату. Она почти не смотрела на него, слушала обычную болтовню женщин, споры мужчин о политике, о военном положении

Хильда была безупречной хозяйкой, просто одета, приветлива. В десять из гостей остались лишь Сюзанна с Линдой и Артур. Из столовой они перешли в комнату рядом, уютную библиотеку. Мужчины обсуждали чьи-то банковские дела, Женщины рассматривали фотоальбомы и тихонько сплетничали. Линда скучала, дожидаясь момента уехать домой. Неожиданно, перевернув альбомный лист, она увидела знакомое лицо и вздрогнула. Это был портрет Генриха.

- Ваш родственник, Хильда? – спросила она.

Хозяйка замялась на секунду, потом ответила:

- Нет. Немец, барон фон Рутенберг. В сороковом он жил здесь, в Стокгольме. У него дела с Эрвином.

- Ах, какой мужчина! – прощебетала Сюзанна.- Я тоже помню его.

«Вот с кем знаком Генрих,»- подумала Линда.

Увиденная фотография взволновала ее, хотя и без того все думы, все мысли последних недель были о нем. Просыпалась ли она утром, ложилась ли поздно ночью, вздрагивала ли от звуков проезжающих машин – одно мучило ее: когда? Когда? Прогулки перестали доставлять ей прежнее удовольствие. Она стала бояться уходить из дома. Теперь, гуляя по весеннему городу, она уже рвалась обратно с мыслью: а вдруг сейчас, в это самое мгновение… Возвращаясь домой, она с замиранием сердца ждала, что вот сейчас ее окликнут из привратницкой: «Госпожа Эрлих, вас дожидаются…» И она увидит его…

…Вскоре стали прощаться. Линду обещал подвезти домой Зиберт.

- Только сначала отвезите меня,- лукаво улыбаясь, сказала Сюзанна.

Была звездная спокойная ночь. В машине женщины расположились сзади и принялись негромко разговаривать. Зиберт быстро повел свой «Крайслер»

- Он совсем без ума от вас,- доверительно шепнула Линде Сюзанна.

- Кто?

- Ах, неужели вы ничего не замечаете? Артур.

- Боюсь, вы ошибаетесь.

Сюзанна выпорхнула из

- Не правда ли, чудная ночь? Давайте пройдемся,- вдруг предложил Зиберт и повернулся к сидящей сзади Линде.

- Нет, я устала. Пожалуйста, отвезите меня домой.

Артур повернулся назад еще больше. В автомобиле было почти темно. Глаза девушки спокойно смотрели на него из-под полей шляпы.

- Линда, вы продолжаете сердиться на меня?

- Вы сами испортили наши дружеские отношения.

- Дружба между мужчиной и женщиной – это смешно,- хохотнул Артур, но снова стал серьезным.- Я хочу сказать вам нечто важное.

Он вышел из машины, открыл заднюю дверцу и сел рядом с Линдой на то место, где только что сидела сестра. Линда не сделала ни одного движения, лишь с любопытством взглянула на него.

- Может быть, вас удивит то, что я скажу вам,- проговорил Артур.- Будьте моей женой. Я люблю вас, Линда.

- Что? Что вы сказали?

- Я люблю вас. Как хорошо я помню тот день, когда впервые вас увидел. Вы сошли с парохода с Дитрихом. Вы сразу очаровали меня, Линда…

- Успокойтесь, Зиберт,- услышал он насмешливый голос.- Вам надо проветриться. Коньяк вскружил вам голову.

- Вы… не верите мне?

- А вы сами-то верите? – усмехнулась девушка.- Ведь эти слова не мне, а другой женщине, которая вам близка, и которую вы действительно любите.

- Линда, но никто из женщин не может сравниться с вами. Зачем сейчас вспоминать о каких-то мелких увлечениях?

- Увлечениях?

Глаза Линды блеснули гневом.

- Увлечениях? Как же легко вы можете предать женщину, которая верит вам, любит вас и которую любите, ведь любите, и вы!

- Кто вам сказал это? – почти вскричал Артур.- Вы видели ее? Я никогда не любил ее! Слышите, никогда!

- Ну тогда вы подлец, Зиберт,- презрительно сказала Линда.- Отвезите меня домой. Я не желаю с вами разговаривать.

- Линда, выслушайте меня…

Он схватил девушку за руки, но Линда обожгла его вспыхнувшим взглядом.

- Не смейте прикасаться ко мне. Отвезите меня домой, или я пойду пешком.

Артур повиновался. Он сел за руль и медленно тронул с места автомобиль. У дома Линды он попытался было что-то сказать, но девушка не стала слушать, коротко бросила «прощайте» и исчезла за дверью.

23.

Следующий день Линда провела в напряженном ожидании. Она боялась, что Артур может оказаться навязчивым. Снова и снова вспоминая ночной разговор в машине, она убеждалась, что вела его правильно. Тогда, придя домой, она долго не могла успокоиться от возмущения. Она представляла себе девушку, вверившую свою любовь недостойному слабому человеку и от всего сердца, по-женски, жалела ее. «Ни единой встречи с этим негодяем»,- решила она.

И еще подумалось, что никогда она не полюбила бы жалкого, лишенного мужества мужчину. «А как же Генрих? – тут же возразила она себе.- Любовь к нему, раненому, прикованному к костылям…» Но нет, нет, даже беспомощно откинувшись на подушки после мучительных перевязок и массажей он был сильным и никогда не терял самообладания. У самой Линды, порой, кружилась голова от вида израненных плеча и ноги. Как он понимал ее, подбадривал, шутил, и только капли пота на лбу выдавали его муки. Линда вспоминала, сколько раз вводила ему морфий, два или три раза и то, когда офицер уже терял сознание от стращной боли.

- Нет! Нет! – хрипел он сквозь стиснутые зубы, когда девушка кидалась к спасительным ампулам.- Сейчас пройдет…

Линда садилась рядом и, едва не плача, старалась успокоить его, осторожно гладила руку, что-то говорила, спрашивала, он отвечал… и боль проходила, отпускала изувеченную ногу.

А потом были первые шаги. Сколько он ходил, и каких трудов ему это стоило! Как часто после прогулок по коридору дома, а затем и по саду он без сил падал в кресло, но опять и опять ходил, потому что уже любил ее, Линду. И шаги становились все тверже, крепли мышцы, зарубцовывались раны.

Вспоминая те долгие месяцы в имении Рутенбергов, Линда невольно подумала: сумел бы Генрих защитить ее от отца, если бы тот перед побегом приехал раньше? Трудно ответить, сумел бы, но она верила, что скорее он убил бы ее, чем отдал кому-нибудь еще.

Линда думала о Габи Шредер, изящной миниатюрной девушке с приятным эстрадным голосом. Семья Зиберт принимала ее как увлечение своего сына и брата, но когда дело приняло серьезный оборот, воспротивилась. А тут подвернулась подходящая партия с безукоризненным немецким происхождением, воспитанием и кое-каким состоянием – г-жа Эрлих. Конечно же, Линда поняла роль, которая была уготована ей, она должна была заставить Артура позабыть ресторанную певичку.

«Каковы же вы, мужчины, если не можете отстоять свою любовь?»- с горечью думала Линда, бродя по комнатам.

За окнами лил весенний дождь, настроение было прескверным. Она поежилась, запахнула на груди теплую кофточку. Как хотелось верить, что она ждет лучшего в мире мужчину… Как сложатся их отношения, когда он приедет? В конце концов, кто она ему – всего лишь любовница, отнятая, к тому же, у собственного отца.

И впервые стало страшно.

===

На следующий день к ней приехала взволнованная Сюзанна. Линда как будто не удивилась, увидев ее, пригласила войти, заставив себя держаться спокойно.

- Очень рада видеть вас, дорогая Сюзанна,- заговорила она.- Ну и погодка. Когда же перестанет Этот дождь?

Сюзанна прошла в гостиную, достала из сумочки сигареты, мундштук, нервно закурила.

- Ах, Линда, вы отказали ему. Почему?

- Не хотите ли кофе, Сюзанна?

- Нет, благодарю. Артур просил вашей руки. Почему, почему вы отказали?

- А почему я должна согласиться?

- Да он без ума от вас. Неужели вы ничего не замечали? Он вас любит.

- Вы в этом уверены? – усмехнулась Линда.

- Любит, он обожает вас! – с пафосом воскликнула Сюзанна.- Прошу вас, не делайте нашего мальчика несчастным. Он убит горем.

- Не может быть,- улыбнулась Линда и поднялась.- Все-таки, я сварю кофе.

На этот раз гостья не отказалась. За кофе разговор возобновился. Сюзанна призналась, что пришла от лица всего семейства, что г-жа и г-н Зиберт от души желают, чтобы фройлейн Эрлих вошла к ним в дом. Они огорчены отказом и хотели бы знать, что фройлейн имеет против их сына.

- Ровным счетом ничего,- ответила Линда.- За исключением того, что я хотела бы иметь мужем честного человека, не связанного семейными узами.

- Аотур свободен, смею вас уверить…

- Ну хорошо,- после некоторого молчания сказала Сюзанна.- Я вижу, вы все знаете. Но подумайте, так ли часты у нас счастливые браки по любви? У Артура большое будущее, он намеревается сам возглавить юридическую фирму. Так ли важна здесь любовь? В конце концов, он тоже даст вам свободу…

- О какой свободе вы говорите? – поморщилась девушка.

- Ну… вы еще молоды, Линда, и не понимаете всей выгоды этого брака.

- Вы правы. Когда мне будет двадцать восемь, возможно, я буду думать так, как вы. Но сейчас мне двадцать, и я хочу любить и быть любимой.

Сюзанна закурила еще одну сигарету.

- Я понимаю вас,- сказала она.- Но и вы ему небезразличны. Хотите, эта Шредер уедет? Мы хорошо заплатим ей, и она исчезнет из Стокгольма.

- Я прошу вас…- нахмурилась Линда.

- Ну-ну, вы так щепетильны, а между тем, такие вещи не так уж редки. Жаль только, что от ребенка уже нельзя избавиться, слишком поздно…

Линда встала.

- Ваш брат негодяй, сударыня, но о вас я думала лцчше. Видит Бог, я не хотела портить с вами отношения.

Сюзанна бросила сигарету в пепельницу и тоже поднялась.

- Надеюсь, вы все же передумаете,- сухо сказала она.

После ее ухода Линда долго сидела, задумавшись. Ссора с Сюзанной ее ничуть не тревожила, но на сердце было тоскливо. Второй день моросил дождь, и она почти не выходила из дома. Девушка подошла к телефону и набрала номер Аннет. У подруги болел отец, и Линда поинтересовалась его здоровьем. Потом она пригладила волосы, накинула на плечи вязаную кофточку и вышла из квартиры. У дверей Залесских она услышала приглушенные звуки рояля. Девушка чуть помедлила, потом решительно дернула звонок.

Открыла графиня, любезно впустила гостью.

- Входите, дитя мое, я одна.

- Можно мне посидеть у вас, Екатерина Васильевна? – попросила Линда.- Вы играли? Сыграйте мне, пожалуйста.

- С удовольствием. Что вы любите – Бетховен, Брамс, Шопен?

- Рахманинов,- вдруг сказала Линда.

- Рахманинов? Я тоже люблю Рахманинова. Я вам сыграю вот это.

Линда села в кресло в отдалении и стала слушать. Графиня опустила красивые руки на клавиши рояля, и нежные звуки сонаты заполнили комнату. Ах, как она играла! На Линду нахлынула какая-то волна радости, доброты, надежды. Она закрыла глаза, словно окунувшись в чарующий мир музыки и красоты…

Когда смолк последний звук, Екатерина Васильевна поднялась, подошла к девушке и тронула ее за плечо.

- Что с вами? Вам плохо?

- Нет, нет,- улыбнулась Линда.- Мне было грустно, а сейчас стало хорошо и спокойно. Спасибо вам. Как вы играли!

- О-о! Теперь я уже стара,- печально вздохнула женщина.- А когда-то меня слушал весь Петербург. Да, да, дитя мое. Впрочем, все в прошлом. Давайте попьем чайку, я испекла коржиков.

Линда согласилась и вдруг спросила:

- А можно мне немного поиграть?

- Конечно. Я рада буду послушать вас.

- Боюсь, что моя игра не доставит вам удовольствия, я давно не играла.

Хозяйка отправилась на кухню, а девушка села к открытому роялю, ласково провела рукой по старому поцарапанному лаку, пошевелила пальцами, не решаясь сразу опустить их на клавиши. Трепет охватил ее. «Смогу ли?»- подумала она, но желание унестись в мир детства, юности, родного дома было таким сильным, что уже не колеблясь, она осторожно, еще неуверенно, начала играть Чайковского. Наверное, она немного ошибалась, но тихие звуки выливались в красивую плавную мелодию. О чем думала девушка в эти мгновения? Скорее, ни о чем определенном, что-то родное, близкое вставало перед ней, то ли картины русской природы, то ли ласковый и добрый дом… но ей было хорошо и спокойно.

Она не заметила, как неслышно вошла Екатерина Васильевна, присела на край дивана и внимательно прислушивалась.

Но вот затих последний аккорд. Линда опустила руки на колени, зачарованная музыкой, словно жалея, что все это кончилось. Хозяйка подошла к ней.

- Превосходно, милая,- сказала она.- Наверное, вы давно не играли, оттого ошибались, но как тонко вы чувствуете Чайковского. Вы понимаете то, о чем играете, а это бывает довольно редко. Поверьте мне, ведь я в свое время училась у Александра Константиновича Глазунова, профессора Петербургской консерватории. Я хочу еще послушать вас.

Линда сыграла ноктюрн Шопена. Графиня внимательно слушала и осталась довольна, хотя и сделала несколько замечаний.

- Очень знакомая школа,- проговорила она .- Так в свое время играли в Петербурге. А вы где учились, милая?

Линда, покраснев, пробормотала что-то о Лейпциге. За чаем женщины разговорились о музыке. Екатерина Васильевна принесла целую кипу нот, от которых у Линды загорелись глаза, принялась рассказывать о жизни великих композиторов и музыкантов. На прощание она предложила девушке приходить хоть каждый день и играть на рояле, и Линда с радостью согласилась.

===

Так Линда подружилась с графиней Залесской. Музыка оказалась связующей нитью между этими двумя женщинами, молодой и старой. Музыка была темой, на которую обе могли говорить бесконечно. Екатерина Васильевна была знакома с многими известными пианистами, скрипачами. С особой теплотой вспоминала она Сергея Рахманинова, который в десятом году слушал ее в Петербурге и остался доволен ученицей профессора Глазунова.

А Линда с жадностью внимала всем этим рассказам и воспоминаниям. Тактичность позволяла ей приходить в этот дом не чаще, чем через день, но каким удовольствием стали для нее эти вечера. Линда играла, вспоминая знакомые с детства произведения, подолгу копалась в нотах, разучивала новые романсы, прелюдии, сонаты. В графине девушка нашла превосходного учителя, великолепного знатока музыки, наконец, добрую образованную женщину. Холодная гордая надменность старой дворянки постепенно уступала место простым и дружеским отношениям.

Сам граф редко участвовал в подобных разговорах и музицированиях, он или выходил прогуляться или читал в соседней комнате. Но к вечернему чаю Владимир Львович всегда выходил и с Линдой был, хотя и суховат, но учтив и приветлив. А Екатерина Васильевна все больше привязывалась к своей молодой приятельнице. Найдя в ней терпеливую и внимательную слушательницу, графиня часто рассказывала ей о России, о Петрограде, о Москве, их театрах, дворцах, соборах. Рассказывала по-русски, потому что Линда говорила, что все понимает. Девушка слушала такие рассказы с замиранием сердца. Сколько же грустной любви к Родине хранила в себе эта русская дворянка!

Однажды в разговор вмешался граф.

- Большой театр, Эрмитаж! О, Боже, теперь этим наслаждается чернь, холопы, нищие…

- Владимир! – мягко упрекнула его

- Не забывай, что этот русский народ изгнал нас из своей страны, изгнал, понимаешь? Мы там лишние, лишние. А сколько великих людей покинуло Россию!

- А сколько осталось! Господи, да ведь я все понимаю. Я помню то ужасное время, когда умер наш Николенька, и мы остались одни… но… вы знаете, Линда, время идет к закату. Ничего бы мне не хотелось, кроме как умереть на родной сторонке. На Волковом кладбище вся родня…

Линда с грустью смотрела на добрую женщину. Как ей хотелось рассказать этим людям о новой жизни старой России, о том, как оборванные голодные рабочие люди подняли страну из послевоенной разрухи, о пятилетках, о гигантском невиданном строительстве городов, заводов, электростанций…

- Но ведь давно позади трудные годы,- осторожно сказала она.- Сейчас СССР – могучая индустриальная держава, опасная даже Гитлеру, который хочет стереть ее с лица земли.

- Ну уж это ему не удастся! – воскликнул граф.- Впрочем, вы, барышня, немка, и вам, должно быть, неприятны мои слова.

- Я против любой войны и насилия, а Россия, я уверена, вообще непобедима.

- Вот именно! Непобедима! И никому никогда не удавалось покорить ее. Вы знаете, голубушка, скольких чужеземцев били русские люди?

- Татар,- с улыбкой отвечала Линда,- шведов, французов…

- Совершенно верно. Но и немцев, заметьте, и не один раз. Ваш фюрер забыл Бисмарка.

Линда не стала спорить. В который уже раз она пожалела этих людей, всем сердцем любящих Россию и не понявших того гигантского переворота в семнадцатом. Да, было страшное, непонятное и голодное время, но ее дед, профессор Соболев, именно в девятнадцатом закончил свой труд по истории Великого Новгорода. Дед… Наверное, и ему не все было ясно и понятно, но разве покинул бы он свою страну, он, который всю жизнь посвятил изучению России, ее великой истории!

Если бы можно было рассказать о нем…

24.

Апрель принес в Стокгольм южные теплые ветры, сошел снег, ярко светило весеннее северное солнце. Люди радовались пробуждающейся от сна природе, радовалась и Линда, но как-то иначе, чем всегда. Раньше весна приносила ей беззаботную радость юности, возможность снять надоевшее за зиму пальто, надеть туфельки, покрасоваться в новом платье. Теперь же ее сжигала любовь, мучило ожидание, неведомым казалось будущее.

Она была одинока, с Аннет виделась раз в неделю, подруга брала на дом переводы и много работала. Прекратились прежние отношения с Зибертами, и единственно близкими ей людьми оказались Залесские. Вечера, которые Линда проводила в небольшой квартире на четвертом этаже, были для девушки всем – и радостью, и отрадой в одинокой жизни.

Генрих по-прежнему занимал все ее думы, но к мучительному ожиданию теперь присоединилась тайная тревога: как они встретятся? Как сложатся их отношения? Ведь тогда, год назад, в доме Рутенбергов все было по-иному: неистовая сумасшедшая любовь, тайные встречи, несколько ночей, проведенных вместе – и все. Она, Линда, сейчас уже не загадочная пленница, а обычная женщина, одна среди многих. Будет ли он любить ее, как прежде? Даже при мысли об этом бешено стучало сердце. «Неужели это я? – думалось ей.- Я, которая холодно и спокойно кокетничала с моряками? Однажды мы поссорились с Сергеем, и он сказал, что я не умею любить. А теперь я жду мужчину, чтобы безрассудно броситься в его объятия, терзаюсь злой ревностью и мучаюсь, не зная, что ждет меня впереди…»

Она не могла ни объяснить, ни оценить, что же именно произошло почти год назад в Дюссельдорфе. Те три или четыре ночи с Генрихом слились в один щемяще-сладкий сон. Объятия, прикосновения губ, тихий шепот – все это осталось в памяти, как самое прекрасное в жизни. И мужчину, который заставил ее, девчонку, испытать такое счастье, она обещала ждать. И как желала она повторить то забытье хоть раз, чтобы снова трепетать каждой своей клеточкой на слова любви…

Дни тянулись за днями. Линда жила в постоянной тревоге. Каждое утро она просыпалась с мыслью, что сегодня приедет Генрих. Ожидание стало невыносимой мукой. Она с трудом заставляла себя читать, заниматься шведским, бесцельно бродя по квартире и прислушиваясь к каждым звукам на лестнице. Однажды она услышала за окном скрип тормозов остановившейся машины. Заколотилось сердце, она рванула дверь балкона. У подъезда стояло такси, и водитель, приоткрыв дверцу, спрашивал, как проехать к парку, потом уехал, оставив в весеннем воздухе легкий запах бензина.

Линда проводила его взглядом, усмехнулась и осторожно закрыла балкон. Квартира сияла чистотой, блестели вымытые окна, паркет отражал пальму у стены… Так можно было сойти с ума!

Вспоминалось прощание с Генрихом, ночью, у раскрытого окна библиотеки. Она, Линда, дрожавшая от страха, растерянная, в мальчишеском костюме… и руки Генриха на ее плечах…

- Помни, ты свободна,- сказал тогда он.- Ты можешь уехать домой, но прошу об одном, дождись меня, и мы вместе решим, что делать.

- Я буду ждать тебя, - шептала она.- Буду ждать.

И глухой бой часов рядом, в столовой… последнее объятие и прощальный поцелуй, когда нет сил оторваться друг от друга…

===

В конце апреля Линда поехала к Аннет Кагельман. Маленькой Монике шел третий месяц. Она улыбалась Линде, гулькала, щурила голубые глазки, потом заснула. Женщины устроились на тесной кухне возле пишущей машинки.

- У тебя что-то случилось? – спросила Аннет, внимательно глядя на подругу.- Ты какая-то встревоженная.

Линда хотела промолчать, но вдруг взяла и рассказала о Зиберте.

- Вот оно что! – протянула Аннет.- Ну и семейка. Ты им явно приглянулась.

- Да. Похоже, они хотят отвлечь сыночка от неугодной подружки. Зачем им какая-то певичка с кучей родственников?

- А я думала, что тебе нравится Артур.

- Ну как может нравиться такой мужчина?

- А кто тогда? Вокруг столько молодых людей, а ты одна, затворница…

- Время не пришло,- засмеялась Линда.- Проверь-ка лучше мои работы.

- Да тебя уже не надо проверять,- сказала Аннет, раскрывая тетрадь.- Сама справляешься. Кстати, у тебя отличные способности к языкам.

Час спустя, когда Линда выходила из подъезда Менсвалей, она заметила знакомую фигуру молодого человека, которого в последнее время часто видела на прогулках. Он, казалось, знал, когда Линда выходит гулять, и терпеливо поджидал ее где-нибудь неподалеку от дома. Он не был назойливым, но все же Линду раздражало это непрошеное сопровождение.

Сейчас девушка неторопливо пошла по бульвару и, повернув голову, заметила, что юноша идет за ней в нескольких шагах. Она

- Сударь, почему вы меня все время преследуете? – строго спросила она.

Молодой человек, не ожидая такого вопроса, страшно смутился, у него порозовели щеки, он неловко поклонился.

- Простите,- пробормотал он.- Но… госпожа Эрлих, дело в том, что мы знакомы…

- Вот как?

- Вы не помните меня? В театре… меня представлял вам господин Ортель.

И Линда вспомнила, этот голубоглазый юноша, с которым она даже танцевала, был, кажется художником.

- Да, да, я припоминаю. Вы господин…

- Лундхольм.

- Очень приятно, господин Лундхольм. Но зачем вы ходите за мной?

Молодой человек опять смутился.

- Вы знаете, я художник… И хочу написать ваш портрет.

- Вот как? Почему же именно мой?

Линда открыто рассматривала юношу, стоявшего перед ней. Он в мягкой шляпе и светлом плаще, руки белые, с тонкими пальцами. Господи, совсем мальчик, едва ли ему больше двадцати.

- Почему же именно мой? – насмешливо повторила она.

- Я не могу вам этого объяснить. Мне понравился ваш образ, ваше лицо…

- Понятно. Но вот что, господин Лундхольм, не смейте ходить за мной, это неприлично. В конце концов, вы ставите меня в неловкое положение.

- Я понимаю, да… Но позвольте мне хоть иногда видеть вас,- с мольбой попросил юноша.

- Этого я обещать вам не могу. Прощайте, сударь, я спешу,- сказала Линда и, не оборачиваясь, пошла по бульвару. Она оглянулась лишь у своего дома. Улица была пуста.

25.

И опять шли дни за днями, однообразно и томительно. Каждое утро Линда вставала с тревожным чувством, тщательно причесывалась, приводила себя в порядок. Часа два позанимавшись шведским, она выходила в столовую, залитую весенним солнцем. Свежий майский ветерок врывался в комнату, шевелил тонкую кисею занавесок. Линда некоторое время смотрела в яркое чистое небо, синеющее над крышами, закрывала балкон и шла в кухню, где в это время хозяйничала Тереза. Но Тереза, убравшись, вскоре уходила, и Линда оставалась одна. Она надевала плащ, легкую шляпу, брала сумочку, подкрашивала губы и шла гулять.

Весной Линда стала часто ходить к морю, в порт. Она бродила по набережной залива, смотрела, как разгружают пароходы, слушала надрывный крик чаек, кружащих над водой, и вспоминала то сентябрьское утро прошлого года, когда впервые ступила на шведскую землю. Тогда ее переполняло чувство долгожданной свободы; радость любви меркла по сравнению с ней. Свобода, молодость, ожидание скорой встречи! Она не знала тогда, что ей придется пройти через долгие месяцы одиночества и разлуки…

О чем только не приходилось думать, вглядываясь в морскую даль – о войне, о своей изломанной жизни, о любви, которая стала страданием, крестом. А там, на востоке, за туманной Балтийской дымкой был Ленинград…

Иногда она видела, как приходили пассажирские пароходы из Норвегии, Бельгии, Германии. С замиранием сердца она следила за людьми, спускающимися по трапу, ища среди них одного-единственного, которого ждала. А потом шла домой, думая только об одном, что дома ее ждет Генрих. Но надежды ее рушились, едва она входила в подъезд и ей, как всегда, кивала консъержка или г-жа Расмуссен.

Так было каждый день, и Линда начала привыкать к этому. Она проходила в пустую квартиру, снимала шляпу и плащ, бросала сумочку на столик, заставляла себя пообедать, потом садилась в кресло с книгой. Но долго ей не читалось. Она вдруг вспоминала, что в пять часов должен прийти пароход из Гамбурга, и что Генрих может прибыть на нем. Она кидалась к зеркалу, осматривала себя, оставаясь недовольной. Почему-то непременно хотелось, чтобы Генрих увидел ее в белой блузке или в новом легком платье из крепдешина, которое она, не удержавшись, купила неделю назад. Она перебирала наряды, поправляла прическу и весь вечер мучилась ожиданием, вздрагивая от каждых шагов на лестнице.

Так проходили долгие вечера, а впереди была не менее долгая томительная ночь. Линда раздевалась, оглядывала в зеркале свое стройное тело, изгиб тонкой талии, красивые ноги, высокие крепкие груди, словно налитые жаждой жизни и любви. И измученная, одинокая, она в изнеможении падала на постель…

===

Раза два ей звонил Зиберт. Он ничем не напоминал ей о последнем разговоре, был весел, шутил, рассказывал семейные новости, и Линда постепенно решила не придавать особого значения его нелепому предложению. Ну отказала. В конце концов, это не повод прерывать отношения.

Лундхольма она больше ни разу не видела и была рада этому, ей неприятно было его непрошеное сопровождение на прогулках. Она иногда с улыбкой думала, что напрасно так резко говорила с ним. А числа десятого мая неожиданно позвонил Ортель и попросил увидеться. Линда согласилась. Они встретились в центре, у городской библиотеки и неторопливо пошли по бульвару. Был теплый солнечный день, зеленела трава на газонах, деревья и кусты покрылись свежей листвой.

Линда казалась задумчивой, не замечая, что встречные мужчины провожают ее долгими взглядами. Она в сером костюме с голубой блузкой, волосы подняты в высокую прическу.

- Вы чем-то встревожены? – спросил Ортель.- Нет? Вы помните, госпожа Эрлих, моего молодого друга, с которым я вас знакомил в театре? Художника Лундхольма?

Линда кивнула с едва заметной улыбкой.

- Он будет счастлив, если бы вы согласились посмотреть его мастерскую. Вместе со мной, конечно,- добавил журналист.- К сожалению, он не решился сам сделать это предложение и попросил меня.

- Не знаю, право,- пожала плечами Линда.

- Смею вас уверить, вы не пожалеете. Феликс – хороший художник, у него есть прекрасные работы.

- Хорошо, - согласилась Линда.- А когда это удобно?

- Хоть сейчас, если вы не возражаете. Моя машина на площади.

Через несколько минут они остановились на одной из тихих улиц. Поднимаясь на третий этаж старого дома, Ортель рассказывал девушке о Лундхольме.

- Он сын моего погибшего друга. Талантливый юноша. Вы знаете, фройлейн, он немного влюблен в вас и мечтает о вашем портрете. Только отнеситесь к этому серьезно.

Лундхольм не ожидал гостей. Он смущенно пожал руки Ортеля и Линды, пробормотав что-то насчет беспорядка. Девушка, видя его растерянность, приветливо сказала:

- Ради Бога, простите нас, господин Лундхольм, что мы помешали вам работать.

- Ну что вы, я страшно рад…

- Мы ненадолго. Господин Ортель пригласил меня заглянуть в вашу мастерскую.

- Да, Феликс, дружище, покажи фройлейн свои работы.

Юноша стал водить гостей по тесной студии. Всюду стояли мольберты, рамки, свернутые в трубку холсты, на полках лежало множество красок, кистей, альбомов. Линда с удовольствием осмотрела

- Вам нравится? – спросил Феликс.

- Очень. Где это?

- Сурселе. Там живет моя мать.

Он в рабочей темной куртке, запачканной красками, ясные голубые глаза смотрели на Линду с нескрываемой радостью. Он вытирал руки тряпкой и теперь не знал, куда деть ее. Наконец, он пригласил гостей присесть. В тесной мастерской все-таки был уголок, отделенный ширмой, где стоял столик и несколько стульев. С потолка свисала старинная лампа. В углу на тумбочке грелась электроплитка.

Феликс снял рабочую куртку т остался в светлой рубашке. Линда невольно задержала на нем взгляд. Как он был молод! Было в нем что-то нежное, трогательное, беззащитное. Юноша заметил этот ее взгляд, на щеках вспыхнул румянец. Чтобы скрыть смущение, он отвернулся к тумбочке и поставил на плитку кофейник.

- Как дела с музеем, Феликс? – спросил Ортель.- Ты получил заказ?

- Да,- ответил Лундхольм, не оборачиваясь.- И уже приступил к работе.

- Я рад за тебя. Уверен, что справишься.

Ортель еще о чем-то спрашивал, а Линда тем временем раскрыла лежащий на столе альбом. Здесь были небольшие акварели, карандашные и пастельные наброски. Линда опять поразилась мастерству этого юноши. Да, он безусловно, талантлив. Она не спеша перелистывала страницы и в конце альбома вдруг увидела себя. Да, это она, Линда Эрлих, ее лицо почти во весь лист, полуопущенные глаза, плечи, закутанные белоснежным горностаем… такой она была тогда, на премьере.

- Где вы учились, господин Лундхольм? – спросила она, закрывая альбом.

- Я год назад вернулся из Норвегии. Четыре года я работал там в мастерской Эдварда Мунка.

- Мунка? И как вы относитесь к его творчеству?

- Вы знакомы с его работами? Да, он своеобразный живописец, но меня научил многому.

- Например, трудоспособности,- сказал Ортель.

За кофе продолжали говорить о живописи, искусстве. Феликс рассказывал о работе в Драматическом театре, где он оформил два спектакля. Он увлекся, присутствие Линды уже меньше смущало его. А она с удовольствием слушала, задавала вопросы. Этот мальчик, несмотря на молодость, был интересен ей.

Наконец, гости стали прощаться. Лундхольм подал Линде сумочку и заметил, что она опять внимательно всматривается в зимний пейзаж на стене.

- Вам действительно нравится? – спросил он.

- Да, очень.

- Тогда… прошу вас…- он быстро снял картину со стены и подал Линде.- Прошу вас, примите. В знак глубокого уважения.

Линда растерялась, замотала головой, обернулась к Ортелю.

- Примите, не обижайте его,- шепнул журналист.

Девушка поблагодарила и взяла подарок. Холст был небольших размеров, в длину сантиметров семьдесят, в недорогой, но изящной рамке.

- Я сейчас заверну,- сказал Феликс.

Он принес тонкую бумагу, но прежде чем обернуть, перевернул картину и жирным грифелем размашисто написал: «Ф. Лундхольм. Стокгольм. 11мая 1943 года».

В машине Ортель спросил, как Линде понравился Феликс.

- Не жалеете, что поехали со мной?

- Не жалею,- улыбнулась девушка.

- Большой талант. Он многого добьется,- сказал журналист.

«Не сватает ли он его мне?»- подумала вдруг Линда, а вслух спросила:

- Сколько ему лет?

- Двадцать два,- и словно отвечая на мысли Линды, Ортель сказал:- Конечно, он еще мальчик. А вы замечали, фройлейн, многие талантливые люди до старости имеют душу ребенка. И в этом их несчастье.

- Почему же несчастье?

- Ко многому они относятся более чем серьезно. Например, любовь для них нечто возвышенное, неземное.

Ортель остановил свой «рено» у дома Линды. Прощаясь, он сказал:

- Фройлейн Эрлих, недели через две в Национальной галерее открывается выставка молодых художников Швеции. Если я вас приглашу, вы пойдете? Обещаю, будет интересно. Феликс тоже выставляет три свои работы.

- А он сам опять не решился меня пригласить? – улыбнулась Линда.

Ортель тоже усмехнулся в густые усы.

- Он будет рад. Ну, согласны? Я постараюсь достать приглашение на сам вернисаж.

- Согласна. Вы мне позвоните?

И Линда с картиной в руке пошла к своему подъезду.

Дома она распаковала полотно, поставила на столик с телефоном, прислонив к стене, и отошла на несколько шагов, всматриваясь в сумеречный северный лес, изображенный на холсте . Чем привлек ее этот, в общем-то, обычный пейзаж? Тем, что напомнил ей гатчинские сосны и тот первый поцелуй над синей зимней речкой?

Опять сжала сердце непонятная тоска, жалость к самой себе. И не было сил оторвать взгляд от картины, стоявшей на столике.

«Может быть, я напрасно жду? – подумала она с грустью.- Я, наивная неопытная дурочка, поверила мужским обещаниям… Зачем я ему? Забыл… Откупился деньгами и забыл.»

И в первый раз простые и страшные слова сорвались с ее губ:

- Он не приедет…

26.

А вечером неожиданно зашла графиня Залеская. Они не виделись два дня, Линда обрадовалась и стала готовить чай.

- Екатерина Васильевна,- крикнула она из кухни.- Посмотрите на мое приобретение. Как вам нравится этот пейзаж?

- Очень даже неплохо,- отозвалась графиня.- Где вы купили?

- Это подарок одного молодого художника. Я повешу эту картину в столовой.

Линда вышла с подносом, на котором стояли чашки, пузатый фарфоровый чайник, потом подала печенье и мармелад.

- Как хорошо, что вы пришли,- сказала она, разливая чай.- Мне было тоскливо сегодня.

- А я нашла для вас новые ноты,- ласково проговорила Екатерина Васильевна.- Бетховен, Вторая соната. Она именно для вас, Линда.

- Почему же?

- Она подходит к вашему характеру, настроению. Я заметила, что вам близки именно такие произведения, в которых грусть, печаль, тревога. Впрочем, может быть, я ошибаюсь, не слушайте меня.

Женщины выпили по чашечке чаю. Графиня стала рассказывать о своей приятельнице, у которой пропал сиамский кот. Линда слушала гостью, оглядывая ее пышную старомодную прическу, серьги с крупными бриллиантами, черное платье с белыми кружевами на груди.

«Аристократка до мозга костей»,- подумала Линда, глядя, как изящно графиня держит чашку полной красивой рукой. Вот такой же была ее бабушка, спокойная, выдержанная. Линда знала, что она была в свое время выпускницей Смольного института благородных девиц. И хотя бабушка старалась жить, как все, навсегда в ней сохранились литературная правильная речь, любовь к искусству, достоинство и уважение к людям. И этому она учила всех в семье…

- Что с вами, дитя мое? – вдруг услышала Линда и, подняв глаза, встретилась с тревожным взглядом графини.

- Что-нибудь случилось? Вы сегодня

Линда опустила голову. Горько стало в горле. Она изо всех сил сдерживала подступавшие слезы. Казалось, эти добрые слова растопили всю ее неприступность и сдержанность. Хотелось прижаться к этой русской женщине с умными ясными глазами, рассказать о своей исковерканной судьбе, о том, как она хочет в Ленинград, о своей любви, и как она устала от безумного ожидания…

- Может быть, дело в том, что вам одиноко здесь,- продолжала графиня.- Поверьте мне, я знаю, что это такое. Долгие годы я провела вдали от Родины, в Финляндии, потом здесь. До сих пор не могу привыкнуть. Чужая речь, чужая жизнь… Как жаль прошедших здесь лет! Что с вами, деточка? Вы плачете?

Линда шагнула к Залеской, опустилась на ковер и ткнулась мокрым от слез лицом ей в колени.

- Екатерина Васильевна, милая… если б вы только знали, как мне плохо! На душе будто камень лежит. Не могу я вам ничего рассказать…

- И не надо,- сказала графиня, ласково гладя девушку по голове, плечам.- Поплачьте. Слезы душу облегчают. Поплачьте. Все пройдет, милая, все пройдет. Сколько бед в жизни бывает… Я вот сына в пятнадцатом году потеряла, думала, умру. А нет, живу вот, живу…

Она долго что-то говорила, обняв девушку за плечи. Линда тихо всхлипывала, чувствуя, как спадает нервное напряжение. Негромкий, мягкий голос Залесской успокаивал, ободрял.

- А может, дело в несчастной любви? – уже улыбалась Екатерина Васильевна.- Но, поверьте мне, в двадцать лет не стоит из-за этого расстраиваться. Такая красавица, как вы, должна только смеяться. Да, да! А плачут пусть мужчины. Ну, поднимите голову. Вот и слезы высохли. Бабьи слезы, что вода, так говорят у нас в России.

Линда улыбнулась.

Вдвоем они давно уже говорили по-русски. Линда сначала коверкала язык, стараясь изъясняться с акцентом, но иногда забывалась и переходила на чистейший русский. Пугалась этого, но старушка словно ничего не замечала, и Линда успокаивалась.

- Прочли Куприна? – спросила графиня.- Как вам понравилась «Олеся»?

- «Олеся»? Да… Знаете, понравилось все. Сколько в его героях душевной чистоты, мечтательности, человеколюбия. Но в то же время поражает полнейшее безволие и слабость.

- Вы, наверное, правы,- согласилась Залеская.- И все же Куприн мой любимый писатель. Его «Гранатовый браслет» - чудо! Любовь до самоуничтожения, готовность погибнуть во имя любимой женщины – на это действительно способен далеко не каждый мужчина. Счастлива та женщина, которую любят такой любовью.

- А если одной любви мало для счастья? – тихо спросила Линда.

- Мало? А о чем же еще может мечтать женщина?

- О многом. Например, о своем месте в обществе, о деле, в котором может быть полезна.

- Ну что вы, милая! Кто-то сказал, что женщина – лишь цветок в петлице мужчины. Где ей быть полезной обществу? Разве что воспитывать прекрасных детей… Впрочем, может быть, придет такое время, когда все изменится, и женщина займет достойное место среди мужчин.

На прощание графиня поцеловала Линду и велела ей завтра зайти посмотреть ноты.

- А этот пейзаж вы спрячьте подальше,- сказала она уже в дверях.- Я заметила, что вы все время поглядываете на этот сумрак, а он, знаете ли, даже меня наводит на тягостные мысли.

«Он не приедет…»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге