Человек, которого ей пришлось спасти

ПРОЛОГ

Кэтрин Хокин

Человек, которого ей пришлось спасти

Информация

МУЖЧИНА, КОТОРОГО ОНА ДОЛЖНА БЫЛА СПАСТИ

СОВЕРШЕННО ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ И ДУШЕРАЗДИРАЮЩИЙ РОМАН О ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ

VIVI VON RHOMBERG

КНИГА 1

КЭТРИН ХОКИН

КНИГИ КЭТРИН ХОКИН

Vivi Von Rhomberg series

Мужчина, которого Она должна была Спасти

Серия "Ханни Уинтер "

Дочь коменданта

Девушка пилота

Девушка на фотографии

Ее Последнее Обещание

Девушка, Которая сказала правду

Секретный Медальон

Поезд, Который Увез Тебя Отсюда

Секретный отель в Берлине

Немецкий ребенок

Секретарь

Потерянная Мать

То, Что Знаем Только мы

Счастливчики

ДОСТУПНО В АУДИО ФОРМАТЕ

Серия "Ханни Уинтер "

Дочь коменданта(Доступна в Великобритании и США)

Девушка пилота(Доступна в Великобритании и США)

Девушка на фотографии(Доступно в Великобритании и США)

Ее последнее обещание(Доступно в Великобритании и США)

Девушка, которая сказала правду(Доступна в Великобритании и США)

Секретный медальон(Доступен в Великобритании и США)

Поезд, который увез тебя прочь(Доступен в Великобритании и США)

Секретный отель в Берлине(Доступен в Великобритании и США)

Немецкий ребенок(Доступен в Великобритании и США)

Секретарша(Доступна в Великобритании и США)

Потерянная мать(Доступна в Великобритании и США)

Что знаем только мы(Доступно в Великобритании и США)

The Lucky Ones(Доступно в Великобритании и США)

МАРТ 1945 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

Моему брату грозит расстрел, и человек, которого я люблю, отдал приказ убить его.

Она могла бы повторять эти слова до тех пор, пока годы не сделают ее седой, но смысла в них все равно не прибавилось бы.

Последние языки пламени превратились в пепел — для камина требовалось больше дров. Виви с трудом поднялась с кресла, в котором сидела, свернувшись калачиком, несколько часов, и направилась к двери. Ночь незаметно миновала, и приближался рассвет, окрашивая темноту фиолетовыми прожилками. Она стояла на пороге, позволяя ветерку обвевать себя, ища минутного успокоения в его объятиях. Его дыхание было холодным от снега, лежащего на высоких хребтах, но в то же время сладким от первых весенних зеленых ароматов. Невозможно было представить смерть посреди такой красоты. Не сделать этого было невозможно.

Кого бы я ни выбрал, другой возненавидит меня. Кого бы я ни выбрал, этой судьбы не избежать.

Боль согнула ее вдвое. Так много времени уже было потеряно. Ожидание начала своей жизни, пока гражданская война Франко оставляла шрамы в Испании. Ожидание, пока остальной мир начнет следующую битву. Борьба за сохранение надежды, борьба за то, чтобы держаться друг за друга. Теперь, после девяти душераздирающих лет, наконец наступил мир, и они должны праздновать.

Но как мы можем? Когда нам не будет прощения. Когда мужчина, которого я люблю, всегда будет моим врагом, а теперь и я.

Виви потерла глаза, которые были сухими, как песок, и оглядела руины зданий и амбаров, приютившихся у подножия испанских Пиренеев. Там никого не было видно, но это не означало, что комплекс спал. Кто-то всегда наблюдал. За посыльного, предупредившего их о прибытии следующей группы беженцев, пересекающих границу из Франции; за солдат, решивших остановить их. Где-нибудь всегда горела лампа, и сегодня вечером горели два дополнительных фонаря: один отбрасывал свой свет из хижины слева от нее, другой — из наспех устроенной тюрьмы справа.

К какому бы свету я ни шел, я затопчу другой.

Не то чтобы она могла пошевелиться. Дюжина шагов в любом направлении изменила бы ход их жизней, но она не могла сделать первый.

Старая любовь и новая, обе с невероятно сильными притязаниями. Кристиан, ее брат. Ее защитник с детства, а сейчас заключенный, осужденный за преступления, о которых он отрицал все, что знал. И Эмилио, его тюремщик. Мужчина, чья любовь к Испании воспламенила ее душу; мужчина, которого она любила как часть себя. Который отшатнулся от нее, как от удара ножом, когда правда наконец выплыла наружу, и она снова стала немкой, которую он возненавидел.

Кому я доверяю? Кого я выбираю?

Ответить было невозможно.

— Кто бы ни победил, мы все проиграем.

Эмилио произнес эти слова, когда в Испании бушевала гражданская война. Когда на Мадрид посыпались бомбы, падали тела, и Виви возродилась. Тогда эти слова были похоронным звоном по Испании, но теперь они были наполнены другой агонией.

Приближалось утро. Оранжевые оборки мерцали на краях неба. Скоро выбора вообще не будет; скоро ее молчание станет предательством. Что бы ни случилось, жизни могут оборваться; что бы ни случилось, жизни будут разбиты.

Виви прислонилась к узловатому дереву двери, отчаянно надеясь на последний момент, когда мир станет прочным. Она закрыла глаза. Она позволила ночной тишине окутать себя, слушая, как бьется ее сердце. Оно знало — оно всегда знало. За это придется заплатить. Что ценой будет невыносимая боль.

И вот пришло время расплаты, и это разорвало Виви надвое.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

АВГУСТ 1934 ГОДА, БЕРЛИН

Так чувствует себя каждая невеста? Как будто ее передают от одного незнакомца к другому?

Виви положила руку в перчатке на протянутую руку отца, когда церковный орган заиграл свадебный марш. Локоть Леопольда был согнут с военной точностью. Его тело было таким же напряженным, как и манеры в машине, в отличие от возбужденной маленькой толпы, собравшейся у украшенной цветами Петрускирхе в берлинском районе Лихтерфельде.

Зрители охали и ахали, глядя на ее платье — колонну из белого атласа с рифлеными кружевными рукавами, которое колыхалось вокруг ее стройного тела, как вода. Они захлопали и помахали ей, и — хотя доброжелатели были призрачны, как призраки, сквозь облако тюля, обрамляющего ее лицо, — она помахала своим букетом в ответ. Ее отец, однако, полностью игнорировал их. Он в значительной степени игнорировал и Виви, когда высказал формальную надежду на ее счастье.

Потому что я выполнил свое предназначение. Вряд ли я могу ожидать похвалы за то, для чего меня воспитали.

К сожалению, отсутствие такой похвалы причиняло боль в пять лет, причиняло боль в пятнадцать и все еще причиняло боль в двадцать один. Не

Кроме того, разве не этого хочет каждая маленькая девочка? Красивое платье, сказочная свадьба. Прекрасный принц, ожидающий в конце прохода.

Вот только Виви не могла видеть прекрасного принца; она почти ничего не могла разглядеть. Тюль окутал ее лицо облаком тумана, из-за которого размылись и церковь, и гости. Она начала медленно идти по проходу, вглядываясь в разноцветные пятна. Золотое парчовое платье ее матери Катерины, наряд, более подходящий для венчания в кафедральном соборе Берлинер Дом, чем в церкви по соседству. Ее будущая свекровь в сапфирово-синем платье, и, без сомнения, в нем полно подходящих украшений. Две женщины уже сошлись в соревновании, в котором ни одна из них не выиграет.

Там тоже была черная униформа, подчеркивающая пастельные тона и шляпы с картинками, как сердитые восклицательные знаки. Виви хотела, чтобы их запретили, но Катерина отказалась слушать — разрешение провести свадьбу в их местной семейной церкви было ее единственной уступкой более интимному празднованию, о котором мечтала ее дочь. Как только было объявлено о помолвке, она ясно дала понять, что центром внимания будет фюрер, а не невеста.

Музыка нарастала. Они пошли дальше, шаг за шагом, отец вел ее похоронным шагом к алтарю, где ее ждали подружки невесты в пышных сиреневых кружевах. По отношению к ее жениху Ханнесу, который был настолько размыт из-за ее вуали, что казался не более чем силуэтом.

Это все, чем он когда-либо был. Идеально вписывается в пространство, созданное моими родителями для размещения мужа, но для меня он не более чем незнакомец.

Виви запнулась. Она бы совсем перестала двигаться, если бы Леопольд не потянул ее за руку. Если бы ее отец был более добрым человеком, она бы попросила минутку перевести дух, успокоить свои мысли, чтобы...

Что делать? Развернуться? Убежать? Навлечь позор на мою семью, потому что я не уверена в своих чувствах к мужчине, за которого собираюсь выйти замуж?

Она с трудом сглотнула. Это были нервы, вот и все. У нее никогда не было иллюзий относительно того, куда всегда направлялась ее жизнь — к браку, детям и собственному хозяйству. Не то чтобы она испытывала неприязнь к Ханнесу. Ей больше некуда было идти, кроме как вперед. И, кроме того, Кристиан — ее брат, шафер — тоже ждал там, у алтаря, и он никогда не выражал никаких сомнений, что должно было быть хорошим предзнаменованием.

Если он сейчас обернется, все будет в порядке. Если он обернется, я смогу это сделать.

Было ли это из-за силы ее воли, или из-за кашля прихожан, или по стечению обстоятельств, Виви было все равно. Кристиан оглянулся на нее через плечо как раз в тот момент, когда ей нужно было, чтобы он повернулся, и мир мгновенно успокоился. Она не могла видеть улыбку брата сквозь тюль, но могла почувствовать ее. Протягиваю руку, успокаивая ее расшалившиеся нервы.

' Ты никогда не будешь сама по себе, Виви, пока у тебя есть я. Я всегда буду присматривать за тобой, я всегда буду рядом.

Она ухватилась за это воспоминание и позволила ему тянуть ее вперед. Обещание, данное в детстве двенадцатилетним мальчиком семилетней девочке, которую он нашел рыдающей в одиночестве в темноте из-за смерти их бабушки, ее любимойабуэлитыЕлены.

' У мамы тоже разбито сердце, иначе она никогда бы не оставила тебя в таком состоянии одну. Она заперлась, но она вернется к нам, вот увидишь.

Кристиан был прав лишь отчасти. Когда ее мать Катерина вернулась, это было в новой, более жесткой форме. Какая-то искра в ней умерла вместе с матерью, и все тепло, которое, по ее словам, исходило от испанской части ее семьи, тоже исчезло. Елена вплела цитрусовые цвета и ароматы Испании в свои истории, как нити в шаль с яркими нитями. Она окутывала ими Виви с самого рождения. Но истории исчезли со смертью Елены, и язык, который Виви усвоила как попугай, тоже был убран, хотя Виви втайне цеплялась за него, чтобы сохранить свои воспоминания живыми. Не то чтобы кто-то когда-либо говорил с ней на этом.

Катерина — к облегчению Леопольда — справилась со смертью Елены, убрав все испанское, как будто боялась обнаружить малейший след своей матери. Она придерживалась такого же подхода к своим детям. Она цеплялась за своего светловолосого, голубоглазого сына, но отдалилась от дочери, чьи фиалковые глаза, высокие скулы и темно-медовые кудри так явно принадлежали Елене. Тогда Виви тоже удалилась. Были дни, когда она парила по дому, уверенная, что она невидима, убежденная, что может полностью исчезнуть. Пока Кристиан не нашел ее рыдающей в одиночестве в своей спальне и не спас ее.

Его обещание оставалось верным с того самого дня, как он его дал. Он не позволил одиночеству сделать ее пленницей. Он читал ей сказки на ночь еще долго после того, как она стала слишком взрослой для рыцарей и принцесс, которыми он населил ее мир. Он терпел бесконечные чаепития с ее куклами; он играл в бесчисленные игры в пятнашки и прятки в саду. Он прогнал монстров из-под ее кровати и провел ее по сложным мирам дружбы и учебы, пока она совсем не забыла о застенчивости. Она доверяла своему брату во всех аспектах своей жизни.

И он с самого начала считал Ханнеса хорошей парой для меня, так что Ханнес, должно быть, хорошая пара.

' Он честолюбив, он много чего добивается. Ты преуспеешь в браке с ним.

Это было не самое романтичное одобрение в мире, но Виви надеялась на одобрительный кивок Кристиана во время строго контролируемого ухаживания, когда Ханнес всегда был очаровательным, но никогда не был вполне реальным. Она держалась за него и сейчас, когда наконец подошла к алтарю, нервно улыбаясь своему брату, а не своему почти мужу, когда Леопольд приподнял ее вуаль и мир обрел четкость.

Тогда темп дня тоже ускорился, хотя Виви изо всех сил старалась за ним угнаться. Свадебная служба пролетела мимо нее. Внезапно кольцо оказалось на месте, и фрау фон Беклер стала ее именем, как и имя матери Ханнеса. Внезапно она превратилась в жену, у которой за спиной был алтарь, и ее гости снова стали видны, когда она, как замужняя женщина, шла обратно по проходу. И Катерина улыбалась, что было

Сияющая Катерина: 'Молодец, дорогая", — когда Виви проходила мимо нее, чуть не заставила ее снова споткнуться. Она не привыкла к такому вниманию — обычно оно уделялось только ее брату. Она не привыкла получать одобрение матери.

Но теперь я заслужил это своим браком, так что это тоже должно быть хорошим предзнаменованием.

Нахлынули новые воспоминания, сияющие, как мерцающие свечи в церкви.

День ее помолвки, со всеми его разговорами о блестящем будущем и чувством, что она принесла домой приз, хотя этот приз был выбран специально для нее. Восторг на лице Леопольда, когда он разворачивал подарки счастливой паре от Гитлера, Геббельса и своего старого друга Геринга. Восторг в глазах Катерины, когда она повторяла родословную Ханнеса всем, кто был готов слушать. Его происхождение от прусской аристократии, обширные поместья в Бранденбурге, которые однажды перейдут к нему.

Леопольд назвал Ханнеса "настоящим немцем, в жилах которого течет честная кровь'. Катерина назвала их брак 'династическим'. Виви была в восторге от того, что сделала их такими счастливыми, даже если она не была уверена, насколько счастливой чувствовала себя сама.

Бриллиант оказался на пальце Виви спустя год, наполненный красиво перевязанными букетами и коробками шоколадных карамелек, танцами и поцелуями, которые никогда не касались ничего, кроме ее руки. Это правда, что иногда она жалела, что у нее не было больше права голоса при выборе — было несколько встреч в сопровождении нескольких других подходящих мужчин, прежде чем ее направили к Ханнесу, — но она купалась в одобрении, которое принесло ее обручальное кольцо. И сияние всеобщего восторга очень легко окутало ее жениха.

Который теперь мой муж.

От новизны этого слова у нее перехватило дыхание. Она наклонилась к Ханнесу, чтобы поделиться своим волнением, но его внимание привлекли пара щелкающих каблуков и массивная фигура рейхсминистра Геринга с золотыми галунами и железным крестом, и прошло мгновение, прежде чем она смогла вернуть его внимание к более романтическим вещам.

— Ты счастлива?

Вопрос, казалось, озадачил его, хотя он быстро разгладил хмурое выражение лица.

' Конечно, рад. Это был прекрасный день, и ты выглядишь очаровательно.

Слова были правильными, но комплимент прозвучал как запоздалая мысль, а его манеры были очень официальными для жениха.

И его рука в моей руке такая же твердая, как рука моего отца.

Свечение исчезло так быстро, как будто кто-то потушил свечи. Его поцелуй у алтаря тоже был жестким. Прохладное прикосновение его губ к ее губам, которое исчезло почти прежде, чем она почувствовала это. Что касается первого настоящего поцелуя, то он не шел ни в какое сравнение с теми, которые она себе представляла, или с объятиями, которые она рассматривала в своих любимых книгах "Мадам Боварии "Великий Гэтсби".Не то чтобы у Виви было с чем сравнить его поцелуй. Но она надеялась на какой-нибудь намек на страсть с его стороны, сдерживаемую естественно, потому что они были в церкви, но бьющую ключом в его глазах или прикосновении его руки. Она надеялась на момент, когда он заставит ее пульс учащенно биться, чего еще не было. Таким образом, что симпатия к нему перерастет в обожание. Возможно, с дрожью, которая послужила бы некоторым доказательством того, что роман, которого она жаждала, был чем-то большим, чем "головокружительная чепуха, рожденная чрезмерным чтением", что было ответом Катерины на робкую просьбу Виви ободрить ее.

Но романтика придет, как только мы останемся наедине, когда мы узнаем друг друга лучше, я уверен в этом.

Виви улыбнулась Ханнесу своей самой очаровательной улыбкой, стараясь не разочароваться, когда он похлопал ее по руке в манере, которую лучше всего назвать отеческой. Свадьба не была счастливым концом, брак был, по крайней мере, так однажды сказала ей ееабуэлита, и брак только начинался. Она попыталась ускорить шаг, внезапно охваченная страстным желанием ворваться в открытые двери и начать новую жизнь. Но тяжеловесная музыка удерживала их обоих. Как и неожиданное появление Кристиана в конце прохода.

' Возможно, было бы неплохо подождать минутку. Снаружи есть кое-какая ерунда, которую сначала нужно прояснить. Лучше подождать здесь, пока это не будет сделано.

Виви остановилась так резко, что одна из подружек невесты наступила ей на шлейф. Кристиан поднял руку, как дорожный полицейский — он остановил процессию в неудобном месте. Гости начали подниматься со скамей вслед за новобрачной и теперь натыкались друг на друга. Фюрер вышел через боковую дверь, но Виви услышала повышенный голос, похожий на жалобу рейхсминистра Геббельса, и Ханнес тут же застыл рядом с ней. Меньше всего на свете он хотел расстраивать министра пропаганды страны: этот человек мог затаить обиду так же яростно, как мать, защищающая новорожденного.Какая-то ерундатого не стоила.

' Мы расстраиваем наших гостей, Кристиан. Не лучше ли нам поторопиться?

Его хмурый взгляд, услышанный ее шепотом, говорил о том, что он не собирается отступать, но на Виви снизошло внезапное вдохновение.

— Это почетный караул — они что, не готовы? Честно говоря, я был бы рад покинуть церковь без него, если проблема в этом. Это была мамина идея, не моя, и это для газет, а не для нас.

Виви претила мысль о мужчинах, держащих мечи над ее головой. В отличие от остальных членов ее семьи, ей не нравилось новое милитаристское лицо Германии. Униформа ассоциировалась у нее с потерями и поражениями — она ничего не могла с этим поделать. Ей было пять лет, когда в 1918 году закончилась Великая война. У большинства солдат, которых она видела на улицах после этого, были изуродованы лица или отсутствовали конечности, и они пугали ее.

Эта новая порода, появившаяся вместе с Гитлером, сильно отличалась от тех людей, это правда, но они были столь же устрашающими. Независимо от того, были ли они одеты в коричневую форму или черную, они привносили в Берлин суровость, которая, по мнению Виви, не омрачала ее свадьбу. К сожалению, сегодня ей не удастся так легко сбежать — когда Кристиан отошел в сторону, чтобы не наткнуться на особенно пышную шляпу, она внезапно заметила коричневые рубашки.

' Что за задержка? Предполагается, что мы снова сядем, или ты предпочел бы, чтобы нас раздавили в проходе?

Одна жалоба от другого пострадавшего гостя привела в действие цепочку, и Виви решила действовать. В конце концов, теперь она жена дипломата — улаживание сложных ситуаций будет важной частью ее работы.

' Пойдем— выйдем на улицу. Они встанут на позиции, как только увидят мое белое платье.

Виви потянула Ханнеса за руку, когда Кристиан предпринял

' Подожди, ради Бога. То, что там происходит, тебя не касается, и ты ничего не поймешь.

Тон Кристиана пронзил ее насквозь. Это было эхо из их детства. Тон, которым она назвала его"Мистер Высокомерие знает лучше",голос, который он иногда использовал, когда разница в возрасте между ними начинала увеличиваться, и он говорил ей, чтобы она уходила и перестала к нему приставать. Виви всегда ненавидела это, поэтому проигнорировала его и сильнее потянула Ханнеса, заставив его почти выбежать из церкви. Но через несколько секунд она пожалела о своем решении. Не потому, что солдаты не были готовы, а потому, что солдаты были полностью заняты.

На тротуаре, свернувшись калачиком, лежал мужчина, обхватив голову руками. Она слышала его рыдания с крыльца.

Сначала Виви подумала, что это один из нищих, которых она мельком видела с заднего сиденья отцовского кабриолета, когда они проезжали по Берлину в конце 1920-х, когда многие люди, по словам Леопольда, были слишком ленивы, чтобы работать. Но в наши дни на улицах не было нищих, Гитлер этого не позволял.

Она стряхнула руку Ханнеса и проигнорировала его приказ не подходить ближе, опасаясь, что мужчина может заболеть.

Сразу стало ясно, что он не нищий: его руки были безупречно чисты, и он был одет в костюм, который был бы элегантным, если бы не был испачкан грязью с брусчатки и не порван на плече. Было также ясно, что бойцы СА — штурмовики, которые действовали как частная армия Гитлера, — не наклонялись, чтобы помочь ему; они сильно пинали его по всему телу.

' Прекрати! Ты убьешь его, если будешь продолжать в том же духе.

Никто не отреагировал на крик Виви. Остальные гости начали выходить из церкви, но никто, включая Кристиана и Ханнеса, не подошел, чтобы помочь. А потом Виви услышала ропот, и — что бы Кристиан ни думал о ее понимании новой политической ситуации — теперь она определенно поняла почему.Этогрязный еврей.Новое оскорбление, ставшее обычным явлением среди верующих Партии, включая ее собственную семью, облетело прихожан, неприятным шепотом переходя из одного упитанного рта в другой. Оскорбление, в котором было гораздо больше ненависти, чем Виви могла себе представить. И слово, которое, очевидно, означало, что его владельца могли избить до полусмерти возле деревенской церкви солнечным летним днем, и нападение было не преступлением, а неудобством.

' Что он сделал? Почему ты делаешь ему больно?

Один из бойцов СА на мгновение перестал размахивать ботинком и обернулся. ' Он попытался заглянуть внутрь. Он увидел цветы и попытался взглянуть на тебя. И мы не могли допустить, чтобы такой паразит осквернял твой день. Он просиял, как будто ожидал от нее благодарности.

Виви уставилась на него в ответ, ее желудок сжался при мысли, что кто-то мог подумать, что она захочет этого. ' Прекрати. Ты меня слышишь? Прекрати этопрямо сейчас.

Она бросилась вперед, готовая оттаскивать мужчин одного за другим, если потребуется. Но им наскучили сапоги, и один из них вытащил нож.

Лезвие описало дугу в воздухе, сверкнув на лету, как вилка молнии. Виви не видела, как он упал, но она увидела, как кровь поднялась дугой, которая была такой же ярко-алой, в то время как первая была ярко-серебристой. На мгновение он неподвижно завис в воздухе, как будто был так же, как и Виви, удивлен случившимся насилием.

А потом оно упало, осыпав ее белое платье дождем красных брызг, и ее гости, наконец, начали кричать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ИЮНЬ 1935 ГОДА, БЕРЛИН

Он снова перенес этот аромат на свой пиджак. Пьянящий букет роз и жасмина, который исходил от лацкана, как будто нежная щека владельца все еще была прижата к нему. Он не делал никаких попыток скрыть это. Ни один из мужей этого не сделал, по словам других жен, которые жили в элегантном многоквартирном доме Виви и приняли ее в свой круг как желанное развлечение.

' Всегда есть другая женщина, моя дорогая, ты, конечно, знала об этом? Наверняка твоя мать объяснила тебе, как все устроено? Это то, чего ожидали наши дорогие мужья с детства: жена, которая ведет дом и рожает детей, и любовница, которая помогает им чувствовать себя молодыми. Как только ты примешь свою роль и перестанешь нервничать, твоя жизнь станет намного проще".

Они хотели как лучше, но Виви была молодоженкой на том первом утреннем кофе, где другие гости делились своими жизнями, и — хотя день ее свадьбы превратился в историю, которую она никогда не рассказывала, — она была полна решимости найти несколько звездочек для своих глаз. Она отказалась от духов, когда почувствовала их запах в первый раз, и во второй. Но теперь он жил в ее доме как незваный гость, и у нее перехватило горло от его запаха.

Что не означает, что все не может измениться. Конечно, новая страна может означать начало новой жизни?

Она сложила куртку Ханнеса и бросила ее в один из открытых упаковочных сундуков, стоявших в темном, обшитом деревянными панелями коридоре, отказываясь позволить себе стать такой же несчастной, как ее окружение. Очевидно, ничто в ее браке никогда не принадлежало ей по-настоящему, ни ее муж, ни их супружеский дом. Она могла, по крайней мере, получить некоторое удовольствие, разорвав свои связи с последним.

Расположение квартиры было идеальным: Сигизмундштрассе находилась в десяти минутах ходьбы от открытых пространств Тиргартена и на таком же расстоянии от суеты Потсдамской площади. Он занимал два этажа, и в нем было достаточно места, чтобы затеряться. Но квартира принадлежала семье Ханнес, и в ней все работало по заведенному давным-давно порядку ее свекровью. Внесение изменений во что бы то ни было — от тяжелых блюд, которые повар предпочитал подавать на ужин, до столь же тяжелой мебели и портьер, пропускающих свет, — должно было согласовываться со старшей фрау фон Беклер, и старшая фрау фон Беклер всегда говорила "нет". Это означало, что Виви так мало могла делать и так мало говорила о том, как устроена ее жизнь, что она начала чувствовать себя такой же невидимкой, как и тогда, когда жила со своими родителями. И Ханнес больше всего упускал ее из виду, несмотря на все усилия Виви.

Виви хотела настоящего партнерства, даже если Ханнес, казалось, не понимал, что это значит. Она пыталась соединить их жизни помимо разрешения на брак; он сопротивлялся любым попыткам. Он отмахнулся от нее: 'Расскажи мне о своей работе, о различных

Виви достала из одного из своих шкафов розово-золотистую ночную рубашку и провела пальцами по холодному шелку. В первую брачную ночь в отеле "Адлон" она неловко выбралась из платья и натянула его на себя, но его недолгое пребывание в их постели почти не нарушило этого. И их медовый месяц, который они провели в отеле George V в Париже, в люксе с закрытыми дверями между двумя спальнями, задал тон всему остальному году их первой совместной жизни.

'Будь осторожен — не распускай язык в присутствии маленькой леди. Не выдавай свои секреты".

Будь осторожна— вот предупреждение, которое вспыхивало всякий раз, когда она выслеживала Ханнеса в течение двух странно одиноких недель. С таким же успехом это могло бы стать припевом к их браку, во всяком случае, для Ханнеса.Будь осторожен, не подпускай ее близко, будь осторожен, не раскрывай ничего важного о себе.К тому времени, когда они вернулись в Берлин, она почувствовала, что он отдаляется от нее.

Романтика, о которой она мечтала, так и не наступила. Занятия любовью не принесли с собой любви. Ханнес посещал ее спальню в Париже так же ненадолго, как и в отеле "Адлон", и они никогда не обсуждали то, что там произошло. Виви выслушала небрежное объяснение Катерины о том, чего следует ожидать, пребывая в состоянии, которое колебалось между покрасневшим от смущения лицом и столь же жгучим любопытством. В конце концов, все, что она испытала в его мимолетных объятиях, было чувством разочарования, которое у нее не было слов, чтобы объяснить. Не то чтобы она когда-либо пыталась передать это.

Ханнес улыбнулся— когда Виви, которая с каждой эффективной встречей чувствовала себя все дальше от мужа, попросила его остаться на ночь в ее постели. Он этого не сделал; очевидно, ей нужно было выспаться. Он тоже улыбнулся ей, когда сказал это, но улыбки Ханнеса были легко даются и широко распространены, и они почти ничего не значили. Он рассеивал их, как капли дождя, и так же легко собирал людей. Он быстро стал неизменным любимцем американцев, поселившихся в отеле, которые относились к Виви так, словно она была угрозой их развлечениям. Но в конце медового месяца Виви знала его не лучше, чем в начале.

И теперь я знаю его слишком хорошо.

Она скомкала ночную рубашку и бросила ее обратно в чемодан. Жены были правы: его жизнь была жестко разграничена, и ее желаниям и нуждам не было в ней места. Ханнесу нужна была хозяйка, мать для его сыновей, хорошенькая женщина под руку, чтобы дополнить идеальную картину его жизни. Чего ему не требовалось — по крайней мере, не от нее — так это любовницы, или друга, или женщины, которая задавала бы вопросы. Или женщины со своими мыслями и мнением.

' Я сожалею о твоем платье; Мне жаль, что я испортил тебе день. Но что касается еврея и того, что с ним случилось? Он заслужил это, Виви, и я не хочу, чтобы его снова упоминали.

Ханнес была так же предана Гитлеру, как ее отец и Кристиан. У него не было сочувствия к политическим противникам, которых Гитлер уже сокрушил, и ничего, кроме презрения к евреям. Он называл их — в духе Леопольда — "внутренним врагом" и обвинял их во всем плохом, что случилось с Германией, от поражения в войне до беспорядков и экономического коллапса, последовавших за этим.

Кроме того, как быстро поняла Виви, когда перестала надеяться увидеть родственную душу и начала видеть только его недостатки, он был гораздо более жестким внутри, чем казался снаружи. Он был из тех людей, для которых была изобретена слепая вера с ее жесткими правилами и необычным мировоззрением. Виви очень не нравился этот аспект его натуры, хотя она еще не нашла способа попытаться смягчить его взгляды или даже признать, что ее взгляды все еще формируются по его образу и не по подобию. Но еще больше ей не нравилась тайна, окружавшая то, к чему лежало его сердце.

— Ты изменяешь мне с одной женщиной или их целая вереница?

Виви задала ему этот вопрос двумя месяцами ранее, когда они почти не виделись несколько дней, и ее разочарование — и унижение, от которого она не могла избавиться, что бы ни говорили другие жены о том, что неверность является нормальной практикой, — выплеснулось через плотно закрытую крышку. Она собралась с духом, чтобы противостоять его гневу или обычной отповеди. С чем она не ожидала столкнуться, так это с его болью.

' Это один. Тот же, что и всегда.

Неожиданная честность Ханнеса обезоружила ее. Виви не знала, устал он или пьян, но когда правда выплеснулась наружу, она наконец поняла его отстраненность.

' Ты любишь ее, не так ли? И это не секрет, разве что от меня.

Ответ вспыхнул на его лице прежде, чем он нашел слова, чтобы признаться в этом.

' Да. Обоим. Я любил Милу с девятнадцати лет, и мои родители всегда это знали. Но она актриса — она не из тех женщин, на которых такому мужчине, как я, разрешено жениться, и у меня не хватило смелости пожертвовать ради нее своей жизнью. Итак..."

Он замолчал, покорно сказав: "Мне очень жаль", она знала, что это было искренне, и оставил Виви заполнять пробел.

— Значит, ты сделал то, чего от тебя ожидали, и женился на мне.

Он кивнул; это был первый раз, когда она увидела слезы в его глазах. Она не стала развивать эту тему дальше. Не то чтобы она была в том положении, чтобы предъявлять требования. У нее не было выбора. Они оба вступили в брак, который был создан для них, и она сочувствовала ему из-за правил, которым им обоим пришлось подчиниться. Но она вступила в их союз с хоуп, а он вступил в него с ложью, и это создало между ними пропасть, которую она не знала, как пересечь.

Однако Ханнес — возможно, потому, что она не кричала, хотя он никогда об этом не говорил, — решил попытаться быть

Но затем Ханнес получил новую должность атташе в посольстве Германии в Мадриде — назначение, которое, как подозревала Виви, подстроил Кристиан, потому что принял ее подавленное настроение за скуку, — и он снова ускользнул от нее. Вернулся, по крайней мере, так предполагала Виви, в объятия своей возлюбленной, прежде чем они были полностью потеряны для него.

Но, может быть, он не найдет ей замену; может быть, мы могли бы попытаться все перестроить...

Виви не была до конца уверена, было ли восстановление тем, чего она хотела, или то, что она была вынуждена принять, было ее работой, но у нее не было времени зацикливаться на разнице. Бой часов вернул ее к настоящему и более практическим делам. У нее оставалось всего два часа до возвращения Ханнеса домой, а ей нужно было успеть на встречу. С сочувствующей женщиной-врачом одна из молодых жен предложила ей навестить ее, прежде чем она отправится в страну, где контрацепция может оказаться еще более сложной, чем для хороших партийных жен в Германии. Потому что одно дело — попытаться простить Ханнеса, но совсем другое — привести ребенка в брак, который, как она была уверена, никогда не будет счастливым. Ееабуэлитамногому научила ее.

Елена сбежала от своего первого брака, когда ее муж поднял на нее руку с кулаком. Она вынудила своего отца использовать свое состояние, чтобы добиться расторжения брака, и сама выбрала себе второго мужа. И она благодарила Бога за то, что ребенок не родился от горя, как она выразилась. Катриона была в ярости на свою мать за то, что та поделилась семейными секретами, которые, по ее мнению, были постыдными, но Виви утаила эту историю и теперь цеплялась за ее смысл.

Возможно, в Испании я могла бы быть больше похожа на Абуэлиту. Кто-то более сильный, кто-то, кто лучше сможет противостоять Ханнесу. Возможно, там, без постоянного присутствия Милы, мы смогли бы возобновить наш брак на равных.

Виви закрыла футляр, но не раньше, чем добавила фотографию Елены, которую держала у своей кровати. Маленький кусочек ее старого дома, маленький кусочек Испании, который она могла бы перенести в свой новый.

Немного смелости, чтобы направлять ее.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ИЮНЬ 1935 ГОДА, БЕРЛИН

' Мы завоевали небеса, кристиан. Мы — его новые короли.

Кристиан увеличил скорость, готовясь к набору высоты, наслаждаясь словами отца. И обещания, данные Леопольдом, когда он наставлял своего сына на путь жизни, наполненной волшебством.

Мы владеем небом так же, как владеем землей. И эстафетная палочка теперь твоя, мой мальчик. Вы можете повести за собой следующее поколение; вы можете развить то, чего мы достигли. Вы можете создать мир без ограничений".

Неудивительно, что Кристиан боготворил его. Его отец был бесстрашным пилотом — полет был у него в крови. Он передал эту страсть своему сыну в тот момент, когда вручил трехлетнему Кристиану веревку для воздушного змея на продуваемом ветром пляже и показал ему силу ветра. Он никогда не делал этого с Виви. Его дочь была валютой, которую можно было потратить на брак, укрепляющий семью, но его сын был всем, и отец позаботился о том, чтобы он это знал. Леопольд оставил заботу и образование Виви, вернее, их отсутствие, своей жене и теще. Его единственным условием было то, что она должна была воспитываться с большим уважением к своему немецкому происхождению, чем к испанскому. Но он твердо взял Кристиана под свое крыло.

— Позволь мне рассказать тебе о том дне, когда...

Любимые истории Виви — те, что рассказывал ей Кристиан, — начинались с 'Однажды" и были полны волшебных персонажей. Но в любимых фильмах Кристиана были настоящие герои, и главным из них был его отец. "Позволь мне рассказать тебе о..." вело в самых разных направлениях, и каждое из них было наполнено удивлением.

Это могло бы привести Кристиана к рассказу об анекдоте о юном Леопольде, наблюдавшем за первыми в стране планерами. Это могло бы привести к рассказу о его подвигах, совершенных в полетах с Германом Герингом и легендарным Красным бароном во время Великой войны. А анекдот мог бы привести к поездке, от которой у Кристиана округлились глаза. В аэропорт Темпельхоф пятилетним ребенком, чтобы впервые сесть в кабину пилота. Или, год спустя, навестить пилотовLuftstreitkräfte, военно-воздушных сил, которые Леопольд обучал и с которыми летал до 1918 года. И почти каждое "Позвольте мне рассказать вам о..." возвращало к славе войны и призам, которые мог выиграть там храбрый человек.

Гордость Леопольда за военную мощь Германии была еще одним подарком, который он передал своему сыну, хотя это было более отравленное наследие. Одним из самых дорогих воспоминаний Кристиана был день, когда он пошел со своим отцом смотреть, как первые войска выходят из Берлина в июле 1914 года. И одним из его худших дней было поражение Германии.

Он снова прибавил скорость, когда пришло это мрачное воспоминание, тщательно регулируя угол наклона самолета, чтобы он плавно перешел в набор высоты. Изучал облака, как учили его отец и инструкторы, выискивал места, которые могли бы служить наблюдательными пунктами, искал укрытие. Воображая, что он летает вверх-вниз в воздушном бою и сбивает английские самолеты в небе в количестве, достаточном для победы в войне.

Горькие дни, связанные с капитуляцией Германии, были единственным случаем, когда Кристиан мог вспомнить, как он завидовал Виви. В свои пять лет она была слишком мала, чтобы понять сокрушительный ужас потери. В десять лет он до последней капли прочувствовал потрясение своей страны и своего отца. В одночасье, или так ему показалось, он перестал жить в стране, которой можно было гордиться, и вместо этого оказался в стране, которую мир считал чудовищем. В одночасье будущее, которое, как обещал ему отец, будет буквально начертано на небесах, было жестоко разрушено. Дом фон Ромбергов месяцами звенел от силы гнева Леопольда, которому вторил Кристиан, когда он выступал против Версальского мирного договора с его репарациями, насильственным уничтожением военного потенциала Германии и ненавистным пунктом о вине, возлагавшим всю вину за войну на кайзера. Пока однажды крики не прекратились, и голова Леопольда снова поднялась, и он отправился на поиски ответов, единомышленников, которые были готовы дать отпор. Он нашел

' С Новым годом, сынок. Добро пожаловать в новое лицо Германии; добро пожаловать в твое будущее.

Мрачные воспоминания исчезли, сметенные образом девятилетней давности, который наполнил кабину пилота гораздо большим теплом. О том, как он тащится по глубокому снегу туда, где его ждут Леопольд и Геринг, понятия не имея, зачем они вытащили его из теплой постели в неурочный час утра. Двое мужчин, закутанных в такое количество слоев шерсти, больше походили на пару медведей с толстыми подушками, чем на двух самых уважаемых летных асов Германии. Не то чтобы Кристиан выглядел намного изящнее. Январь 1926 года наступил в череде морозных дней и ночей, небо было цвета древесного угля. Взлетно-посадочная полоса и недостроенное здание аэровокзала аэропорта Темпельхоф исчезли. Вместо этого это место превратилось в холмистый ландшафт из белых сугробов и насыпей, больше подходящий рыцарям-тамплиерам, которые когда-то тренировали здесь своих лошадей, чем летающим машинам.

А потом они рассказали мне, зачем я там был, и, клянусь, выглянуло солнце, как будто был август.

— Заходи, посмотри как следует. Выбери то, что тебе больше всего нравится.

Его не нужно было просить дважды. Он как зачарованный бродил по огромному ангару, похлопывая по бокам выстроившихся внутри него маленьких пассажирских самолетов, словно они были дремлющими собаками. Забираясь в кабину пилотов и выбираясь из нее, его пальцы чесались от желания взяться за управление и поиграть в догонялки со снежными облаками.

' Ты видишь это? Леопольд кивнул на тонкую желтую птицу на синем фоне, которая была нарисована поперек носовых обтекателей и крыльев самолетов. ' Это значок новой коммерческой авиакомпании Германии.Deutsche Luft Hansa.Через несколько месяцев его самолеты будут летать по всей Европе, и мы надеялись, что ты захочешь выучиться на пилота и присоединиться к нему. " Леопольд расхохотался, когда брови Кристиана взлетели к небу.

' Я думал, нам не разрешено иметь собственный флот? Я думал, это запрещено Договором.

Смех его отца был тем моментом, когда детали послевоенной работы Леопольда — которую он на удивление неохотно обсуждал даже с Кристианом — и все путешествия, которыми он занимался с 1919 года, внезапно встали на свои места.

' Так вот почему вы поступили в Министерство авиации, не так ли? Вот почему вы ездили туда-сюда, в Москву, на авиационные заводы, которые перебазировались туда после войны? Потому что Договор запрещает военные разработки, но не пассажирские рейсы".

Довольная улыбка Леопольда, вызванная быстротой мышления его сына, — улыбка, которую Виви никогда бы не узнала, — растеклась, как масло, по его румяному лицу.

— Я знал, что ты поймешь. Союзники не продумали это до конца, но мы продумали. Последние несколько лет мы работали по линии министерств, чтобы убедиться, что сможем построить лучшую в мире внутреннюю авиакомпанию. И там, где открывается одна дверь..."

— Мы прорвемся через следующий.

Геринг появился рядом с Кристианом, хлопнул в ладоши, как тюлень, чтобы унять прилив крови, и завершил фразу Леопольда.

' Твой отец проделал очень умную работу: он собрал вместе лучшие технические умы, которые у нас есть, и прекрасно провел нас через лазейки Версаля. Мы будем тренировать наших пилотов на них публично, и — пока мир смотрит в ту сторону и зеленеет от зависти — мы также будем тренировать вас как бойцов, в частном порядке, в России. ' Его смех прогремел по ангару, и Кристиан чуть не упал. 'Хватит с нас обращения, как с непослушными детьми, которым нельзя доверять опасную технику. Мы подготовим наше следующее поколение талантов, как только Гитлер снова поставит Германию на ноги. И ты можешь стать частью этого, если это то, чего ты хочешь.

Я никогда ничего так не хотела. В тот день мой мир открылся передо мной.

Горизонт начал таять в туманных полосах персикового и нежно-лимонного цветов, когда Кристиан начал снижать свой самолет. Леопольд и Геринг вряд ли были традиционными феями-крестными, но они определенно исполнили его желания. Он получил квалификацию пилота за три месяца, на месяц быстрее, чем остальные члены его когорты. Он доставлял пассажиров и почту в Галле и Штутгарт, а затем в Москву, Мадрид и Париж. И когда он не носил свою форму немецкой Люфт Ганзы, на нем была летная куртка с меховой подкладкой, и он учился пилотировать истребители на секретной российской базе в Липецке. Или изучал физику и проводил испытания на вращение и выносливость в Научно-исследовательском институте авиации у себя дома, в Берлине. Каждый аспект его жизни был связан с полетами; большинство его мечтаний тоже были связаны с этим. Его жизнь стала такой, какой он хотел ее видеть с детства.

И я завидую вашей независимости.

Внезапно в его голове возникла Виви с тем задумчивым выражением лица, которое слишком часто появлялось у нее в последнее время, прежде чем она взяла себя в руки и снова улыбнулась.

Они сидели вдвоем в ее квартире после очередной вечеринки, которую она устраивала, но, похоже, не получила удовольствия, допивая последнюю бутылку шампанского, пока Ханнес храпел на диване. Это был первый раз, когда они остались наедине со дня свадьбы, о которой никто не говорил. Тогда она тоже изо всех сил старалась быть веселой, переодевалась, настаивая на продолжении приема. Но ее глаза были такими же красными, как брызги, испортившие ее платье, и она держала свое тело так, словно оно было хрупким.

Тогда Кристиан не знал, что ей сказать — еврей заслужил свою судьбу, и он пытался уберечь Виви от этого. Он не был уверен, что еще ему следовало сделать; он ничего не мог поделать, если у нее было невероятно мягкое сердце. Он тоже не знал, что сказать ей после вечеринки — у него не было никаких иллюзий относительно Ханнеса, и у него не было никакого желания слушать о трудностях в ее браке, — поэтому он заговорил о волшебстве полета. Он надеялся, что это сблизит их, но она едва слушала. Поэтому вместо этого он решил ситуацию за нее.

И она не может быть несчастной или скучающей сейчас. Не с этим новым назначением, которое мы с отцом получили для Ханнеса. Держу пари, ей не терпится поблагодарить меня.

Он посадил самолет плавно, как поденка, скользящая над прудом, и вернулся в ангар под свои обычные аплодисменты, поздравляя себя

' Посмотри на это, Кристиан, — это прекрасная вещь. И как только все будет закончено, я стану главой крупнейшего министерства в Берлине".

Геринг производил впечатление нелепой фигуры в своей безупречной жемчужно-серой униформе, сверкающей, как голубь из цветного стекла, на фоне окутанной пылью строительной площадки. Он не замечал хаоса позади себя — он был слишком поглощен мечтами о славе. Новое министерство авиации Берлина уже было гигантским, и оно едва вступило в свою первую фазу. Участок занимал всю длину квартала между Лейпцигер-штрассе с одной стороны и огромным участком Вильгельмштрассе с другой. Предполагалось, что после завершения строительства он поднимется в небо на семь этажей в своей высшей точке; его крыша должна была быть достаточно широкой, чтобы служить взлетно-посадочной полосой. У Геринга перед глазами возникали дворцы каждый раз, когда он следил за ходом строительства, и отвлечь его внимание от этого было нелегкой задачей.

— Ты сказал, что хочешь меня с кем-то познакомить?

Кристиан повторил вопрос, пока Геринг выкрикивал новые слова ободрения сотрудникам, которых он измотал постоянно ускоряющимися сроками. Он отвернулся только тогда, когда бригадир наконец поднял руку и отдал честь.

' Да, хочу. Так получилось, что это еще один пилот, хотя его таланты в настоящее время больше ориентированы на землю. Кто-то, кто может найти тебе ту битву, в которой ты горишь желанием проявить себя. Он здесь.

Здесьнаходилась штаб-квартира гестапо — тайной полиции, возникшей при Гитлере, — которая располагалась на Принц-Альбрехт-штрассе, в нескольких сотнях ярдов от нового министерства авиации. Кристиан не имел прямых дел ни с этой организацией, ни с рейхсфюрером Генрихом Гиммлером, который ею руководил, но репутация у нее была устрашающая, и он вошел в мрачное здание с настороженным видом, который заставил Геринга рассмеяться.

' Мне следовало отвести тебя с черного хода через подвальные камеры и хорошенько напугать. Хотя, возможно, это неплохая идея — быть начеку, когда встречаешься с заместителем Гиммлера, Гейдрихом. Геринг наклонился и подмигнул, что было очень тревожно. — Ходят слухи, что этот человек умеет читать мысли.

Взгляд Гейдриха, когда он пожимал Кристиану руку, был достаточно пристальным, чтобы этот слух стал вероятным, хотя Кристиан подозревал, что правда заключалась скорее в сверхчеловеческом внимании этого человека к деталям, чем в какой-то сверхъестественной силе. Он провел их по своему внешнему офису с таким же восторгом в глазах, как Геринг, когда осматривал свой новый замок, желая продемонстрировать свою собственную особенную игрушку — картотечную систему, расположенную на гигантском специально построенном столе, на котором, по его словам, хранилось более полумиллиона именных карточек. Он управлялся с помощью электронной панели управления, которая была более сложной, чем некоторые кабины, в которых сидел Кристиан. Кристиан не был уверен, аплодировать ему или тайком проверить, сохранились ли в нем его данные, что, как он подозревал, и было предполагаемой реакцией. Ничто в точеном лице Гейдриха не говорило: "Мы часть одной команды, и я доверяю тебе".

Это еще не полный отчет. Более подробная информация о гражданах, которые могут представлять проблему, поступает каждый день от наших агентов по всей Германии, что, конечно, вполне выполнимо. Система рассчитана на расширение до тех пор, пока нам это нужно.

Гейдрих выпроводил их из-за стола, как только они похвалили его за это, и провел в свой кабинет, где продолжил рассказывать о следующем этапе своей стратегии сбора разведданных.

Я также разрабатываю дополнительную систему для хранения наших международных рекордов, и я надеюсь, что вы придете на помощь, оберлейтенант фон Ромберг. Сбор этих имен будет иметь первостепенное значение и потребуетпредельнойделикатности".

В голосе Гейдриха слышалась высокопарность, которая наводила на мысль, что он подошел к теме издалека. И это было уже слишком для Геринга.

' Ради бога, парень, сними плащ и кинжал и переходи к делу. Он пилот истребителя — ему нужна скорость, а не медленный танец.

Большинство людей съеживались, когда лаял Геринг, но не Гейдрих. Некоторое время он молчал, затем извлек папку из ровной стопки на своем столе и продолжил разговор с Кристианом.

' Как вы знаете, вашего шурина вот-вот назначат в посольство Германии в Мадриде, и там вы тоже можете мне пригодиться. Открывая папку, он взглянул на Геринга. — И я говорю "может" не для того, чтобы затягивать дело, а потому, что ситуация там нестабильная. Насколько я понимаю, ваша бабушка была испанкой. Я знаю, что вы говорите на этом языке, но понимаете ли вы их политику?"

Кристиан неопределенно пожал плечами. Леопольд привил своему сыну чувство немецкой гордости, но он не испытывал никакого уважения к Испании. Он влюбился в одну из ее дочерей — что, казалось, часто удивляло его, — но его отношение к стране не изменилось. 'Она населена неграмотными и управляется людьми, не уважающими порядок; она остро нуждается в собственном Гитлере", — был один из его добрых комментариев. Кристиан разделял эти чувства, но он не был готов раскрыть это, не зная больше о миссии. Или не знал до тех пор, пока Гейдрих не выразил аналогичного разочарования.

Единственное, что можно сказать хорошего об Испании, это то, что она почти полностью освободилась от евреев с тех пор, как они были изгнаны в пятнадцатом веке. В остальном страна вышла из-под контроля. Республиканцы, или лоялисты, или как они там себя называют, настолько разобщены, что их Республика уже должна была рухнуть, но они продолжают цепляться за власть, как личинки за труп. А это означает, что потенциально создается вакуум власти, которым Германии необходимо управлять, потому что мы, конечно, не можем рисковать, предоставляя Испании окно для заключения союзов с Великобританией или Францией. А также потому, что спор в Испании — если он возникнет, если его тщательно контролировать — может пойти нам на пользу, оберлейтенант. По крайней мере, это ты понимаешь?

Это была проверка, человек ничего не мог с собой поделать, и она носила покровительственный характер, давая понять, что Гейдрих ошибочно принял молчание Кристиана за невежество. И забыл, сколько времени семья фон Ромберг проводила во внутреннем кругу Третьего рейха. Кристиан не торопился с ответом и насладился веселым фырканьем Геринга, когда тот это сделал.

' Полагаю, да. Я полагаю, что по той же причине фюрер объявил о своем намерении восстановить нашу армию и наши военно-воздушные силы. Мы готовы сбросить ограничения Версаля и вернуть себе законное место в мире. И мы начинаем с…Жизненное пространство

Тонкая улыбка Гейдриха была не теплее, чем все остальное в нем, но в конце концов он одарил ею Кристиана.

' Молодец, хорошо сказано. И да, они у нас есть. В Испании есть правомыслящие люди, включая большинство ее генералов, которые могут организовать государственный переворот против Республики, когда придет время. Но им потребуется значительная поддержка, включая военно-воздушные силы, которых у них в настоящее время нет, для переброски войск из их колоний в Африке на материк. И нам будут нужны постоянные разведданные в обмен на нашу помощь, так что для вас, оберлейтенант, есть две роли, если вы решитесь их принять. Один подальше, а другой поближе, если, конечно, вы планируете семейный визит в ближайшем будущем.

Кристиан нахмурился, внезапно почувствовав неладное. Военный аспект имел смысл, но аспект сбора разведданных — нет.

' Я не уверен, что понимаю, о чем вы спрашиваете. Вы ожидаете, что я буду шпионить за своим шурином и сестрой? За немецким дипломатом и его женой? Они, конечно, вне подозрений?

Он тут же пожалел, что не подбирал слова с большей осторожностью или не понимал, что Гейдрих будет придираться к каждому из них.

— Никто не упоминал оподозрениях; какими бы они ни были? Или о чем-либо, связанном с вашей сестрой. Но если ты думаешь, что есть причина... Он сделал паузу, но его улыбка говорила о том, что он знал, что Кристиан не ответит. 'Позволь мне объяснить. Государственный переворот — это пока всего лишь слух; я сомневаюсь, что это всего лишь мысль. Мы не предупредили сотрудников посольства о такой возможности и не будем предупреждать — все, что мы делаем в Испании, должно быть незаметным, а языки там очень развязаны. Все, о чем я прошу вас, — это использовать эти знания, которыми герр фон Беклер — и его жена — пока не обладают, и посмотреть, соответствует ли им то, что вы услышите. Я вкладываю в ваши руки крошечный кусочек головоломки, но вы никогда не знаете, что важнее, и лучше всего играть с как можно большего количества точек зрения. И, насколько я знаю, это не имеет ничего общего с подозрениями или вопросами лояльности. За каждым в какой-то момент следят, оберлейтенант, или наблюдают, или и то, и другое. В конце концов, именно так хорошо управляемое сообщество остается хорошо управляемым".

Геринг— который уже некоторое время постукивал по своим часам, закончил встречу на этом. Он выгнал Кристиана из здания, пожаловавшись, что от Гейдриха у него мурашки по коже. Кристиан не мог с этим поспорить. Он также был обеспокоен тем, что непреднамеренно подставил Виви под длинный нос Гейдриху, хотя быстро решил, что лучше не предупреждать ее и рисковать утечкой информации, которая, несомненно, дошла бы до него. Кроме того, если не считать вспышки гнева на свадьбе, которая, по убеждению Кристиана, была вызвана ее слишком мягким характером, а не какими — то опасно ошибочными политическими взглядами, Виви никогда не проявляла никакого интереса к политике или ее последствиям. Вряд ли он ожидал, что такое мышление изменится в Испании.

И ее воспитывали так же, как и его, особенно после смерти Елены; во всяком случае, ее воспитывали гораздо более жестко. Ее учили быть гордой немкой, гордым членом рейха и матерью его будущих сыновей. И она была женой дипломата со всем грузом ответственности, который это несло. В этих фрагментах было гораздо больше смысла, чем в любой из головоломок Гейдриха.

Кристиан перестал беспокоиться о Виви еще до того, как прошел мимо конца строительной площадки. В этом не было необходимости. Может, она и замужняя женщина, но для него Виви была всего лишь девушкой с очень ограниченными знаниями о том, как устроен мир, и она всегда следовала его примеру.

Она была последним человеком в мире, который мог создать ему проблемы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ИЮЛЬ 1935 года, МАДРИД

Жара накрыла Виви волной в тот момент, когда она вышла из самолета на липкую взлетно-посадочную полосу. Он обвился вокруг ее тела, стягивая куртку с плеч и делая ее белую панаму толстой и тяжелой, как бархатный шарф.

В Берлине летом тоже были теплые дни, но жара, которая встретила их прибытие в мадридский аэропорт Барахас, была совершенно иной. Это проникло в кости Виви и проникло в ее кровь; это заставило ее почувствовать, что она вот-вот растворится. И свет тоже был другим зверем. Солнце проглянуло сквозь каждое облачко на кобальтово-синем небе. Оно размыло горизонт и заставило задрожать острые края; оно придало знакомым краскам новые яркие оттенки.

Вот из чего была сделана моя абуэлита; вот где она была выкована. И теперь моя очередь купаться в этом, принимать это. Испытывать ту же страсть, что и она, и быть свободным.

В воздухе пахло горячим асфальтом, двигателями и топливом, а не апельсинами, которыми, по словам Елены, пропитались улицы ее родной Севильи. Виви было все равно — у нее никогда так не кружилась голова. Она подняла лицо к небу и рассмеялась, когда солнечные лучи вызвали голубую рябь, не обращая внимания на разъяренное: "Ради Бога, держи себя в руках".

Она последовала за ним в здание аэровокзала в форме подводной лодки, где их ждал чопорный сотрудник посольства, отчаянно желавший снова оказаться снаружи, на солнце. И она сняла шляпу и высунулась из окна, как только забралась в ожидающий ее "Мерседес", восхищаясь всем, что только могла увидеть, от усыпанных орехами пурпурно-серых ветвей миндальных деревьев до красной черепицы, покрывающей грубо выбеленные дома, похожие на косяки ярких рыб. Последнее, о чем она заботилась, — это контролировать себя.

Аэропорт располагался к северо-востоку от города, всего в получасе езды от их нового дома на Калле де Серрано и широкой улицы Пасео де ла Кастельяна, где располагались посольства большинства стран, включая их собственное. Было бы легко отправиться прямо туда, где, по сути, была небольшая полоска немецкой территории, но Виви отчаянно хотела увидеть город, а Ханнес был слишком занят, стараясь обаять чиновника, чтобы сдержать свое волнение.

К ее радости, их

Куда бы они ни пошли, все было наполнено жизнью и переливалось красками. К тому времени, когда шофер въехал в тень обсаженной деревьями улицы Калле-де-Серрано, Виви уже была влюблена в свой новый город. И она тоже мгновенно влюбилась в свой новый дом — просторный белый трехэтажный особняк, увитый изумрудными виноградными лозами, блестящими, как шелк, и залитый естественным светом, как будто солнце было так же очаровано Виви, как и она им.

Она повернулась к Ханнесу, как только чиновник закончил излагать их планы на первую неделю и ушел, надеясь, что волнение будет таким же, как у нее. Но он прервал ее прежде, чем она смогла закончить: 'Когда мы сможем поехать в Ла-Плайя и поплавать? Какое удовольствие, что..."

'Плаваешь? Тысерьезно?

Он произнес это так, словно она предложила провести мероприятие обнаженной в присутствии всего персонала посольства.

' В общественном месте, битком набитом рабочими и крестьянами. Ты что, с ума сошел? Поездка, на которую ты нас вынудил, подтвердила все, чего меня предупреждали ожидать. В этом городе бардак, Виви. Он напичкан коммунистами и, возможно, евреями, и это место не нашего типа. Мы будем общаться с нашими соотечественниками, а не с извинениями Мадрида перед обществом".

Виви уставилась на него, гадая, что же такого он увидел, чего не увидела она.

' О чем ты говоришь, Ханнес? Что не так с Мадридом? Мне он показался совершенно замечательным.

Его вздох был таким усталым, что с таким же успехом он мог бы сказать ей, чтобы она не была глупой маленькой девочкой.

' Чудесно? Правда, Виви? Это то, что ты извлекла из шума и хаоса? Что вы назоветезамечательнымследующим? Женщины с алой помадой на губах и в юбках, таких коротких и тонких, что материал прилипает к коленям? Или те же женщины, которые курят и употребляют алкоголь в общественных местах? Я буду очень разочарован в вас, если это так. Вряд ли фюрер стал бы потворствовать такому поведению".

Виви прикусила язык. Она сказала себе, что Ханнес устал и сейчас не время спорить, тем более что она редко это делала. Она изо всех сил старалась не разочароваться в нем, хотя это было нелегко. Она уже прослушала десятки лекций о том, что является приемлемым поведением для леди, от своей матери, которая приняла жесткие стандарты Партии для женщин с таким же рвением, с каким ее отец воспринял ее увлечение чистотой крови. Ей было неинтересно слышать такие же речи от своего мужа. И она не хотела ссоры, которая испортила бы их новый дом еще до того, как она его изучит. Поэтому она держала свои мысли при себе и не сказала того, что хотела сказать.

Что цвет губной помады женщины и то, хочет она сигарету или нет, должно быть исключительно ее личным делом. То, как она одевалась, не должно иметь ничего общего с пуританскими взглядами фюрера, сорокашестилетнего мужчины, который выглядел помятым и одутловатым независимо от того, носил ли он костюм или униформу, и, очевидно, считал, что дирндлы и косички — это то, к чему должны стремиться немецкие женщины. Но она также перестала надеяться, что новый город может означать новое начало, когда он продолжил читать ей нотации.

' Виви, не ослепляйся солнечным светом или воспоминаниями о своей бабушке. Она выросла в совершенно другой Испании, не такой, как эта. Я уверен, она согласилась бы, что здесь нечем восхищаться, и была бы благодарна, что никто из ее народа не остался, чтобы увидеть его упадок. Рабочие классы забыли, кому они принадлежат. И им давно пора вернуть все на свои места".

Я бы хотела, чтобы его здесь не было. Я бы хотела быть одна. Я не вынесу, если он все испортит. И мне бы очень хотелось, чтобы он не вспоминал об Абуэлите так, как будто знал ее когда-то.

У нее вертелось на кончике языка сказать ему именно это. Указать на то, что политические симпатии ее бабушки были гораздо больше связаны с рабочими, чем с представителями богатого класса, из которого она происходила. Что она основала школу для детей крестьян, которые работали в поместье ее второго мужа, и позаботилась о том, чтобы у них был доступ к врачам. Если бы она думала, что он послушается, Виви, возможно, попыталась бы, но она знала, что это бессмысленно. Все на Вечеринке чувствовали то же самое, что и Ханнес, включая ее отца. Они все разрушат Испанию ради нее, если она им позволит. Прощальная речь Леопольда, которую он произнес, не задумываясь о чувствах своей дочери по поводу ее переезда или ее наследия, ясно дала это понять.

'Вся страна вышла из-под контроля с тех пор, как они избавились от монархии и позволили массам думать, что у них есть ум и право править. Республика — это мерзость, и если в ближайшее время не будет восстановлен законный порядок вещей, Испания погрузится в хаос. Я уверен, что направление туда пойдет на пользу твоей карьере, Ханнес, но на твоем месте я бы очень осторожно относился к этому месту. Не дай себя втянуть.

Леопольд изобразил Мадрид как город, охваченный беспорядками и управляемый преступниками, и Ханнес выбрал именно этот город. Но не Виви. Она видела свободу, даже находясь в машине посольства. Свободу, которую она жаждала исследовать.

Чего не произойдет, если Ханнес наложит ограничения на нашу жизнь здесь. Или, во всяком случае, на мою.

Она приехала в Испанию не для того, чтобы жить в мире, который контролируется ее мужем, или отцом, или Национал-социалистической партией. Она приехала, чтобы найти яркую страну своей бабушки и корни энергичной натуры Елены; она приехала, чтобы найти испанскую часть себя. А это означало, что ей придется осторожно обходить Ханнеса.

' Прости меня, возможно, я был недостаточно осведомлен о здешних проблемах. Во всяком случае, не так, как ты. Был ли отец прав тогда? Если вы сможете помочь восстановить надлежащий баланс в Испании, пойдет ли это на пользу вашей карьере?"

Она ждала,

' Да, я верю, что так и будет. Я еще не знаю всех тонкостей нашей политики, но я уверен, что смогу сыграть жизненно важную роль в руководстве страной в правильном направлении и от имени фюрера. В конце концов, кто знает больше о проблемах, вызванных враждой, которой пронизана Республика, чем Гитлер, и кто лучше него справится с ними?"

На мгновение Виви захотелось ответить: 'Кто-нибудь добрее'. Она этого не сделала. Она улыбнулась и сказала 'Никто', которое ожидал услышать Ханнес. Первый ответ был более честным, но только дурак сказал бы это. Хотя она не могла перестать думать об этом. Или желая иметь наперсницу, которая могла бы разделить ее беспокойство по поводу того, что в наши дни в Германии, похоже, очень мало доброты к тем, кто не является чистокровным членом партии, и что последнее, что нужно Испании, — это танцевать под ту же дудку.

И если я скажу это или попытаюсь найти наперсницу, которой осмелился бы это сказать, я рискую опозорить свою семью.

Опозорить свою семью было самым большим грехом, который она могла совершить, — это вбивали в голову Виви с тех пор, как она себя помнила. Она с детства знала, чего от нее ждут, а чего нет. Она не должна была расстраиваться, когда на ее свадьбе зарезали невинного человека. Она не должна была уклоняться от злобных карикатур и заголовков в яростно антисемитскойгазете "Дер Штюрмер", к которым Леопольд — и, возможно, Кристиан и Ханнес, хотя она не могла заставить себя спросить их — относились со всем почтением, которое священник проявляет к Библии. Но предполагалось, что она согласится с тем, что евреи — паразиты, коммунисты — дьяволы, а бедные и больные — обуза. Предполагалось, что она будет твердо стоять на своем со своей семьей и слепо следовать за своим лидером.

И я не хочу этого делать. Я никогда этого не делал.

Это осознание наполнило ее слух и сделало глухой к продолжающемуся монологу Ханнеса о всей той прекрасной работе, которую он был полон решимости проделать. И так же быстро за этим последовало: "И, возможно, теперь мне этого делать не придется".

Этот мир, наполненный правилами, которые были хуже угроз, от которых они должны были защищаться, этот мир, наполненный недоброжелательностью, принадлежал Германии, а Виви больше не жила в Германии. Она жила в Испании.

А это означало, что, возможно, наконец-то пришло время последовать примеру ее бабушки Елены и построить лучшую жизнь для себя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ИЮЛЬ 1936 года, МАДРИД

"Поднимите флаг, который ведет нас к триумфу,

Поднимите революционный флаг!"

Виви не ожидала, что женщины будут так заметны, учитывая, насколько доминирующими были испанские мужчины, но женщины были великолепны. Марширующие во главе колонны, великолепные в своих темно-синих мундирах. Их лица были обращены к небу, кулаки сжаты в воздухе, когда они пели.

"Поднимайтесь, рабочие, в бой,

На баррикады, на баррикады!

Их песня разнеслась по переполненным улицам, направляясь к Гран-Виа, набирая голоса, подобно снежному кому, собирающему снежинки. Рев становился все громче и громче по мере того, как толпы, заполонившие тротуары и заполнившие балконы, подхватывали припев. Черпая силы в ударах барабанов, задающих темп, топоте ног и бесконечных аплодисментах. Черпая силы в надежде, наполнявшей радостные возгласы, когда город побуждал своих сыновей и дочерей гордо стоять и сражаться.

Мадрид уже несколько недель был вулканом, страх и ярость клокотали на улицах с приходом лета и повышением температуры. Виви ждала, что напряженность выльется в насилие, во взрыв ненависти к вооруженным силам, угрожающим существованию Республики. Вместо этого ее окружали возбуждение и праздник, и было нетрудно понять почему. Больше не было ожидания, больше не было удивления; больше не было невидимых врагов.

Озвучиваемая шепотом угроза, наконец, стала очевидной — компания генералов, которые хотели возвращения к более традиционной Испании, устроили военный переворот со своей базы в Марокко, и их войска начали высадку в Севилье. Первые репортажи, которые были наполнены облавами и массовыми казнями, были ужасны. Но новости также выбили пробку из бутылки и позволили начать ответный удар. Что и было сделано под таким ярким солнцем, что тени от кованых балконов падали, как кружевные мантильи, на головы батальонов лоялистов и придавали марширующим колоннам вид святого крестового похода.

Да поможет Бог Франко и его генералам, если он думает, что эти войска можно легко разбить. На их стороне слишком много любви, чтобы потерпеть неудачу.

Ханнес бы не согласился; он пришел бы в ужас, если бы заподозрил, о чем думает Виви. Ханнес хотел, чтобы фашистские армии генералов уничтожили всех до последнего сторонника Республики, и он не сомневался, что такова будет их судьба. Но Ханнеса не было с ней, и Виви не собиралась впускать его в свои мысли. Ее не интересовало то, за что он выступал — вместо этого ей нужны были толпы, их радость и надежда. И она хотела разделить их сердца и их страсть; она хотела иметь долю в городе, который так отчаянно пыталась открыть для себя.

Все, чего хотела Виви, — это понять Мадрид, но каждый раз, когда она думала, что приблизилась к разгадке, что это такое, это снова ускользало от нее.

Это было непредсказуемое место — она поняла это очень быстро. Погода в Мадриде меняла настроение, как у малыша, иногда все в один и тот же день. Ярко-голубое небо могло в мгновение ока стать серым. Ветра, дующие со Сьерра-де-Гвадаррама, могли сменить времена года с весны на зиму быстрее, чем она успевала застегнуть пальто. Это была не Севилья Елены, пропитанная апельсинами. Улицы Мадрида были пропитаны запахами бензина и табака, кофе и горького шоколада, а также металлическим привкусом перегревающихся трамваев. И нанести это на карту было непросто. В отличие от степенного и тщательно регулируемого Берлина, широкие бульвары Мадрида, украшенные искусно вырезанными фонтанами, за поворотом превращаются в темные узкие переулки, в мгновение ока меняя элегантность на бедность. И, помимо всего прочего — в любое время дня и ночи — это было громко.

В летние месяцы — и в любые другие, обещавшие тепло, — Мадрид жил своей жизнью на улице и, казалось, без сна. Продавцы цветов перекрикивали разносчиков газет, часто из тех же самых переполненных углов. Столики кафе боролись за место; официанты боролись за клиентов. Толпы людей кишели на Пуэрта-дель-Соль и Пласа-Майор, как огромные стаи перелетных птиц, крича

Все оттенки политических убеждений проникли в город и заняли свое место. Консерваторы и либералы, монархисты и лоялисты. Приверженцы Сталина и Троцкого. Анархисты и сторонники фашистской фаланги, которая поддерживала Гитлера и присягнула генералам. Даже у правительства Республики было больше мнений в своих рядах, чем большинство посторонних могли бы сосчитать. Виви, которая была так же очарована присутствием оппозиции и дебатами, как Ханнес был в ужасе от этого, быстро отказалась от попыток расшифровать названия партий, которые представляли собой мешанину аббревиатур и букв. Для нее было достаточно — хотя и не для разъяренных дипломатов и гостей на бесконечных обедах, которые она высиживала в немецком посольстве, — что вечеринки вообще существовали и не были стерты в порошок одним всемогущим набором взглядов. Она держала это при себе; она держала это при себе все больше и больше.

Виви потратила год, влюбляясь в Мадрид. Ханнес потратил год, продолжая ненавидеть его. Ей нравилась его живость; он ненавидел его хаос. И каждый раз, когда он называл испанских рабочих "низшими существами", которых "нужно подчинять", каждый раз, когда он отказывался проявить хоть малейшую каплю сочувствия к кому-либо, оказавшемуся в трудной жизненной ситуации, ее сердце воздвигало перед ним еще один барьер.

Мадрид был прекрасен, но у него были проблемы, и Виви не была слепа к ним. Она не могла притворяться, что понимает, насколько тяжела жизнь городской бедноты — она была так же отгорожена от их повседневной жизни своим элегантным пригородом и закрытыми окнами машины, как и молодой девушкой, путешествующей по экономически разоренному Берлину. Но это не означало, что она видела то, что предпочитали видеть ее недалекий муж и окружение. Они считали отчаявшиеся семьи, покинувшие бедную сельскую местность, чтобы устроить лучшую жизнь в городе, рабочими. Они настаивали, что мужчины и женщины в своей рваной одежде слишком ленивы, чтобы работать в поле, и просят подаяния. Но глаза Виви работали по-другому, потому что она получила образование.

Виви взяла за правило знакомиться с испанским персоналом, который незаметно работал на кухнях и в подсобных помещениях посольства и в ее доме. Она расспрашивала об их семьях и посылала небольшие подарки их детям на дни рождения и Рождество. Взамен они обучили ее нюансам мадридского диалекта и объяснили, почему они проголосовали за то, чтобы сбросить ярмо монархии, и они позволили Виви почитать свои экземпляры дружественной к рабочимгазеты "Земля и Либертад". Постепенно они начали доверять ей и относиться к ней как к союзнице.

Виви спрятала газеты в своей спальне и корпела над ними до рассвета, читая рассказы о богатых землевладельцах, которые платили зарплату, слишком низкую для выживания одинокого мужчины, не говоря уже о семье, и при этом растолстели. Которые позволяли своим работникам голодать, в то время как сами скармливали излишки урожая свиньям и взвинчивали цены на продовольствие. Она начала понимать, почему в феврале 1936 года рабочие снова проголосовали за республиканское правительство, которое обещало поставить их нужды на первое место, хотя она притворилась, что ничего о них не знает, когда Ханнес запустил графином в стену в ночь выборов. Таким образом, Виви не увидела 'праздного бедствия для страны', которое было одним из более приглушенных оскорблений посла, а следовательно, и Ханнеса. Вместо этого Виви увидела голодных и больных людей.

Она видела детей, которые были хрупкими комочками кожи. Матери, чьи лица были изборождены морщинами не по годам. Мужчины стали измученными и серыми из-за бесконечных поисков постоянной работы с достойной зарплатой. Она видела Испанию в смятении и — как люди, которые действительно любили ее — ничего так не хотела, как того, чтобы Испания стала лучше. Она не верила, что Франко и его генералы добьются этого. Поэтому, когда Виви наблюдала, как войска маршируют мимо Фуэнте-де-Сибелес и вдоль Гран-Виа, она увидела красоту. Она увидела пламя, которое невозможно погасить, и она искренне поверила, что ее муж слеп. Пока Кристиан неожиданно не возник рядом с ней и не разрушил ее только что зарождающиеся мечты.

' Не завидуй им, Виви, не делай из них героев. Бойся за них, если тебе придется кем-то стать, потому что они не будут так красиво маршировать обратно".

Она резко обернулась, когда знакомый — и неуместный — голос, говоривший по-испански с сильным акцентом, утащил ее прочь от торжества.

' Кристиан! Что ты здесь делаешь? Она, не задумываясь, перешла на немецкий, и все головы повернулись.

— Думаю, поторопимся, пока кто-нибудь не принял меня или тебя за шпиона.

Улыбка, которой он одарил любопытные лица, отвечая, по крайней мере, успокоила хмурые взгляды женщин. Виви последовала за ним прочь от толпы, ее лицо порозовело от смущения, когда проход за ними сократился, к счастью, без каких-либо неприятностей.

'Прости, это было глупо с моей стороны. Давай спустимся сюда — "Ритц" в квартале отсюда, там нас никто не побеспокоит.

Она взяла его за руку и повела к отелю, который был излюбленным местом немецкой дипломатической команды, улыбаясь, потому что была искренне рада его видеть, но по дороге придиралась к причине его внезапного появления. В последний раз, когда она видела своего брата в Берлине, во время рождественского визита туда, он был одет в форму люфтваффе. Сегодня на нем были элегантного покроя белая льняная рубашка и темно-коричневые брюки, которые — с его загорелой кожей, если, возможно, не с его ярко-светлыми волосами — делали его значительно менее похожим на немца. Виви подозревала, что это было сделано намеренно, хотя подождала, пока они окажутся внутри сильно позолоченного бара отеля "Ритц", прежде чем проверить эту теорию.

' Рада тебя видеть, конечно, но мне интересно,.. Это ведь не совпадение, правда? Не смотри на меня так невинно — это разумный вопрос. Ты не носишь форму, которая может создать тебе проблемы, но ты здесь одновременно с переворотом, который… Ну, никто еще не сказал этого прямо, но я предполагаю, что это имеет поддержку Гитлера. Итак, что вы задумали, могу я высказать предположение? Переправлять войска Франко из Марокко или обучать пилотов Франко? Какова ваша роль во всем этом?"

Она сохранила дразнящий тон, от которого он мог бы отмахнуться, если бы захотел, хотя она надеялась, что он этого не сделает. Она долгое время ждала, когда он перестанет относиться к ней как

Кристиан поднял брови, потягивая "негрони", который показался Виви невероятно горьким, и — к ее разочарованию, если не удивлению — отклонил вопрос.

— Простите меня, я думал, что сижу сженойдипломата, а не с ним самим. Это довольно сложный набор предположений. Когда ты вдруг заинтересовался миром в целом?

Виви закатила глаза в ответ, но сдаваться не собиралась. Она устала выслушивать вспышки раздражения, слухи или высокопарные речи — казалось, это было все, с чем она сталкивалась дома или в посольстве, когда речь заходила о том, как следует управлять Испанией и почему переворот имеет значение. Она хотела знать, как на самом деле лежит земля.

' Очень забавно, я уверен, хотя и сильно устарело. Я интересуюсь политикой, если вы это имеете в виду, больше лет, чем вы заметили. Если я никогда раньше не обсуждал эту тему, то это потому, что я не люблю, когда мне указывают, что думать, что, очевидно, является моим уделом в жизни. Это не значит, что я не слушаю. Что я не любопытен.

Кристиан поставил бокал на стол и сбросил свой легкомысленный тон. ' И вот в чем проблема. Любопытство — не лучшее, что можно сейчас проявлять, Виви. Любопытство привлечет к вам неправильное внимание. Возьмите сегодняшний день. Я наблюдал, как вы подбадривали лоялистские войска, как будто вы были новообращенной сторонницей их дела, а не той, кем вы являетесь на самом деле, то есть женой немецкого дипломата. Я полагаю, Ханнес понятия не имеет, что ты была там? Он покачал головой, когда она пожала плечами. 'Не притворяйся, что он не был бы в ярости или что ты не улизнула, чтобы прийти. Я подъехал к вашему дому, когда вы выходили из него; я последовал за вами на парад.

Виви не понравилась мысль о том, что он следил за ней, хотя она не была уверена, как бросить ему вызов по этому поводу. Она допила белое вино и пожалела, что не выбрала более изысканный напиток. Что-то, что говорило бы: 'Сейчас я тебе ровня, а не твоя младшая сестренка'. Он не заметил, как она нахмурилась.

' Зачем ты это сделал, Кристиан? Почему ты ведешь себя так, будто я не могу пойти туда, куда хочу?

Ее раздражение растеклось по нему, как масло по раскаленной сковороде.

' Потому что ты не можешь, и ты прекрасно это знаешь. Может быть, мне следует спросить тебя, почему ты ведешь себя как ребенок? Потому что именно так ты вел себя, когда тайком выбирался из дома, пел их песни и махал кулаком в воздухе. Что дальше? Ты собираешься надеть комбинезон и присоединиться к этим нелепым женщинам на передовой?"

Виви стиснула зубы, желая, чтобы он не использовал их разницу в возрасте как пьедестал, чтобы смотреть на нее сверху вниз. Это больше не было очарованием и защитой; это было покровительственно. Инелепостьбыла ненавистна.

' Конечно, нет, но я бы хотел, чтобы ты их так не называл. Я восхищаюсь их храбростью, особенно женщинами. Они заботятся о своей стране — они хотят, чтобы она была равной и справедливой. И что в этом плохого? Может быть, если бы еще несколько человек встали на защиту справедливости в Германии, еврейских мужчин не избивали бы за то, что они ничего не делали, и их не лишали бы гражданских прав".

Она никогда раньше не произносила этого вслух. Она хранила молчание, когда все просили ее об этом на свадьбе. Она хранила молчание в сентябре прошлого года, когда Ханнес ликовал по поводу Нюрнбергских законов, которые превратили еврейское население Германии в изгоев в их собственной стране, хотя внутри у нее все кипело. Теперь она шокировала саму себя и шокировала Кристиана.

Рука брата сжала ее запястье, как тиски. — Тысерьезно? Вы действительно собираетесь занять такую позицию? Что Гитлер неправ, а евреи такие же хорошие, как и все мы? В Берлине тебя бы бросили в тюрьму за такие слова, и никому бы не было дела до того, кто был твоим отцом или мужем.' Он отпустил ее запястье, когда она отстранилась, и снова перешел на свой лекторский тон. ' Давай, Виви. Ты можешь придумать что-нибудь получше. Если вы действительно интересуетесь политикой, вы бы знали, что Германия была в таком же тяжелом положении, как Испания десять лет назад. Близки к революции, близки к экономическому краху. А теперь посмотрите на нас. В стране спокойно; к нам вернулись наша военная мощь и наша гордость. Мы снова являемся державой на мировой арене, и это зависит от видения одного человека. Это зависит от Гитлера. И все, чего хочет Франко, — это повторить то же чудо для Испании".

Виви потерла запястье. Ей хотелось, чтобы лицо Кристиана не было таким суровым. Ей хотелось найти более теплую связь между ними. Он не услышал, с каким усилием она попыталась это сделать.

' Вы действительно верите, что фюрер — наш спаситель, не так ли? Мне было бы легче, если бы вы могли объяснить почему.

Его лицо потемнело. Он махнул рукой, требуя еще выпить. ' Зачем мне это нужно? Ты немец — ты должен принять это; ты должен дышать этим с каждой мыслью. Как и все испанцы, должны признать, что Франко обеспечит им лидерство, в котором они здесь нуждаются. Что они и сделают, если только не будут дураками".

—Дураки?

Она так долго держала язык за зубами и избегала ссоры со своим миром, что теперь ссора внезапно стала всем, чего она хотела. ' Так ты называешь любого, кто осмеливается иметь иное мнение или набор ценностей, отличный от тех, которые ты усвоил? Ты так думаешь обо мне?

Она сердито посмотрела на него, когда он вздохнул и вытащил сигарету из серебряного портсигара с монограммой, подаренного ему Леопольдом, не предложив ей сигарету. Она все равно взяла сигарету, прикурила от его зажигалки и выпустила дым идеальным кругом.

Губы Кристиана скривились в усмешке. ' О, очень умно, очень современно. Совсем не так вел бы себядурак. Знаешь что, Виви? Мне все равно, куришь ли ты, пьешь ли неразбавленный виски на публике или отвлекаешь себя от своего скучного брака дюжиной романов. Но мне не все равно, если ты связываешься с неправильным делом, потому что считаешь себя бунтарем и тебе скучно. Мне не все равно, что это сделает со всеми нами.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать, как будто я...

Он прервал

' Извините, я мог бы выразиться получше. Я имею в виду, что у меня больше нет ощущения, что Ханнес — мужчина твоей мечты, если он вообще когда-либо был. И я никогда не завидовал твоей жизни так, как, по твоим словам, ты завидуешь свободе в моей — я знаю, она была очень ограниченной. Но я твой старший брат, Виви, и я беспокоюсь о тебе. Я не хочу, чтобы ты делал неправильный выбор по неправильным причинам. Я не хочу, чтобы ты совершил ужасную ошибку.

Его лицо утратило резкость и стало мягче. Он снова был похож на ее добросердечного христианина. Виви перестала хотеть борьбы, к которой не была готова, и поняла, что вместо этого хочет, чтобы ее брат был на ее стороне. Ей нужен был кто-то, кто помог бы ей разобраться в стремительно меняющемся мире, и кто когда-либо делал это лучше Кристиана?

Она затушила сигарету и сложила руки на груди. 'Я не хочу ссориться с тобой, я не хочу разочаровывать тебя, и я обещаю, что не сделал ничего плохого. Но вот в чем дело. Что, если я действительно сочувствую лоялистам и у меня есть веские причины? Что, если я думаю, что они будут лучшими защитниками Испании, потому что они не будут грабить землю в интересах богатых владельцев? Потому что я думаю, что каждый имеет право на безопасный дом и достаточное количество еды, на то, чтобы над ним не издевались и чтобы его не услышали. И потому, что, несомненно, дебаты, вопросы и тщательное обдумывание, к которым могут привести разговоры, делают общество более безопасным и справедливым? Неужели подобное чувство делает меня дураком?"

Кристиан ответил не сразу. Вместо этого он достал из бумажника фотографию и протянул ей. Это было достаточно простое изображение: ряды немецких самолетов, заполняющих безжизненный аэродром, на их хвостах видны свастики. Сотни людей стоят в очереди на посадку. Достаточно простой, но пугающий.

' Это глупая мечта, я прекрасно знаю. Глупая, опасная и безнадежная. Вы спросили меня, не для того ли я здесь, чтобы вывести войска генерала из Марокко. Ответ — да. Этот переворот не провалится. Севилья захвачена — войска на фотографии уже тренируются там. В ближайшие несколько дней за ними последуют еще тысячи таких же, как они, — закаленных солдат, свирепых бойцов, людей, не боящихся сражений. Юг принадлежит Франко. На севере есть армии, ожидающие его сигнала. А твои храбрые сторонники в их разномастной униформе и старом ржавом оружии? У них нет ни единого шанса, Виви. Франко победит, сколько бы рабочих ни выступило против него, и да, он получит поддержку Гитлера. Испания снова вернется на свой законный путь, что бы вы ни считали справедливым".

У них нет ни единого шанса.Он сказал это таким будничным тоном, что слова вытеснили смех и одобрительные возгласы парада из ее головы. Виви старалась не дрожать, когда Кристиан взял свои сигареты и зажигалку и жестом попросил счет.

— И ты говоришь так, словно не можешь дождаться, когда начнется бойня.

Его вздох мог бы запустить в воздух одного из воздушных змеев его детства. ' И вот почему я знаю, что ты слишком мал, чтобы понять. Это не может быть дальше от истины. Массовая резня никому не поможет. Этому конфликту нужно быстро положить конец; по-настоящему лояльные граждане Испании заслуживают скорейшего выздоровления. Потому чтолояльныеграждане на стороне Франко, как бы ни называли себя ваши участники марша. Но я не думаю, что вы это знаете. Я думаю, у тебя в глазах слишком много испанских звезд, чтобы видеть ясно, так почему бы мне вместо этого не показать тебе, что я имею в виду?"

Он повел ее обратно на Калле де Серрано через парк Ретиро, в то время как Виви старалась не сердиться, как маленькая девочка, которой он явно считал ее до сих пор. Там не было участников марша; от них не доносилось ни звука, ни следов, хотя они находились в нескольких минутах ходьбы от площади Гран-Виа. Вместо этого семьи довольными группами сидели на траве, бездельничая во время своих пикников, как будто в Мадриде был самый обычный солнечный полдень.

Кристиан прочитал мысли Виви, когда она взглянула на них. 'Ты не подумала об этой стороне спора, но тебе следует. Вы совершили ошибку, думая, что весь город болеет за ополчение, но это не так. Здесь — и в остальной Испании — столько же людей, которые поддерживают Франко, сколько и лоялистов. Это важно. Но что также важно, так это то, что генералы гораздо лучше вооружены и гораздо лучше обучены, и они могут привлечь на свою сторону гораздо большее количество людей. И если об этом забудут, если все приветствия и вся “храбрость”, которыми вы так восхищены, продолжат создавать ложную картину, тогда страна заплатит за свою глупость кровью".

Красота, которая поддерживала Виви несколько часов назад, растворилась быстрее, чем сахар в горячем чае. Кристиан был прав. Гражданская война, в которой испанец столкнется с испанцем, разорвет страну в самое сердце.

Но страх перед этим — каким бы реальным он ни был — не может контролировать реакцию страны. Он не может позволить хорошим людям склонить головы и уступить другому диктатору, которому на них наплевать.

Она промолчала. Она позволила ему думать, что он убедил ее. Она поблагодарила его, когда он сказал, что оставит ее в квартале от дома и вернется через час или два, когда Ханнес будет дома, чтобы никто не заподозрил, что она была где-то еще, кроме того места, где ей положено быть. Иногда было легче играть роль послушницы, которую ей отвели, по крайней мере, на публике.

Ханнес был в ликующем настроении, когда вернулся из посольства, и с восторгом приветствовал прибытие Кристиана. Он провел день, делая телефонные звонки и размечая карты, отмечая продвижение Франко и его националистических войск. По его словам, они наступали на Испанию со всех сторон. Памплона и Сарагоса уже пали на севере; Кадис капитулировал на юге. Авила и Сеговия подверглись нападению, и националисты готовились к маршу на Мадрид. Ханнес планировал торжества в честь победы; он планировал триумфальный прием для Франко и его товарищей-генералов. Он собирался подняться сам.

Кристиан, который пробыл в городе всего одну ночь, поднимал тост за каждое заявление своего друга и подхлестывал волнение Ханнеса. Виви, которая больше не чувствовала себя в

И она почувствовала физическую тошноту.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

АВГУСТ 1936 года, МАДРИД

"Франко приближается..."

"Франко не остановить..."

— Франко будет здесь через несколько дней, и город не сможет противостоять ему — у них не осталось ни людей, ни патронов.

Но сейчас август, и его армии могли бы пронестись по Испании, но они еще не здесь, и даже Ханнес не назовет точной даты прибытия Франко.

Это была маленькая победа, но Виви все равно радовалась ей про себя, хотя больше не присоединялась к толпе, махавшей руками, когда последние новобранцы ополчения маршировали из города. Ей приходилось использовать свои краткие мгновения свободы с гораздо большей осторожностью.

Гражданская война набрала бешеные обороты за считанные недели с момента своего начала, и никто из тех, кто сталкивался с армиями Франко, не думал, что его можно будет легко победить. Его войска оставляли за собой кровавый след. Они оттеснили лоялистские силы на постоянно сокращающиеся территории вокруг Бильбао и Барселоны, вокруг Валенсии и столицы. Но хотя они еще не вторглись в город, Мадрид стал опасным местом. Война, раздиравшая Испанию, раздирала и ее улицы, и обе стороны обвиняли друг друга в эскалации насилия.

Снайперы националистов вели огонь по толпе, собравшейся в обеденный перерыв, с крыш на площади Антон Мартин, поэтому лоялисты сожгли здания дотла. Переполненные районы вокруг Аточи и Лавапьеса в темноте превратились в охотничьи угодья, поскольку обе стороны мобилизовали свои расстрельные команды. Здравый смысл и ясное мышление были сметены шквалом слухов, дезинформации и доносов, которые настроили соседей против соседей. Националистические войска в городских казармах Монтанья, возможно, размахивали белыми флагами из окон; возможно, они размахивали винтовками — толпы, собравшиеся снаружи, были убеждены, что видели один из них, или ни того, ни другого, или оба сразу. Не то чтобы это имело значение в любом случае. В результате битвы произошла резня.

Никто не был в безопасности; никто не знал, кто или где станет мишенью в следующий раз, несмотря на постоянно звучащие из городских громкоговорителей советы о том, что 'Правительство держит ситуацию под контролем'. Заявление, которое заставило Ханнеса громко рассмеяться.

'Это полная чушь. Республиканское правительство стоит на коленях. Уровень убийств среди националистов намного выше. Скоро не останется ни одного лоялиста, которого можно было бы завербовать в ополчение, и скатертью дорога для многих из них.

Виви не спросила Ханнеса, откуда он знает, какая сторона может заявить, что нанесла наибольший ущерб. Она провела достаточно времени на приемах в посольстве — с дипломатами, которые научились своим навыкам пропаганды у Геббельса, — чтобы понимать, что важна история, а не количество правды в ней. Она бы вообще избегала посещения посольства, но с июля ее мир сузился, и это было одно из немногих мест, куда она могла пойти, не затевая ссоры.

Ханнес не хотел, чтобы она жила в центре города, который он называл "беззаконным Диким Западом", — вместо этого он хотел, чтобы она жила в крошечном, защищенном уголке. Их дом и посольство. Хорошо обставленные торговые улицы Саламанки. Виви была настолько отрезана от реальной жизни Мадрида, что с таким же успехом могла бы вернуться в Берлин. Или была бы ею, если бы ей не повезло. Потому что у Виви все еще был доступ к машине — и водителю, который держал язык за зубами. И у этого водителя была возлюбленная-испанка, которая работала в магазине на Калле де Аточа, и он явно отдавал предпочтение Виви перед ее все более теряющим обаяние мужем.

' Ты можешь высадить меня здесь, Клеменс, спасибо. Мне нужно выполнить кое-какие поручения на Пласа Майор. Встретимся в "Каса Ботин" через два часа.

Это была договоренность, основанная на секретах, которая устраивала их обоих, хотя свидание Виви было с городом, а не с любовником. И город менялся каждый раз, когда она возвращалась в него. Улицы были обложены мешками с песком и перекрыты без предупреждения. На каждом углу стояли вооруженные сотрудники милиции. Стены были испещрены пулевыми отверстиями и обклеены вербовочными плакатами с лозунгом "Нет Пасарану".Это обещание —Они не пройдут— стало лозунгом Мадрида. Не то чтобы кто-то скандировал это сегодня. Тишина стала новой нормой с тех пор, как началась война. Люди проходили мимо нее с опущенными головами, и их движения были полны цели. Поглощенный необходимостью найти еду, поскольку запасы в городе истощались. Стремился не быть замеченным, не выделяться.

Никто не знает, кому доверять. Никто не знает, кто в безопасности. Город закрыл свое сердце ставнями.

Это была грустная мысль; в ней чувствовалось поражение. Но у Виви не было времени размышлять над этим. Только что она слонялась без дела у витрины шляпного магазина, а в следующее мгновение мир перевернулся. Тротуар прогнулся под ней, подбросив ее в воздух, как клочок макулатуры. Стекло разлетелось вдребезги, разбрасывая осколки вокруг, как осколки льда. Затем небо на мгновение потемнело; рев прекратился. Когда утром Виви пришла в себя, она лежала на спине в куче щебня, в ушах у нее звенело так, словно она была под водой, а тело сотрясалось так, словно кто-то пытался приготовить из нее коктейль.

' Это бомбежка! В укрытие! Прячьтесь!

Нечеткие звуки стали пугающе четкими.

Виви, пошатываясь, поднялась на ноги, направляясь в сторону голосов, кричавших ей бежать в ближайшее укрытие. Вот только она не могла. Перед ней извивался сверток тряпья; в нескольких футах от нее лежал еще один. Вместо этого она подбежала к ним, бросилась в темно-красную пыль, развернула первый сверток и забыла, как дышать. Это был ребенок, маленькая девочка, ее глаза были открыты, но свет в них погас. Виви схватила крошечное тельце и попыталась запихнуть окровавленное месиво, которое было животом девочки, обратно внутрь, бормоча слова утешения, за пределы которых ребенок уже вышел. Она отпустила ее и переползла к следующей. Мальчик, не старше девочки, без половины лица. Когда она подняла глаза, там был их след — крошечные сломанные фигурки, окруженные разбитыми молочными бутылками, за которыми их послали. Она покачала головой, пытаясь прогнать этот образ, когда прибежали матери, начались причитания, и еще один взрыв прогремел по улице.

'

Чья-то рука подняла ее, протащила через дверной проем и вниз по лестнице в подвал, прокисший от страха.

' Ты ранен? Есть ли в этой крови твоя кровь?

Виви собралась с мыслями и вспомнила, что нужно говорить по-испански, когда ответила, что это не так. У самолетов, которые она мельком видела, покачиваясь над их головами, на хвостах были свастики. И то, как они появились, словно из ниоткуда, было ужасающим.

' Неужели никто не видел приближения бомбардировщиков? Неужели там нет системы оповещения?

Мужчина, чье лицо было моложе его усталого голоса, жестом пригласил Виви сесть на пол рядом с ним, когда ее дрожащие ноги начали подкашиваться.

' Вы так думаете, не так ли? Мадрид — не единственный город, подвергшийся нападению. Грядет система — правительство пообещало нам сирены и лучшие убежища. Просто это происходит недостаточно быстро".

Виви внимательно посмотрела на него, когда его гнев сменился усталостью. Его лакричного цвета волосы были припорошены пылью. Его глаза цвета индиго были затуманены, как она подозревала, бессонницей. Его брюки и рубашка цвета хаки были мятыми, как гофрированный картон. Но в нем была энергия, которая грозила выплеснуться наружу и перегреть электрические лампочки, мерцающие у нее над головой. Энергия, которая притягивала ее тело, как магнит.

— Ты в ополчении? — спросил я.

Ей нужно было что-то сказать, чтобы успокоить дыхание, и это было все, что она смогла придумать. Она кивнула на его пурпурно-красно-желтую нарукавную повязку и ждала, что он ответит чем-то большим, чем краткое "Да", которое он ей предложил. Но его взгляд блуждал куда-то невидяще, и она была вынуждена подсказать ему снова.

— Вы были на фронте? — спросил я.

Затем он сосредоточился на ней, окинув взглядом ее лицо и тело, как будто пытался вычислить, не притащил ли он угрозу в подвал. Его оценивающий взгляд был таким пристальным, что по ее коже побежали мурашки, как будто он бросал в нее булавки.

— Вы ведь не испанец, не так ли?

Это было не то испытание, которого она ожидала. Елена научила ее говорить на этом языке в ритме ритмичного потока; повар посольства научил ее, как освоить мадридское произношение. Но он не обвинил ее в том, что она немка, так что Виви не дала ему такого шанса.

' Нет, хотя моя бабушка была— Она приехала из Севильи. Но я тоже не националист, если тебя это интересует. А что-нибудь из остального имеет значение?

Его смех был таким же неожиданным, как ее вызов, и таким же насыщенным, как аромат кофе, которым были наполнены улицы.

' Полагаю, что нет. Тогда да, я был на фронте. В Толедо. Националисты укрылись — и взяли заложников — в тамошнем Алькасаре. Мы взяли их в осаду.

' И результат не будет быстрым. Виви покачала головой, когда он снова устремил на нее взгляд вопрошающего. ' Я знаю свою историю, вот и все. Осады никогда не бывают короткими. И даже если бы я этого не знал, в твоем голосе слышалась протяженность.

На этот раз его смех прозвучал более печально. — Возможно, тебе тоже следовало бы стать солдатом, Дона...

' Виви, просто Виви. А ты кто?

"Эмилио".

Он последовал ее примеру и назвал их обоих по именам, и улыбнулся, когда она объяснила, что Виви — это сокращенная форма Вивианны, чтобы подчеркнуть ее испанские корни. Виви была довольна его реакцией больше, чем показывала. Она не хотела давать ему повода уходить. Она хотела знать о нем все; она хотела, чтобы он был заинтригован ею. К счастью, он, похоже, не торопился уходить.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

Его внезапная улыбка в ответ на ее вопрос почти заставила ее забыть о том, что она хотела знать, и это сделало ее беспечной.

' Почему вы сражаетесь? И почему на этой стороне? Почему вы выбрали лоялистов?

Вопросы были слишком прямолинейными. Эмилио мгновенно нахмурился. Виви попыталась извиниться за свою бестактность, но он покачал головой. И ответ, который он ей дал, внезапно сделал его очень реальным.

' Потому что ничем другим я быть не мог. Я не знаю твоего прошлого, хотя подозреваю, что оно сильно отличается от моего. Я из рабочей семьи, что означает, что я лоялист по рождению, не говоря уже о выборе. И всем, чем я являюсь, я обязан Республике. Это дало мне место в университете и шанс получить степень юриста — то, чего у меня никогда бы не было, если бы сохранились старые порядки. Это дало мне возможность помочь людям по соседству, с которыми обращались как с грязью, потому что они не были богаты. Так что это часть проблемы. Что касается того, почему я борюсь, это просто. Это для каждого порядочного, трудолюбивого испанца, которому, как и мне, наконец-то дали надежду услышать свой голос. Это для всех, кого Франко заставил бы замолчать и раздавить".

Он остановился и обвел взглядом притихшие группы людей, сбившихся в кучу в подвале, отчаянно ожидая спокойствия. Затем он пожал плечами, как будто волна эмоций, охватившая его, когда он говорил, была чем-то, чего следовало смутиться.

Но это моя история. Спросите кого-нибудь другого, и они скажут, что присоединились к нам, потому что это был единственный способ получить продовольственную карточку. Или потому, что националисты убили одного из своих и хотят отомстить. И я не уверен, что причина вообще имеет значение. Эта война затянулась, и она будет вестись еще дольше. И нам нужны новобранцы, что бы ими ни двигало. В конце концов, значение будет иметь количество, которое обе стороны смогут призвать к бою".

— Ты сможешь победить?

Она не собиралась задавать этот вопрос; она вообще не собиралась вступать в разговор, который мог бы ее разоблачить. Но Кристиан сказал что-то подобное о том, что главное — это цифры, и Ханнес произнес это слово с радостью, когда подсчитывал погибших.

Лицо Эмилио было совершенно мрачным, и оно страдало от одиночества, когда он ответил. ' Может ли кто-нибудь? Наше дело правое, но что касается цены? Лучшие из наших молодых мужчин и женщин уже умирают. Семьи расколоты и сражаются друг с другом, оставляя глубокие шрамы на многие поколения. Так что я не знаю, как ответить на ваш вопрос, кроме как сказать, что, кто бы ни победил, это будет не Испания. Кто бы ни победил, мы все проиграем.

В его голосе было столько боли, что Виви инстинктивно протянула руку

— Бомбардировки прекратились, самолеты улетели. Можно снова выйти на улицу.

Крик разбудил подвал, Эмилио оторвался от нее и поднялся на ноги.

' Я хочу помочь. Я не могу допустить, чтобы с детьми происходили такие ужасные вещи, и оставаться в стороне.

Виви говорила серьезно — он это видел.

Он кивнул. — Тогда приходи ко мне в Цирк изящных искусств на улице Алькала в ближайшие пару дней и помоги.

Теперь кивать пришлось ей, потому что она не могла говорить. Она каким-то образом превратилась в девушку, всю покрытую румянцем на своем первом танце, и не верила, что ее язык не заплетется.

' Вам туда нельзя, фрау фон Беклер. Все анархистские группировки в городе базируются внутри. В подвале есть центр убийств, который питает могильные ямы в Каса-де-Кампо. Одно дело хотеть попытаться понять, что происходит в городе, но это? Мне очень жаль, но это уже слишком".

Виви стояла на пороге шумного вестибюля "Беллас Артес", пытаясь притвориться, что ее не смущают ни уставшие от сражений солдаты, выкрикивающие приказы, ни испуганные предупреждения Клеменса. Он был сильно потрясен, когда нашел ее на месте их встречи, всю в крови. Они скрыли от Ханнес то, что произошло в тот день — Клеменс поспешил отвезти ее домой и избавился от ее испорченных туфель и платья. Он отчаянно пытался отговорить ее от того, чтобы идти сегодня в то, что, как он явно опасался, было логовом убийц и воров, но Виви не сдвинулась с места. Итак, она вошла, хотя чувствовала себя гораздо более неловко, чем показывала Клеменсу.

Что, если бы Кристиан пилотировал один из тех самолетов?

Эта мысль заставила ее проснуться посреди слишком жаркой ночи, хотя она тут же отогнала ее. Кристиан перевозил людей, а не бомбы. Кроме того, его, вероятно, даже не было в Мадриде. Скорее всего, он был в Марокко, или в Севилье с солдатами, или вернулся в Берлин в министерство — не то чтобы она знала, в какое именно; он никогда не писал писем. Но не успела она заснуть еще на час, какЧто, если Эмилио узнал, кто я? Что, если я иду в ловушку?снова разбудил ее, разбудив. Эта возможность не давала ей сомкнуть глаз остаток ночи, но этого было недостаточно, чтобы помешать ей отправиться на его поиски. Она не могла выбросить мертвых детей из головы. Она тоже не могла вытащить Эмилио из этого. Она никогда не видела такого уязвимого мужчину. Она никогда не слышала, чтобы мужчина говорил так честно. Она никогда не встречала мужчину, с чьим идеализмом ей так сильно хотелось сравняться, чьей честности она хотела соответствовать. Все это казалось очень похвальным в уединении ее задрапированной атласом спальни, когда она притворялась перед собой, что между их соединенными руками не было никакого тока. Это было похоже на дурацкую затею посреди опасной цитадели лоялистов.

' Мне нужно тебе кое-что сказать. наедине.

Он улыбнулся ей теплой, открытой улыбкой, которая говорила: 'Я рад тебя видеть'. Ей было интересно, как долго это продлится. Она подозревала, что не так долго, как того хотело ее сердце. Потому что ее сердце хотело чего-то. Она почувствовала, как он требует внимания, когда взгляд Эмилио остановился на ее глазах и губах, и он провел рукой по своим темным кудрям. Не то чтобы то, чего хотело ее сердце, имело значение.

Она пронзила его улыбкой в тот момент, когда он вышел из своего крошечного кабинета, и сказала: 'Вы угадали правильно — я не испанка. I'm… German.'

Он ничего не ответил. Его рука опустилась к кобуре. Виви сразу перешла к признанию, которое звучало гораздо лучше, когда она была одна, до того, как у него появился шанс арестовать ее.

Пожалуйста, выслушайте меня — не предполагайте худшего. Моего мужа зовут Ханнес фон Беклер; он атташе в посольстве Германии. И он фашист, наци, а яне. Я должен быть таким — все, с кем я общаюсь, думают, что я такой — я из богатой семьи в Берлине, и мой отец близок к фюреру. Но я ненавижу Партию и ее одержимость тем, кто чистокровный немец, а кто нет, и с кем можно обращаться как с грязью, и я не хочу иметь к этому никакого отношения. И я хотел бы, чтобы у меня были слова, чтобы описать то, во что я действительно верю; я хотел бы наклеить на это ярлык, но я не могу. За исключением того, что это предполагает доброту и равенство, а не насилие и создание мира, где у каждого есть безопасное место".

Она выбежала, запыхавшись, и остановилась. Его лицо было словно высечено из гранита. Его рука все еще лежала на кобуре.

' Почему я должен тебе верить? Почему я не должен посадить тебя в камеру и обвинить в шпионаже? Или послать твоему мужу требование выкупа, чтобы мы купили пули, необходимые для убийства тебя и всех тебе подобных?

Его ярость была ледяной и ужасающей; в глазах больше не отражалась его душа. И у Виви был только один ответ для него.

— Потому что я говорил тебе правду, когда сказал, что хочу помочь, и я говорю тебе правду сейчас.

Какая-то искра ее честности коснулась его. Его лицо не смягчилось, но рука убрала пистолет.

' Как помочь? Что ты вообще можешь сделать?

Виви не думала так далеко, но когда Эмилио встретился с ней взглядом, у нее начала формироваться идея, и она поняла, что он не совсем отмахнулся от нее.

— Возможно, я смогу принести вам деньги — у меня есть к ним некоторый доступ. И я мог бы принести информацию. Я постоянно нахожусь в посольстве и выхожу из него, а Германия идет рука об руку с Франко. Может быть, мне удастся выяснить, какая помощь планируется, помимо самолетов и переброски войск.

Это было смелое предложение — она не знала, сможет ли его выполнить. И Эмилио, по крайней мере, так казалось, тоже.

Потому что он перестал видеть во мне то хорошее, что видел во мне в подвале. Теперь я для него немка, и я богата. Я — все, что он ненавидит.

Это было странное чувство. Потерять что-то

'Я знаю, ты мне не доверяешь — с чего бы тебе? Так что приставь кого-нибудь ко мне на хвост'. Как только это было сказано, идея приобрела вес. ' Нет, поступи лучше: пригласи в мой дом кого-нибудь, кому ты доверяешь. Мне нужна новая горничная, так что дай мне кого-нибудь из своих. Она поймет, если я веду двойную игру и шпионю за тобой. И она может выступить посредником, если у меня будут новости, но я не смогу прийти сам.

Виви сделала паузу. По крайней мере, она привлекла его внимание. И он отдал ей частичку себя, когда они виделись в последний раз, так что теперь была ее очередь.

'Вы сказали, что мотивы вступления в борьбу у всех разные, что ж, вот мои. Я говорил вам, что я не нацист, но иногда я понятия не имею, кто я такой. Моя жизнь никогда не принадлежала мне. Сначала я была собственностью своего отца; теперь я принадлежу своему мужу. Я завишу от содержания, которое он мне дает. Мне приходится красть время у его ожиданий относительно меня, приходить сюда, делать что угодно. Я должна на словах поддерживать идеалы, по которым он живет, даже если яненавижуих. Это не та жизнь, которой я хочу; это не тот, кем я хочу быть. И я знаю, что это не соответствует тем страданиям, которые выпали на долю вас и вашего народа, но если вам интересно, почему я забочусь о построении более справедливого общества, возможно, подумайте об этом".

Он не улыбался, но хмурость исчезла. И когда он сказал: "Я не знаю, кто ты, вот в чем проблема", — это прозвучало так, как будто он, возможно, хотел бы это выяснить.

— Но вы пришлете кого-нибудь и примете мою помощь?

Он кивнул.

— И вы больше никому здесь не скажете, кто я такой?

Ее пульс успокоился, когда Эмилио согласился с этой частью — его кивок указывал, по крайней мере, на начало доверия. Виви покинула "Беллас Артес" более легким шагом, чем когда входила, и с чувством облегчения оттого, что решила говорить честно, несмотря на опасность, которой подвергла себя.

И я снова подвергну себя опасности ради него, если понадобится. Это лучше, чем никогда больше его не увидеть.

Это была именно та мысль, которую Кристиан назвал бы безрассудной, но Виви думала не о Кристиане, когда сидела в машине, глядя на город, но видя только Эмилио. И только день или два спустя, когда пришло письмо из Берлина и ее мысли наконец вернулись к семье, она поняла, в чем заключалась проблема.

Потому что, несмотря на всю свою честность, она не упомянула об одной вещи, которая могла бы окончательно отвернуть Эмилио от нее. Что у нее был брат в Люфтваффе. А ее брат летел за Франко.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ОКТЯБРЬ 1936 ГОДА, МАДРИД

Что, если сопротивление осаде затянется и Франко не сможет взять город в течение нескольких месяцев? Что, если он вообще не сможет его взять? Я знаю, что это маловероятно, но не повредит ли нам тем временем немного сострадания? Разве это не помогло бы нам быть в безопасности?"

Девушка Клеменса уехала из Мадрида, и Виви зашла слишком далеко в его преданности. Он попросил перевести его обратно в Берлин, и она потеряла свой главный портал в мир Эмилио. Итак, не имея другого выхода — потому что она была полна решимости снова увидеть Эмилио, в любом возможном качестве, — она обратилась к Ханнесу и разыграла карты, которые с наибольшей вероятностью привели к выигрышу.

' Это дети, Ханнес. Им нужна помощь, особенно раненым в больнице Сан-Карлоса. Я бы хотел поработать с ними волонтером и, возможно, пожертвовать немного денег на покупку еды. И я знаю, что это заставляет вас… неудобно, но мне было бы полезно находиться рядом с малышами, и если это остановит лоялистов, делающих нас мишенью, разве небольшой дискомфорт не стоил бы того?"

На этот раз не было никакой импровизации — она точно продумала, что собирается сказать. Ханнес был комом нервов, несмотря на всю его браваду по поводу неминуемой победы Франко. Один из атташе был застрелен в засаде менее чем в полумиле от посольства. Другого похитили с площади Гран-Виа и бросили со сломанной шеей в Каса-де-Кампо, общественном парке на окраине города, который обе стороны превратили в кладбище.

Посол проинструктировал своих сотрудников убрать значки со свастикой и вымпелы с их автомобилей и запретил ношение немецкой формы, но все были на взводе; все подозревали, что они могут стать мишенью. Это означало, что Ханнес был очень восприимчив к любому предложению, которое могло удержать его подальше от группы захвата, и он всегда сентиментально относился к детям, независимо от того, кому они принадлежали. Он не понимал отсутствия у них какого-либо прогресса на этом фронте после двух лет брака, а Виви, которая нашла сочувствующего врача в Мадриде благодаря любезности подруги Клеменса, пока у нее еще был такой вариант, не собиралась ему это объяснять. Тема стала деликатной, и он не знал, как ее затронуть, а это означало, что он не стал спорить и позволил Виви продолжать.

' Я уверен, вы захотите обсудить это с начальником вашего отдела, поэтому я ничего не буду предпринимать, пока у вас не будет возможности сделать это. Но ты можешь заверить его, что теперь, когда у меня новая горничная, за мной будут присматривать, если это поможет.

Начальник отдела вообще не успокоился бы, если бы знал что-нибудь о Карлоте, но он был так же неосведомлен о ее прошлом, как и Ханнес, и именно так Виви предполагала, что они оба останутся. Она понимала, что испанка была спасательным кругом не только для лоялистов, которых Виви искренне хотела поддержать, но и для Эмилио, даже если она мало что знала о ней.

Карлота была скрытной, наблюдательной и умной. Она была…Увлекательный и проницательный, его нельзя недооценивать.Виви добавляла новые слова в свой список с того дня, как Карлота появилась у задней двери, сжимая в руках написанное Эмилио объявление о

Не настаивайте, не давите; не проявляйте чрезмерного рвения. Не давайте ему понять, насколько это важно для вас.

Виви повторила свою мантру для управления Ханнесом, давая ему время обдумать то, что она сказала. Она превратила его в объект изучения после их первого года в Мадриде, и стратегия работала, даже если для этого часто требовались большие запасы терпения и прикушенный язык. Его эго и чувство собственной важности были безграничны, поэтому она играла на них. Она никогда не настаивала на немедленном ответе. Она позволила ему отобрать идею и представить ее ей обратно неделю спустя, как будто это был план, который он сформулировал самостоятельно, как будто он делал ей одолжение. Она всегда была искренне благодарна в ответ.

Позволить Ханнесу продолжать думать, что он хозяин в их браке, стоило Виви ее гордости, но это была небольшая цена. Особенно когда — как в этот раз — он вернулся к ней, полный доброжелательной улыбки, и она победила.

— О Боже милостивый, что же на этот раз случилось?

Положение Мадрида ухудшалось с каждым днем. Беженцы становились все более распространенным явлением, стекаясь в город после осады Толедо и из разоренных деревень, и каждая прибывшая группа нуждалась в помощи еще отчаяннее, чем предыдущая. В городе больше не пахло кофе, шоколадом и свежеиспеченным хлебом; вместо этого он благоухал пылью, горелым деревом и разложением. На перегруженных коммунальных кухнях больше нечего было готовить, кроме сладкого картофеля, нута и риса, а их было очень мало. Виви привыкла обходить все это стороной, но не к страданиям, которые переполняли больницу Сан-Карлоса. Страдания, о которых она до сих пор не знала, могли стать еще хуже.

'Сколько человек ранено? Насколько серьезны травмы?

Спросить было не у кого — все свободные врачи и медсестры бегали из одной палаты в другую. Они всегда бегали. Виви глубоко вздохнула и на мгновение крепко сжала руку Карлоты, чувствуя, как пульс другой женщины колотится так же быстро, как и у нее, пока они пытались разобраться в происходящем хаосе.

Сан-Карлос и в лучшие времена было нелегко расшифровать. В больнице было постоянно темно, ее древние палаты были пропитаны тусклым подземным светом. Его маленькие круглые окна располагались высоко в стенах и были постоянно увиты плющом — любой солнечный свет, которому удавалось проникнуть через них, мгновенно превращался в мерцающий зеленый, который превращал даже самое здоровое лицо в труп. Не то чтобы сегодня можно было увидеть ни одного здорового лица. Кровати и полы были завалены окровавленными и изуродованными телами. Если бы не крики и прерывистое дыхание, которое дребезжало и глохло, как сломанный двигатель, Виви подумала бы, что вошла в морг.

— Пару часов назад был бомбовый налет — худший из всех, что у нас когда-либо были.

Медсестра, чье дыхание было таким же неровным, как у ее пациентов, прошла мимо них, ее руки были перевязаны грязными бинтами, которые не следовало использовать, но которые можно было бы использовать повторно. Виви и Карлота мгновенно сняли пальто и приступили к работе. Промывали раны и носили воду, держали на руках крошечных младенцев, которые плакали по матерям, которых никто не мог найти.

После двух унылых часов Виви нашла телефон и отменила встречу с их водителем. Через два часа после этого, когда она позволила себе немного поплакать в пустом боковом коридоре, наконец появился Эмилио, весь в пыли, но, к счастью, целый. Облегчение от того, что увидела его невредимым, нахлынуло на нее, как вспышка света. Все, что она могла сделать, это не броситься в его объятия. Она, конечно, не могла скрыть, как она была счастлива.

' О, слава Богу, вы не пострадали; слава Богу, вы здесь. Медсестры сказали, что это была бомбежка, но я никогда не видел, чтобы пострадало столько мирных жителей одновременно. Я в ужасе от того, что мы потеряем больше, чем сэкономим.

Она помахала ему, чтобы он подошел ближе. Но ее сердце чуть не остановилось, когда он это сделал. Его кожа была как бумага, а глаза — как у призрака.

' В чем дело? Чего я не знаю?

Его слова вырывались отрывистыми ударами, которые напоминали свист пуль в самолете.

' Бомбы. Они попали в дом моей семьи. Мне потребовались часы, чтобы найти своих родителей, я думал, они мертвы. Я все еще не уверен, что они живы..."

Его лицо было таким открытым и таким беспомощным, что она перестала сомневаться, как ей следует себя вести. Ее руки потянулись к нему так легко, как будто ему больше нигде не суждено было быть, кроме как внутри них. Она поймала его, когда он соскользнул по стене и обмяк. Она последовала за ним вниз, на пол, пытаясь выровнять его дыхание, поскольку мужчина, который никогда не использовал больше слов, чем было необходимо, внезапно не смог перестать говорить.

' Бомбардировка. Это слишком простое объяснение. Это было нереально, Виви; это было похоже на что-то из фильма. Это была резня. Тщательно спланированная, блестяще спланированная резня. Один самолет, двенадцать бомб, по крайней мере, так говорится в первых отчетах. Каждое прямое попадание по самым оживленным районам города, вот почему здесь так много мирных жителей. И пилот — должно быть, немец — летел так высоко, что никто не слышал его приближения, и все же он мог определять свои цели с точностью совы, выслеживающей мышь.

Виви схватила обе его руки и крепко сжала их в своих. Его пальцы были такими холодными, что казалось, будто его тело сжалось. А когда он снова заговорил, его ледяные пальцы задрожали.

' Вот с чем мы боремся, Виви. Это то, что я должен был знать с самого начала. Люди из Рейха, которые убивают, как машины. Которые нападают на женщин и детей, как будто они солдаты. Тот самолет, тот уровень мастерства… его можно было использовать для нападения на военные базы. Он мог разрушить укрепления, которые мы построили вокруг университета. Мы бы поняли это; мы бы ожидали этого. Вместо этого

Он был в шоке — она чувствовала дрожь в его руках и теле. Она чувствовала, как дрожь проникает в нее, как будто их грани растворились. Он был в шоке, и все, что имело значение, — это помочь ему пережить это.

' Оставь это, Эмилио. Дай волю слезам.

Он задыхался, дыхание вырывалось из него судорожно, как будто у него его почти не осталось. Он покачал головой, но ничто не могло остановить его слез, когда он начал рыдать.

Виви положила его голову себе на плечо. Она погладила его густые волосы. Но она ничего не сказала, потому что сказать было нечего. Было бы слишком легко дать ему пустой ответ, сказать ему, что это всего лишь один день, что войну нельзя проиграть, но во лжи не было утешения.

По всем параметрам это был не просто один день; по всем параметрам Франко одержал верх. Он объявил себяЭль Каудильо, правителем Испании. По словам Ханнеса, Гитлер вскоре поддержит его позицию. Он основал то, что по сути было судом в городе Бургос, на севере страны. Ожидалось, что он возьмет Мадрид в течение следующих двух недель. Они оба знали правду; они оба знали, что ссора может стать только хуже, но сейчас не стоило говорить об этом.

— Прости. Я не хотел, чтобы ты это видел. Это никому не поможет...

Виви почувствовала, как тело Эмилио напряглось, когда он взял себя в руки. Она почувствовала, как он начал отстраняться от нее. И она не хотела, чтобы он уходил.

' Не говори так. Не извиняйся за то, что ты хороший человек, за заботу. Позволь мне помочь тебе, Эмилио. Позволь мне разделить твою боль.

Он отодвинулся, но совсем чуть-чуть. Он посмотрел на нее снизу вверх, его глаза снова потемнели, пока не стали глубокими и непостижимыми, как колодец. Виви выдержала его взгляд. Она не могла отвернуться, да и не хотела. Она не могла сосредоточиться ни на чем, кроме ощущения его тела в своих объятиях. До этого они едва касались друг друга. Они никогда раньше не оставались наедине, с тех пор как она рассказала ему, кто она такая в музее Изящных искусств. Они старательно держались на расстоянии друг от друга в тех случаях, когда их пути снова пересекались там или в больнице, и таких случаев было очень мало. Несмотря на ее тщательно продуманные планы, Ханнес заставлял ее готовить обеды и ужины, и Виви не могла передвигаться по городу так свободно, как надеялась. Карлота была ее посыльным, сбрасывая тщательно сформулированные фрагменты информации, которые она почерпнула из посольства, в магазины, обозначенные Эмилио как безопасные пункты передачи. Магазин сладостей, кондитерская, канцелярский магазин. Места, которые посетила бы служанка богатой женщины.

Но каждый раз, когда мы встречались, мы были единственными людьми в комнате. Он чувствовал это так же сильно, как и я. Воздух между нами танцует, как будто пылинки притянуты магнитами.

Она никогда ни о ком не думала так остро, как об Эмилио. Она могла ощущать его тело, когда оно было далеко от ее. Она почувствовала, что он входит в комнату, еще до того, как повернулась. Она могла бы описать угол его подбородка и форму губ так же легко, как могла бы описать свои собственные. И она жаждала его поцелуя так же, как жаждала прохладной воды и свежего воздуха в жаркий летний день, хотя и отказывалась верить, что это могло случиться. Но теперь его пальцы были переплетены с ее пальцами, а его щека прижималась к ее шее, и она, наконец, прикасалась к коже, которая была мягкой и шершавой одновременно, и ко всему, что уже испытало ее ноющее сердце.

'Vivi.'

Ее имя вырвалось откуда-то из глубины его горла. Спелая ягода, разрывающаяся от желания. Когда он притянул ее рот к своему, ее губы раскрылись, как лепестки, почувствовавшие прикосновение солнца. Ее тело проснулось и раскрылось, как будто его прикосновение одновременно разрушило и наложило чары. Все те разы, когда она была в объятиях Ханнеса, но никогда по-настоящему не была там; все те разы, когда ее душа спала. Теперь каждый дюйм ее души был заключен в ее поцелуе, и каждый дюйм души Эмилио встретил ее там.

' Я не могу влюбиться в тебя, не сейчас, когда мир так хрупок. Не тогда, когда я могу не пережить завтрашнего дня.

Он прошептал эти слова, когда его рот наконец оторвался от ее губ. Но поцелуй все еще удерживал их в плену своего волшебства, и Виви услышала "Я могу", и Эмилио тоже.

И они оба были глухи к завтрашнему дню.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

НОЯБРЬ 1936 года, МАДРИД

Я не могу влюбиться в тебя.

Это заявление жило в голове Эмилио, как нежеланный жилец. Нарушая его сон; начиная и заканчивая его дни. Прерывая его мысли и нарушая концентрацию. Поймав его на смущенной радости от ее имени.Vivi. Красивая, страстная, сострадательная Виви. Богатая, немка, непознаваемая Виви. Все в ней ему не подходило. Все в ней — все, что он хотел.

Я не могу влюбиться в тебя.

Но он это сделал.

'No pasarán! No pasarán!'

Единственный рефрен, на котором Эмилио должен был сосредоточиться, — это перепрыгнуть через баррикады, подстегивая людей, пока они сидели на корточках в ожидании еще одной холодной, сырой ночи, проведенной в ожидании, когда люди Франко попытаются прорвать их оборону. В крике было столько же отчаяния, сколько и надежды, возможно, даже больше, хотя никто бы в этом не признался. Шансы лоялистов были подавляющими. Националисты собрали армию из более чем двадцати пяти тысяч закаленных в боях мужчин против города, который стонал от беженцев, голода и был измотан безжалостными ночными бомбардировками. Мадрид находился не только в осаде, но и под смертельной угрозой. Франко поклялся, что сокрушит его ударом такой силы, что парализует "сброд", который там жил.

— Но на нашей стороне право, храбрость и удача, и это приведет нас к победе.

Эмилио стряхнул с себя пронизывающий ветер и сырость и зашагал вверх и вниз по грязным траншеям. Пожимая плечами, раздавал сигареты. Повторяя мантру каждому обращенному к нему слишком молодому лицу, ищущему поддержки. Он верил каждому слову. Их дело не вызывало сомнений. Как и их храбрость. Это

Лоялистские командиры— включая Эмилио, потратили дни, пытаясь понять, где лучше всего использовать их перегруженные ресурсы. Ночь за ночью они бросали солдат в бой с фантомами, понятия не имея, откуда исходит угроза. До тех пор, пока один из бойцов бригады Эмилио не догадался обыскать — или, что более вероятно, ограбить, хотя теперь никого не волновали его мотивы, — тело офицера-националиста, которого нашли мертвым в его сгоревшем танке. Каковы бы ни были намерения, результат превратил легкомысленного солдата в героя. Он ворвался на командный пункт в университетской резиденции, сжимая в руках карту, на которой было указано точное направление запланированной атаки националистов — маршрут, который должен был привести войска Франко через Каса-де-Кампо в Университетский город и через реку Мансанарес. План был бы разрушительным, если бы он удался; штурм захлестнул бы город. Но карта спасла их. Лоялисты поблагодарили свою счастливую звезду и бросили все имеющиеся у них ресурсы на то, чтобы восполнить этот пробел, и до сих пор это удавалось.

' И не забывай, что на помощь нам идут еще люди. С большим количеством оружия, патронов и более свежими ногами. Так что Франко может выкрикивать свои угрозы до тех пор, пока у него не пересохнет в горле, но Мадрид ему не по зубам.

Он двинулся дальше, когда волнаНо-пасаранастала набирать обороты. Они не пройдут. Но она это сделала. Виви преодолела его защиту; она нашла убежище под его кожей. Она сунулась туда, где не имела права быть.

Почему вы сражаетесь? Почему вы выбрали лоялистов?

Она задавала вопросы такого рода, каких никто другой не задавал, и он отвечал на них с большей честностью, чем со своими солдатами или семьей. Она хотела знать все о том, почему Испания погрузилась в гражданскую войну. Она хотела знать все о нем и его выборе. Сначала у него были сомнения; он был готов арестовать ее или потребовать выкуп. Но ее поиск правды был искренним. Ее храбрость в больнице не подлежала сомнению. И ощущение ее рта, прикосновение ее кожи...

Эмилио пришлось остановиться — ноги ему больше не принадлежали. Язык скрутился в узел. Ее прикосновение было подобно цветку весенним днем; ее поцелуй был новым видом языка.

— И такие, как она, всегда будут предавать тебя.

Не имело значения, кто из его товарищей-командиров сказал это, все они чувствовали одно и то же.

Было невозможно сохранить прошлое Виви в секрете, когда она начала регулярно работать волонтером в больнице — и однажды кто-то заметил искру, которая безнадежно вспыхнула между ними. Было много людей, которые хотели, чтобы она исчезла — или использовалась как разменная монета, — как только они узнали, кем был ее муж. Было много тех, кто ставил под сомнение его суждения. И не имело значения, касался лиее видтого, что она была богатой или немкой. И то, и другое было черной меткой против нее. И то, и другое должно было быть черной меткой для него. На бумаге так и было. И все же...

Ей нет места в моем мире, но без нее мой мир был бы гораздо более одиноким местом.

Эмилио уставился в темноту. Высматривая среди деревьев красный огонек сигареты, который мог сигнализировать о появлении снайпера. Ищу темные фигуры, ползущие по небу, наполненные бомбами и ужасом. Жду, когда с фронта вернутся носилки с их телами и пятнами крови, которые говорили о том, что слишком много уже погибших. Он не хотел этой войны, хотя и поклялся умереть в ней, если такова будет его судьба. У него не было выбора, когда дело дошло до сражения. Он сказал Виви, в каком долгу перед Республикой, и чувствовал этот долг с каждой выпущенной пулей.

Эмилио боролся за лучшую Испанию с тех пор, как впервые вступил в профсоюз, когда ему было пятнадцать лет. С того дня, как ухудшающееся здоровье отца вынудило его уйти из школы, родители изо всех сил старались удержать его в цехе. Эмилио любил школу; ему нравилось учиться. Он хотел быть юристом, а не механиком, строящим поезда для Мадридского метрополитена, которым он, как и его отец, стал. Он хотел помочь бедной общине, с которой вырос в Лавапьесе, жить более безопасной жизнью. Но мир, управляемый богатыми, аристократией и церковью, не заботился о том, чего хочет мальчик из рабочего класса; он не позволял ему мечтать.

Эмилио слышал, как захлопнулись двери в другое будущее' когда скудные сбережения его родителей иссякли и время его учебы в школе закончилось. Он полагал, что вернулся на путь, по которому всегда были вынуждены идти такие мальчики, как он. До 1931 года, когда монархия пала, а Республика восстала и вернула мечты рабочего класса на повестку дня. Пока двери снова не распахнулись и не вознаградили его за то, что он никогда не бросал свои книги, поступлением в университет и степенью юриста. Эмилио был всем обязан видению этого правительства свободной и равноправной Испании.

Он был обязан этому делу своей жизнью и своим сердцем. Но теперь его жизни и его сердцу нужно было освободить место для загадки, которой была Виви, и которая пугала его больше, чем Франко.

—Ложись!

Крик заставил его отступить к баррикадам. Пока не было слышно ни звука, но воздух задрожал.

Эмилио упал на землю и свернулся в клубок за секунду до того, как полетели снаряды. Земля взлетела вверх и снова посыпалась дождем из камней и почвы, которые щипали ему глаза и царапали кожу. Плоская земля снова превратилась в пики и выбоины, а мгновение спустя к ней присоединилось небо. Нарастающая пульсация, нарастающая и опадающая, как будто облака набирали силу. Ревущая стена звука, от которой трещали барабанные перепонки и сдавливались легкие. Новая музыка ночного Мадрида.

Эмилио перекатился в тот момент, когда самолеты унеслись прочь, и вскочил на ноги. Он побежал как одержимый сквозь дым и темноту к окопам. Проверяет оборону, проверяет своих солдат. Уговаривает своих людей держаться стойко, удерживать оборону. Слушает, как бомбы рвутся по городу. Наблюдая, как пожары лижут его крыши, и языки пламени танцуют, как тающие звезды.

И торговаться с любой невидимой силой, которая, возможно, все еще заботится об Испании, чтобы она заботилась не только о Мадриде, но и о Виви. Заботиться о новом

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

НОЯБРЬ 1936 года, МАДРИД

Самолеты проносились в небе, сбрасывая свои ракеты, разбивая крыши, окна и жизни людей. Немецкие бомбы, падающие с немецких самолетов на испанский город, поражают всех и вся, кого они находят, не заботясь о нарукавных повязках или преданности.

Мадрид больше не мог спать; он больше не мог дышать. И никто больше не был в безопасности от конфликта, даже в богатой, поддерживаемой националистами Саламанке.

Республиканское правительство собрало вещи и сбежало — трусы сбежали прошлой ночью в Валенсию. И мы тоже уезжаем отсюда; мы уезжаем завтра. Тебе нужно собраться сегодня вечером.

Все, что Ханнес делал в течение нескольких дней, — это метался вокруг и выкрикивал приказы. Виви— чьи нервы были так же расшатаны, как и у всех остальных, воем сирен, взрывами бомб и ужасной тишиной между ними, которая несла в себе целый мир ужаса— перестала слушать его. Ее голова была слишком занята Эмилио' чтобы иметь дело с плохим характером Ханнеса. Они урвали еще две короткие встречи после того, как оказались в объятиях друг друга в "Сан-Карло". В общей сложности девяносто минут, проведенных вместе, и только половина из них — наедине.

Последний звонок был больше двух недель назад, и с тех пор о нем не было никаких вестей. Она горела от его поцелуев дольше, чем пробовала их на вкус, и пустота в ее жизни была невыносимой. Она не могла уснуть из-за беспокойства о нем; она не могла сосредоточиться. И теперь Ханнес приказывал ей уехать из Мадрида, подальше от ее сердца, а это просто невозможно.

' Но я не понимаю. Если правительство бежало, разве это не открывает дорогу Франко? Зачем нам уезжать, если все почти закончилось?

Она умудрилась не выкрикнуть "Я не поеду", которое мгновенно заполнило ее рот, но ее паника означала, что в ее тоне все еще было слишком много язвительности. Она отступила так быстро, как только могла, когда у Ханнеса взъерошились волосы, и он потребовал сказать, с кем, по ее мнению, она разговаривает.

' Прости, прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало так резко. Просто я немного сбит с толку. Разве это не означает, что националисты побеждают, что Франко приближается? И разве вам не следует остаться и принять участие в его приветственных торжествах, если это так? В конце концов, ты спланировал большинство из них.

Ее наградой за то, что она остановила очередную вспышку гнева, был покровительственный ответ, но это было гораздо лучшим исходом, чем новые крики.

' Ну, очевидно, да, это было бы предпочтительнее. Никто не хочет, чтобы Франко вошел в столицу без соответствующих церемоний. Но это место будет кровавой баней, пока он действительно не захватит его; это будет анархия. Так уже происходит. Очевидно, был создан своего рода совет обороны, и в нем было объявлено военное положение, но никто не знает, кто за этим стоит, и мы, конечно, не можем повлиять на те правила, которые он устанавливает. А это значит, что в Мадриде нечего делать, пока он не будет надежно взят под контроль. Итак, мы уезжаем.

Он боится отрядов захвата. Он станет еще большей мишенью, чем когда-либо, если город погрузится в хаос. Все немцы будут бояться.

Что означало, что Виви тоже станет мишенью, но у нее не было времени зацикливаться на этом. Она была слишком занята, пытаясь найти свободное место, чтобы вмешаться в приготовления Ханнеса и урвать день или два, чтобы найти Эмилио.

И шанс уйти из моей жизни. Остаться здесь, с ним. Бороться за что-то и кого-то, кто имеет значение.

Это было очевидное решение. Это была мечта, которую она лелеяла, хотя и не осмеливалась взглянуть на нее, с момента их первого поцелуя. Избавившись от кожи, которая была создана для нее с рождения. Переодевшись в новую, которая подходила ей намного лучше. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоить свое сердце, и начала медленно продвигаться к более крупному призу, гадая, как быстро она сможет передать весточку Карлоте.

' Тогда мы уедем. Конечно, уедем. Но не завтра, Ханнес, не так ли? Так много приготовлений, так много всего нужно организовать. Я даже не знаю, куда мы направляемся. Мне нужно...

Ханнес отмахнулся от ее возражений, как будто она была вовлечена в следующий этап своей жизни не больше, чем часть их багажа.

' Вам не нужно ничего делать — обо всем позаботились. Посол уже закрыл посольство и уехал в Париж. Фаупель остался временным поверенным в делах, что, по-моему, неудачный выбор, хотя никто этого и не сделал. Моя родословная делает меня таким же подходящим для этой должности, как и он.

Он сделал паузу, чтобы Виви согласилась, но она была слишком потрясена скоростью развития событий, чтобы сделать что-то большее, чем тупо уставиться на него. Его тон становился все более язвительным, когда он продолжил.

' Как бы то ни было, мы летим с Фаупелем в Бургос, оплот националистов. Пытаться проехать туда через линию фронта слишком опасно, но, к счастью, Кристиан вернулся в город и предложил стать нашим пилотом из Барахаса. Может быть, он вызовет на твоем лице больше улыбки, чем я.

Виви едва запомнила имя своего брата; он больше не был ее приоритетом. ' Я должна послать за Карлотой. Она дома — я сказала ей взять выходной. Я сам схожу за ней.

Ей нужно было знать, что Карлота в безопасности. Ей нужна была ее помощь, чтобы придумать план, который удержит их обеих в городе. Она была так поглощена собственными заботами, что забыла, как управлять Ханнесом, и его реакция совершенно сбила ее с толку.

' Почему ты хочешь это сделать? Она же не собирается ехать с нами.

Виви замерла, когда он нахмурился, глядя на нее, но охвативший ее холод длился всего мгновение. Он растаял, когда в ней взревела ярость.

Я ненавижу тебя. Я никогда не прощу тебе этого.

Это было чудо, что она не выплюнула эти слова, но даже сказала про себя, что они были правдой. Виви никогда раньше не испытывала ненависти к своему мужу. Она презирала его убеждения. Она устала от его высокомерия. Она снова и снова сравнивала его с Эмилио и находила его желанным во всех отношениях. Она чувствовала гораздо больше вины из-за того, что влюбилась в другого мужчину, чем он когда-либо чувствовал из-за того, что спал со своей любовницей. Но она не испытывала к нему ненависти, пока он

— Что значит "она не поедет"? Ханнес, она открыто работала на нас. Если здесь так опасно, как ты говоришь, она не может остаться — она станет мишенью! Неужели вы можете так дешево ценить ее жизнь?

Покачивание головой Ханнеса сказало Виви все, что ей нужно было знать. Его вздох: 'Боже милостивый, какая суета' — просто подтвердил это. Ему было все равно; он не понимал, почему от него этого ожидали. Для него не имело значения, что молодая женщина, оставленная в зоне боевых действий, может легко погибнуть, если на охоту выйдут не те мужчины. Карлота была испанкой — она не входила в его планы. Он продолжал говорить о Бургосе и о том, насколько полезным будет тесный контакт с Франко для его карьеры, как будто Виви ничего не говорила. Она внезапно вернулась на свою свадьбу, с ужасом наблюдая, как зарезали невинного человека, в то время как ее новоиспеченный муж смотрел на это так, словно ничего важного не происходило.

Они все одинаковы. Любой, кто не 'один из нас', не имеет значения; они одноразовые. Они заслуживают того, чтобы их убрали.

Они.

Она думала о дипломатах, подражавших Геббельсу, о членах партии, рабски следовавших жестокому антисемитизму Гитлера; она думала о своем муже. Но Кристиан тоже принадлежал к этому племени. И он был последним человеком, которого она хотела бы видеть, особенно в форме пилота.

'Это был немецкий самолет и немецкий пилот. Это был немец, который намеренно сбросил те бомбы на дома мирных жителей и убил наших женщин и наших детей. Нам нужно его имя; нам нужно, чтобы он был в списке подозреваемых, но никто не может узнать, кто он такой. Все, что нам нужно, — это орел, нарисованный на носовом обтекателе самолета.

Эмилио и каждый лоялистский боец были одержимы пилотом, который вызвал такие разрушения в Мадриде своей смертоносной октябрьской бомбардировкой. Все они хотели, чтобы его застрелили. Они все хотели славы, убив его. За неимением имени они окрестили своего дьяволаЭль — Агила —Орел — из-за тотема, нарисованного на его самолете.

А орел всегда был любимой птицей Кристиана...

Виви изо всех сил пыталась выбросить эту информацию из головы, когда впервые услышала это прозвище, хотя и убедила себя, что оно ничего не значит. Она говорила себе, что для пилотов должно быть обычным делом использовать птицу в качестве своего талисмана и что орел был очевидным выбором. Она говорила себе, что каждый пилот, прошедший квалификацию в ВВС Геринга — и прошедший тайную подготовку в России, как это делал Кристиан — , вероятно, был обучен таким же высокоразвитым навыкам пилотирования, даже если они казались уникальными для лоялистов. Она говорила себе, чтоЭль-Агилоймог быть любой из сотни мужчин или больше, а прозвище было совпадением. Она знала, что ее добрый, любящий брат не был способен совершить такое злодеяние.

Но чего она не сделала, так это не призналась Кристиану в своих страхах. Или не рассказала Эмилио правду о Кристиане.

Мой брат — нацистский летчик — возможно, мне следовало упомянуть об этом.

Слова были невозможны; время для их произнесения ушло. Эмилио рассказал ей о своей жизни в подвале; Виви рассказала ему кое-что о своем прошлом в музее изящных искусств. Тогда между ними была честность — это был бы подходящий момент, чтобы рассказать, что у нее есть брат. Чтобы лишить ее мужества и признаться, что он служил в легионе "Кондор" — недавно организованном подразделении люфтваффе — летал с неоперившимися военно-воздушными силами Франко и тренировал их. Она этого не делала. Она сожалела об этом. У нее был непреодолимый страх, что правда разорвет ее и Эмилио надвое. Он обрушит на нее бомбежку. Ее слова: "Кристиан не имеет к этому никакого отношения, он не способен быть таким бессердечным' — ничего бы не значили. Или ярость Эмилио попыталась бы разрушить ее уверенность, а Виви не смогла бы этого вынести. Она не хотела, чтобы один мужчина, которого она любила, выискивал недостатки в другом, особенно потому, что недостатки можно было найти.

Он хладнокровный, твой брат. Если ты поцарапаешь его достаточно глубоко, то наткнешься на металл.

Она не могла вспомнить, какая девушка с разбитым сердцем прошипела это — после беспечного ухода Кристиана, когда он был моложе, их осталась целая вереница, включая не одну из ее подруг. Кристиан — как и Ханнес — всегда был очаровательным, и он использовал это обаяние, чтобы увлечь любого, кто был им ослеплен. Но теперь Виви была старше и знала, что быть очаровательной не обязательно хорошо.

Но от этого до Эль-Агилы еще далеко.

' Ты меня слушаешь, Виви? Я пытаюсь объяснить тебе, что нужно упаковать. Почему ты всегда погружаешься в сон в самые неподходящие моменты?"

Виви взяла себя в руки, когда поняла, что Ханнес начал кричать на слуг, а также на нее, чтобы она начала раскладывать чемоданы. Несовершенства Кристиана остались на потом; как иЭль-Агила.Сейчас важно было спасти Карлоту и ее саму. Что означало, что она должна была сосредоточиться на — и противостоять Ханнесу.

' Я не сплю; я думаю о том, что ты сказал. Мне жаль, что ты думаешь, что я поднимаю шум, но для меня это важно. Я никуда не пойду без Карлоты; я не брошу ее здесь. И ты можешь кричать на меня сколько угодно, но я этого не сделаю.

Это была авантюра. У нее не было никакого плана на случай, если он откажется, кроме как уйти, и она сомневалась, что это сработает дольше, чем то время, которое ему потребуется, чтобы догнать ее. Облегчение, когда Ханнес выругался и рявкнул: "Хорошо, оставь ее себе, мне все равно", было настолько сильным, что Виви на краткий прекрасный момент поверила, что остальные его планы относительно нее рухнут так же легко, и ей удастся остаться в Мадриде.

Они этого не сделали.

Ханнес был слишком зол на то, что он назвал еедерзостью, чтобы снова перечить. Он почти не выпускал Виви из виду. Он не давал ей заснуть до рассвета, разбирая их вещи. Он организовал машину, чтобы забрать их до рассвета, и отправил отдельную за Карлотой. Он не дал Виви ни минуты перевести дух; он заставил день плясать под свою дудку.

Когда они добрались до

И уезжаю, не зная, вернется ли она когда-нибудь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

НОЯБРЬ 1936 ГОДА, БУРГОС

' Слава Богу, у вас на самолете нет нарисованного орла. Вокруг этой эмблемы ходит так много слухов, что я боялся увидеть ее где-нибудь рядом с вами..."

Виви подняла свой бокал и наблюдала, как Кристиан, который не воспринял ее вспышку в аэропорту всерьез, присоединился к еще одному лояльному тосту за Франко. Ранее на той неделе фюрер официально признал националистов законными правителями Испании, и весь день был отдан празднованиям, которые удачно проигнорировали продолжающееся сопротивление в Мадриде.

Виви уже несколько часов была на ногах; ее щеки болели от улыбки. День начался с парада по Бургосу во главе с Вильгельмом Фаупелем, который, к большому неудовольствию Ханнеса, присвоил себе титул посла, хотя официально его и не получал. Кульминацией стал военный салют сияющему генералу, который теперь носил титулЭль Каудильо, фразу, которую никто не мог толком перевести на немецкий, но, похоже, она означала "военачальник" или " военный диктатор". И ужин, которым должен был завершиться день, длился даже дольше, чем бесконечные речи Франко, поскольку самозваный суд города, состоявший из новоиспеченных фашистов Испании и более опытных немецких, из кожи вон лез, чтобы доказать, кто ближе всех стоит к ухуЭль Каудильо.

Но мой брат привлекает не только его внимание; он завоевал восхищение Франко. Он любимый рыцарь этого фиктивного двора.

Именно то, что Кристиан мог бы сделать, чтобы завоевать эту честь, не переставало придираться к Виви. Не то чтобы она просила его об этом. Вместо этого она поблагодарила его за то, что он был их пилотом в Барахасе, неуклюжим заявлением об eagles, на которое он ответил пренебрежительным: 'Это пассажирский самолет, глупышка. Никто их не украшает. Мы приберегаем наши художественные навыки для бойцов', - это заставило ее почувствовать себя ребенком. И прокомментировал циркулирующие по городу пугающие слухи, которые он проигнорировал.

Или, возможно, мои нервы настолько натянуты, что мне повсюду мерещатся монстры, и он действительно не понимал, о чем я говорю.

Виви опустилась за стол вместе с остальными гостями, когда тост подошел к концу. Она была совершенно измотана; она не могла уснуть. Ее преследовали кошмары с тех пор, как они выехали из Мадрида в аэропорт и ей сказали, что город стоит на коленях.

' Вся Аточа в огне, включая больницу Сан-Карлос. Лавапьес тоже охвачен пламенем, и пожары распространились так далеко вверх по Калле-дель-Леон к площади Пласа-дель-Анхель, что Соль находится под угрозой. Один сильный ветер — и все это вонючее месиво взлетит на воздух.

Их водитель был рад поделиться последними отчетами; он ликовал. Виви сидела на заднем сиденье машины, жалея, что рядом с ней нет Карлоты, которая помогла бы справиться с потрясением, и стараясь не раскачиваться от страха, пока они с Ханнесом обменивались шутками по поводу катастрофы. Каждое название, над которым они смеялись, было местом, где мог быть Эмилио; все они были местами, к которым он бежал, чтобы предложить помощь. Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной, как в том путешествии. Или когда самолет взлетел и ей пришлось оставить его Бог знает в какой опасности, когда охваченные огнем улицы растекались под ними, как лава.

К тому времени, как они прибыли в Бургос, Виви совсем онемела, так что она едва освоилась в своем новом доме. И когда на следующий день Ханнес повез ее и Карлоту на экскурсию, она пожалела, что не сбежала. "Бургос" был гимном Франко, националистам и фашизму. Каждое здание — от средневековых входных ворот до готического собора, от бесконечных парадов церквей и монастырей, заполнивших город, — было фестивалем воинственных знамен. Красно-желтый флаг Испании, на владение которым претендовал Франко. Красно-черный флаг с завязанным узлом пучком стрел, который когда-то был эмблемой католических королей страны, а теперь стал и его эмблемой. Флаги со свастикой развевались над захваченными немцами офисами. Не осталось ни одного балкона или колонны без украшений. В конце концов, все, что могла видеть Виви, — это море красной крови, пролитой Франко.

Она ненавидела Бургос так же сильно, как любила Мадрид. Он был полон суровых лиц и битком набит военной формой, в том числе немецкой. "ХайльГитлер" было таким же распространенным приветствием, как "Испанскаяарриба'. В каждом газетном киоске продавались экземпляры "Штюрмера" с его ужасными крючконосыми карикатурами, и повсюду к небу вздымались руки. Город также был — как Ханнес с большим удовольствием рассказал двум женщинам — местом казни. Согласно его последней одержимости цифрами, более тысячи лоялистов были казнены за несколько недель до их прибытия, и еще почти тысяча содержалась в переполненной городской средневековой тюрьме. Карлота при этих словах побледнела; Виви впервые увидела, как самообладание женщины дало трещину. Карлота впервые показала, что способна бояться.

' Мне слишком опасно оставаться, Виви. Я сражался при Толедо. Я сражался на баррикадах в Мадриде. Здесь так много солдат-националистов, что кто-нибудь может узнать меня, и у меня не будет ни единого шанса в этой змеиной яме, если это произойдет. Мне придется симулировать болезнь — вам придется отправить меня обратно в Мадрид, потому что вы боитесь, что я заразен. Я бесполезен для движения здесь, и я должен быть полезен ему".

Мне было трудно отпустить ее, но удержать было бы невозможно. Если бы Виви не нашла ей место в обратном самолете, Карлота сама бы приняла гораздо более опасные меры, чтобы улететь. И — хотя было некоторое облегчение от осознания того, что сообщение о ее местонахождении наконец — то дойдет до Эмилио, — также было тяжело услышать небрежные слова Ханнеса: "Если она вернется и исчезнет, я надеюсь, ты вспомнишь, что это твоих рук дело, а не моих".

Больше всего Виви боялась, что Эмилио и Карлота присоединятся к рядам исчезнувших. Количество их — арестованных лоялистов и членов их семей, чьи тела исчезли, — было единственным числом, которое Ханнес не смог точно определить. Единственный способ догадаться об этом — сосчитать опущенные головы и поспешно отведенные покрасневшие глаза. И все же Франко продолжал говорить о чуме сопротивления и необходимости чисток, а его верные

Виви уставилась на верхний столик, который был так же увешан флагами, как и улицы, и пожалела, что не может так же легко сбежать из Бургоса. Сам генерал нравился ей не больше, чем его город, и она ненавидела все, за что он выступал, хотя заставляла себя быть с ним такой же очаровательной, как Кристиан. Насколько могла видеть Виви, у Франко не было никаких отличительных черт характера, кроме его фанатизма, и он носил это как коронационный плащ. Она бы и вовсе держалась от него подальше, если бы Ханнес не отчаялся втереться в доверие к новой администрации и не решил, что семья фон Ромбергов — его лучший путь к власти.

'Франко нравится твой брат, а это значит, что он, скорее всего, тоже будет благосклонен к тебе, и это никак не повредит моей карьере, когда он станет полностью у руля. Он считает Фаупеля занудой, по крайней мере, так мне сказали. Если это правда — а так и должно быть; этот человек сух как стеклышко — и я произвожу на него впечатление, он мог бы оказать на Берлин любое влияние. Последнее, чего я хочу, — это чтобы меня призвали обратно на тот же уровень, который я занимал, когда меня послали сюда.

Призванный обратнобыл единственным стимулом, в котором нуждалась Виви, чтобы отбросить свои личные чувства и заискриться перед Франко. Быть изгнанным от Эмилио в Бургосе было достаточно плохо; быть изгнанным за сотни миль от него в Берлине было немыслимо.

' Что заставило тебя погрузиться в свои мысли? Если ты еще крепче сжмешь стакан, он разобьется. Кристиан внезапно оказался на сиденье рядом с ней, прогнав предыдущего пассажира прочь. — Это из-за тех “слухов”, на которые ты так загадочно намекала в аэропорту? Ты собираешься рассказать мне, что это было?

Виви поставила бокал с шампанским на стол и вытянула пальцы. Ее брат был одет в свою грифельно-голубую парадную форму, его галстук был безукоризненно завязан, светлые волосы безукоризненно уложены. Он выглядел так, словно сошел с плаката с призывом в Третий рейх. Она почти не видела его с тех пор, как они прибыли в город, и это было сделано специально. Теперь она задавалась вопросом, скажет ли он ей правду, если она расскажет ее ему.

' Я бы с удовольствием. Я хотел бы знать, что ты думаешь. Они были связаны со взрывом бомбы, который произошел в Мадриде в конце октября.

Она рассказала подробности так быстро, как только могла, притворившись, что источником был ее парикмахер, пока Кристиан потягивал бренди, и его глаза расширились.

Боже, что за история. Теперь, конечно, понятно, почему ты был так странно одержим орлами. И да, вы бы нашли множество истребителей, украшенных ими, если бы приехали сюда на авиабазу, я не могу этого отрицать. Но что касается остального, того, как вы описали налет?' Он покачал головой и поставил стакан. — То, что, по вашим словам, произошло, невозможно.

Невозможно— это было последнее слово, которого она ожидала услышать. Виви заставила себя разжать пальцы и спросила его, почему.

' Потому что для того, чтобы летать с такой скоростью и сбрасывать бомбы так близко друг к другу и так точно нацеливаться, потребовалась бы машина, а не человек, а такой машины еще не изобрели. Я здесь лучший пилот, и сомневаюсь, что даже я смог бы совершить что-то столь впечатляющее.

Он рассмеялся и покачал головой, когда она обратила на него полные ужаса глаза. ' Не смотри на меня так. Я сказал "впечатляющий" только потому, что, с точки зрения пилота, так оно и есть. Но я бы не стал этого делать, даже если бы мог — никто из нас не стал бы. Наши цели военные — зачем нам нападать на женщин и детей? В чем выгода, не говоря уже о чести?"

Он сделал паузу, как будто все еще пытался взвесить возможные варианты. ' Бомбы сбиваются с пути, это правда, и при этом они могут привести к ужасным жертвам среди невинных людей. Возможно, именно это здесь и произошло. Это самое очевидное объяснение, если этот рейд причинил тот ущерб, о котором вы сказали. Но мне действительно интересно, является ли то, что вам рассказали, на самом деле лоялистской пропагандой, и я действительно надеюсь, что вы не станете этому верить — они полны решимости изобразить нас животными. А что касается этогоперсонажаЭль-Агилы, который сводит с ума вашего парикмахера, я, честно говоря, не верю, что он настоящий. Я думаю, что он — миф. Но я поспрашиваю вокруг, если это успокоит тебя.

Затем его отозвали обратно к столу наверху, где Ханнес каким-то образом тоже нашел себе место.

Виви снова взяла свой бокал с шампанским, хотя сжимала его уже не так крепко."Невозможно"было нелегко слышать — это наводило на мысль, что Эмилио и другие бойцы были лжецами, а Виви просто отказывалась в это верить. Но от остального, что сказал Кристиан, было трудно отмахнуться, особенно после того, как он говорил так открыто. Бомбардировка вызвала ужасные разрушения — она никому не позволила бы это отрицать, но это также породило слухи, а слухи всегда усиливались при пересказе. Возможно, страх проиграть войну превратил врага в своего рода сверхчеловека. Виви понимала импульс, стоящий за этим. Она понимала, почему Эмилио и остальные поверили в это. Зацикленность на одном человеке делала борьбу личной; одного человека было легче ненавидеть, чем безликую армию.

Но ненависть не делает слухи правдивыми.

Виви на мгновение закрыла глаза и позволила себе вздохнуть. Кристиан был пилотом: он знал, чего можно достичь на самолете, а чего нет. Он не верил, чтоЭль-Агиламожет быть реальной, и у него было гораздо больше возможностей судить об этом, чем у Эмилио.

И если монстр ненастоящий, то он не может быть моим братом. Этого никогда не могло быть. Я позволил себе испугаться флагов и транспарантов; я забываю, кто он на самом деле.

Ее направила по ложному пути любовь к человеку, будущее страны которого было поставлено на карту, который завоевал право ненавидеть своих врагов и демонизировать их. Понятные опасения Эмилио выбили ее из колеи. Но это не означало, что она должна была сомневаться в своем брате. И уж точно это не означало, что она не могла любить обоих мужчин.

Виви наблюдала за Кристианом, увлеченным разговором с Франко, и жалела, что он не выбрал лучшую сторону. Многие качества, которые она любила

Она взяла у официанта еще один бокал и улыбнулась мужчине, сидящему напротив, который пытался привлечь ее внимание большую часть ужина. И она цеплялась за розовый оттенок, который окрашивал ее зрение, когда она смотрела на своего брата, и делал ее слепой к занавеске, за которой он прятался, к занавеске, сквозь которую, как он был полон решимости, она никогда не сможет заглянуть.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

АПРЕЛЬ 1937 года, МАДРИД

— Ты вернулся.

— Я вернулся.

Пять месяцев без единого слова. Пять месяцев ожидания и едва осмеливающейся надежды. И вот он здесь, вот они снова вместе в музее изящных искусств. Но, несмотря на весь блеск в его глазах, когда она вошла, и на все облегчение в его голосе, когда он увидел ее, Эмилио носил Мадрид как шрам. Его кабинет опустел, когда вошла Виви, но он не взял ее за руку и не поцеловал; он вообще не сделал ни шага ей навстречу.

Он был в аду, пока я играла роль жены дипломата и сидела за одним столом с его злейшим врагом.

Этого нельзя было сказать. Можно было бы сказать не больше, чем: "Мой брат — пилот, но он неЭль-Агила'. Или: "Я снова в Мадриде, потому что мой муж амбициозен, и Франко хочет, чтобы он был здесь, и потому что Франко понравился Ханнес, а я понравилась ему еще больше'. Время, проведенное в разных мирах, увеличило расстояние между ними; еще один слой секретов добавил еще больше. Виви пожалела, что не знает, как перепрыгнуть через оба препятствия и снова оказаться в его объятиях.

' Значит, немцы теперь не боятся воздушных налетов? Или тот факт, что франко еще не победил нас и город по-прежнему наш?"

Она не могла сказать, беспокоился ли он о ее безопасности или о том, что возвращение немецкой дипломатической команды сказало о ходе войны. Поэтому Виви вернулась к обмену информацией, который был более устойчивой почвой, и к тому, что она изначально обещала сделать для него.

'Возможно, Франко выжидает подходящего момента для Мадрида, ожидая, когда он рухнет сам по себе. И это правда, что воздушные налеты — это уже не та проблема, которая была раньше. Он пообещал, что не будет нападений на Саламанку или посольский район. И он предоставил нам отряд националистической гвардии для нашей защиты.

Она помолчала, прикидывая, сколько именно ей следует ему рассказать. Она прочитала отчеты, которые Ханнес оставил на своем столе в Бургосе, и Карлота заполнила пробелы. Даже принимая во внимание пропаганду, в которой обе стороны становились все более искусными, нельзя было отрицать, что гражданская война приняла еще более жестокий оборот.

Сотни националистов были вызволены из провинциальных тюрем и доставлены в столицу. Сотни из них были казнены в Аточе и в центрах смерти в южных пригородах. Лоялисты тоже были в не меньшей опасности. Рассвет принес с собой не только солнце — он принес еще один урожай их трупов. Они были разбросаны вдоль железнодорожных путей и основных автомагистралей. Жертвы патрулей ночных убийств, которые, как многие подозревали, действовали от имени той группировки, которая платила им больше всего. Закон и порядок были заменены самосудом в Мадриде и на остальной территории непокоренной Испании. Таким образом, Виви знала, что, если она расскажет Эмилио обо всех масштабах приказов Франко, она, по сути, подпишет смертные приговоры двум десяткам человек, и погибнет еще одна группа испанцев.

И если я не скажу ему, и он узнает правду от информатора, он никогда больше не будет доверять ни мне, ни Карлоте.

Она перестала притворяться, что у нее есть выбор. Она рассказала ему всю историю.

' Но люди, которых он нам дал, одеты не как его войска — на них знаки отличия лоялистов. И я полагаю, что их роль заключается в том, чтобы проникать в ваши ряды и шпионить за вами не меньше, чем в защите посольства. Карлота знает — это было первое, что я сказал ей, когда она вернулась к нам несколько дней назад, — но я хотел сам поделиться с тобой информацией.

Он позвонил так быстро, что Виви сомневалась, что кто-нибудь из секретной охраны будет на месте или жив до наступления темноты. Когда Эмилио положил трубку, он посмотрел на нее так, словно забыл, что между ними когда-либо было что-то еще, кроме сделок.

— Чему еще ты научился в Бургосе, что могло бы мне пригодиться?

Виви отказывалась видеть его ожесточенное лицо или слышать его ожесточенный тон. Все, что она могла видеть, это серые мешки под его глазами и новые морщины на лбу. Он владел ее сердцем — он мог очень легко разбить его. Она отчаянно хотела сказать ему это; она отчаянно хотела обнять его. Но у него также было гораздо больше жизней, которые нужно было защищать, чем у нее, и если все, чем она могла быть для него, пока бушевала война, было каналом передачи информации, то именно такой она и должна была быть. Она глубоко вздохнула и отбросила свои мечты в сторону.

' Что Франко привержен насилию и мести; что он считает себя участником Богом данного крестового похода. Что он устранит любого, кто встанет на пути его видения новой Испании, независимо от того, сколько испанцев это убьет, пока он ее не построит. Что он предпочел бы видеть Мадрид полностью разрушенным, чем оставаться в руках лоялистов. Он ненавидит этот город; он считает его средоточием зла, но он не потеряет здесь свои войска. Он будет продолжать осаду до тех пор, пока не будут перекрыты все дороги и не опустеют все склады, и если его гражданам придется уморить себя голодом, чтобы сдаться, он заставит их умирать с голоду. И у него есть для этого люди и техника".

Она сомневалась, что рассказала Эмилио что-то, чего он уже не знал, но ей было интересно, многие ли из его товарищей-командиров были такими же честными.

Он на

Виви покачала головой. ' Нет. Фюрер не оставит никаких перебоев в снабжении, которые могли бы привести Франко к союзу с Великобританией или Францией, а Испания является дымовой завесой для его более широких амбиций. Ханнес говорит, что у Гитлера есть свои планы, что он хочет вернуть земли в Австрии и Чехословакии, которые, по его мнению, по праву принадлежат Германии. И он также хочет однажды разбить Россию, если сможет это сделать. Ненависть к коммунизму является очень прочным связующим звеном — если Гитлер сможет что-либо сделать, чтобы обуздать российские амбиции, в том числе прекратить поставки самолетов лоялистам, как они это делали здесь, Западу будет все равно, каким влиянием он обладает в Испании".

Он снова ускользнул от нее, его взгляд затерялся в видениях полей сражений и подкрадывающейся тени поражения, его глаза наполнились болью. На это было невыносимо смотреть. Было невозможно притворяться, что она может отбросить свои чувства в сторону и позволить ему нести это бремя в одиночку.

' Я не одна из них, Эмилио. Я ушла отсюда, любя тебя; я вернулась, любя тебя. Ты — часть того, кто я сейчас. И я понимаю, что для нас сейчас неподходящее время, но не закрывайся от меня. Позволь мне помочь тебе перенести это, как я пытался сделать раньше. Не закрывай для меня свое сердце".

Он хватал ртом воздух, как будто пытался перезапустить свое тело. Когда он снова посмотрел на нее, его желание было таким сильным, что вспыхнуло у нее под кожей.

— Пойдем со мной.

Он протянул руку и обхватил ее. Его прикосновение было похоже на возвращение домой. Она не знала, куда он ее ведет. Ей было все равно. Она слепо последовала за ним.

' Ты сказал, что я — часть тебя. Если это правда, тогда ты должен увидеть, кто я. Вот оно. Это то, что наполняет меня с утра до ночи. Мой город, моя страна и то, какими они должны быть".

Он поднял ее в небо. В здание, которое было вывернуто наизнанку, его стальной каркас разлетелся осколками сквозь дыры от снарядов. Он провел ее по выщербленному паркету в лифт, который дрожал и дергался, как будто умирал, и выплюнул их на наблюдательный пункт, часовые которого исчезли по его кивку. Виви знала, где она находится — на крыше здания Telefónica, или какой-то его искаженной версии, самого высокого здания в Мадриде. С видом, который заставил ее переосмыслить город.

— Что ты видишь? — спросил я.

Эмилио стоял у нее за плечом, его дыхание касалось ее щеки бабочкой, когда он говорил. Виви оглядела пейзаж, расстилавшийся под ней, словно картина. Она могла видеть его красоту и уникальность так же ясно, как и он. Она могла видеть Сьерра-де-Гвадаррама, ее горы, отливающие синевой в послеполуденном свете, ее вершины, покрытые белыми снежными полями. Она могла видеть усаженный деревьями фасад Каса-де-Кампо. Серебристый изгиб реки Мансанарес, омывающий окраину города, и вокзал Аточа с крышей, похожей на перевернутый корпус, и рельсами, торчащими наружу, как корзина с распутанным вязаньем. Она могла видеть все знакомые места, которые ассоциировались у нее с Мадридом, но это было не все, что она увидела.

' Я вижу бой. Я вижу фронт.

Это тоже простиралось под ней. Траншеи пересекали разрушенную лужайку Кампо, как клубок змей с коричневой чешуей. Клубы серого дыма, которые опустили небо до уровня земли. Орудийные вспышки на расстоянии красивы, как фейерверк. Крошечные фигурки бегут навстречу друг другу, кувыркаясь, как рассыпанные крошки по одеялу для пикника. Машины скорой помощи с безошибочно узнаваемыми красными крестами, воющие сиренами во всех направлениях.

' Но вы сказали, каким должен быть город, а я не вижу людей, за которых ведется борьба. Я не понимаю, что на самом деле делает МадридМадридом.

Отвечая, Эмилио придвинулся ближе. Тело Виви инстинктивно подалось к нему, когда магниты снова заплясали между ними.

— Но они там — они не ушли. Они прячутся по подвалам, ожидая, когда все будет чисто. Они тоже в больницах, забинтованные и окровавленные, но не избитые, Виви. И в этом суть. Не избитые. Франко может бросить в нас все, что захочет; немцы могут поскакать к нему на помощь. Но мы поднимемся и высыплем из наших укрытий, и мы будем продолжать сражаться снова и снова. Потому что должна быть свобода, и должна быть надежда — не может быть только ненависти. И потому что я не позволю безумцам украсть наши жизни.

Она повернулась, когда его руки нашли ее талию. Она провела пальцами по его лицу, разглаживая шрамы и следы горя. Она прошептала: 'Я знаю тебя, и я с тобой', - пока его сердце не вернулось к ее сердцу. Они стояли там, пока солнце медленно садилось, сплетясь в объятиях друг друга. Вместе. В любви, независимо от поля битвы под ними и от сражений, которые еще впереди.

Готовы использовать любое время, которое им предложит будущее, даже если это время продлится не дольше, чем прогулка на крыше, мгновение и поцелуй.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

АПРЕЛЬ 1937 ГОДА, БУРГОС

Все привело к этому моменту. К этому испытанию. К этому убийству.

Ну, возможно, не все.

Кристиан вывел свой "Хейнкель" на взлетно-посадочную полосу и занял позицию во главе четырех других самолетов, находившихся под его командованием. Быть одним из шпионов Гейдриха вообще ни к чему не привело.

Кристиан ненавидел эту роль так же сильно, как любил быть пилотом — это был первый раз, когда он почувствовал скуку и поражение от задания. Тот первый год, когда он навещал Виви в Испании, был пустой тратой времени. Он слонялся по посольству и городским кафе, пытаясь прислушаться к сплетням, но все это занятие сбило его с толку. И личная сторона дела была не лучше. У его сестры и шурина не было ничего общего, и их брак был фикцией.

Ханнес был одержим собственными достижениями; Мадрид его не интересовал, и вместо этого он жил так, как будто все еще находился в Берлине. Виви влюбилась в свою новую страну и была полна решимости стать туземкой, что, к сожалению, включало в себя чрезмерно романтический взгляд на политическую ситуацию в Испании, насколько мог судить Кристиан. Кристиану не нравилось видеть ее несчастной, и безрассудная жилка, которую она, казалось, обнаружила, не предвещала ничего хорошего. Последнее, в чем он нуждался, — это в сестре,

А теперь пришло время моего лучшего вызова на занавес.

Кристиан завершил технические проверки и начал глубоко дышать, подготавливая свое тело, прокручивая в голове свои предыдущие успехи, чтобы подготовить разум. Их было много. Испания была триумфатором с того момента, как Геринг призвал его к действию и отправил в Тетуан в испанской колонии Марокко, чтобы помочь переправить первые войска Франко в Севилью. Кристиан летал на своем переделанном "Юнкерсе" два или три раза в день между двумя базами, урывая между ними несколько часов сна. Полеты были изнурительными, войска боевыми и нервными. Но он и его товарищи-пилоты продолжали идти вперед, пока не повели в бой более четырнадцати тысяч человек и они не стали героями Франко.

Он наслаждался репутацией, которую приобрел, выполняя большинство заданий из Марокко, но это был только первый шаг. Второй шаг был сделан с созданием легиона "Кондор" и настоящими боевыми действиями. Теперь он совершил столько бомбометаний, что его "Хейнкель" казался продолжением его тела. И настоящей радостью было то, что он больше не бил из своего оружия по макетам мишеней, как это было в Липецке; вместо этого он и его эскадрилья внесли реальный вклад в ход войны. Они стерли с лица земли город Бадахос на границе с Португалией, чтобы националистические силы могли захватить его. Они разбомбили Ирун на крайнем севере и выгнали тысячи перепуганных мирных жителей из Испании во Францию; они скосили еще тысячи, когда те бежали из Малаги в Альмерию на крайнем юге. Кристиан пролетел на своем самолете над всей территорией Испании и уничтожил выбранные для него цели, не интересуясь людьми внизу. Он был такой же частью своей машины, как дроссель и педали руля направления, а также взрывчатка, заложенная под фюзеляж. Каждая миссия приводила его в восторг, но его величайшим достижением на сегодняшний день было то, которое началось как пари.

' Никто не может этого сделать. Никто не сможет разместить двенадцать бомб так близко друг к другу, тем более на большой скорости. Это невозможно.

Никтоиневозможнобыли красными флажками, гораздо более опасными, чем мог бы размахивать любой матадор. Кристиан подсчитал шансы, признал, что они, вероятно, были против него, и все равно принял вызов, ухмыляясь, когда ставки начали расти. В день атаки он отсалютовал безоблачному голубому небу, похлопал по нарисованному на носовом обтекателе орлу на удачу и уничтожил все точки на карте. Он приземлился обратно в Бургосе с сияющей репутацией, когда слухи о его извращенном таланте уже заполонили разрушенные улицы Мадрида, думая, что он совершил лучший полет в своей жизни. Но он этого не сделал.

Он летал на генеральной репетиции.

'Это была победа настоящих испанцев. Вы выжгли раковую опухоль в сердце нашей страны. С этого дня ты не только немец, но и испанец".

Кристиан улыбнулся, когда Франко приколол серебряный крест к своему пиджаку и поклонился, как будто действительно верил, что считаться испанцем — большая честь. Но на самом деле он не обращал внимания ни на радостные возгласы, ни на оглушительные хлопки — его голова все еще витала в облаках.

Герника. Он никогда не слышал об этом маленьком городке в северной провинции Бискайя до того, как его послали атаковать его. Согласно отчетам брифинга, которые он быстро просмотрел, это было место, важность которого полностью зависела от того, с какой стороны стоял наблюдатель, и это было не то, что его заботило.

Для Франко этот город был символом всего, что он ненавидел в лоялистах. Она была независимой и сепаратистской; у нее были язык и культура, которые отличали ее от остальной Испании. Для жившего там баскского народа Герника с ее древним дубом, под которым проводились городские собрания за сотни лет до того, как появилась какая — либо мысль о единой стране, была символом их свободы и самобытности. Герника, или так казалось, содержала в себе гораздо больше противоречивых эмоций, чем могла вместить. Что больше не имело значения, потому что Герники больше не существовало.

' Как это выглядело, когда горело? Опиши мне.

Франко все еще сжимал бокал с вином, из которого едва сделал глоток с тех пор, как начался праздничный ужин. В чем — то он напоминал Кристиану фюрера — преданный своей стране и безжалостный в достижении своих амбиций, замкнутый с незнакомцами и монашеский в своих привычках. Но на этом сходство заканчивалось. Гитлер был, в глазах Кристиана, притягательным и харизматичным человеком. Франко, напротив, был гораздо более свинцовым созданием, легко ослепляемым людьми, с чьей храбростью, интеллектом или страстью он не мог сравниться, и отчаянно желал погреться в лучах их славы. И — с тех пор как ему рассказали подробности теракта в Мадриде — одним из мужчин, которые ослепили его, был Кристиан.

' Я мог бы это сделать. ' Кристиан вытянул свои длинные ноги, а глаза Франко заблестели. 'Я мог бы рассказать вам, как выглядит взрыв на переполненной рыночной площади сверху. О том, как дым и пыль поднимаются в воздух, окрашенные в розовый цвет кровью и алый — огнем. Я мог бы рассказать вам, на что это похоже, когда эти костры оживают и языки пламени находят друг друга, когда они превращаются из ручейка в неудержимый поток. Но на самом деле это не то, что ты хочешь знать.

Он остановился и улыбнулся, в то время как Франко, у которого чуть не текли слюнки, по — совиному моргал, глядя на него.

Что ты хочешь знать, так это каково это. Развязать ад. Обрушить ужас с небес. Превратить ничем не примечательный день в кошмар.

Кристиан снова сделал паузу. Франко смотрел на него так, словно тот владел тайнами Вселенной. Он понизил голос, так что генерал был вынужден наклониться ближе.

'Никто не знал, что мы придем — в этом прелесть любого рейда, и сегодня он был выполнен идеально. Это тот момент — в воздухе, все еще незамеченный, ожидающий нападения, — когда ты чувствуешь, как в тебе нарастает сила. Потому что к тому времени, когда они услышат грохот и начнут звонить в колокола

Он сделал вторую паузу. Он позволил Франко забраться в кабину рядом с собой.

Ты летишь обратно на гребень этого рельефа еще быстрее, со своими бомбами, пулеметами и своей мощью, и вот наступает тот момент. Когда твоя кровь вспыхивает. Когда ты вычеркиваешь из жизни всех этих маленьких, несущественных людей.

— И на что же тогда это похоже?

Франко поставил свой бокал, прежде чем выронил его. Его голос дрожал. Он полностью отключился от остального зала.

Теперь я могла попросить его о чем угодно. Я мог бы попросить его загадать три желания, и он бы тут же даровал мне любое богатство, какое я пожелаю, и дал бы мне еще три.

Это была заманчивая мысль, но Кристиан предпочитал придерживать награды до тех пор, пока они не понадобятся, а прямо сейчас ему ничего не было нужно. У него уже был новый правитель Испании на ладони; он уже вложил долг в банк. Поэтому вместо этого он улыбнулся и дал Франко ответ, от которого его лицо засияло так же ярко, как одна из его любимых медалей.

— Как бог,Каудильо. Как бог, единственная цель которого — летать ради тебя.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ИЮЛЬ 1938 ГОДА, КАТАЛОНИЯ

Он не остановится, пока все до единого из нас не будут мертвы. Пока не останется ни единого голоса, способного восстать против него. Герника должна была предупредить нас, если уж ничего другого не произошло, что у Франко нет души.

Так оно и было, но это не означало, что Эмилио или его люди могли прекратить сражаться. Герника была одним адом на земле, Эбро — другим, и, несмотря на угрозу, все еще нависавшую над Мадридом, битва за реку на северо-востоке Испании требовала каждого человека. Даже если у этих людей были разбиты сердца.

Атака на Гернику пробила брешь в рядах лоялистов, которая была слишком глубокой, чтобы ее можно было залечить. С момента разрушения города прошло пятнадцать месяцев, а официально этого никогда не происходило, или — если и было — это было вызвано тем, что лоялисты сожгли свои собственные и солгали об этом. Франко приказал опечатать это место на пять дней после взрыва и очистить его от трупов, прежде чем международные журналисты или Красный Крест смогут приблизиться. Но истории просачивались наружу, и образы, которые собирались вокруг них, продолжали всплывать у лагерных костров и за столами в столовой. Это отражалось в опущенных глазах и внезапных паузах, заполнить которые ни у кого не было сил. И в кошмарах, всегда в кошмарах мужчин.

Если бы не бык, ревущий по рыночной площади, обезумевший от пламени, превратившего его тело в колесо обозрения, то это был взрыв, похоронивший сотни горожан под раскаленными кирпичами. Или женщины, которые продолжали идти, потеряв рассудок, с горящими волосами. Или дети, которых уносило в воздух, как семена одуванчика. Или сточные канавы, обагренные кровью. Как бы ни пришли демоны, история никогда не менялась: в Гернике произошло жестокое и непростительное убийство.

И это нанесло рану по всей моей стране, которая будет гореть вечно, если мы не уничтожим врага здесь и не отомстим.

Эмилио был не единственным, кто это почувствовал — ощущение, что именно это сражение могло переломить ход войны. Потому что, несмотря на все победы, одержанные националистами, лоялисты, наконец, осмелились надеяться, что они больше не сражаются в одиночку. Гитлер начал открыто поигрывать мускулами. Он аннексировал Австрию. Ходили слухи, что он собирался предпринять такую же попытку в отношении Чехословакии. Ходили слухи, что надвигается новый всемирный конфликт, который может снова охватить целые континенты.

' И это может сыграть вам на руку, если то, что я слышу в посольстве, правда. Франция и Великобритания проснулись: они не хотят, чтобы фашистская Испания присоединилась к фашистской Германии и Италии. Одна из них могла бы выступить и предоставить вам необходимые ресурсы".

Виви оказалась права на этот счет, даже если никто из других командиров не доверял ее информации. Франция вновь открыла свои границы и отправила тысячи тонн военной техники лоялистской армии. Это позволило провести призыв, в результате которого была создана почти дюжина новых и хорошо укомплектованных дивизий.

Если мы только сможем продержаться, пока Европа не примет решение в нашу пользу,стало последним боевым кличем.Союзники наступают, превратилось из желания в веру, достаточно сильную, чтобы подтолкнуть измученных людей обратно в бой. Виви была единственной, кто советовал соблюдать осторожность. Она была единственной, кто указал на то, что за первой партией из Франции не последовала вторая. Она всего лишь повторяла то, что тоже слышала в посольстве: что союзники могут дрогнуть, что они могут уступить Гитлеру в попытке остановить более масштабную войну. Что они могут позволить ему беспрепятственно войти в Чехословакию. И только Эмилио слушал ее.

И даже тогда...

Он перестал осматривать горизонт в поисках последней позиции противника, сел на камень и начал расшнуровывать ботинки. Они были постоянно влажными из-за толстого слоя грязи, покрывавшего берега реки, и всех тех часов, которые он провел, пробираясь по мелководью, оценивая безопасные места переправы. Теперь, когда солнце перевалило за свой пик и небо затянуло тучами, шансов на то, что они высохнут, было очень мало, но ему нужен был предлог, чтобы присесть на минутку. Поразмыслить над той болью, которая былаи даже тогда...

Эмилио любил Виви всем сердцем — в этом он не сомневался. Месяцы, которые они провели порознь, научили его тому, насколько глубоки были его чувства, не меньше, чем часы, проведенные ими вместе. Этому его научил и момент, когда слишком близкий взрыв едва не оборвал его жизнь. Но Эмилио не знал, доверяет ли он ей, и не мог вытащить эту занозу.

Потому что ты не позволяешь себе. Потому что есть часть тебя, которую ты не можешь или не хочешь отпустить. Та, которая делит мир по классам и богатству и превращает его в черное и белое. Которая думает, что те ее части, которые на самом деле не имеют значения — ее страна и ее деньги — однажды станут единым целым. Не

Карлота считала опасения Эмилио беспочвенными, и, возможно, так оно и было. Не то чтобы Виви когда-либо говорила или делала что-то, что давало бы ему основания подозревать ее.

Или, во всяком случае, ничего конкретного.

И вот оно снова, придирка. Пелена, навеянная кратким колебанием, едва заметным изгибом ее губ; искорка в уголке глаза, заставившая ее отвести взгляд от него. Замечен однажды после "Герники", когда он спросил ее, действительно ли она понятия не имеет, кто такойЭль-Агила. Заметила снова, когда он спросил ее, кто тот очень светловолосый и очень похожий на немца мужчина, заставивший ее улыбнуться на заднем сиденье мельком замеченной дипломатической машины. Краткость — или уклончивость — ее ответа "Нет, не знаю" и "Никого особенного", когда она ответила на это, помешала ему спросить: 'Ты уверена?' и 'Он был твоим братом?"

Я должен был подтолкнуть ее, как подтолкнул бы любого другого.

Но Виви не была никем другим — у нее была целая жизнь вне его, о которой он не хотел знать. Хотя это не мешало ему задаваться вопросом, почему именно Карлоте пришлось сказать ему, что у Виви есть брат, который был летчиком-истребителем. Это не мешало ему гадать, сколько еще секретов она хранит.

Мне не нравится, когда то, кем я должен быть в моем немецком мире, угрожает тому, кем я являюсь в нашем. Я не хочу, чтобы эти два мира соприкасались.

Эмилио вытер тряпкой ботинки изнутри, когда солнце выглянуло из-за серых облаков. Он и забыл, что она это сказала. Он забыл, что она сказала ему, что ей стыдно за Виви, которая на словах служила Рейху. Что она была самой собой, тем человеком, которым хотела быть, только когда была с ним. Он забыл, каким счастливым и доверчивым это заставляло его чувствовать себя. И это счастье, несомненно, означало, что Карлота была права. Виви была подарком, она была драгоценна, и он так боялся того, что это могло означать, что продолжал искать неприятности, причины, чтобы оттолкнуть ее.

И делать это — накануне битвы, которая может разлучить меня с ней навсегда — вместо того, чтобы вспомнить, кто она для меня на самом деле, — глупая игра.

Неудивительно, что Виви не рассказала ему о Кристиане — она держала немецкую сторону своей жизни при себе, и это включало любые подробности о ее семье, кроме кратких упоминаний о Ханнесе. По словам Карлоты, брат редко бывал в Мадриде, и она не думала, что они с Виви были близки.

Эмилио зашнуровал ботинки и встал. У него не было времени тратить его на поиски проблем или боли, когда он уже был окружен полным их взводом.

Он спустился к берегу реки, туда, где она была менее заросшей сорняками, менее вялой, и его внимание привлекли заросли розовых мальв, устроившихся в зарослях высокого тростника. Это была бессмыслица, он знал это. Эбро впадала в Средиземное море; она протекала далеко от Мадрида. Но он все равно сорвал букет колокольчатых цветов, бросил их в воду и остался наблюдать, пока они плыли по течению.

Он стоял там, пока последние лучи солнечного света танцевали на ряби, и один из его людей пошел искать его. Представляя Виви в Мадриде, ловящую цветы, прижимающую их к сердцу, шепчущую его имя. Представляя себя выжившим в бойне, которая разразится на болотах и в грязи в ближайшие дни. Отбрасывая свои сомнения; вдыхая ее. Видя себя живым и влюбленным и возвращаясь, наконец, домой, к своей Виви.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

МАЙ 1939 года, МАДРИД

' Все кончено. Это свершилось. Мы выжили.

Слова, повторяемые с потрясением, облегчением и радостью в те первые несколько дней, когда война, разрывавшая Испанию на части в течение трех кровавых лет, наконец закончилась, независимо от того, по какую сторону баррикад находился говорящий.

В конце концов, как и предсказывали Ханнес и Кристиан, националисты одержали победу численностью. Так же как и лучшее снаряжение и лучшая тактика, более надежное снабжение продовольствием на оккупированных территориях, что завоевало сторонников Франко, и отказ допустить такого рода междоусобицы, которые ослабили лоялистское руководство. Не то чтобы кто-то размышлял о причинах победы или поражения, когда известие о безоговорочной капитуляции лоялистов достигло Мадрида в последние дни марта 1939 года. Люди вышли на улицы, когда осада была снята, надеясь, что свежий ветерок, пронесшийся по городу, принесет в него надежду на исцеление. Они вышли, благодаря Бога за то, что остались живы.

Но облегчению и радости было суждено продлиться недолго для слишком многих; им было суждено стать не более чем краткой паузой в страхе. Потому что надежда на исцеление была верна только для одной стороны.

' Все кончено. Дело сделано. Они заплатят.

Эта мелодия звучала громче всех в Бургосе и в посольстве Германии. Под эту мелодию националистические силы прошли маршем, когда вошли в Мадрид. Но единственным человеком в приветственной делегации, который слышал ужас, которыйпэйкричал громче, чем приветствия, была Виви.

' Извините, у меня болит голова. Мне нужно идти, если я хочу быть вам чем-нибудь полезен на сегодняшнем приеме.

Виви не дала Ханнесу возможности поспорить с ней или спросить, как, черт возьми, она собирается найти дорогу домой сквозь переполненную толпу. За время своего замужества она поняла, что простая отговорка, к которой быстро прибегают, срабатывает лучше, чем сложные объяснения. Также не было ложью, что у нее болела голова от стояния и безжалостного солнечного света, не говоря уже о ее отвращении к безжалостным аплодисментам — то, что ей было больно, было написано на ее бледном лице, даже если это не было настоящей причиной ее ухода.

Первое вступление Франко в завоеванный город было в значительной степени символическим мероприятием, совершенным перед специально подобранной толпой и измученным и сбитым с толку городом. Его парад победы, напротив, был настолько близок, насколько генерал мог приблизиться к коронации.

Церемония началась в девять часов утра, когда Франко восседал на задрапированной флагом трибуне на площади Кановас-дель-Кастильо в окружении правительственных чиновников и своих фаворитов. Виви, Ханнес и другие приглашенные высокопоставленные лица, которые сидели на ярусе скамеек напротив специально построенной церемониальной арки, должны были занять свои места почти на два часа раньше. К полудню Виви захлопала

Добропорядочным испанским семьям был нанесен неисчислимый ущерб. Тысячи жертв взывают к справедливости, и эта справедливость восторжествует. Каждое преступление, совершенное так называемыми лоялистами, будет расследовано; каждый подозреваемый будет наказан. И найти и выдать этих нечестивых мужчин и женщин будет долгом всех порядочных испанцев.

Каждая речь была посвящена той же теме, что и у Франко: только националисты были честны; только националисты заботились о стране, которую развалил их переворот; только им можно было доверить Испанию. Виви прислушивалась к стуку в ванне головой и сердцу, вращающемуся, как масло в маслобойке.

Угроза вызвала у нее тошноту от страха за Карлоту; она вызвала у нее тошноту от страха за Эмилио. И ложь вызвала у нее тошноту больше всего.

Как будто Герники и не было. Как будто не было бомбардировок, которые привели к покорности Мадрид и остальные города Испании. Казалось, что все массовые убийства, оставившие след несчастий по всей стране, были совершены одной стороной, и у националистов не было ни единого пятнышка крови, чтобы запятнать свои руки. И Виви знала, что это будет историей будущего. Не будет ни примирения, ни поиска исцеления. Франко твердо возложил вину за всю гражданскую войну на плечи лоялистов и поклялся отомстить каждому мужчине, женщине и ребенку, которые хотя бы улыбнулись тому, что теперь было не под тем флагом. Он ознаменовал конец войны, пообещав развязать новую волну террора, которая, как боялась Виви, сметет Эмилио с лица земли.

Приближалось военное положение. Приближались расстрельные команды, спровоцированные правительством. Обновленное немецкое посольство было в восторге от решимости генерала очистить страну, которая теперь была твердо под его контролем. Приостановление судебных процессов и построение правовой системы на доносах, подозрениях и ненависти, запеченной в слове "другой', были языком, который немцы понимали. Ханнес говорил об 'охоте на крыс-предателей', как будто Франко ввел новый, слегка увлекательный вид спорта для элиты. За исключением того, что в нем не было ничего мягкого.

Виви воспользовалась копией ключа от офиса Ханнеса, которую она сделала, когда начала помогать Эмилио читать отчет за отчетом об обращении с заключенными лоялистами, и они заставили ее почувствовать себя физически больной. Шесть тысяч человек голодают в тюрьме в Гвадалахаре и подвергаются там систематическим казням. Еще тысячи содержатся в Сьюдад-Реале, в тюрьме, которая была построена на сотню человек. В оврагах и колодцах прятались тела, которые никто не осмеливался извлекать. Беженцы, лишившиеся последней надежды на спасение в порту Аликанте, были выброшены на обочину дороги или интернированы в концентрационный лагерь в Кампо-де-лос-Альмендрос без еды, крова или надежды на освобождение. Список зверств был бесконечным — не то чтобы Ханнес называл их зверствами в своих сопроводительных письмах, когда передавал подробности в Берлин. Он назвал каждый жестокий акт свидетельством того, насколько эффективно Франко восстанавливал Испанию.

Виви возненавидела его за это и использовала отчеты по своему усмотрению. Скопировав ключевые детали, отправила их в те немногие пункты, которым они с Карлотой все еще доверяли. Она понятия не имела, была ли эта информация полезной для сторонников лоялистов, которые были вынуждены уйти в подполье, или они просто усугубили бремя боли. Она не получала ответа от Эмилио неделями; она начала бояться, что больше никогда его не увидит. До сих пор. Пока короткое сообщение не дошло до одного из их верных владельцев магазина с адресом, временем и доказательством того, что он жив и будет ждать ее в тот же день, когда состоится парад победы. И ничто — особенно ложь Франко о новом светлом завтра — не удержит ее от него.

Покинуть парад было гораздо меньшей проблемой, чем присутствовать на нем, несмотря на то, что зрителей на тротуарах было человек полдюжины, а за ней могли следить силы безопасности Франко, которые повсюду видели предателей. Она знала эту игру так же хорошо, как и они, если не лучше.

Улицы вокруг площади и Ретиро теперь принадлежали Виви; как и большая часть Мадрида — последние два года она провела в качестве информатора лоялистов, изучая их под руководством Карлоты в качестве своей учительницы. Раз или два в месяц выскальзывала из дома в темноте, когда весь дом спал, более чем когда-либо благодарная за то, что ее деловой брак требовал отдельных спален. Проходя мимо ночных сторожей, которые охраняли собственность и скрывали свои лоялистские симпатии от немецких казначеев так же тщательно, как Виви скрывала свои собственные секреты.

Первые несколько раз, когда она это делала, это было ужасно.

Каждый малейший звук, который она издавала, крадучись по пустому дому, звучал как грохот пушки. Карлота двигалась в темноте, как призрак, Виви неуклюже плелась за ней, чувствуя себя большой и неуклюжей, как медведь. Она не могла вспомнить самое простое направление; она не могла вспомнить, как стать маленькой. В первую ужасную ночь она взвизгнула, когда кошка спрыгнула с подоконника и привела за собой сторожа. К счастью, он был одним из них. Во второй раз она слишком быстро и слишком открыто завернула за угол и столкнулась с полицейским, который принял ее за проститутку, но, к счастью, всего лишь потребовал солидную взятку. Виви перестала бы подвергать Карлоту такой опасности, если бы эта женщина не была бесконечно терпелива, если бы Эмилио не был пунктом назначения. И вот однажды ночью она внезапно научилась читать темноту; она перестала ее бояться, и тогда город стал принадлежать ей.

Теперь Виви была новым созданием, которого не узнали бы ни ее муж, ни брат. Она тоже научилась быть призраком, ориентируясь по ночным улицам, и их одиночество облегчало ее путь. Мадрид изменился так же сильно, как и она. С наступлением темноты он был вынужден научиться обходиться без света. Он был вынужден обходиться без оживленных ресторанов и кафе, запасов которых едва хватало, чтобы поддерживать их работу в течение дня. Бомбардировки в конце концов прекратились, но снаряды продолжали лететь. Отключения электроэнергии были необходимы для безопасности горожан и, к счастью, для Виви, а Карлота научила ее очень

Она знала, что следует избегать открытых пространств. Составить мысленную карту укромных мест, в которые она могла нырнуть, когда снаряд или тень оказывались слишком близко. Научиться насвистывать ноты, которые придадут нужный оттенок работе сторожа. И никому не доверять, потому что никому нельзя доверять ночью. Через три месяца после своего первого предприятия Виви могла бы проследить свой путь до Беллас Артес или до крошечной квартирки Эмилио в Лавапьесе с завязанными глазами и одна. Но она никогда не была в Лавапьесе при дневном свете — и не одевалась так элегантно, — что и намеревалась сделать сегодня, и это таило в себе новый набор опасностей.

От "плазы" до адреса, который прислал ей Эмилио, было десять минут ходьбы — здание на одной из узких улочек, сгрудившихся между его старой квартирой и сгоревшим остовом, который теперь был больницей Сан-Карлос. Виви намеренно взяла тридцать. Она крутилась, переворачивалась и удвоила ставку на себя. Она входила и выходила из магазинов, битком набитых памятными вещами ко дню парада, наблюдая через витрины, пока не убедилась, что за ней никто не следит. Она ни разу не ошиблась ногой, пока не дошла до угла Калле-де-лос-Трес-Пекес и не смогла пройти дальше по улице.

'Это то место, о котором я думаю сейчас, когда думаю о доме. Там лежит мое сердце".

Сейчас эти слова были такой же правдой, как и тогда, когда она впервые произнесла их, стоя, завернутая в простыню, у крошечного окошка в спальне Эмилио, глядя на маленький переулок, названный в честь давно пропавшего человека, который однажды подарил местному монастырю в праздничные дни трех рыбок. Почти два года тайных встреч. Никогда не проводили вместе больше часа или двух, никогда не проводили целую ночь. Иногда между ними были дни, иногда недели или месяцы. Скорее отменено, чем сохранено.

И каждая минута каждого из них для меня дороже бриллиантов.

' Это не то, к чему ты привык. Прости меня за это.

Эмилио стало неловко в первый раз, когда он провел ее под тесно расположенными многоквартирными домами и вверх по шаткой лестнице в несколько комнат, которые были такими маленькими, что могли бы поместиться в приемной посольства.

Он вздрогнул, когда она споткнулась и ее пальцы оторвали кусок штукатурки от влажной и облупившейся стены. Он извинился за все, что было в квартире, от продавленного дивана до оплывшей керосиновой лампы и закопченных окон. Виви почти не слушала. Она не смотрела; ей было все равно. Его дом был для нее дворцом. Она сказала ему это со смехом и нежно прикоснулась рукой к его губам, которые он поцеловал, а потом в его доме вообще ничего не имело значения, кроме того, что они были в нем. Маленькая квартирка стала их страной. Окно над кроватью было всем, что им нужно от неба. И сама кровать была...

Мой кусочек рая.

Виви огляделась по сторонам, но она была единственным человеком на улице. Лавапьес излился на празднование Франко, рабочие и бедняки, жившие там, были в ужасе от того, что их посадят в тюрьму за их лоялистские симпатии, если они не будут замечены своими не менее напуганными соседями, пришедшими на празднование. Она на мгновение закрыла глаза и прислонилась к стене, когда воспоминания об их встречах захлестнули ее.

Прижимать его к себе в тяжелые ночи. После Герники. После сокрушительного поражения Эбро. Когда для него это была битва за то, чтобы сохранить веру в дело, которое стоило жизни стольким его товарищам. Но обнимала его и во время "спокойной ночи", когда он рассказывал ей истории о своем прошлом, которые заставляли ее улыбаться тому счастливому маленькому мальчику, которым он был. Пикники на солнышке на усыпанных клевером лугах за Аточа. Аплодисменты канатоходцам и жонглерам на ежегодной ярмарке Святого Иоанна. Ел мамин миндальный пирог с ароматом корицы до тех пор, пока не был готов лопнуть. Не обращая внимания на то, что она хотела выслушать его и не приносить свои собственные, более сложные воспоминания в святилище, которое они создали.

И обнимать его по ночам, когда он обнимал меня и учил меня радости, которую одно тело может принести другому, и тому, каким может быть тело.

Виви открыла глаза, ее щеки зарумянились, когда воспоминание о тех часах захлестнуло ее с головой. Краткие и все более редкие визиты Ханнеса в ее спальню никогда не производили на нее никакого впечатления, кроме неловкости самого акта. Разве что сказать ей, что она хочет большего. А потом был Эмилио, и это было еще не все.

С первого мгновения, когда их губы встретились, она поняла, что какая-то часть ее все еще спит. Тогда она поняла, что занятия любовью с ним будут совсем другим приключением. Чего она не знала, так это глубины удовольствия, которое он мог бы ей предложить, или того, какое наслаждение она могла бы ему доставить. Она назвала его своим фокусником в их первую ночь вместе, и ничто не омрачило волшебство, которое они создали между собой.

И я буду бороться за то, чтобы это было правдой, каждым вздохом, что бы мир ни противопоставлял нам. Я никогда не перестану выбирать его.

Звук шагов внезапно вывел Виви из транса. Лавапьес был гораздо больше, чем комната, где процветали мечты, и находиться в нем было небезопасно. Она прижалась к стене и осторожно огляделась. Не было ни тени; никого не было видно, но это не означало, что там никого не было. Лавапьес представлял собой лабиринт дворов и темных углов, в котором легко было спрятать угрозу, и она не хотела, чтобы ее поймали.

Она осторожно двинулась прочь от улицы Эмилио, держась за темные углы, преодолела последние несколько ярдов до места встречи так быстро, как только могла, не стуча каблуками по булыжнику, и взбежала по шаткой лестнице. Сигналом послужили три резких стука; он распахнул дверь, когда костяшки ее пальцев все еще заканчивали последний. Здание было частично разрушено бомбежкой и в настоящее время заброшено, но Эмилио все равно понизил голос до шепота.

— Ты пришел.

— Я всегда позвоню, когда ты позвонишь.

Они знали, что это обещание может оказаться невыполнимым, но это была выдумка, в которой они оба нуждались. Это было проще, чем смириться с тем, что их следующее прощание может стать последним, чего они всегда отказывались делать. Пока Виви не вышла в пятнистый солнечный свет и не увидела его как следует. И понял, что это действительно может быть оно.

'

Эмилио провел рукой по своим коротко подстриженным волосам и выбритым щекам, как будто для него это было такой же неожиданностью, как и для нее. Когда он ответил, его голос был более отрывистым, чем она когда-либо слышала.

' Я должен. Я должен вписаться и остаться незамеченным, если собираюсь сбежать из города — ты понимаешь это, не так ли? Я не должен быть похож на себя, потому что я значусь в одном из последних списков арестованных. Он схватил ее за руку, когда она запнулась. ' Прости, Виви, но это правда. Вот почему мы не смогли встретиться по моему старому адресу. Один из немногих хороших людей, оставшихся внутри, предупредил меня.

Он сделал паузу, но она жестом велела ему продолжать. Она уже слышала слово "побег; она поняла, что время больше не было их другом.

' И он достал мне новые документы, которые мне понадобятся. Я собрал их перед тем, как приехать сюда.

Она слишком хорошо знала, что это произойдет. Лицо и имя Эмилио были слишком хорошо известны, чтобы он мог вечно скрываться от людей Франко. Виви представила, что он выторговал множество услуг, чтобы так далеко вырваться из их лап. С тех пор как лоялисты сдались' она просыпалась каждое утро в ужасе от того, что его схватят и найдут мертвым. Или вообще никогда не найдут. Что он будет стерт из этого мира, как были стерты многие другие. Мысль о том, что она никогда больше не увидит его, никогда больше не услышит о нем, поглотила ее.

И этот страх только усилится, когда он уйдет.

Потому что это всегда былокогда— и никогда не могло бытьесли. Просить Эмилио остаться в Мадриде означало бы вынести ему смертный приговор. Когда дело доходило до общения со своими врагами, Франко говорил на том же языке, что и Гитлер. Поэтому Виви заставила себя не дрожать от этой новости; она заставила себя не расплакаться. Она задала ему единственный вопрос, на который была способна, и чуть не прикусила губу, услышав его ответ.

Сейчас, любовь моя. Я должен уйти прямо сейчас. Я не могу рисковать, откладывая еще одну ночь. Сегодняшний парад подпитает безумие. Когда все будет сделано, по городу будут рыскать толпы, отчаянно пытающиеся доказать свою лояльность, собирая наши скальпы. Я не отдам им свои так легко.

Моя любовьзаключила ее в его объятия.Любовь мояуткнулась головой ему в плечо, чтобы скрыть рыдания, которые отчаянно рвались наружу.

' Что ты будешь делать? Куда ты пойдешь? Она заставила себя поднять на него глаза. Она вытерла слезы, стекавшие по его щеке, кончиком пальца, который уже был влажным от ее собственных.

' Пока не знаю. Где-то я нужен. Где-нибудь я смогу помочь своему народу, пока Франко не растоптал все наши мечты в пыль.

Неуверенность втом, что она где-тонаходится, вызывала у нее желание вцепиться в него, как удушающая лоза; ей тоже хотелось уйти с ним. Но она не сделала бы первого, а он не позволил бы второго.

— Это слишком опасно, и ты это знаешь. Ханнес не позволил бы тебе просто исчезнуть. Если возникнут подозрения, что тебя могли похитить, может начаться более масштабная охота. Но это, мы.… Это не конец, Виви, я клянусь. Я найду способ поддерживать связь и найду тебя снова. Как-нибудь, когда-нибудь. Я найду дорогу обратно к тебе.

Он ушел прежде, чем она смогла пообещать ему то же самое. Он ушел прежде, чем ее руки были готовы отпустить его. Ищуместо, которого, возможно, никогда не существовало в новой Испании Франко.

Ищет цель, из-за которой его убьют.

Силы покидали Виви. Она опустилась на пол, когда тяжесть последних трех лет навалилась на нее. Все смерти, все страдания, и ради чего? Не чудесная новая страна — это была ложь. Вместо этого правда лежала там, где лежала всегда, в окровавленном пророчестве Эмилио:

'Кто бы ни победил, это будет не Испания. Кто бы ни победил, мы все проиграем".

И теперь я потеряла его, а он потерял меня, и я больше не знаю, где мой центр.

Виви знала, что должна встать на ноги. Она знала, что должна пойти домой, надеть красивое платье, мило улыбнуться и пойти на вечерний прием. Выбора не было. Эмилио был прав — если она исчезнет, Ханнес разнесет город в клочья, а Карлота и Эмилио оба окажутся в серьезной опасности. Так что она должна блистать перед Франко; она должна сыграть отведенную ей роль, и она сделает это. Но не сейчас. Не тогда, когда боль от ухода Эмилио жгла ее, как ожог. Не сейчас, когда его потеря так свежа в ее памяти.

Это еще не конец, Виви, я клянусь.

Она обняла его слова, обращенные к ней, она завернулась в них, свернувшись клубочком на холодных каменных плитах и отдавшись своему горю.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ИЮНЬ 1939 ГОДА, БЕРЛИН

Да, это чудесное зрелище, день, который стоит запомнить.… И да, я так горжусь тем, что нахожусь здесь, и так горжусь своим братом… Конечно, я передам ему ваши наилучшие пожелания.

Другой город, другой парад. Еще один день, проведенный в махании, хлопках и приветствиях с задрапированной флагом трибуны, в то время как люди в форме демонстрировали внизу смертоносную технику. Но сегодня городом был Берлин, и флаги были покрыты свастикой, а стенд был заполнен идеальными женами нацистов. И Кристиан был не единственным, кто присутствовал на шоу.

' Да, я действительно горжусь тем, что я немец.… Нет, испанцы не смогли бы сделать это лучше.

Польщенная Виви кивнула и ответиладаилинет, как того требовали вопросы. Лица и разговоры слились воедино. Так же как и церемонии в честь вернувшегося легиона "Кондор", которые уже продолжались несколько часов и были такими же неприятными в своей неуместной пышности, как и все, что устраивал Франко. Не то чтобы кто — то мог догадаться, насколько она несчастна, наблюдая за ней — Виви была слишком осторожна для этого.

Она размахивала руками, как марионетка, когда пятнадцать тысяч немецких солдат, служивших на испанской земле во время гражданской войны, вошли в берлинский Люстгартен. Она ахнула от восторга вместе с остальными участниками переполненного парада, когда Гитлер появился на своей трибуне перед музеем Алтес. Она охала и ахала, как будто эти мальчики были ее собственными сыновьями, когда

"И когда однажды мы вернемся домой

Нашему любимому и доброму Рейху,

Тогда будут звучать наши последние приветствия,

Тем, кто останется позади.

Последняя реплика была единственным моментом, который не требовал от нее актерских способностей. Когда мальчики подняли свои знамена с именами немецких мужчин, павших в Испании, Виви пролила настоящие слезы. Но ее слезы были о тех, кого она оставила позади, а не о своих немецких соотечественниках. Ее слезы были о Испании и Эмилио.

Несмотря на то, что я стою здесь и аплодирую, это предает мужчину, которого я люблю.

У нее не было другого выбора. Ханнес посадил ее на очень короткий поводок, как только они вышли из самолета в аэропорту Темпельхоф вместе с остальной делегацией испанского посольства.

'Больше никаких головных болей во время этого визита, вы меня понимаете? Больше никаких побегов с парадов, приемов или куда-либо еще. Это Берлин, а не Мадрид. Все заметят, если вы вдруг окажетесь не там, где должны быть, особенно Геринг, и я не позволю вашему поведению ставить мое под сомнение. Вы изменились с тех пор, как я получил это назначение, и не в лучшую сторону. Тебе повезло..."

На этом Ханнес остановился, но Виви не сомневалась, что он имел в виду. — Тебе повезло, что фон Шторер не допускает к себе в штат разведенных мужчин, иначе я бы с тобой покончил. — Он кипел от возмущения.

Пропасть между ними стала еще заметнее, когда они оказались в Берлине. Ханнес везде находил недостатки, и некому было встать на сторону Виви. Ее родители, как всегда, были поглощены Кристианом и очарованы почестями, которые выпадали на его долю. Виви была тусклой тенью по сравнению с этим. Ее отцу активно не нравилось, какой 'неприятной испанкой' она стала. Ее мать не переставала указывать на то, что современники Ханнеса женились на идеальных женах и произвели на свет идеальных детей. Она продолжала бросать на него сочувственные взгляды, из-за чего он стал более красноречивым в частной беседе о своей потребности в сыне и более критичным публично по отношению к Виви.

Он резко поправлял ее, если в ее акценте угадывались малейшие испанские нотки. Ему внезапно и сильно не понравилось испанское влияние, которое проникло в одежду, которую она заказала для себя в Мадриде, — инкрустированную жемчугом вышивку на шелковых лацканах или кокетке платья, кружевные штрихи на шее и запястьях. Он решил, что ее гардероб слишком броский, и послал за немецкой портнихой. Виви вернулась в свою родную страну, но, очевидно, она выделялась, как больной палец, и ничто из того, что она говорила, делала или носила, не было правильным. Поэтому она не стала сбрасывать со счетов едва завуалированные угрозы Ханнеса. Она знала, что если бы не назначение нового посла со строгим моральным кодексом — и обещание, что Испания по — прежнему имеет первостепенное значение для рейха и это лучшая должность для продвижения по карьерной лестнице, — Ханнес начал бы искать новую работу и более послушную жену-немку. И — что бы ее сердце ни говорило об обратном — этого не могло случиться, вот почему Виви так красиво выступала перед толпой на шествии.

Берлин, возможно, был последним местом, где она хотела бы быть, а Ханнес, возможно, воплощал все, чего она не хотела видеть в муже. Но она должна была выглядеть по-немецки и оставаться замужем. Потому что не было Мадрида без Ханнеса. А без Мадрида вообще ничего не было.

' Виви, ты что, не слышала, что я сказал? Боже, ты за много миль отсюда. Твой брат приезжает — разве ты не слышала, какое там было волнение? Разве ты не хочешь, чтобы он видел, как ты радуешься?

Виви подпрыгнула, когда Герда Борман — жена одного из ближайших рейхсминистров фюрера и самозваный блюститель морали для остальных — не слишком мягко ткнула ее локтем в ребра. Она быстро начала махать руками и выкрикивать имя Кристиана. Не то чтобы был какой-то шанс, что он увидит или услышит ее, даже если она закричит во всю мощь своих легких.

Толпа, особенно женщины, впала в истерику, когда пилоты поднимались на трибуну, и шум стоял оглушительный. Виви все равно с энтузиазмом присоединилась. Она даже ухватилась за крепкую руку Герды, как будто весь этот опыт ошеломил ее. Что в некотором смысле и произошло.

Наземные войска получили радушный прием, но было ясно, что ни один из тысяч солдат, служивших бок о бок с армиями Франко в Испании, не мог соперничать с гламурными летчиками. И лесть была адресована не только Люстгартену. Берлинская пресса обращалась с пилотами так, словно они сошли со страниц скандинавской мифологии. Мужчины хотели быть ими; у женщин всех возрастов подкашивались колени при виде них. А Кристиан был героем из героев. Толпа взревела, как будто увидела мессию, когда Гитлер приколол Испанский крест с бриллиантами и мечами — высшую награду, вручаемую на церемонии, — к своему синему мундиру, и Виви громче всех. Но внутри она не ликовала.

Сколько тел скрыто под этой медалью? Скольких жизней это стоило?

Ей не хотелось думать ни о мертвых, ни о том, как они умирали, в тот же момент она болела за своего брата. Когда-то давно Кристиан был ее идеальным героем, и думать о нем плохо было невозможно.

Но сейчас?

Виви прикрыла глаза от солнца и пожалела, что не может полностью спрятать лицо, чтобы никто не заметил ее замешательства. Она хотела гордиться им. Она хотела, чтобы ее восторг был настоящим. Она не хотела смотреть на своего брата сквозь призму, затемненную Герникой или любыми другими городами, которые сравнял с землей легион Кондор. Она не хотела переделывать его как черствого мужчину и рисковать разрушить все свои детские воспоминания. В этом был страх, была боль. Вот почему она все больше избегала его и не жалела, что после Бургоса они виделись лишь урывками. Она хотела верить всему, что он сказал ей там, но она больше не хотела задавать ему вопросов. Она не хотела, чтобы он задавал вопросы ей.

Мне нужны барьеры там, где их раньше никогда не было.

Это тоже было больно.

Раздались еще одни радостные возгласы, когда Кристиан повернулся и помахал рукой восторженной толпе. Другие жены мгновенно окружили Виви, предлагая свежие носовые платки для ее блестящих глаз, улыбаясь тому, насколько "одурманенной" она была своим "слишком дорогим братом". Виви подыгрывала ему, хотя никогда еще не чувствовала себя такой обособленной. Она не хотела иметь ничего

Герда Борман в юбке из дирндля и с туго заплетенными косами, с яростным антисемитизмом и шестью очень дисциплинированными арийскими детьми. Магда Геббельс, подруга и наперсница Гитлера, была такой же холеной, как и ее муж, пронырой. Даже гламурная жена Геринга, Эмми, которая была полной противоположностью Герде, соответствовала всем требованиям лучше, чем Виви. Она могла бы быть актрисой с гардеробом, почти таким же роскошным, как у ее мужа, и очень влюбленной в собственную красоту, ни одна из которых не была подобающей жене. Но она родила своему мужу ребенка и обожала Гитлера, который считал ее восхитительной, и Ханнес тоже был от нее без ума. И за этими тремя стояли другие женщины, подобные им, сияющие преданностью Партии, играющие свои четко определенные роли жен и матерей так, словно они были рождены для этого. Каждая из них — верная тень своего мужа.

И все они намеренно закрывают глаза на то, что это такое на самом деле. Настолько преданные, что отказываются отличать факт от вымысла. Потому что что еще это за парад, если не еще одна история, еще одна ложь? Еще один император, примеряющий свои новые одежды, и еще одно приглашение молодым людям умереть бессмысленной смертью? Почему они не открывают глаза и не просыпаются?

К сожалению, этот вопрос был таким же бессмысленным, как и смерти, и Виви уже знала ответ. Они уже проснулись; их глаза были широко открыты. Они будут продолжать следовать за фюрером, куда бы он ни попросил их пойти.

Даже несмотря на то, что надвигается большая война, которая может поглотить мужей и сыновей, которым они так слепо преданы.

О второй Великой войне в Мадриде говорили только шепотом, но в Берлине она была у всех на устах. Ханнес был одержим возможностями, которые это могло принести, и ключевой ролью, которую, как ему было обещано, он сыграет в сохранении нейтралитета Испании. Что, как Виви прекрасно понимала, означало держать это в кармане Гитлера. Что касается женщин вокруг нее, они знали, что значит мировая война. У большинства из них были более четкие воспоминания о первой, чем у Виви. И если им удалось стереть с лица земли страдания, которые принесла война, они были окружены лесом знамен, оплакивающих погибших в другом, гораздо более свежем конфликте. Не то чтобы их заботили уроки гражданской войны в Испании. Не тогда, когда на этот раз Германия стояла плечом к плечу с победителем.

Виви долгое время не было в Германии. Она надеялась — глупо, теперь она это понимала, — что прошедшие годы могли предупредить людей о том, насколько опасен Гитлер. Она надеялась, что, возможно, найдет союзника среди жен, кого-то, кто наблюдал бы за происходящим из-за кулис и был бы так же напуган неуклонно растущим насилием, с помощью которого правили нацисты, как и она. Кого-то еще, кто верил в доброту. Которые знали, что ничего хорошего не происходит от того, что их любимые отправляются в бой. Она надеялась, что, возможно, найдутся немцы, готовые изменить курс Германии. Эта надежда очень быстро угасла, когда они ехали из аэропорта в город.

Знамена и униформа Бургоса были бледной имитацией того, что ожидало ее в Берлине. Министерства, казалось, удвоились в размерах с тех пор, как она уехала — флаги, украшавшие их, были скатертями для великана. Улицы, которые когда-то мерцали зеленью лип, были перекрашены в черный и красный цвета. И эта надежда полностью испарилась день спустя, когда Ханнес вывел ее из лимузина в Каринхолл, невероятно баронское поместье Геринга на окраине города. Внутренний круг, собравшийся там на ужин, излишества которого заставили бы рыдать изголодавшихся испанцев, стал еще более ожесточенным за годы ее отсутствия. Они были полностью очарованы мечтами о судьбе мирового лидера и более чем когда-либо были полны решимости сделать Германию "чистой".

Более решительно настроенные сделать его непригодным для жизни ни для кого, кроме себе подобных.

Внезапно на нее снова навернулись слезы. Из-за всех страданий, которые она видела в Испании, из-за всех страданий, которые вот-вот обрушатся на Европу. Из-за того, во что превратилась Германия, которую она когда-то любила. Она попыталась взять себя в руки; она начала извиняться за слезы. В этом не было необходимости. Все понимали, почему она была так тронута.

Эмми была прекрасной женой; Магда прислушивалась к мнению фюрера; Герда была лучшей матерью. Но Виви превзошла их всех в тот день, потому что слезы Виви были самыми патриотичными из всех.

— Может, заключим пари, у кого больше рисунков на короне: у Франко или у нашего горячо любимого хозяина?

Виви пришлось подавить смех, когда Кристиан прошептал ей на ухо, на случай, если Геринг неуклюже подойдет к своему любимому и попросит его поделиться шуткой. Заставлять ее хихикать в неподходящие моменты всегда было одним из любимых увлечений ее брата. Было облегчением обнаружить, что некоторые вещи не изменились. Также было облегчением оказаться за пределами сцены и позволить ему понежиться в центре внимания.

В этом нет смысла — это не соревнование. У Франко только один стиль униформы, но у Геринга их целая радуга. И я уверен, чтоЭль Каудильоукрадет себе восхитительный дворец, но это место? Виви обвела рукой мраморные стены огромного здания Министерства авиации, которое берлинцы окрестилиДомом летчиков. 'Это даже более грандиозно, чем его поместье в Каринхолле, и оно было настолько переполнено старыми мастерами и антиквариатом, что граничило с нелепостью. Он установил здесь больше мозаик и канделябров, чем фюрер в рейхстаге. А что касается этих? Она кивнула на огромные бронзовые кругляши, украшающие балконы. ' Похоже, что орда Валькирий вот-вот вскочит и обрушится на наши головы, размахивая щитами. С Эмми во главе, без сомнения, на ней не было ничего, кроме крошечного нагрудника.

Кристиан взглянул на фрау Геринг, чье облегающее и частично прозрачное платье нарушало по меньшей мере полдюжины правил моды Третьего рейха, и ему пришлось подавить фырканье кашлем.

' Я скучал по тебе, сестренка. Я и забыл, что ты можешь быть забавной. По крайней мере, иногда.

Виви улыбнулась ему в ответ на его стандартный полукомплимент. На нем был фрак, а не форма, и она была благодарна ему за это: отсутствие знаков отличия помогало ей видеть в нем своего брата. И приемный зал не был полон баннеров со свастикой, потому что Эмми настояла, чтобы красный цвет гармонировал с ее яркими

— Все, что нам сейчас нужно, — это чтобы мама подошла и сказала мне, чтобы я перестал сутулиться и барахтаться, как щенок, и мы могли бы вернуться на один из тех балов, на которые тебе приходилось приглашать меня в старые добрые времена.

' Те, где она размахивала тобой, как куском отбивной в мясной лавке? Кристиан пожал плечами, когда Виви повернулась к нему, удивленная внезапной резкостью в его голосе. ' Раньше я ненавидел этот аспект. Я знаю, что брак всегда был для тебя главной целью, но ей не обязательно было быть такой меркантильной.

Виви высвободилась из его объятий, взяла два бокала шампанского с проходившего мимо подноса и жестом пригласила его сесть на диван в более тихом уголке.

' Тогда ты никогда не говорил мне ничего подобного, хотя я тоже так к ней относился. И ты никогда не возражал против Ханнеса.

Кристиан сделал большой глоток и посмотрел туда, где Ханнес держался так, словно был намного выше заместителя заместителя посла.

' Потому что результат мог быть намного хуже, чем у него. Пара кандидатов в маминой черной книжечке были вдвое старше тебя; один из них уже пережил двух жен. Я мало что мог сделать, но я не хотел этого для тебя, что было одной из причин, по которой я поощрял его. Я никогда не хотел, чтобы ты была несчастна, Виви, хотя я думаю, что ты такая и есть. Мне жаль, если это все еще так.

Его забота о ее благополучии была неожиданной, учитывая напряженность их предыдущих встреч. Счастливые воспоминания, которые это всколыхнуло, подействовали гораздо сильнее, чем шампанское. У нее так и вертелось на кончике языка сказать: 'Но я не влюблена, или больше не буду. Я влюблена, и меня любят в ответ'. Открыть свое сердце единственному человеку, которому она когда-то доверила бы свою жизнь. Нооднаждыэто укоренилось в ее голове, и стало безопаснее увести разговор подальше от опасных вод ее брака.

' А как же ты, Кристиан? Так много изменилось для нас обоих. Делает ли тебя твоя жизнь счастливой?

Его улыбка снова появилась. Она увидела голубое небо в его глазах, когда он забыл о ней и Ханнесе. Он был похож на того беззаботного мальчишку, который заставил ее хихикать, когда заглядывал через ее кроватку.

Боже, да. Как я могу быть кем-то другим? Я лечу; Я делаю то, что люблю больше всего на свете. А когда я там, наверху, один в своем самолете? Вот где живет счастье, Виви. Это мир, свобода и рай.

Она слишком поздно поняла, что снова привлечь к нему внимание было ошибкой. Что она не сможет так же открыто улыбнуться в ответ. Что она не сможет сказать: 'Это замечательно, я так рада за тебя". Потому что на земле не было покоя, когда летали такие самолеты, как его. Под его небесами не было ничего, кроме ада.

' В чем дело? Что я такого сказал?

Он почувствовал, как она изменилась; он почувствовал, как она напряглась. Виви на мгновение задумалась, сможет ли она скрыть свою реакцию, признавшись в ревности к его свободе, как она когда-то сделала. Он был бы удовлетворен таким ответом. Но Виви вела себя весь день, она вела себя годами, и она чувствовала, как ложь разрастается, как синяки. На ее коже не было места для другого.

— Прости, Кристиан. Это мило, ты и я здесь, вот так. Я скучала по тебе и не хочу тебя расстраивать. Но ты сказал, что полет — это то, где живет счастье, и, возможно, для тебя это правда, но я не уверен, что так и должно быть. Бомбы непадаютв рай — ониразрушаютего. Вот что бомбы сделали с Герникой. Земля там раскололась под натиском; тела разорвало шрапнелью. И вот тут-то я и застреваю, когда ты говоришь о свободе и счастье, и, возможно, ты тоже должен застрять именно там. Можете ли вы действительно отделить радость, которую вы испытываете, от ее последствий?"

Это было сказано. Она тут же пожалела, что этого не было и что ее мысли не собирались в кучу, как на лекции. Она ненавидела тот момент, когда свет исчезал с его лица.

'Боже мой, когда ты успел овладеть высокими моральными устоями? Ты обвиняешь меня в "Гернике"? Ты думаешь, я получил бы удовольствие от такого полета? Он тяжело выдохнул, отчего свечи задрожали. ' Ух ты. Моя собственная сестра ведет себя так, как будто я наслаждаюсь разрушением, нацеливаясь на мирных жителей и убивая их. Это больно, Виви, это действительно больно. Ты действительно веришь, что я могу быть таким чудовищем?

Его слова и возмущение скрутили ее в узел.Нацеливаниеипирушкуимонстра. Она не знала, как реагировать на эти слова: именно их Эмилио выбрал бы для нападения на него. Но обида Кристиана была настоящей — его лицо было таким же бледным, как пахтовое платье Эмми, — и она должна была загладить свою вину.

Виви вжалась обратно в диван, не осознавая, что сделала это. Она снова стала маленькой. Так же отчаянно нуждалась в одобрении и привязанности Кристиана, как в детстве, когда он был ее единственным надежным источником утешения.

' Нет, конечно, нет. Конечно, нет. Прости. Я не знаю. Может быть, это из-за шампанского. Или это все ужасные вещи, которые были совершены, а теперь, кажется, о них забыли, как будто их вообще никогда не было. Но это не повод винить тебя. Мне не следовало ничего этого говорить.

Она замолчала, поскольку его лицо оставалось неподвижным.

— Что значит "забылио"? И почему ты говоришь о вине? Перестань, Виви. Пожалуйста, не говори мне, что твоя голова все еще занята гражданской войной, что ты ничему не научилась с 1936 года. Только не говори мне, что ты все еще веришь в пропаганду или в “славу” дела лоялистов?

Это был едва заметный вздрог — она едва сжала губы, — но Кристиан уловил это и застонал.

' О, вот и все. Ты меня совсем не слушал, не так ли? Ты все еще несешь факел в честь дураков с их поднятыми кулаками и их глупыми,

От наблюденияу нее чуть не остановилось сердце. Она понятия не имела, что он имел в виду.

— Зачем тебе следить за кем-то из нас? Ханнес всегда был предан своей стране.

Она поняла свою ошибку, когда его глаза сузились.

Что может означать, что вы не были. Я надеюсь, что это неправда. Я надеюсь, что вы были очень лояльны к Германии и очень осторожны. Надеюсь, вы не думали, что пребывание в Испании делает вас недосягаемым для рейха. Потому что это не так, и было бы глупо думать иначе. Мы все наблюдаем или за нами наблюдают, Виви — никогда не забывай об этом. Мы все живем по приказу фюрера. Ты ведь не сделал ничего, чтобы подорвать это, не так ли?

Виви покачала головой; она не осмеливалась заговорить. Ее голова была заполнена всеми случаями, когда она делала именно то, в чем обвинял ее Кристиан. Ускользает ночью. Передает информацию. Использует свое содержание для дачи взяток. Там тоже был Эмилио. И ужасный, опустошающий страх, что Кристиан может прочитать каждую ее мысль.

'Посмотрите-ка, вы двое не разлей вода. Что ж, все это очень мило, но мне нужно одолжить вас обоих. Виви, я хочу представить тебя жене посла фон Шторера; Я хочу, чтобы вы стали друзьями. И она тоже отчаянно хочет познакомиться с тобой, Кристиан. Она, конечно, одна из твоих многочисленных поклонниц, но, с другой стороны, кто ею не является?

Был момент, когда воздух застыл. Когда Виви была так поглощена воспоминаниями о Мадриде, что не знала, кто такой Ханнес, когда она не могла разобрать ни слова из того, что он говорил. Именно Кристиан рывком поднял ее на ноги, как будто хотел вернуть ей немного здравого смысла. Именно Кристиан повел их троих туда, где их ждали фон Штореры, и немедленно начал обаятельную атаку, которая привела в восторг и посла, и его супругу.

Ханнес просиял, когда разговор стал более оживленным, чем обычно, в присутствии известного своей строгостью посла. Он наклонился и прошептал Виви.

' Мне совсем не вредит то, что у меня есть знаменитый шурин. У меня такое чувство, что передо мной вот-вот откроются многие двери из-за его связей с Герингом и Франко".

Виви кивнула, хотя едва расслышала его, а затем заставила себя собраться, когда Ханнес поднял брови, удивленный отсутствием у нее энтузиазма.

' Это хорошо, Ханнес, это превосходно. Но знаменит ли он на самом деле, Кристиан? Я никогда не думал о нем в таком ключе раньше, или, может быть, до сегодняшнего дня. Хотя, я полагаю, здесь, в Берлине, он герой.

Она улыбнулась, а Ханнес просиял. Было облегчением слышать, что Ханнес так хорошо отзывается о ее брате, несмотря на ее собственные сомнения на его счет. Если бы часть новообретенной славы Кристиана передалась ей и устранила угрозу от ее брака, это была бы победа, которую она одержала.

Ханнес взял ее за локоть и подвел к послу, сияя, как будто они действительно были счастливой парой. ' Не только в Берлине, глупышка. Он знаменит по всей Германии. Его фотография — та, на которой он изображен на открытке в летной куртке, — по всей видимости, стала предметом коллекционирования. Все, что ему сейчас нужно, — это прозвище, и он станет более знаменитым, чем Красный барон. И для всех нас это все равно что медаль.

Виви посмотрела туда, где стоял Кристиан, возвышаясь над женой посла, которая выглядела так, словно была бы счастлива, если бы он наклонился и поглотил ее.

Должен ли я был наблюдать за тобой все это время?

Это прозвучало как угроза, но он не это имел в виду. Она поняла это в тот момент, когда он поднял глаза, улыбнулся и поприветствовал ее и Ханнеса в заколдованном кругу, который он так быстро создал. Кристиан просто заботился о ее интересах, как делал всегда, и это было то, что он продолжал делать. Хвалил навыки Ханнеса вести переговоры в присутствии посла, называя Виви идеальным образцом жены дипломата.

Ее голова поднялась, плечи опустились; она поддержала разговор и засияла. И позже, когда Ханнес поблагодарил ее за то, что его вечер прошел так успешно, она была рада, что позволила себе вспомнить то, о чем слишком часто заставляли ее забывать прошедшие годы.

Что одно из самых безопасных мест для стояния всегда находилось в центре внимания Кристиана.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ИЮНЬ 1940 года, МАДРИД

Мадрид был единственным местом, где Виви хотела быть, но возвращение было и благословением, и проклятием одновременно.

Я в безопасности, любовь моя. Я добрался до места, где сердце моей страны все еще бьется, и я могу дышать вместе с ней.

Сообщение от Эмилио пришло через три месяца после возвращения Виви из Берлина, через четыре месяца после их последней встречи. Оно было спрятано в упаковке засахаренных фиалок и передано одним из владельцев магазина, который остался верен делу, а также ей и Карлоте. Она запомнила его скудные строки, прежде чем сжечь — она носила их каждую ночь в своих снах. Единственное, на чем она отказывалась останавливаться, так это на расстоянии, которое теперь лежало между ними.

Согласно зашифрованным данным, расшифровке которых ее научила Карлота, Эмилио находился почти в пятистах километрах от Мадрида, в Каталонии, в предгорьях Испанских Пиренеев. В городке Корбера д'Эбре, недалеко от того места, где он сражался в последней отчаянной битве гражданской войны. Несколько последующих заметок рассказали ей немногим больше, чем первые. Но он был жив и он был в безопасности, когда погибло так много людей, и это было благословением. Проклятием был сам город.

Мадрид был преображенным городом, превратившимся благодаря страху в оплот Франко и фашизма, но он лежал искалеченным под тяжестью своих призраков. Те, кто пропал без вести, те, кто был мертв. Те, кто был жив, но скрывался и боялся

Никто не осмеливался заговорить с незнакомцем; многие не осмеливались заговорить с соседом. Телефону теперь никто не доверял, ходили слухи, что операторы находятся на жалованье у Франко. Головы оставались опущенными, языки — приоткрытыми, как и секреты. Мадрид уменьшился, и мир Виви уменьшился вместе с ним.

Она больше не бродила по улицам под покровом темноты: патрули были слишком жестокими, сторожей больше нельзя было подкупить, и никто больше не ждал от нее помощи. Не было Эмилио. Не было движения сопротивления. Приюты, битком набитые беженцами, больше не нуждались в ней — их больше не существовало. Потерянные — и украденные — дети были оторваны от своего прошлого и помещены в националистические дома, чтобы там превратиться в добропорядочных граждан. Ее новый водитель был неразговорчивым мужчиной, которого мысль о подружке-испанке занимала не больше, чем игра в карты с дьяволом. И кроме того, Виви не могла отделаться от слов Кристиана.

Мы все наблюдаем или за нами наблюдают.

Когда он это говорил, это было не совсем правдой: Берлин не шпионил за своими женами ни дома, ни за границей. Но это была ситуация, которая, как предупреждала ее Карлота, которая всегда жила с оглядкой на тех, кто стоял за ее спиной, могла легко измениться. Гитлер оправдал слухи и продолжил захват земель; он ввергнул мир в войну. Он протянул руки и к предположительно нейтральной Испании, и он хотел, чтобы мир узнал об этом. Он хотел, чтобы союзники боялись его влияния и амбиций. Он хотел, чтобы они поняли, что оно безгранично.

Германия больше не строила козни втемную. Секреты, которые Виви когда-то передала Эмилио, стали общеизвестными. Никто не притворялся, как это было в 1937 году, что сходство между жестокостью, с которой СС и испанская полиция расправлялись со своими врагами, было совпадением. Вместо этого штурмбанфюрер Пауль Винцер ушел из-за кулис и теперь официально возглавлял гестапо в Испании, открыто работая из посольства Германии над обучением войск Франко искусству ведения допросов и тому, как управлять концентрационными лагерями, созданными для обращения с захваченными лоялистами. И он был не единственным новым игроком в испанском "арсенале" Гитлера. Гиммлер пообещал сделать все, что в его силах, чтобы ускорить возвращение солдат-лоялистов, бежавших во Францию в конце гражданской войны. Адмирал Канарис — глава отдела военной разведки вермахта — наводнил посольство своими агентами абвера. Ничего не скрывалось, включая страдания, хотя никто в новом режиме не утруждал себя этим.

Мы должны сделать больше. Мы должнычто-тосделать. Я не могу сидеть в башне из слоновой кости, в то время как людей хватают на улицах и убивают, а семьи голодают. Декоративность — это не жизнь".

Виви сбилась со счета, сколько раз она говорила это не менее расстроенной Карлоте, понятия не имеющей, как найти решение. Ханнес больше не позволял ей помогать больным или бедным — до прихода Франко у него не хватало терпения выслушивать ее просьбы проявить милосердие; теперь он не видел в этом смысла.

Никому не нужны ангелы-попечители. В больницах есть медсестры. Франко пообещал, что в каждом доме будет тепло и в каждом доме будет хлеб, и это больше, чем заслуживают предатели, выступившие против него. Если они голодны, им нужно работать усерднее. Если они больны, они могут позаботиться о себе подобных.

Было бессмысленно пытаться заставить Ханнеса заботиться о Мадриде, который видела Виви, когда ей удавалось урвать час или два на его улицах. Его не интересовало, что говорили владельцы магазинов ей и Карлоте. Что в магазинах не было почти ничего, кроме риса. Что скудные запасы молока, которые на самом деле поступали в рабочие районы, в основном состояли из воды. Что дети, которые отчаянно сосали жидкую жидкость, были хрупкими, как птенцы. Ханнес считал вполне приемлемым, что богатые забирают лучшие запасы продовольствия, а полиция арестовывает любого, кто осмеливается жаловаться. Но он забеспокоился, когда водитель Виви сообщил, что она раздавала деньги нищим. Тогда он запер ее дома на две недели, как непослушного ребенка.

— Если бы Эмилио знал, насколько плохо здесь обстоят дела, возможно, он смог бы найти способ вернуться и помочь.

Она тоже повторяла это дюжину раз в неделю, хотя и себе, а не Карлоте. Виви все больше убеждалась, что Карлота тоже однажды ночью исчезнет. Не потому, что она была в опасности — ее легенда надежно сохранилась, потому что никому и в голову не могло прийти, что лоялист будет так тесно сотрудничать с немецкой семьей, — а потому, что Карлота ненавидела быть бесполезной даже больше, чем Виви. Виви боялась, что Карлота побежит к Эмилио без нее и будет бороться дальше, если сможет, а мысль о том, что она останется без подруги, была невыносимой. По крайней мере, у нее был кто-то, с кем она могла попытаться разработать план дальнейших действий, даже если в их планах было не больше смысла, чем в тумане. И у Виви лопнуло терпение.

С меня хватит. Я больше не буду тратить свою жизнь на то, чтобы на словах поддерживать режим, построенный на ненависти и жестокости, здесь или в Берлине. Я больше не буду стоять на вечеринках, поднимая тосты за Гитлера и Франко, в то время как честных людей оставляют умирать. И я больше не буду жить без мужчины, которого люблю".

Виви швырнула свой вечерний халат с кружевной каймой через всю спальню, потому что это было все, на что она была способна. Чего ей хотелось, так это швырнуть через обеденный стол посуду, бокалы с вином и острые ножи в самодовольные лица, улыбающиеся ей, как будто у нее было такое же жестокосердие, как у них. Вместо этого она сидела с пустым лицом рядом с ликующим Ханнесом, слушая, как комната, полная людей, которых она ненавидела, празднует более ужасные новости. Германия вторглась во Францию и захватила ее; страна находилась под контролем нацистов. Через день после подписания французами перемирия Франко позвонил Гиммлеру и добился возвращения лоялистов,

Не знаю, как я выстояла за ужином и не закричала. Что ж, я не собираюсь высиживать еще один. Я ухожу, я должна. Мы оба хотим. Пока мы не сошли с ума. На этот раз нам нужно придумать что-то реальное и найти способ выбраться из Мадрида так, чтобы за нами не погналось гестапо.

Виви редко отпускала Карлоту домой в конце рабочего дня; она редко тащила ее наверх, в свою спальню, после вечернего мероприятия. Но сегодня вечером она заперла дверь на случай, если Ханнесу взбредет в голову нанести ей визит, и дала волю своим чувствам.

' Я знаю. Я согласен.

Виви остановилась. Ей показалось, что она сделала первый вдох за несколько дней. Она думала, что Карлота посоветует быть осторожной или первой укажет на десятки препятствий. Но у Карлоты глаза были покрасневшими, а руки — когтистыми, и Виви видела, что в ней назревает тот же взрыв.

— Что случилось? — спросил я.

Час назад на Кампо нашли тело моего дяди с пулей в затылке. Мою тетю арестовали; их дочь Лючия исчезла, а ей всего девятнадцать. Мои родители уже мертвы, Виви. Если мою тетю казнят, если Люсию поймают, все погибнут. Я этого не вынесу. Я больше не могу сидеть сложа руки. И я не могу жить здесь, бок о бок с фашистами, которые никогда не перестанут убивать моих людей. Я должен дать отпор; я должен снова быть полезным".

В ее лице не осталось ни кровинки, но она не выглядела испуганной или больной. Она была похожа на ангела-мстителя. Виви поспешно сморгнула собственный шок, подвела подругу к дивану в углу комнаты и щедро налила ей бренди.

' Мне так жаль, Карлота. Я не знал, скольких людей ты потеряла. Я никогда не спрашивал тебя о твоей семье. Это было неправильно с моей стороны.

Карлота залпом выпила напиток и протянула свой бокал за второй порцией. ' Ты не спрашивал, потому что я тебе не говорила. Никому из нас не помогло бы, если бы ты узнал о моей настоящей жизни, не больше, чем я хотел бы знать о твоей немецкой семье. Мне было достаточно того, что мы сумели подружиться, несмотря на секреты, которые мы оба были вынуждены хранить. Но теперь? Она замолчала и сделала медленный глоток своего напитка. "Теперь я не могу остаться, и если ты серьезно тоже не можешь остаться, тогда мы должны объединить наши жизни и найти кого-нибудь, где мы могли бы использовать как рычаг, чтобы выбраться отсюда".

Ответ Карлоты был именно таким, какой хотела услышать Виви, но ее облегчение было столь же кратковременным, как и внезапный прилив возбуждения. Они не приблизились к разгадке. Она не могла придумать ни одного человека, к которому могла бы обратиться, кроме Эмилио, и Карлота — как и ожидала Виви — покачала головой, когда Виви упомянула его имя.

Мы пойдем к нему — это само собой разумеющееся. Но сообщение о том, что мы идем, должно быть последним, что мы отправим. Слишком много людей, жаждущих повесить мишень ему на спину, которые будут ждать малейшего намека на то, что кто-то знает, где он находится. Ты ведь понимаешь это, не так ли?

Виви кивнула. Она слишком хорошо осознавала опасность — она каждый день жила со страхом его поимки. Она отпустила Карлоту домой, обняв ее и пообещав, что она воспользуется каждым возможным контактом. Пообещав, что на этот раз они разработают план, который приведет к той жизни, которую они хотели. Но она понятия не имела, как ей это сделать, и подозревала, что Карлота чувствовала то же самое.

После этого она часами сидела на подоконнике, глядя в темноту, окутанная тишиной и серебристым мерцанием луны. Передавая Эмилио свою любовь через звезды. Черпая силу в мужестве Карлоты.

И страстно желающий, но не смеющий надеяться.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ОКТЯБРЬ 1940 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

Я кончаю, любовь моя. Я рядом. Я почти снова в твоих объятиях.

Виви опустила стекло машины и обмахивалась их потрепанной дорожной картой, в то время как температура продолжала подниматься.

Они давным-давно выехали из города; на многие мили вокруг они не видели деревни больше дюжины домов. Испания шагнула назад во времени, туда, где мулы были основным видом транспорта, и даже такая потрепанная машина, как у них, вызывала недоумение. Виноградники тянулись по обе стороны пыльной дороги, на длинных рядах плясали крошечные точки света, когда сборщики щелкали ножницами, снимая тяжелые гроздья. Аромат спелых фруктов разносился по воздуху, накладываясь мускусными нотами на слабый соленый привкус, доносящийся с моря. Аромат был совсем не похож на ту Испанию, к которой она привыкла, пустота была совсем не похожа на ту Испанию, к которой она привыкла, но это была та Испания, которую она надеялась найти. Тихий, бесконечный; прекрасный в своей простоте. Открытый для возможностей.

' Мы будем на месте через час, может, чуть больше. На этих дорогах больше ям, чем поверхности.

Час.Быть так близко после стольких ожиданий заставляло ее сердце петь.

Виви считала часы с тех пор, как они покинули Мадрид; она считала их на протяжении всего их визита в Сарагосу. И вот теперь они добрались до последнего из казавшейся бесконечной вереницы, и она едва могла усидеть на месте. Она улыбнулась Карлоте, которая великолепно управляла потрепанным "Фордом", который они наняли, на запредельной скорости лавируя между дорожными колеями и выбоинами, пока ее тело шипело. Дружба этой женщины была одной из самых ярких драгоценностей в ее жизни, и чем больше она узнавала о ней, тем ярче сияла Карлота.

' Мне понравилось путешествовать с тобой. Это было весело, чего я меньше всего ожидал, когда мы отправлялись в путь и ждали, что нас поймают.

Ответная улыбка Карлоты излучала солнечный свет. Она потеряла годы с тех пор, как они покинули Мадрид. И теперь их дружба была настоящей, их истории были общими, даже если Виви — по обоюдному согласию — более широко обходила свою. Карлота потеряла так много людей, но она вернула их к жизни по подсказке Виви. Ее родителей, погибших во время бомбежки Барселоны в первые дни войны, запомнили за их великодушие, а не за ужас их смерти. Ее тетю и дядю запомнили

Но слез больше не будет, по крайней мере, сейчас, когда мы так близки к счастью.

' Я с трудом могу поверить, что мы зашли так далеко. И теперь, когда у нас есть...

— Я знаю. Мы никогда не вернемся назад.

Карлота ненадолго отвернулась от бесконечной красной дороги и подернутых дымкой гор вдалеке и улыбнулась Виви в ответ, хотя это быстро превратилось в хмурый взгляд.

'Это здорово, и я надеюсь, что Эмилио будет так же взволнован этим решением, как и мы. Но сейчас нам нужно быть практичными'. Она поморщилась, когда Виви застонала. 'Я знаю, я знаю, все, чего ты хочешь, это мечтать о вашем чудесном воссоединении, но мы должны сделать это правильно. Мы должны согласовать окончательные детали, а не танцевать вокруг них. Оставляем ли мы груду одежды на пляже или опрокидываем машину в овраг и сжигаем ее до неузнаваемости, мы должны сделать это осторожно и стереть все свои следы".

Она на мгновение остановилась и замедлила шаг, повернувшись к Виви, чтобы убедиться, что та слушает.

' Мы не можем оставлять места для сомнений в том, что мы мертвы — ты это знаешь. Мы не можем рисковать, что поисковая группа придет за нами. Я не беспокоюсь о Ханнесе — как только он оправится от шока, я думаю, он смирится с твоей смертью, и я сомневаюсь, что он будет долго оплакивать тебя, если честно. Но твой брат — совсем другое дело. Не знаю почему, учитывая, что я едва его знаю, но я не уверен, что он тебе доверяет.

Виви не хотела думать о том, как долго кто-то может оплакивать ее или нет. Она хотела сосредоточиться на будущем и ожидающей там встрече выпускников. Она, конечно, не хотела думать о своем брате или обсуждать его с Карлотой. Она никогда не упоминала ничего, кроме мельчайших подробностей о нем и о том, как хорошо он относился к ней в детстве. Она никогда не обсуждала, чем он мог бы заниматься как пилот, и не собиралась этого делать, независимо от того, насколько близки стали эти две женщины. Но она не смогла возразить, когда Карлота сказала: "Я ведь не ошибаюсь на этот счет, не так ли?"

' Нет. Но если он этого не сделает, это моя вина. Я чуть все не испортил — ты это знаешь. Я неправильно обошелся с Ханнесом, и я неправильно обошелся с Кристианом, и я сожалею об этом. Но я больше не совершу ошибок, обещаю. И мы заметем наши следы.

Внезапно дорога стала еще более изрытой, что вынудило Карлоту сосредоточиться. Виви снова обратила свое внимание на женщин в головных платках и тяжелых ботинках, наблюдая за их грациозными движениями, когда они уверенно шли вдоль виноградных лоз. Их лица были в морщинах от солнца и войны, и невозможно было определить их возраст, но они казались единым целым с землей.

Смогу ли я стать одним из них? Смогу ли я слиться с миром, в котором меня не учили выживать?

Она была полна решимости попытаться. Она была полна решимости больше не совершать ошибок. Их и так было достаточно.

' Рози в Испании, Рози Зайдл. Ты помнишь ее и Тила, не так ли? Они жили этажом ниже нас на Сигизмундштрассе. Тил был откомандирован в новую военную академию Франко в Сарагосе в качестве советника, а Рози пригласила меня в гости в начале месяца. Разве это не захватывающе? Я действительно не могу дождаться, когда увижу ее снова.

План убраться из Мадрида не продвинулся дальше желания это сделать. Ни ей, ни Карлоте не удалось найти человека, который мог бы помочь им найти безопасный выход. Это пришло случайно, в письме, которое Виви не ожидала получить, и шок от него — абсолютное совершенство письма — превратил Виви в дурочку.

Она была слишком увлечена. Она забыла, как управлять Ханнесом. Она едва успела прочесть письмо, помахать им Карлоте и вбежать в гостиную, как Ханнес вернулся домой поздно и измученный с работы.

Она была слишком поглощена видениями Эмилио, чтобы остановить себя. Она ворвалась, распалилась и забыла, что у Ханнеса был гораздо более важный визит, из-за которого нужно было поднимать шум, и действовала на пределе своих возможностей. Она также забыла, что едва терпела Рози, когда они жили в Берлине, и ни разу не упоминала о ней с тех пор, как они уехали. И, что хуже всего, она забыла, что Кристиан — который совершал один из своих кратких визитов в Мадрид — обладал такой памятью, что мгновенно вспоминал, какой занудой была Рози, еще одна деталь, которая вылетела из головы Виви. Количество ошибок росло и росло, пока все, что она сделала, — это разозлила своего мужа и вызвала подозрения Кристиана. И привел в ужас Карлоту, которой пришлось беспомощно выслушивать спор, сопровождавшийся растущим раздражением Ханнеса и отчаянным отступлением Виви, из-за пределов гостиной.

' Это захватывающе? Почему? Я их не помню; они меня не интересуют. И у тебя нет времени мотаться по Сарагосе или куда-либо еще. Ради бога, только не говори мне, что ты забыл о приближении Гиммлера.

Виви знала, хотя и не осмеливалась в этом признаться. Она уставилась на Ханнеса, который приходил в ярость, отчаянно пытаясь найти способ предотвратить катастрофу.

' Нет, конечно, нет. Как я могу, когда это такое важное событие?

"Важно" — это еще мягко сказано. Предстоящий визит рейхсфюрера в Испанию был прелюдией к первой личной встрече Франко с Гитлером, и генерал хотел, чтобы она прошла безукоризненно.

Ханнес потратил недели на составление расписания визитов по все более сложным картам и инструктаж отдельных встречающих комитетов, необходимых в Сан-Себастьяне, Бургосе и Мадриде. Он стал таким одержимым, что угодить ему было почти невозможно. Он даже привлек Виви для связи с гала-концертом, который проводился в отеле "Ритц", когда никто из персонала, которого он там измотал, не смог предложить подходящего потрясающего меню. Виви уставилась на его покрасневшее лицо, понимая, что самым простым — и безопасным — для нее было бы немедленно предложить

Последнее сообщение Эмилио —возможно, нам придется переехать в ближайшем будущем; возможно, пройдет некоторое время, прежде чем я смогу связаться с вами— пришло более чем за две недели до письма Рози. Если бы он уже уехал, могли пройти недели или месяцы, прежде чем он смог бы сообщить ей новое место, а на такой риск она не могла пойти, Гиммлер это или нет. Виви никогда так быстро не улыбалась и не лгала.

' Но это не будет проблемой — я все продумал. Даты не совпадают, все приготовления к гала-концерту уже готовы, и я вернусь достаточно вовремя, чтобы проследить за ним, обещаю. И Рози упомянула, что, возможно, мы могли бы также съездить на море на день или два, в Таррагону. Я думаю, это пошло бы мне на пользу, Ханнес. Доктор часто говорил, что смена обстановки может помочь.

Это была самая большая ложь из всех, но она, скорее всего, сработает. Ханнес так часто слышал фразу "На самом деле нет причин, по которым ты не можешь иметь ребенка", что перестал посещать ненавистные приемы по поводу бесплодия и перестал спрашивать Виви, ходит ли она на них по-прежнему. Но его желание иметь сына не уменьшилось, как и решимость Виви не рожать ему ребенка, и она знала, что он перестанет спорить сдоктором.

— Я тебя не подведу. Я буду звонить в "Ритц" каждый день, пока меня не будет. И, конечно, я не пойду, если ты действительно этого не хочешь.

Ей повезло —докторпозаботился об этом. В словах Ханнеса "Хорошо, тогда иди" не было энтузиазма, но это было все, что нужно Виви. Она бы легла спать, сияя улыбкой, если бы Кристиан не последовал за ней из гостиной и коротко не отослал побелевшую Карлоту.

' Это было интересное упражнение в манипулировании. Мне почти стало жаль Ханнеса.

Виви посмотрела на дверь. Кристиан закрыл ее, но она не верила, что Ханнес не ворвется внутрь, если услышит громкие голоса. Она схватила Кристиана за руку и потащила его в узкий коридор, который вел к кухонной лестнице.

—Манипуляция? Это сильно сказано, особенно для человека, понятия не имеющего, как устроен брак.

Она все еще недостаточно тщательно соображала. Кристиан никогда не играл хорошо, когда на него нападали.

' Что ж, простите меня за отсутствие вашей житейской мудрости. Но поход к врачу, потребность подышать морским воздухом? Ты действительно все эти годы мечтала иметь от него детей, или я неправильно истолковал ситуацию?"

Она покраснела; она ничего не могла с собой поделать.

Кристиан кивнул. ' Я так и думал. Ты даже сам себе не верил, когда говорил это. Ты выглядела так же, как тогда, когда няня поймала тебя, когда ты обрызгивала своих кукол мамиными духами и отчаянно пыталась уклониться от наказания. Так зачем же так срочно ехать и встречаться с ужасной Рози Зайдл?"

Он поднял брови, как будто ждал, что Виви по команде выложит свои секреты, как она делала, когда была маленькой. Она промолчала.

Он продолжал тыкать. ' Ты можешь молчать, сколько хочешь, но я отказываюсь верить, что привлекательность — в ней. Это Тил? Это все? Это он заставляет твою кровь биться быстрее?

' Ужасная идея. Он муж моей подруги.

Щеки Виви вспыхнули так быстро, словно ее лицо загорелось.

Насмешливая улыбка Кристиана исчезла. ' Значит, не он, а кто-то другой, я думаю. И в Сарагосе, и в Таррагоне, которые во время войны были территориями лоялистов и, вполне возможно, остаются ими до сих пор. ' Он остановился и уставился на нее так, словно мог разобрать слой за слоем. 'О, Виви, не говори мне, что я был прав. Не говори мне, что ты настолько глупа. Не дай мне узнать, что один из бойцов, от которых ты упала в обморок, ждет тебя на побережье или в горах.

Он подобрался к правде так ловко, словно пробрался к ее сердцу. И она не могла позволить ему увидеть это ни на секунду.

' Ты понимаешь, как нелепо это звучит? Ты хоть представляешь, насколько унизительно это обвинение?

На этот раз противостояние шокировало его, и это сработало. И шаг Кристиана назад был тем, что ей было нужно, чтобы продолжать.

' Я так устал от твоих подозрений. Ладно, однажды я сглупил и махнул рукой не тому параду, что из этого? С тех пор я ничего не делала, кроме как была хорошей женой. У меня не было тайной любовницы. Я никогда не была замешана даже в малейшем скандале, хотя ты ведешь себя так, словно я постоянно на грани того, чтобы его начать. И у меня нет от тебя секретов, чего нельзя сказать о том, как ты ко мне относишься. Я понятия не имею, где вы сражались с тех пор, как началась война; я понятия не имею, в какой опасности вы были. Может быть, вместо того, чтобы выдумывать истории обо мне, ты мог бы быть немного честнее в своих передвижениях, чтобы я не беспокоился постоянно".

Это не было ложью, и, возможно, именно поэтому Кристиан послушался. Виви с замиранием сердца пережила вторжения в Польшу и Францию, читая отчеты о воздушных боях и гадая, будет ли самолет Кристиана следующим, кто упадет с небес.

Его гнев мгновенно испарился; Виви оказалась в его объятиях. Он извинился за свою невнимательность и больше не упоминал Ханнеса или Сарагосу. Когда на следующее утро он улетал во Францию, он сказал ей, что собирается начать боевые вылеты против Великобритании, и пообещал более регулярно поддерживать с ней связь. Они расстались в лучших отношениях, чем ожидала Виви.

Но он что-то почувствовал и, возможно, не отпустит это, если я внезапно пропаду.

— Виви, проснись. Перестань видеть сны. Мы здесь.

Сопровождающий жест Карлоты подсказал, что она не в первый раз называет Виви по имени.

Виви села, стряхнула с себя полудрему, в которую впала, и выглянула в покрытое пылью окно.Здесьбыло очень странное место. Она представляла, что приедет в типичный сельский испанский городок, но вид оказался не таким, как она себе представляла. Корбера д'Эбре — если это действительно было то место, где они находились, — не была тихой деревушкой; это было полуразрушенное скопление руин, груда камней и кирпичей, которые едва сохраняли форму домов и церквей.Здесьбыло пустынно, безжизненно, как в городе, затерянном на века в

Она вышла вслед за Карлотой из машины, щурясь от солнечного света и пытаясь превратить унылый пейзаж в нечто ей понятное.

' Этого не может быть. Должно быть, мы свернули не туда. Должно быть, мы...

Она остановилась, когда Карлота велела ей посмотреть еще раз. Мужчина встал и направился к ним из тени полуобрушенной стены. Когда он выкрикнул ее имя голосом, полным смеха, тоски и неверия, издесьперестал быть странным и опустошенным, а стал простособой.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ОКТЯБРЬ 1940 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

Война здесь была жестокой — бои продолжались месяцами. Мы понесли огромные потери, а Корбера была полностью разрушена. Теперь сюда никто не приходит, кроме нас и его призраков. И тебя. Хотя я все еще пытаюсь поверить, что ты настоящий.

Они не могли перестать прикасаться друг к другу. Не только ночью, когда они до рассвета изучали тела друг друга, но и днем. Когда неверию нужна была рука, за которую можно было бы ухватиться, или плечо, на которое можно опереться, чтобы доказать, что другой человек — не мираж.

"Это чудо, что ты все еще здесь..."

"Это чудо, что ты нашел меня..."

История ее появления поразила его не меньше, чем ее внешность. Эмилио хотел слышать каждый шаг — он наслаждался каждым поворотом. И Виви восхитилось изумлением на его лице, когда она рассказала ему об этом.

' Здесь было задействовано так много удачи, что я сомневаюсь, что у меня ее вообще осталось. Мы так старались придумать причину, по которой нам пришлось уехать из Мадрида, но ни Карлота, ни я не смогли найти ни одной убедительной. А потом пришло письмо от Рози, и я чуть все не испортила..."

Виви покачала головой, как будто чувствовала себя слишком глупо, чтобы рассказывать эту часть истории, но на самом деле она отталкивала Кристиана.

— В любом случае, Ханнес отвлекся, потому что...

Ей снова пришлось остановиться. Ханнесу отводилось не больше места в их воссоединении, чем Кристиану, и имя Гиммлера разрушило бы это. В конце концов, все, что она могла сделать, это быстро рассказать о шагах, которые, по крайней мере, повторяли то, как они разворачивались.

'Мы придумывали это по ходу дела, это правда, и, к счастью, все были слишком заняты, чтобы обращать внимание. Было не так уж трудно убедить Ханнеса позволить нам поехать в Сарагосу поездом, а не на машине. Он не смог выделить водителя, и ему неприятно, что я это делаю — он считает, что вождение неуместно для женщин. Убедить Рози в том, что мы должны сократить нашу поездку, было более сложной задачей, но Карлота помогла нам справиться с этим. Она рассказала слугам, что ее мать внезапно заболела в Таррагоне и впала в такую истерику, что никто из них не знал, что с ней делать. Она так много плакала, что, я думаю, Рози была рада избавиться от нас. И после этого нужно было найти машину, что оказалось сложнее, чем я ожидал. Нам пришлось заплатить небольшое состояние за потрепанную развалину и молчание владельца. Честно говоря, я был убежден, что мы потерпим неудачу на каждом шагу. Но мы этого не сделали, и оно того стоило. Каждое оправдание и каждая ложь стоили того, и я бы сделал все это снова, чтобы найти тебя.

Это было то, что он любил больше всего — гордость в его глазах, когда она сказала, что это упало на нее, как солнечный свет. Это была та часть, которая также покорила большинство его товарищей, когда они тоже потребовали услышать эту историю. Или, по крайней мере, те, кто тоже оставил жен и подруг и все еще мечтал о своих потерянных близких.

Корбера превратилась в руины, но, несмотря на внешний вид, она больше не была мертвой. Эмилио и горстка беженцев-лоялистов, которые последовали за ним, начали восстанавливать некоторые из менее сильно поврежденных домов на окраине города. Они разбили сады на развалинах. Они установили торговые связи с местными фермерами, которые изо всех сил пытались встать на ноги и испытывали к Франко не больше любви, чем они сами. Это не было постоянной базой — гражданская война и ее последствия научили их всех, насколько опасно впадать в ложное чувство безопасности и пускать корни, и они не ожидали, что задержатся здесь надолго после зимы. Но они создали сообщество и нашли новое дело.

' Когда мы впервые прибыли сюда, нашей идеей было попытаться спасти заключенных из центров содержания под стражей на побережье — тех, о которых нас предупредила ваша информация. Условия там, голод, перенаселенность и избиения, были бесчеловечными. Но нам пришлось отказаться от этого: единственный успешный рейд, который нам удалось провести, привел к ужасным репрессиям.' Эмилио сделал паузу и глубоко вздохнул, как будто это воспоминание все еще могло задушить его. 'Мы должны были догадаться, что произойдет, но мы были слишком увлечены спасением, чтобы думать о том, что могли бы сделать националисты, если бы это сработало. Это была наша самая большая ошибка, потому что они отомстили самым жестоким образом. На следующее утро они отправились в деревню, ближайшую к тюрьме. Они забрали оттуда всех мужчин, включая десятилетних мальчиков, и убили их. Потом они вернулись за остальными детьми, и никто не знает, что с ними случилось. Это была не та агония, которую мы могли бы развязать где-нибудь еще. Мы не пытались сделать еще одну попытку.

Он снова растерялся, пока Виви, которая не хотела, чтобы он застрял в таких ужасных воспоминаниях, мягко не подсказала ему: "Так чем ты сейчас занимаешься?"

Он встряхнулся, и его лицо прояснилось. — Спасательная операция другого рода, с другими рисками, но меньшим количеством ответных мер, если мы все сделаем правильно...

Он рассмеялся, когда Виви поцеловала его в губы, прежде чем он успел закончить фразу, которая уже сбила ее с толку, и предположил, что, возможно, хотел бы дать ей четкий ответ, а не загадку.

' Прости. Я столько лет общался по кругу и кодам, что забыл, что можно говорить четко. Но сегодня собирается группа, и я думаю, было бы интереснее показать вам, чем объяснять, если вы готовы помочь с этим. Подождите здесь.

Когда Эмилио вернулся, он нес тяжелые джемперы и ботинки для Виви и Карлоты. И — из — за разведывательной работы, которую они провели в Мадриде, и связанной с этим подготовки — разрешение двум женщинам принять участие.

— Ехать неудобно, так что

Грузовик, к которому он и еще один мужчина подвели их, был довольно шатким. Брезент, покрывавший грузовой отсек, был залатан и испачкан, на его корпусе, казалось, было больше грязи, чем краски, и — как быстро поняли женщины — он был очень мимолетно знаком с подвеской.

— Но двигатель переживет нас всех, и он ничем не выделяется, что является его лучшей особенностью — он такой же изъеденный молью, как и другие здешние древние автомобили. Эмилио похлопал по каркасу грузовика, как будто это было верное домашнее животное, пока тот, потрескивая, возвращался к жизни. "И незамеченность — ключ к тому, что мы делаем".

Он улыбнулся, и на этот раз гордость за себя и своих волонтеров вспыхнула в его глазах. ' Мы спасаем людей, Виви. Мы действуем как часть цепочки, помогая беженцам пересекать Пиренеи из оккупированной Франции. Мы лишь малая часть этого, на самом деле последнее звено. Наша роль заключается в том, чтобы собрать как можно больше путешественников из Эстерри — испанской части маршрута с гидом — и доставить их в Корберу, чтобы они могли восстановить силы, а мы могли убедиться, что у них есть необходимые документы для продолжения путешествия. Безопаснее сделать это здесь, чем оставаться ближе к горам. Это будет третья поездка, и каждая из них ощущается как победа".

— И, вероятно, поэтому у вас гораздо больший запас еды, одеял и медикаментов, чем требуется группе вашего размера?

Виви улыбнулась, а Эмилио нахмурился. 'Мы шпионили для вас годами — неужели вы думаете, что мы упустили бы такую деталь?" И мы узнаем центр для беженцев, когда видим его; мы достаточно помогли многим из них".

Она взглянула на Карлоту, которая тут же кивнула ей, предлагая продолжать.

И это — помогать, давать отпор и побеждать — это то, чего мы тоже искали; именно поэтому мы оба пришли сюда. Я знаю, мы еще не обсуждали с вами наши планы, но, полагаю, вы догадались, что мы не хотим возвращаться в Мадрид. И я знаю, что в этом есть риск, но мы знаем, как замести следы — инсценировать наши смерти, — так что никакой опасности не будет, пока мы здесь. Потому что это то место, где мы хотим остаться, Эмилио. Не только из-за нас с тобой, хотя это так важно, но и потому, что именно здесь мы можем быть полезны. Ты не представляешь, как сильно нам обоим нужно это почувствовать.

Она говорила быстро, чтобы он не смог перебить. Теперь она ждала, что он найдет недостатки в плане. Он этого не сделал. Его лицо просияло; он притянул ее к себе. Он был слишком вне себя от радости, чтобы искать дыры, когда они убедили его, что их нет. Не то чтобы в конце концов имело значение, насколько хорош был план. Он был снова демонтирован в течение часа после того, как грузовик добрался до Эстерри.

' Надень это. Старайся держаться поближе к зданиям, когда мы будем двигаться по улицам. Все выглядит тихо, но любой может быть националистом — или немецким — агентом.

Эмилио подождал, пока водитель припарковал грузовик за сараем, спрятанным в излучине реки, протекавшей мимо города, вручил каждой из женщин по берете, чтобы скрыть волосы, и продолжил говорить шепотом.

Большинство беженцев, которые до сих пор перебирались через Пиренеи, молоды и физически здоровы, но никто не собирается бежать таким образом, если только они не попали в беду и не могут получить нужные документы. Это означает, что они будут на взводе и, возможно, очень напуганы. Наша работа — сохранять их спокойствие и не задавать никаких вопросов, когда они окажутся в безопасности в грузовике. Кто они и зачем им понадобилось убираться из Франции, не наше дело.

Виви и Карлота спустились следом за мужчинами и осторожно двинулись к низкому каменному мосту, который вел в город, к наиболее открытой части их маршрута. По дороге Эмилио объяснил, что они направятся к церкви с высокой колокольней и священником, который больше заботится о бедственном положении путешественников, чем о своей собственной безопасности. Он также сказал им, что Португалия, а не Испания, является конечным пунктом назначения беженцев, даже если они еще не знают, что не могут остаться. Или что отношение Франко к тем, кто бежал из Франции, определялось не предполагаемым нейтралитетом Испании, как это должно было быть, а его безграничным восхищением Гитлером. Эмилио объяснил это во время путешествия.

Они подумают, что, забравшись так далеко, они будут в безопасности, но это не так, и это может быть тяжело слышать. К сожалению, пересечение гор — это только первый шаг, и ничто из остального не будет легче, чем добраться сюда. Никто не может разобраться в правилах, установленных Франко в отношении беженцев или виз — кажется, он меняет их по прихоти или, что более вероятно, по слову из Берлина. Насколько мы понимаем на данный момент, если вы хотите путешествовать через Испанию в Португалию, вам нужны въездные визы для обеих стран, выездная виза из Франции и транзитная виза, а у тех, кто едет этим путем, редко есть что-либо из этого".

Он помолчал с минуту, как будто пытался распутать паутину у себя в голове. 'Что мы знаем наверняка, так это то, что все заявки должны проходить через Мадрид, и большинство из них дальше не продвигаются. Мы знаем, что евреям отказывают в выдаче документов, а также гражданам так называемых 'воюющих стран", к которым относятся Франция и Германия. Так что, по сути, это любой, кому нужно уехать. Вот почему люди начинают выбираться на горные маршруты, несмотря на все опасности, и вот почему такие люди, как мы, должны быть здесь и ждать, когда они придут".

Виви прокралась по мосту и узким улочкам, ее тело действовало по мышечной памяти, а голова была полна всего, что рассказал им Эмилио. Она держалась поближе к Карлоте, сливаясь с темнотой, ныряя под закрытые ставнями окна, напрягая слух в поисках малейшего звука, который мог предвещать шаги. Они прибыли в церковь, натянутые, как тетива лука. Но священник, открывший дверь по свистку Эмилио, нервничал гораздо больше, чем они.

— У нас проблема.

Он провел группу через пропитанную благовониями церковь в небольшую комнату за главным алтарем, где ждали четверо мужчин и женщина. Никто не пострадал, что было главной заботой Эмилио. Никто не выглядел слишком ослабленным, чтобы выдержать долгую и неудобную обратную дорогу в

Четвертый даже не пытался.

' Полагаю, он сказал вам, что у нас проблема. Полагаю, теперь вы поняли, что дело во мне.

Английский акцент мужчины был таким сильным и округлым, что Виви потребовалось мгновение, чтобы разобрать его слова. И еще один — осознать, что она была единственной, кто мог понять его, и каким испытанием это могло быть.

' Что вы здесь делаете? Мы ожидали французских путешественников.

Его лицо напряглось, как она и опасалась, когда он узнал немецкий акцент, который она не могла скрыть, когда говорила по-английски. Его рука метнулась к бедру. К счастью, Эмилио опередил его и сыграл вничью.

'¡Baja tu arma!'

Рука англичанина не опустилась; его пальцы крепче сжали пистолет, который он был полон решимости вытащить из кобуры.

— Прекратите, вы оба! — крикнул я.

Виви бросилась между ними, на максимальной скорости повторяя инструкции Эмилио по-английски. Она перевела дыхание, только когда сначала англичанин, а затем Эмилио опустили оружие. Оба мужчины все еще выглядели в нескольких секундах от выстрела.

' Позволь мне поговорить с ним, Эмилио. Не делай ничего опрометчивого. ' Она снова повернулась к мужчине, который теперь сердито смотрел на нее, и Эмилио неохотно кивнул. ' Да, я немец, но я здесь не для того, чтобы арестовывать вас. Я член группы спасения.

Она держала Эмилио за руку, продолжая пытаться разобраться в языке, которому ее учили, но на котором она редко говорила.

— А теперь тебе действительно нужно ответить на мой вопрос.

Тело Эмилио напряглось, когда мужчина начал расстегивать свое поношенное пальто вместо ответа, но Виви крепко держала его. Вся компания ахнула, когда он открыл его и показал кожаную летную куртку на флисовой подкладке.

' Я британский пилот. Нас сбил один из ваших, который, похоже, не понимал, что стрелять по парашютам — это не принято. Он остановился, сглотнул и не пытался скрыть своего отвращения. 'Этот ублюдок прикончил всю мою команду, но я спустился целым и невредимым. Хотя теперь я не уверен, что добрался до безопасного места.

Его история была отвратительной, но ему не нужно было сочувствие Виви. Он в ужасе выплюнул: 'Мне так жаль'. И Эмилио мгновенно снова потянулся за пистолетом.

' Что он говорит? Почему у него такой голос, словно он пытается затеять драку?

Виви отвернулась от боли пилота, чтобы попытаться успокоить Эмилио, говоря так быстро, как только могла, прежде чем кто-либо из двух взволнованных мужчин успел начать действовать и погрузить их всех в хаос.

Потому что он все еще в одной ситуации — он ничего не может с этим поделать, и тебе нужно проявить к нему хоть немного сострадания. Его экипаж был подобран и убит немецким пилотом после того, как они выпрыгнули. Он заслуживает своего гнева. Я заслуживаю это услышать.

Эмилио убрал руку с пистолета, отчего Виви стало немного легче дышать, но его лицо оставалось таким же мрачным.

' Оставь его; веди остальных к грузовику. Мы с Виви пойдем за тобой.

Он кивнул Карлоте и водителю и жестом попросил священника тоже уйти. Затем он повернулся к Виви.

Священник был прав: это проблема. Мы не можем переправить его по обычным каналам, что, я уверен, он понимает. Надеюсь, ему были даны приказы, которым следует следовать, если он застрянет в подобном сценарии. Мне нужно, чтобы ты выяснил, в чем они заключаются.

По пепельному лицу пилота Виви поняла, что он ожидал пули, и быстро заверила его, что ее не будет. Но ее сердце упало, когда он объяснил, что ему было сказано сделать. И Эмилио выглядел ничуть не счастливее, когда она повторила ему приказ.

Предполагается, что он направится в британское посольство в Мадриде. Если он зайдет так далеко, ему выдадут новые документы и тайно вывезут из Испании. И он говорит, что найдет туда свой собственный путь, а не подвергнет риску кого-либо еще.

Они оба знали, что это невозможно. Что пилот попадет в руки испанских военных — и, следовательно, немецких военных — в тот момент, когда откроет рот, и это может привести к прекращению всей операции с контрабандой, неважно, что с ним случится. Они оба знали, что есть только одно решение.

' Я сделаю это. Я отвезу его обратно в Мадрид.

Эмилио не пытался разубедить ее; он не смог, хотя это разбило им обоим сердца. Альтернативой было приговорить англичанина к смерти.

Виви объяснила пилоту свое решение, прежде чем та успела передумать. Эмилио немедленно велел ему заткнуться, используя ругательства, которым он нахватался от английского добровольца на гражданской войне, когда англичанин попытался отказаться, потому что она была немкой. Они не разговаривали и не смотрели друг на друга после того, как план был согласован; ни одному из них не было невыносимо видеть страдание на лице другого. Они тайком отнесли его обратно в грузовик, где Виви прижалась к Карлоте, пока мимо мелькали почерневшие от полуночи деревья, а Эмилио держался за ее руку, как утопающий.

И ее мечты о свободе рассыпались в прах.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ОКТЯБРЬ 1940 ГОДА, МАДРИД

' Садись сзади. Не выходи, пока мы тебе не скажем. Когда мы достигаем окраины деревни или приближаемся к ферме, ты садишься в багажник. И ты не жалуешься на дискомфорт, или на голод, или на жажду, или, да поможет мне Бог, я оставлю тебя на обочине дороги.

Виви потратила дюжину часов, которые потребовались Эмилио, чтобы найти более пригодную для езды машину, пытаясь наладить контакт с британским пилотом. Он останавливал ее при каждой попытке. Она была его врагом. А он был дверью в ее будущее, которая с грохотом захлопнулась.

Виви сказала Карлоте, что ей тоже не нужно возвращаться в Мадрид, но с таким же успехом она могла бы поберечь дыхание. Она сказала Эмилио, что найдет способ вернуться к нему снова, но это была слабая надежда. Они вцепились друг в друга, как виноградные лозы, в те несколько мгновений, которые у них были перед ее уходом, и дали такие обещания относительно будущего, каких никогда раньше не давали.

'Я нашел способ добраться до тебя однажды — я могу сделать это снова. Рози могла бы стать нашим ангелом-хранителем..."

Это звучало так смело, когда она сказала это и притворилась, что — учитывая, сколько лжи потребовалось в первой поездке — это не был план, сопряженный с риском. Теперь ее голова

Женщины ехали молча, меняясь местами каждые несколько часов и придерживаясь самых отдаленных и кружных дорог. Виви едва замечала суровые горные хребты и густые сосновые леса, через которые они проезжали. Она была так поглощена собственным несчастьем и отчаянием на лице Эмилио, когда выкарабкивалась из его объятий, что почти ничего не заметила. Пока они не добрались до пустынных полей вокруг аэропорта Барахас, и им не пришлось действовать по плану, без которого они в основном ехали.

' Что теперь? Мы будем на Пасео де ла Кастельяна и у британского посольства меньше чем через час. Выкатим ли мы его на улицу и уедем?"

Карлота свернула с дороги, готовая уложить спящего пилота обратно в багажник, прежде чем они доберутся до первых окраин города. Темнота, густая, как черные бархатные шторы, с шумом захлопнувшиеся за машиной, поглотила ее в тот момент, когда она выключила фары.

Виви так и подмывало сказать: "Да, это именно то, что мы должны сделать", и покончить со всем этим предприятием. Они уже договорились, что избавятся от машины, как только он выйдет из нее, и притворились, что вернулись поздним поездом. Учитывая неизбежность прибытия Гиммлера, Виви сомневалась, что Ханнес усомнится в их первоначальном плане поездки или хотя бы вспомнит его. Оставить пилота в квартале от Кастелланы — или Авенида дель Генералиссимо, как она теперь была переименована, — и позволить ему самому управлять последними минутами путешествия казалось идеальным и самым безопасным решением, и она не пожалела бы, если бы избавилась от него. Британское посольство также находилось так близко к немецкому и так тщательно охранялось, что вообще останавливаться наавенидемогло быть очень опасно. Но Карлота была не в такой ярости, как Виви, и мыслила более трезво.

— Мы неправильно на все это смотрим.

'Что вы имеете в виду? Виви выбралась из машины и прислонилась к дверце рядом с Карлотой, которая рылась в сумке в поисках сигарет.

' Мы относились к нему как к проблеме, которой он и является. ' Карлота передала Виви зажигалку и продолжила. — Но он тоже может стать разменной монетой.

Виви закурила сама. Она все еще отставала. Все, что она услышала, былопроблемой. Но она быстро начала наверстывать упущенное, как только Карлота начала объяснять.

Когда он объяснял свои приказы, он был очень уверен, что посольство сможет достать ему новые документы. И, вероятно, они не были бы британскими, если бы собирались переправить его по какому-то подземному пути эвакуации через Испанию — он был бы арестован, если бы у него нашли это при себе. Это наводит на мысль, что у британцев может быть один-два опытных фальсификатора, работающих на них.

' Неужели в посольстве? Не слишком ли это рискованно?

Так оно и было, но в тот момент, когда Виви задала этот вопрос, она поняла, что это возможно. Немцы запустили свою шпионскую сеть и пропагандистскую машину; она сомневалась, что они подведут черту под фальсификаторами. Карлота, должно быть, видела, как работают ее мысли. Она улыбнулась впервые за все это долгое путешествие.

— Но ведь это неневозможно, не так ли? И это не лишено прецедентов. Беженка, которую мы подобрали в Эстерри, рассказала мне, что в Бордо работал португальский консул, который сотнями штамповал фальшивые документы для самых разных стран, пока его не отозвали. Если британцы делают то же самое..."

' Возможно, мы сможем воспользоваться их ресурсами. Это было бы гораздо лучшей сделкой, чем то, что он получит свободу, а мы потеряем все.

Виви докурила сигарету, затушила ее о сосновые иголки, разбросанные по обочине дороги, и открыла дверцу машины.

' Просыпайся. У нас есть для тебя работа.

Она покачала головой, когда пилот открыл глаза и зарычал. ' О нет, этого больше не будет. Если ты хочешь на этот раз благополучно приземлиться, тебе нужно научиться хорошим манерам.

К тому времени, когда Виви вошла и тяжело прислонилась к двери, дом на Калле де Серрано уже погрузился в ночной сон.

Ей казалось, что ее тело едва держится на ногах; ей хотелось опуститься на пол, но это потребовало бы слишком долгих объяснений, если бы внезапно появилась экономка. Потому что она не могла расслабиться. Она не могла рисковать ни одним незащищенным моментом, ни сегодня, ни когда-либо еще. Нет, если она хотела остаться незамеченной — и живой.

' Я почти уверен, что за британским посольством есть служебная дорога — вход находится в конце улицы. Если мы воспользуемся этим, то сможем подъехать к задней двери, не подвергаясь нападению, во всяком случае, в это время ночи. Я не думаю, что у нас есть другой вариант, кроме как попробовать.

Догадка Карлоты оказалась верной. Там была боковая дорога. К счастью, не было уличного фонаря, отмечающего поворот, и не было охраны, выставленной прямо у заднего входа в посольство. И Карлота, наконец, убедила пилота относиться к Виви как к союзнице, а не врагу. Или пройти последнюю прогулку попасеов одиночестве, пока она кричала, что британский истребитель приближается ко всем, кому было интересно это услышать.

— У меня есть кое-что для вас, и я хотел бы поговорить с послом в обмен на то, что он доставит это.

Клерк с затуманенными глазами, открывший дверь, выглядел едва закончившим школу и был сильно не в себе. Он бросил один взгляд на Карлоту, которая сидела в машине с выражением, способным расплавить металл, и поторопил Виви и пилота внутрь, прежде чем увести англичанина, проинструктировав Виви не двигаться. Когда он в конце концов вернулся с послом, Хоар опередила ее на разговор.

' Фрау фон Беклер, добрый вечер. Сказать, что ваше внезапное появление в таком виде — не говоря уже о вашем самом необычном спутнике — является неожиданностью, — значит ничего не сказать. Может быть, вы пройдете за мной в мой кабинет?

Виви не назвала пилоту своего имени: она хотела, чтобы посол был удивлен; она ожидала, что он сразу же узнает ее. Ее репутация в дипломатических кругах была прочна— и она знала это, потому что это было единственное, что Ханнес действительно ценил в ней.Яркая, политически проницательная, остроумная— все эти слова регулярно использовались

Она села на место, на которое он ей указал, и взяла виски, которое он налил, хотя потягивала свой напиток медленнее, чем он. Затем — поскольку час был поздний, а у нее не было никакого интереса исполнять танец, построенный на британской вежливости, — она перешла прямо к сути дела.

'Я не нацист — это первое, что вы должны знать обо мне. И это то, что, я надеюсь, ваш пилот вам уже сказал, хотя у него есть веские причины ненавидеть немцев, и это неизбежно повлияло на его мнение обо мне. У меня были — ивсе ещеесть — симпатии к лоялистам во время гражданской войны. У меня есть друзья, которые помогают переправлять мужчин и женщин из оккупированной Франции, потому что их жизни в опасности. Вот так ваш человек оказался в багажнике моей машины.

Хоар налил себе еще виски и кивнул, когда она остановилась перевести дух. Она почувствовала облегчение, когда он тоже не стал тратить время на расспросы о ее истории. Ее не интересовала его реакция на ее откровения — которые, как она надеялась, совпадали с реакцией пилота — или ответы на личные вопросы.

' За что я тебе и благодарен. Но вы сами привели его сюда и сидите здесь, и то и другое — крайне опасные действия с вашей стороны, так что я предполагаю, что это не было актом благотворительности. Что именно, как ты надеешься, я могу сделать для тебя взамен?

' Я хочу, чтобы вы регулярно снабжали моих друзей паспортами и фальшивыми документами. Виви немного утешился тем фактом, что он снова не отреагировал, кроме поднятой брови, хотя прочитать его было очень трудно. ' А под документами я подразумеваю въездные визы в Испанию и Португалию и транзитные визы, позволяющие передвигаться между Пиренеями и португальской границей. Для людей разных национальностей и полов, чтобы команда могла разместить их там, где они больше всего нужны".

Она откинулась на спинку стула и позволила ему оценить ее. Он поднялся в ее глазах, когда не стал отрицать, что может выполнить ее просьбу.

' Это непростая просьба. Это потребовало бы напряжения наших ресурсов и было бы сопряжено со значительным риском, если бы что-то удалось отследить здесь. Но...

Он оставил паузу, которую Виви не хотела и не пыталась заполнить.Ноэто было не то, что ей нужно было услышать. И то, что последовало дальше, было не лучше.

' Но, если я соглашусь, я буду ожидать от вас чего-то большего, фрау фон Беклер, чем просто пилот, независимо от того, насколько будут рады его семья и его эскадрилья его благополучному возвращению. Я ожидаю, что вы будете шпионить для меня за своим мужем и вашим посольством.

Я должна была это предвидеть. Вместо этого я преподнесла ему свою жизнь на блюдечке.

Виви сняла туфли и помассировала ступни. Каждая клеточка ее тела болела от тряски на дорогах, от напряжения, которое она испытывала после Эстерри.

Мы все наблюдаем или за нами наблюдают.

Слова Кристиана были призраком, от которого она не могла избавиться. И никогда они не звучали так правдиво, как сейчас в Испании.

Ханнес и каждый член немецкой дипломатической команды — и, вероятно, каждое другое посольство тоже — были одержимы идеей тайной "пятой колонны'. Тайные силы, внедренные в структуру общества, которые были полны решимости саботировать, дезинформировать или разрушить его. Они были одержимы шпионажем с начала гражданской войны, и на то были веские причины, учитывая, что и у националистов, и у лоялистов тогда были свои агенты. И теперь шов зла и недоверия стал глубже. Франко поощрял доносы и сохранил свою сеть информаторов после 1939 года. Германия дополнила ситуацию, протянув свои нити по всей Испании и еще больше подорвав ее нейтралитет на бумаге — агенты разведки абвера и обученные Геббельсом пропагандисты проникли во все полицейские и военные организации и почти во все газеты страны. Испания была страной, кишевшей шпионами.

И я последний новобранец.

Ей пришлось согласиться на условия Хоара, и сделать это нужно было быстро; у нее не было возможности поговорить с Карлотой. Хоар ясно дал понять — так элегантно, как если бы они болтали на коктейльной вечеринке, — что он без колебаний позвонил бы Ханнес по поводу ее незаконных похождений, если бы она этого не сделала. Он также ясно дал понять, что помощь в спасении жизней — это не простой акт гуманности, а услуга, за которую приходится платить.

Виви пыталась убедить себя, что сбор информации для него ничем не отличается от сбора информации для Эмилио, и что опасность тоже ничем не отличается. Это была хорошая ложь, но не более того. Какой бы искусной актрисой ни стала Виви, она не могла притворяться, что на этот раз — когда Европа была в состоянии войны, а она оказалась зажатой между двумя самыми враждебными игроками — ставки не были значительно выше. В любом случае, она заключила сделку.

Потому что это борьба, которую нужно вести. Противостоять злу, спасая как можно больше людей из его лап.

Она подняла свой чемодан, чувствуя, как ее захлестывает усталость. Карлота, которая была так зла на себя за то, что не увидела подвоха в этом плане, что Виви пришлось сдерживать ее от того, чтобы ворваться и напасть на Хоара с голыми руками, была в безопасности в своем доме на окраине Ретиро. Машина находилась в руках механика, которого она знала по прежним временам, и она щедро заплатила ему за то, чтобы он от нее избавился. Логистика того, как они будут поддерживать связь с Эмилио и передавать ему фальшивые документы — о том, как она может увидеть его снова, — не могла быть проблемой на сегодняшний вечер; ее нервы были слишком напряжены, чтобы думать об этом. И они также не могли быть проблемой завтрашнего дня, потому что завтра все будет зависеть от Гиммлера.

Виви забралась в постель, слишком уставшая, чтобы беспокоиться о том, на что она согласилась. Она провалилась в сон, наполненный людьми, слепо бегущими по заснеженным горам, пока она звала Эмилио, а гигантские солдаты рылись

Но она переживала потерю Эмилио как ушиб.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ЯНВАРЬ 1941 ГОДА, АВИАБАЗА ХЕТАФЕ, МАДРИД

' Никто не бессмертен. Это первое, что тебе нужно запомнить. И — какую бы чушь ты ни слышал об обратном — это касается и меня.

Кристиан всегда начинал свои тренировки с одних и тех же советов, независимо от того, где находились его новобранцы. И — как он и ожидал — молодые испанцы, нетерпеливо стоявшие перед ним на мадридской авиабазе "Хетафе", обратили наерундучем его немецкие студенты.

Испанский орел.El Águila. Герой легиона "Кондор". Бич Британии и Франции. Какими бы именами они его ни называли — а Кристиан упивался всеми ими, — его репутация оставалась неизменной. Безжалостный охотник за вражескими самолетами, безжалостный убийца вражеских пилотов. Гений в воздухе, герой. И самый счастливый человек в небе.

' В него никогда не попадали, ему никогда не приходилось прыгать с парашютом. Даже когда в бою он подлетает к врагу ближе, чем следовало бы любому здравомыслящему пилоту, он остается неприкосновенным..."

Это была история, рассказанная лоялистами, которые никогда не переставали ненавидеть его, а также люфтваффе и недавно созданной Франкоэскадрильей Азули, возможно, королевскими ВВС, хотя это было не совсем правдой. Кристиана уже однажды ударили. "Спитфайр" появился как гром среди ясного неба в августе 1940 года во время битвы за Британию, и его пулеметы стреляли прямо в него, когда он отворачивался от цели. В результате нападения на его ветровом стекле образовалась паутина и двигатель был практически выведен из строя.

К счастью, Кристиан находился достаточно близко к побережью Франции, чтобы направить свой самолет, из хвоста которого вырывались языки пламени— похожие на связку карнавальных воздушных шаров, на взлетно — посадочную полосу в Кале. Он выбрался из-под обломков без единой царапины и в новом костюме, когда его "Хейнкель" потерял крылья и топливо и исчез в облаке едкого дыма. И он нарвался на яростную взбучку Геринга, который хотел, чтобы его протеже был надежно прикован к письменному столу.

' Тебе тридцать два года, Кристиан. Ты зарекомендовал себя. Сколько убийств ты совершил на данный момент? Должно быть, больше пятидесяти. Это более чем в три раза превышает количество самолетов, сбитых вашим отцом, — этого, безусловно, достаточно. Вы участвовали в двух войнах и Бог знает скольких кампаниях, что также намного больше, чем у любого из ваших коллег-пилотов. Твоя удача не будет длиться вечно, и я не хочу, чтобы мой лучший тактик и тренер был потерян из-за Канала. Что, черт возьми, удерживает тебя там? Возможно, тебе больше не понадобятся медали.

Это было щедро со стороны Геринга, у которого на груди было приколото больше крестов, звезд и бриллиантов, чем могло похвастаться большинство эскадрилий. На самом деле — если слухи о том, что рейхсмаршал сам проектировал свои украшения, были правдой, — больше, чем существовало на самом деле.

Кристиан был не настолько глуп, чтобы указать на это — были пределы снисходительности этого человека даже к своим любимицам. Он не был настолько глуп, чтобы закатить глаза или уйти, хотя хотел сделать и то, и другое. Он напомнил себе, что Геринг — и, без сомнения, Леопольд, который, как подозревал Кристиан, также оказывал давление, — всего лишь пытались сохранить ему жизнь. Но по возвращении из Испании в 1939 году он попробовал устроиться на канцелярскую работу в Министерстве авиации и возненавидел ее. Это правда, что руководство по эксплуатации, которое он там подготовил, стало необходимым чтением для всех пилотов-стажеров. И что за несколько месяцев работы в министерстве он регулярно проводил брифинги с фюрером, который испытывал огромное восхищение — если не совсем обожание Франко — люфтваффе и его героями.

Но Кристиана все это не волновало. Инструктажи, совещания и похлопывания по спине не могли сравниться с ощущением от бомбардировки Мадрида или уничтожения польских ВВС до того, как их самолеты оторвались от земли. Или с чистым восторгом от воздушного боя. И было неприятно объяснять это бывшему летному асу. Но Кристиан призвал на помощь все свое обаяние и красноречие, пока Геринг не сдался и не позволил ему сохранить крылья, что нисколько не повредило его репутации.

' Рейхсмаршал знает, что меня нельзя не пустить в небо, даже если я якобы слишком стар для этого. Он позволил себе на мгновение насладиться отрицанием этого стажерами, прежде чем продолжил. ' И именно поэтому он послал меня сюда, к вам. Потому что он хочет, чтобы вы почувствовали ту же страсть, что и я. И потому, что он понимает, как иЭль Каудильо, что после службы в легионе "Кондор" я лучше, чем кто — либо другой, знаю, каким храбрым может быть настоящий испанец.

Он на мгновение позволил мужчинам тоже порадоваться этой лести. Он по очереди зааплодировал им. Новым пилотам было важно верить, что они особенные, что их выбрали для новой испанской эскадрильи, которая будет летать бок о бок с люфтваффе, потому что они были единственными людьми, обладавшими необходимыми ценностями и навыками для работы на рейх. Им не нужно было знать правду: что военно-воздушные силы Германии вот-вот будут перегружены на два фронта, и любой, кто сможет пройти ускоренную программу обучения, подойдет. Затем он поднял руку и позволил себе — и своим новобранцам — еще раз улыбнуться, когда аплодисменты мгновенно прекратились.

— Благодарю вас. Как вы знаете, я летал заЭль Каудильово время войны, и это было честью. Теперь вы полетите с люфтваффе, чтобы победить Россию, и это тоже большая честь. И вы, мужчины — первая испанская синяя эскадрилья — будете устанавливать стандарты для пилотов, которые придут после вас. И этот стандарт буду устанавливать я".

Они были у него. Их глаза горели мечтами о славе. Они стали на фут выше, когда приносили клятву верности рейху. Вскоре он соберет их и отвезет обратно в Германию, готовый подготовить к развертыванию против страны, которая была гораздо лучше подготовлена к отражению вторжения, чем Польша или Франция. Но сначала он построит их по своему образу и подобию. Навязав свой авторитет, укрепив их уважение. Научив их использовать свой страх и свои чувства как щит. Понимать, что каждый вражеский пилот, успешно выбросившийся с парашютом из своего самолета, был пилотом,

До тех пор, пока они не пройдут свое первое испытание.

' Вы пережили ужасную войну, которую навлекли на вас ваши друзья и соседи, люди, выдававшие себя за храбрых испанцев, которыми вы и являетесь. Но они не были храбрыми; они были предателями среди вас. Болезнь в сердце вашей страны. Франко избавил вас от этого, но, как он ясно дал понять, яд все еще остается, и ваш долг — помочь избавиться от него. Поэтому я хочу, чтобы вы сейчас огляделись вокруг. Давай, сделай это".

Он сделал паузу, поскольку на лицах молодых людей отразилось замешательство, которое он намеревался вызвать.

Я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели друг на друга, на пилотов, с которыми вам предстоит летать рядом. Германия будет зависеть от них; возможно, от них зависит ваша жизнь. И я хочу, чтобы вы спросили себя вот о чем: все ли здесь действительно хорошие испанцы? Все ли здесь заслуживают чести служить рейху? Или кто-то прячется? Неужели кто-то запятнан грехами своего прошлого?"

Кристиан ждал, пока студенты смотрели на него и друг на друга, гадая, какой ответ — да или нет — он хотел бы услышать. Не понимая, что ему все равно.

' Этот человек был лоялистом. Я узнаю его. Он сражался против нас при Эбро.

' Он тоже был на баррикадах в Мадриде — я видел его там. Он убил двух моих товарищей.

К первому голосу присоединился второй; к нему присоединился третий. Группа перевела дух. Кристиан знал, что это чепуха — все потенциальные пилоты прошли тщательную проверку, и кто помнит лицо из такой кровавой битвы, как Эбро? Но перепуганный человек, оказавшийся в центре обвинений, был слишком парализован шоком, чтобы защищаться, и это делало его таким же виновным, как любое ложное наблюдение.

— Приведите его сюда.

Мужчины действовали сообща. Толкая врага вперед одним движением, отступая другим. Предлагая Кристиану жертву, о которой, они были уверены, он просил. Предлагая ему себя.

Осужденный студент упал на колени; он начал умолять сохранить ему жизнь. Кристиан выхватил пистолет и нажал на спусковой крючок, ни разу не взглянув на него.

Никто не произнес ни слова. Никто не вздрогнул. Никто не усомнился в действиях Кристиана. Они не могли, потому что сделали именно то, чего он от них хотел. Они участвовали в своем первом убийстве.

Они отдали себя, тело и душу,Эль-Агиле.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ИЮЛЬ 1942 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

Приготовьтесь к немедленному увеличению поставок. Имейте в виду, что некоторые товары в этой партии могут быть хрупкими.

Виви остановилась на вершине крутой тропинки и сделала глубокий вдох — воздух на такой большой высоте был разрежен сильнее, чем привыкло ее тело, хотя она все быстрее приспосабливалась к нему. Поток беженцев через гору превратился в наводнение с тех пор, как нацисты активизировали свой план по уничтожению всего еврейского населения Франции, и требовались все силы, чтобы справиться с ними. Особенно учитывая, что их состояние часто было таким плохим, как и предсказывало ее наспех нацарапанное сообщение Эмилио.

Приняты меры для проведения облавы. В течение двадцати четырех часов каждый еврей в Париже будет заключен под стражу. Или в гробу, если они попытаются сбежать.

Виви стала самой прилежной хозяйкой посольства Германии с тех пор, как стала сотрудником посольства Великобритании. Она проводила каждый час, который могла, руководя обедами, ужинами и фуршетами с напитками, которые были ее проводником информации. Подчиняясь Ханнесу и помогая ему запомнить, кем был каждый новый гость. Улыбалась, как будто все, что она слышала, радовало ее. Вмешивалась в разговоры, сопоставляя один фрагмент информации с другим. Подшучивать над ходом войны, не задавая прямых вопросов и позволяя мужчинам, которые так же стремились покровительствовать хорошенькой женщине, как и демонстрировать свою значимость, объяснить ее последние стратегии.

А когда она этого не делала, когда была дома одна, она прочесывала офис Ханнеса, читала его файлы и дневник, делала заметки, которые передавала Хоару и Эмилио. Или работать с Карлотой, чтобы гарантировать, что линии связи, которые были источником жизненной силы обеих операций, оставались открытыми. Вращающийся круг скрытых хранилищ, которые использовались для передачи информации британцам. Вращающийся круг магазинов, которые перевозили паспорта, фальшивые документы и ее короткие зашифрованные послания из Мадрида Эмилио.

Каждый шаг был сопряжен с опасностью. Любое звено могло оборваться в любой момент. В немецком посольстве работало так много шпионов, что все это место было пронизано паранойей, и британцы хотели уверенности в сохранении нейтралитета Франко, которую Виви не могла предоставить. Поддержание каждой стороны в игре и самой себя не только полезной, но и вне подозрений требовало от нее сохранять бдительность на изматывающем уровне, а у нее это не всегда получалось очень хорошо.

Ханнес уволил обеих горничных, когда однажды неожиданно рано вернулся домой, а у нее не было времени навести порядок на его столе. Он недвусмысленно обвинил Виви в ее плохой практике найма. Она тоже оказалась в центре внимания Пола Уинзера, а это было не то место, где она хотела быть. Она не раз замечала, как он пристально смотрит на нее, когда один из ее вопросов о количестве жертв или планах на будущее относительно положения испанских евреев становился слишком конкретным. Но ни он, ни Ханнес не бросали ей вызов, и до тех пор, пока фальсификаторы продолжали свою работу, Виви была готова к тому, что до конца своих дней будет измотана и проявлять все большую бдительность. Все, чего она хотела, — это сделать больше. И теперь она нашла способ добиться этого.

' Они приближаются — это был сигнал. Свет мигнул три раза.

Эмилио протянул руку, чтобы помочь Виви преодолеть завал из камней, ставших скользкими из-за толстого слоя влажного мха. Группа больше не базировалась в Корбере. Они переехали ближе к пункту пересечения границы, где могли оказывать более регулярную помощь. Их новое поселение располагалось на нижних склонах Пиренеев, на заброшенной ферме в нескольких километрах от маленькой деревушки Алош д'Изиль.

Люди, живущие там, любили Франко не больше, чем добровольцы, и закрывали на это глаза столько, сколько было необходимо. Земля была бархатной и зеленой, усеянной овцами, чей шаг никогда не превышал неторопливой ходьбы по траве. На поверхности это был рай, но поверхность была очень тонкой.

' Это трудный подъем. Я не ожидаю, что кто-то из вас справится с этим. Нам нужны люди, которые оставались бы здесь и готовили еду и постельные принадлежности, а это тоже важная работа".

Ни Виви, ни Карлота не согласились с предложением Эмилио остаться, когда операция по контрабанде совпала с их первым днем в лагере. Они хотели тяжелой работы, им нужна была помощь, и они отправились на столько спасательных операций, сколько в них нуждалось. Именно поэтому они вернулись. Это и растущая жестокость войны.

На следующий день после того, как Виви отправила Эмилио тщательно зашифрованную записку с предупреждением о французской облаве, ей пришлось сидеть за сытым столом и выглядеть счастливой, пока Винцер приглашал Ханнеса и остальных сотрудников посольства делать ставки на то, сколько евреев сможет вместить парижский центр сбора евреев Вель д'Ив. По самой высокой оценке, их было двенадцать с половиной тысяч. Сорок восемь часов спустя победитель был награжден коробкой сигар всего за то, что пропустил — и занизил — итоговое количество зрителей, набившихся на спортивную арену, на шестьсот человек.

Виви услышала ужасные цифры и смех, и она отказалась от безопасности, используя единственный спасательный круг, который был у нее и Карлоты. На этот раз она вызвала в воображении телефонный звонок и еще одно приглашение от Рози в тот же вечер, воспользовавшись предлогом рождения ребенка, чтобы прикрыться Ханнесом. Но она едва ли подержала ребенка на руках дольше нескольких минут, прежде чем они с Карлотой снова покинули Сарагосу. Ее объятия слишком долго ждали объятий Эмилио.

Разница почти в год, а с таким же успехом это могла быть минута.

Она взглянула на него, когда он вел спасательную группу по краю оврага к месту встречи. Его лицо стало худее, а тело тверже, но дух не изменился. Каждый доброволец, которого он вел в гору, и каждый беженец, которого он вел вниз, были важны для него, как если бы они были его собственной семьей. Его храбрость была безгранична; его сердце было таким же. Виви любила бы его, даже если бы он разлюбил ее. Чего, к счастью, он не сделал.

— Они получают всю мою помощь и всю мою силу, но ты получаешь мою душу.

Слова, сказанные шепотом за те несколько драгоценных часов, которые они провели наедине. Слова, которые держали мир в страхе.

Слова, которые окутают нас чарами и сохранят в безопасности, если любовь все еще что-то значит в наши дни.

Тогда он повернулся к ней, как будто почувствовал, что она думает о нем, и его улыбка осветила солнце в полночь. Но на этот раз его слова не соткали волшебства; они рассеяли тучи.

' Это не сработает. Их слишком много, чтобы собраться в одну группу и хранить молчание. Дай Бог, чтобы, по крайней мере, они все были здоровы.

По меньшей мере двадцать мужчин и женщин вышли из-за деревьев над ними. Их проводник Габриэль — хороший человек, который нес огонь для Карлоты, которому она иногда позволяла загореться, — покачал головой, когда Эмилио приблизился. Виви не могла слышать их разговор шепотом, но поникшие плечи Габриэля — и вернувшегося Эмилио — не свидетельствовали о том, что новости были хорошими.

' Нам придется разделиться на две группы, и мы можем взять с собой на ферму только одну из них. Габриэль отвезет самых приспособленных в Эстерри — пешком идти дальше, но там тебе помогут.

— На этот раз они все евреи?

Эмилио кивнул в ответ на вопрос Карлоты. ' Да, и ни у кого из них нет никаких документов. Они также измучены, напуганы и неспособны вспомнить, не говоря уже о том, чтобы придумать легенду для прикрытия. Так что, если их поймают, что вполне возможно..."

Ему не нужно было говорить больше. Количество поисковых патрулей удвоилось за последний год, и не было секретом, что главной добычей были еврейские беженцы, спасающиеся от преследований во Франции. Виви знала, что Гиммлер отправил запрос — что означало приказ — удвоить количество пограничников, чтобы помешать его добыче проскользнуть через границу, и она передала эту информацию Эмилио. Она также обнаружила, что Франко приказал своим чиновникам подготовить документ с перечислением имен и адресов относительно небольшого еврейского населения Испании, группы, с которой он до сих пор не обращался. И что Гиммлер ждал этих подробностей. В посольстве ни для кого не было секретом, что Гитлер хотел сделать ЕвропуЮденфреймом, и Испания не была исключением. Согласно слухам в посольстве, фюрер недавно начал призывать своих министров найти более постоянное решение проблемы утилизации большого количества тел, чем массовые убийства в лесах и оврагах. Эта миссия превратилась в соревнование и внутри посольства. В элегантных залах было так много ненависти, что она висела в воздухе, как туман.

А это значит, что мы должны продолжать бороться; мы не можем позволить жестокости победить.

Виви годами цеплялась за эту веру. Облава в Париже только укрепила ее. Так же как и слухи об окончательных решениях и тяжелом положении беженцев, которые были готовы рисковать жизнью в горах, потому что, оставшись там, они в любом случае привели бы к этому концу. Поэтому, когда Эмилио сказал: "И есть еще одна проблема", она снова была готова решить ее.

Трудность стала очевидной, как только Габриэль начал вести свою группу дальше по склону горы к ним. Старик, у которого не было сил продолжать идти, остался позади. Он лежал, привалившись к пню, его лицо в лунном свете казалось пятном серого тумана. Габриэль был почти таким же бледным, каким был, когда подошел к Виви.

' Он добрался сюда один, и я не должен был позволять ему. Бог знает, как он добрался так далеко, но дальше он не может. Каждый его вздох — это борьба. Мы не можем нести его, не рискуя жизнями других; мы

' Тогда я останусь с ним. ' Она покачала головой, поскольку и Габриэль, и Эмилио немедленно запротестовали. ' Кто-то должен — ты это знаешь. Оставлять его умирать здесь в одиночестве слишком жестоко. И теперь я знаю дорогу; я смогу найти дорогу обратно. Когда он больше не будет нуждаться в моей помощи.

Эмилио знал, что она права, — он перестал спорить и заключил ее в объятия. Виви на мгновение прильнула к его теплу, а затем вернула его силу дрожащим беженцам. Она стояла в стороне, когда группа разделилась на две когорты, и первая начала спуск, за ней через двадцать минут последовала вторая по другому маршруту. Как только они ушли, воцарилась полная тишина, если не считать затрудненного дыхания старика.

— Тебе не обязательно оставаться.

Он говорил по-испански с сильным французским акцентом. Виви отвечала ему осторожно, надеясь, что он не сможет узнать ее.

' Я знаю, но я хочу. Так что давай составим друг другу компанию и найдем для этого более удобное место.

Она помогла ему подняться и вывела на поляну, где мох был мягким и сухим, а звезды мерцали, как фонарики, над верхушками далеких деревьев. Оставалось всего двадцать шагов, но он преодолевал их так, словно земля была сделана из стекла. Они обменялись именами, когда Виви усадила Клемента на насыпь и подложила ему под голову свое пальто. Он лежал так неподвижно, как будто спал, но его глаза были широко открыты и устремлены на звезды, мерцающие далеко у него над головой.

' Это мое сердце, а не мои годы сделали свое дело. Я думала, что смогу пересечь границу; я убедила Габриэля, что смогу. Но я не жалею о своих попытках. Я зашел так далеко, и, должно быть, лучше умереть под открытым небом свободным человеком, чем запертым в одном из этих ужасных лагерей.

Виви не могла говорить — ее акцент действовал как оружие. Она боялась, что Клемент уловит немецкие нотки в ее голосе и проведет свои последние часы в мучениях, причинять которые она была бы невыносима. Вместо этого она потянулась к его руке и продолжала крепко сжимать ее, пока его дыхание сбивалось, а голос доносился обрывками, легкими, как дуновение ветерка.

' Здесь нет ни жалости, ни пощады; это самое трудное для понимания. Нацистам все равно, кому они причиняют боль; они действуют так, как будто у нас нет способности чувствовать. Они отбирают детей у их матерей; они разрывают семьи на части. Я бы сказал, что они не люди, но это так. И с ними работает столько же моих соотечественников, сколько и против.

Она задала ему только один вопрос: есть ли кто-нибудь, кому она должна попытаться отправить сообщение.

У него едва хватило сил покачать головой. 'Моя жена и дочь умерли до войны, и я впервые рад этому. Я видел, как мужчины сходили с ума из-за того, что не могли защитить своих близких. Я бы сделал то же самое, если бы мне пришлось смотреть, как уводят мою Иветту и мою Марту.

Он больше ничего не говорил; его глаза закрылись. Это было благословением, когда он наконец ускользнул и обрел покой. Виви укрыла его одеялом из веток и листьев и медленно спустилась с горы, ненавидя страну, которая родила ее, и слишком измученная, чтобы проливать слезы, которых заслуживала смерть Клемента. Это была его боль, о которой она говорила, когда наконец нашла Эмилио, но эта боль была гораздо шире, чем у Клемента.

' Я думал, что смогу утешить его, но его боль была слишком глубокой. Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем это безумие прекратится?

Эмилио подошел к ней, когда она спустилась ниже по склону, его руки были протянуты, чтобы разделить ее ношу, его объятия были полны любви. Виви прижалась к нему, пытаясь уловить биение его сердца. Они оба знали, что на этот раз она не сможет остаться так, как планировала раньше — слишком важным для этого было получение документов, которые только она могла гарантировать. Они также никогда не говорили о том, что потеряют друг друга — риск был слишком реален, чтобы признать это. Виви не хотела говорить об этом сейчас: ей было невыносимо думать о том, что он умрет на склоне холма, где нет никакого памятника, кроме навеса из листьев. Единственный способ, которым она могла пережить то время, когда они были в разлуке, — это представлять его живым и невредимым. И единственный способ, которым она могла это сделать, — не тратить впустую ни минуты на него.

Виви поцеловала Эмилио прежде, чем он успел попросить ее сказать что-нибудь еще. Она взяла его за руку и повела обратно на ферму, где провела с ним одну восхитительную ночь. Она уехала рано утром следующего дня с Карлотой, которая свернулась калачиком на залатанном сиденье машины и не захотела обсуждать свое прощание с Габриэлем. Она прогнала их под небом, еще не омраченным рассветом, понятия не имея, увидит ли она Эмилио когда-нибудь снова. Зная, что даже если бы она собрала целую гору камней, их бремя не сравнялось бы со злом, которое люди причинили миру, и они никогда не смогли бы сравниться с тяжестью горя войны.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ИЮЛЬ 1942 ГОДА, БЕРЛИН

— У нас есть новая инициатива, по которой мы хотели бы услышать ваше мнение, и которая потребует от вас остаться здесь, в Германии, на некоторое время.

Сообщение, подписанное Герингом, но пришедшее довольно необычно из Управления безопасности рейха Гиммлера, не было приятной новостью:инициативапредполагала наличие письменного стола, а Кристиан никогда не умелоставаться. Последние восемь месяцев он постоянно находился в разъездах, живя по замкнутому кругу, который перемещал его между Мадридом, где он проверял потенциальных новых пилотов, немецкой летной школой в Вернойхене, где он их обучал, и ожесточенными боями на Восточном фронте, где были задействованы истребители его испанской голубой эскадрильи. Он жил на чемодане; он проводил в воздухе столько дней, сколько мог. Он оттачивал вторую эскадрилью так же тщательно, как оттачивал первую, и вскоре собирался заняться третьей, и считал, что они делают честь его методам.

Испанские пилоты были очаровательны и отважны. Их не смутил жестокий холод и свирепые истребители России, и немецкая пресса любила их почти так же сильно, как они любили Кристиана. Их девиз —Vista, suerte, y al toro— стал скандированием на детских площадках.

Что на этот раз натворила моя сестра?

Он знал, что эта мысль иррациональна — когда-то Виви, возможно, и привлекла бы пристальное внимание Гейдриха к деталям, но она была слишком скромной, чтобы Гиммлер мог утруждать себя этим. К сожалению, Принц-Альбрехт-Штрассе была местом, поощряющим иррациональное. Стены здания пропитаны чувством вины, которое потрясло бы и святого. И не помогало то, что рейхсфюрера СС боялись даже больше, чем его протеже, недавно убитого Гейдриха. Эскадроны смерти, которые в настоящее время убивают по всей Европе, были его изобретением; концентрационные лагеря были его гордостью и радостью.

И я привлек внимание Виви к его отделу еще до того, как понял, какой опасной ошибкой это могло быть.

Инстинкт самосохранения Кристиана взял верх. Он пожал Гиммлеру руку и произнес краткие хвалебные речи Гейдриху, но его разум отказывался останавливаться, и он не мог отогнать мысли о Виви.

Она изменилась— и, несмотря на ее искренние отрицания, он подозревал, что в этом замешан мужчина. Мужчина, который, скорее всего, был не того сорта. Она, конечно, больше не была его невинной младшей сестрой — она уже давно ею не была — и она стала слишком искусной в удержании его на расстоянии вытянутой руки. Его визиты в дом фон Беклеров в Мадриде были редкими и редко длились дольше ночи, и он чувствовал, что его отлучки больше не беспокоят ее так, как тогда, когда она была моложе.

Виви всегда была приветлива, но избегала оставаться с ним наедине. Она стала более осторожной с той ночи, когда он наблюдал, как она манипулирует Ханнесом, и более сдержанной в своих движениях. Ханнес жаловался на поездки, которые она совершала, чтобы навестить Рози. Они раздражали его, потому что отрывали Виви от ее обязанностей, но Кристиану было не по себе — он отказывался верить, что Рози внезапно стала более интересной компанией, чем была в Берлине; он чувствовал более глубокое притяжение к игре. И Карлота, которая никогда не отходила далеко от Виви и также тщательно избегала его, тоже заставляла его чувствовать себя неловко. Горничная вела себя не с тем почтением, которого он ожидал от женщины в ее положении, и те несколько раз, когда он пытался завязать с ней разговор, она была невосприимчива к его чарам. Во всяком случае, он видел вспышки дерзости в ее глазах.

Но, возможно, проблема не в Виви, а во мне. Возможно, она никогда не распространяла слухи, или кто-то подкармливал ее ими еще больше. Возможно, она поняла, что яЭль-Агила, и боится встретиться со мной лицом к лицу.

Гиммлер перестал восхвалять Гейдриха; он пристально вглядывался в Кристиана сквозь свои круглые очки. Кристиан заставил себя сосредоточиться на рейхсфюрере, а не на воспоминании о Виви, сжавшей кулак в лоялистском приветствии.Возможно,в окрестностях Принц-Альбрехт-Штрассе было неподходящим словом для того, чтобы останавливаться на нем, где оперативников учили вынюхивать колебания, как свору ищеек, и приспосабливать их к своим собственным сценариям. Он сел, как будто ему не о чем было беспокоиться, и стал ждать, чтобы узнать, зачем его вызвали.

' Расскажите мне о вашем пребывании на Липецкой авиабазе. Чему вы там научились?

Кристиан ожидал вопросов об Испании или Восточном фронте; Липецк сбил его с толку. Как он запоздало понял, это вполне могло быть намерением Гиммлера. Учитывая изменения в отношениях между Германией и Россией с 1926 года, когда Кристиан начал там свою подготовку пилотов — от взаимного сотрудничества до тотальной войны, — это также нервировало его. Человек, имеющий связи в России, потенциально отбрасывает длинную и нежелательную тень. Кристиан быстро пораскинул мозгами, но — были ли у Гиммлера другие идеи или нет — он не смог найти причин для беспокойства. Поэтому он ответил так, как будто у него их не было.

' Очень много. Это была напряженная программа. Я участвовал в имитациях воздушных боев. Я научился бомбить с пикирования и прицельно, а также приспосабливаться к артиллерийскому огню в воздухе. И, очевидно, как управлять множеством различных истребителей и как летать на них вслепую, используя только приборы, когда видимость была нарушена. Это были навыки, которые я привез в Испанию и развил там".

Гиммлер постучал пальцами, как будто отмечал пункты в списке прочитанного.

' А как насчет экспериментальной части программы? Что вы можете рассказать мне о своем участии в ней?

Кристиан наблюдал, как мужчина наблюдает за ним, как будто он сидел на блюде для образцов, а не на стуле. Правильный ответ был: 'Ничего — это был секрет'. Он дал клятву не разглашать характер судебных процессов, которые он и другие проводили в Липецке, но предполагал, что Гиммлеру это уже известно. И, кроме того, ему нечего было стыдиться. Он продолжал отвечать в той же невозмутимой манере.

' Оно было обширным. Я принимал участие в экспериментах по оценке расширенных возможностей химического оружия. Ряд самолетов были переоборудованы резервуарами для хранения жидкости, рассчитанными на хранение вещества, аналогичного иприту, использовавшемуся в первой мировой войне. Мы провели учения, чтобы определить последствия распыления этого вещества на сельскохозяйственные угодья и лесное хозяйство. И когда они были завершены и разрушения занесены в каталог, я провел аналогичные испытания аэрозолем над большими группами заключенных, которые были прикованы к определенной целевой зоне".

Гиммлер никак не отреагировал на создавшийся образ; он просто спросил: "Сработала ли вторая серия экспериментов?"

Кристиан кивнул. ' Да. Вовлеченные заключенные умирали все быстрее, поскольку дозировка также увеличивалась.

' А у вас были какие-нибудь личные проблемы с заданием? С использованием живых объектов?

Кристиан нахмурился. Ему никогда раньше не задавали и он не задумывался над этим вопросом. ' Нет, конечно, нет. Ни один из материалов, с которыми меня попросили поработать, не представлял ценности".

Гиммлер, который явно не ожидал другого ответа, достал из своего портфеля конверт и передал его Кристиану.

' Хорошо, тогда все в порядке. Это письмо содержит дополнительную информацию об экспериментальной инициативе, в которой я хотел бы, чтобы вы выступили в качестве советника. — Он покачал головой, когда Кристиан начал открывать письмо. ' Не здесь, майор фон Ромберг. Главное — осмотрительность. Я не буду больше

Инструкция не удивила Кристиана. Не обращая внимания на паранойю, царившую в управлении безопасности, он был хорошо осведомлен — в основном из яростных обличительных речей Геринга по этому поводу, — что ни один из министров Гитлера не делился информацией о своих личных проектах. Фюреру нравилось, когда его ближайшие советники постоянно соперничали за его благосклонность. Он считал, что лучший способ управлять государством — это заставить каждого человека отвечать за свою собственную вотчину, а это означало, что зависть была широко распространена. Гиммлер и остальные члены внутреннего круга охраняли свои позиции и свои идеи, как драконы на золоте. Кристиана это не интересовало.

Он встал и спрятал конверт, когда Гиммлер отпустил его. Встреча оказалась интереснее, чем он ожидал, и его отец подумал бы то же самое. Леопольд был бы впечатлен тем, что его сына выбрали на роль, которая — во всяком случае, надеюсь, на короткое время — звучала так, как будто это сделало бы работу за столом сносной, если бы речь шла о работе за столом. Он вышел из министерства и зашагал по Вильгельмштрассе, предвкушая, как прочтет письмо и поднимет тост за рейх и дальнейшее возвышение их семьи в нем с бокалом лучшего бренди "Леопольд".

И — как Кристиан всегда делал, когда его звезда была на взлете — он полностью забыл о Виви.

' Очень приятно, что вы с нами, майор. Я прочитал ваше руководство и те моменты, которые вы затронули относительно существующих ограничений по высоте и недостатков этого для ведения воздушного боя. Ваше разочарование частично вдохновило меня на работу здесь.'

Кристиан находил доктора Рашера — врача СС, возглавлявшего авиационное экспериментальное подразделение в концентрационном лагере Дахау, — отталкивающим с того самого момента, как пожал ему липкую руку.

Рашер был подхалимом, отчаянно нуждавшимся в одобрении Кристиана. У него также не было того, что Кристиан считал подходящим образованием для выбранной им специальности. Рашер прошел один курс авиационной медицины— которым он хвастался, как будто руководил целым военным госпиталем, но он никогда не летал на самолете, не говоря уже о пилотировании. Однако он выполнил свою домашнюю работу и, похоже, понимал проблемы, с которыми сталкиваются пилоты, отчаянно желающие повысить свою квалификацию, и располагал обширными ресурсами, необходимыми для их решения. Что, по крайней мере, делало мысль о работе с ним немного более терпимой. Кристиан сказал "спасибо", отчего мужчина просиял и последовал за доктором вдоль ряда бараков, где, как указал Рашер, размещались некоторые из этих ресурсов.

' Вот он, “Небесный фургон”, как называют его заключенные. Гиммлер заставил нас гордиться им — это потрясающая экипировка. Пожалуйста, продолжайте — загляните внутрь.

Удивительно— слово, которое Кристиан редко употреблял, но на этот раз оно было правильным. На самом деле фургон представлял собой большую закрытую коробку, установленную поверх передвижного устройства. Внутри находился колоколообразный отсек, достаточно большой, чтобы вместить человеческое тело, небольшое смотровое окошко и приборная панель, оснащенная приборами для измерения давления, температуры и высоты. Кто бы ни построил его, он обладал уровнем мастерства авиационного инженера, и это наблюдение еще больше восхитило Рашера.

'Мы уже добились определенного успеха в других экспериментах, направленных на оценку воздействия гипотермии на организм путем имитации приземления в море. Теперь мы хотим рассмотреть вопрос о том, насколько высока высота, на которой пилоты не могут безопасно летать и катапультироваться во время боя. Другими словами, можем ли мы найти способы смоделировать и сделать возможными высоты более тридцати шести тысяч футов и, возможно, до шестидесяти тысяч? Я знаю, что вы были бы очень рады достичь уровней, учитывая, что тридцать в настоящее время — это верхний предел вашей безопасности.

Шестьдесят тысяч футов. Об этом можно было только мечтать. Это дало бы немецким пилотам-истребителям непревзойденное преимущество над самолетами противника. Это был мир без границ, о котором говорил его отец, когда он был мальчиком. Кристиан встретил искреннюю улыбку Рашера, хотя и вышел из палаты, прежде чем доктор загнал его еще дальше. Пахнущий луком запах мужчины наводил на мысль о том, что тело у него такое же влажное, как и руки.

' Это амбициозная программа, которую вы здесь составили, Рашер, и полезная. Я не удивлен, что Гиммлер заинтересовался им, и я был бы рад поработать над его дизайном вместе с вами. У меня есть основные детали, но, полагаю, вы будете рады ответить на несколько вопросов?

Рашер был так рад одобрительному голосу Кристиана, что не мог перестать потирать руки и болтать. Он немедленно пустился в подробное описание того, как он хотел воспроизвести физические эффекты падения пилотов с возрастающей высоты, с парашютами и без, с кислородом и без него:

В идеале мы хотим иметь возможность отслеживать, в какой момент процесса останавливается дыхание, а также сердце, и есть ли во время падения момент, когда кровь начинает закипать. Некоторые субъекты, без сомнения, умрут, что, очевидно, дало бы нам материал для препарирования и изучения. Но было бы очень полезно, если бы мы могли сохранить большинству из них жизнь, посмотреть, сколько времени займет реанимация и каковы будут физические последствия этого. И очевидно, что любая программа, которую мы разработаем, может действовать столько, сколько потребуется, пока мы не получим ответы, которые улучшат возможности люфтваффе".

Кристиан остановился и оглядел обширную территорию Дахау. Из того, что Гиммлер написал в кратком отчете, следовало, что лагерь состоял из тридцати двух бараков и вмещал десятки тысяч заключенных. Евреи, поляки, русские. Переносчики чумы.

— Есть ли ограничение на количество предметов, которые мы можем использовать?

Рашер покачал головой. ' Абсолютно никаких. Вы можете видеть цифры, которые у нас здесь есть. Выбор бесконечен".

Значит, не за столом, не за ручкой. Проект, который был бы практичным, который помог бы ему и его коллегам-пилотам летать выше и убивать больше. Теперь Кристиан потирал руки. И так же, как Рашер, был готов приступить к работе и начать отбирать кандидатов, которые первыми запустятся в машину.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ИЮЛЬ 1943 года, МАДРИД

Прошел еще год, прежде чем карточный домик, которым была жизнь Виви, рухнул. И это был друг, а не враг, который все перевернул.

Ранее было сообщение от Кристиана — он будет

Ханнес уже несколько дней надеялся на более радостные новости, чем те, которые он получал, но Виви не разделяла этой надежды.

Пожалуйста, Боже, если он действительно принесет новости, то не лучше. Пожалуйста, Боже, боевые действия там идут все хуже и хуже, и Франко наконец-то прозреет насчет Гитлера.

Виви твердо придержала эту мысль при себе и кивнула, словно соглашаясь с мужем. Успехи Германии пошли наперекосяк, что было нектаром для Виви, но ядом для Ханнеса. Обещание Гитлера в 1941 году о том, что его завоевание России будет легкой победой, обернулось ужасным провалом. Прошло восемнадцать месяцев с момента его триумфального вторжения, и десятки тысяч немецких солдат были мертвы, их тела растворились в снегах и льдах под Сталинградом, и пошатнулась не Россия. И Франко, хотя он и не утратил своего увлечения фюрером, осознал масштаб поражения Германии и становился все более неуловимым.

Франко не перешел на другую сторону; он не изменил своей прогерманской политике. Он не только ужесточил границу с Францией, как того хотел Гиммлер, но и регулярно закрывал ее полностью. Он приказал построить еще больше концентрационных лагерей, чтобы не было недостатка в пространстве для евреев, которые переходили через горы, полагая, что Испания может предложить им более безопасное убежище, чем Франция. Но генерал уже не так свободно распоряжался своим временем и благосклонностью, как раньше. Дверь его кабинета открылась для немецкого посла не так гладко, как раньше. И этот уход сделал Ханнеса угрюмым, вспыльчивым и испуганным тем, что — если ход войны действительно изменится и Франко приблизит свои интересы к союзникам — быть немцем в Испании снова может оказаться непросто. Это означало, что Виви, которая никогда не забывала о натянутом канате, по которому ходила, тратила много времени на то, чтобы проглотить свои собственные надежды и успокоить его.

' Я тоже надеюсь. Я знаю, как ты обеспокоен. Я уверен...

Но Ханнеса не интересовало то, в чем была уверена Виви, и он продолжал говорить вместо нее.

' Рози Зайдл тоже звонила, пока ты был в парикмахерской или где ты там пропадаешь на несколько часов. Они с Тилом тоже собираются в город на следующих выходных, поэтому я предложил устроить домашнюю вечеринку. ' Он сделал паузу, ожидая восторга Виви, и рассердился, когда его не последовало. ' В чем дело? Почему ты хмуро смотришь на меня? Она твоя подруга, не так ли? Я думал, ты будешь в восторге.

' Я — конечно, я. Я немного удивлен, вот и все — ты сейчас так занята, я не думал, что тебе захочется еще и развлекаться.

Ее ответ был автоматическим, предложения формировались сами собой. Прибытие Кристиана уже было причиной для беспокойства, учитывая, как они продолжали кружить и избегать друг друга. Но Рози, кто мог выдать передвижения Виви одним неуместным словом? Это было невозможно. К счастью, Ханнес был слишком сосредоточен на своих проблемах, чтобы тратить время на отсутствие энтузиазма у жены.

' Почему это должно меня обременять? Дом — по твоей части. Кроме того, то, что Кристиан останется, может оказаться полезным. Честно говоря, в данный момент у меня непростые дела. Не берите в голову, что посольство — сложное место, Берлин может почувствовать, что Франко отступает, и если это произойдет, полетят головы. Присутствие здесь твоего брата-суперзвезды не повредит моим отношениям с Франко, и это напомнит власть имущим дома, что у меня есть полезные связи. Так что не порти все своим плохим настроением.

Он вышел из дома, пока Виви все еще обещала, что не сделает этого. При обычных обстоятельствах, как только закрылась входная дверь, она отправилась бы прямиком в его кабинет, чтобы добыть самородки, которые помогли бы Хоару, который тоже почувствовал перемену в судьбе Германии, быть более сговорчивым, чем он был сейчас. Но не сегодня. Сегодня вечером Виви слышала, как звенья, которые поддерживали ее планы в движении, взрывались вокруг нее подобно пушечному залпу, и британцам придется подождать. Единственным человеком, которого ей нужно было привлечь к сотрудничеству, была Рози. К сожалению, у нее не было ни малейшей идеи, как это сделать.

' Твои визиты в Сарагосу — это такое наслаждение, Виви, дорогая, но мне бы очень хотелось, чтобы ты подольше оставалась с нами, когда приедешь. Если это не проблема с вашей горничной, то это Ханнес настаивает на том, чтобы вы сократили свои поездки, что очень нехорошо с его стороны. В прошлый раз ты так быстро выскочила за дверь, что я испугался, что мы тебя расстроили. Если, конечно, тебя не напугал плач ребенка, что я понимаю, поверь мне. Клянусь, иногда по ночам ее крики могли разбудить мертвого!"

Рози швырнула гранату через обеденный стол еще до того, как с первого блюда гаспачо было убрано, и Виви ничего не могла сделать, чтобы предотвратить это, несмотря на неделю, проведенную в тревогах по поводу вероятности катастрофы.

Прибытие Сейдлов обрушилось на дом подобно урагану; каждая секунда времени каждого была сосредоточена вокруг крошечного ребенка, который сделал рабами своих родителей. Распорядок дня ребенка был спланирован так же тщательно, как военная кампания, и няня, которая явно наводила ужас на Рози, была полна решимости подчинить всю семью своим правилам. Не было ни минуты, чтобы оттащить Рози в сторону, когда она приехала. Виви не осмелилась рисковать телефонным звонком, который могли подслушать или неправильно понять до ее прихода. Кроме того, что она могла сказать?

'Прости, что я не объяснил тебе этого раньше, но мои визиты были всего лишь прикрытием, чтобы я мог встретиться со своим возлюбленным, бывшим солдатом-лоялистом, который действительно ненавидит Франко, и помочь ему сопровождать убегающих евреев из Франции. Ты ведь не расскажешь об этом Ханнесу, правда?

Сказать это было так же невозможно, как продолжать верить в мантру "Моя удача держится так долго, что будет держаться и впредь",за которую она цеплялась, когда приказывала дворецкому разливать вино для ее гостей. Или,возможно, Рози не станет упоминать, насколько короткими были мои поездки, которые приносили еще меньше пользы, чем ее едва заметная удача. И теперь правда была здесь, на виду, и угрожала похоронить ее, если она не будет двигаться достаточно осторожно.

Это потребовало большого самообладания, но Виви удалось не торопиться с ответом. Вместо этого она подала знак лакею, что пришло время подавать основное блюдо, улыбнулась своей

' О, Рози, как ты могла подумать такое? Маленькая Лени — абсолютный восторг. Но, да, я признаюсь, что у меня действительно есть привычка ускользать, хотя бедняга Ханнес никогда в этом не был виноват, так что не вините его — должно быть, мы с ним перепутались. Правда в том, что я влюбился в Таррагону, но я не хотел оскорблять ваше гостеприимство, признаваясь, что приехал сюда с большим желанием уехать к морю. Я очень надеюсь, что ты простишь меня..."

Виви скрестила пальцы, надеясь, что уверенность перевесит неубедительность. Что для Рози и произошло. Она отмахнулась от этого вопроса взмахом пальцев, прежде чем разразиться длинным и бессвязным монологом о пользе морского воздуха, который мужчины даже не притворялись, что слушают. Виви кивнула и согласилась, поедая жареную баранину и сопровождавший ее заварной крем в карамельной глазури, у которого не было ничего, кроме пыли. Но она едва слышала хоть слово из того, что говорила Рози, и ее не волновало, что ее оправдание сработало, потому что ей нужно было убеждать не Рози.

' Тебе придется кое-что объяснить. Почему она сказала это о том, что я сокращаю твои визиты, и почему ты изменила свои планы из-за какой-то ссоры с горничной? И почему я думал, что ты был с ней, когда это было не так? Что ты на самом деле делал?"

Ханнес едва позволил Зайдлам удалиться в свою комнату, как обрушил на Виви шквал вопросов, от которых у нее перехватило дыхание. Он также не дал Кристиану шанса скрыться, хотя, по-видимому, и не планировал этого делать. Виви чувствовала, как взгляд брата буравит ее насквозь, когда она взяла свой бокал с бренди и притворилась — без прямого обвинения его, — что это Ханнес совершил ошибку. Последнее, в чем она нуждалась, так это в том, чтобы Кристиан снова отвел ее в сторону или открыто обвинил в манипулировании.

' Не более того, что я сказал за ужином: посещаю Таррагону, а также Рози. Разве ты не помнишь, что я сказал тебе, что хочу сделать это, когда пришел к ней в первый раз?

Она медленно потягивала свой напиток, используя его как опору, чтобы не ускоряться и не спотыкаться.

И поэтому она не выглядела виноватой.

И я действительно понятия не имею, что она имела в виду, говоря, что Карлота создает проблемы, хотя — теперь я думаю об этом — возможно, я действительно использовал ее как оправдание. Честно говоря, в Рози немного скучновато, о чем я и забыл. Вот почему я решил поехать на побережье немного раньше, чем намеревался, и мне там действительно нравится. И я должен был сказать тебе об этом, я знаю, но ты достаточно занят своими делами, чтобы беспокоиться о моем расписании. И мне также не следовало придумывать тебе другое оправдание, которое, признаюсь, я делала раз или два — об этом я тоже сожалею, — но иметь требовательного мужа казалось предпочтительнее, чем сказать: "Я ухожу пораньше, потому что ты мне надоел".

Она старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно. Она могла слышать голос Карлоты в своей голове, вдалбливающий уроки выживания наивной версии Виви, с которой она познакомилась семь лет назад.

'Если тебе придется солгать, не расстраивайся. Держись как можно ближе к правде и стой на своем, если тебе бросят вызов. Если ты веришь в то, что говоришь, скорее всего, так же поступят и все остальные.

Это был хороший совет. Он сработал с ночными сторожами, которых она не подкупала, но с которыми сталкивалась, и с проходившими мимо полицейскими, которых она чуть не поймала. И с Рози. Но сегодня вечером в ее рассказе не хватало уверенности, и с Ханнесом это не сработало.

' Все это очень аккуратно. Кто-то может сказать, что это прозвучало отрепетировано. И ты сжимаешь свой стакан так, словно это спасательный жилет, что заставляет меня задуматься.

Он сделал паузу и начал размышлять о разговоре, чего Виви меньше всего хотела от него.

' И, возможно, это правда, возможно, ты была внимательной женой, не беспокоя меня подробностями. Но я не уверен, Виви, я не уверен. Что-то не так. Ты действительно отсутствуешь дольше, чем обещаешь, и ты не был в восторге, когда я сказал тебе, что приедут Сейдлы. И если все это так невинно, почему ты не предупредил Рози, что проблема не во мне, до того, как она приехала погостить? Почему ты не втерся к ней в доверие? Это избавило бы ее от многих неловкостей, и она бы промолчала ради тебя, я в этом уверен. Если, конечно, у тебя не было причин не говорить ей? Если только не происходит что-то еще.

Ханнес ни разу не отвел от нее глаз. Он не повысил голос и не выдвинул прямых обвинений. Виви вдруг задумалась, каким новым навыкам он научился у таких мужчин, как Пол Уинзер, в то время как она сама осваивала новые навыки. Но размышления о том, как Ханнес мог бы поймать ее на слове, ей бы не помогли. Единственное, что она могла сделать, это твердо стоять на своем и не позволять ему.

' Конечно, нет. Зачем ты вообще это предлагаешь?

Это была не лучшая тактика — давать ему больше возможностей задавать вопросы, но Виви не могла придумать другого способа вести себя, кроме как как несправедливо обвиненная жена.

Ханнес продолжал смотреть на нее, его взгляд был тверд, как тиканье часов в гостиной. ' Я не знаю. Но в данный конкретный момент я тебе не доверяю. И это проблема для нас обоих.

Виви глубоко вздохнула. То, что она собиралась сказать дальше, было рискованной игрой, но ей нужно было отвлечь его внимание, и другого способа сделать это не было.

— Но разве в этоммоявина? Или это потому, что ты сейчас никому не можешь доверять? Потому что ты беспокоишься об утечках информации в посольстве. Он нахмурился еще сильнее; Виви быстро продолжила: "Я знаю, что на самом деле ты мне об этом не рассказывала, и я уверена, что это должно было остаться секретом, но некоторые молодые сотрудники, ну, они не всегда проверяют, кто находится рядом с ними, когда начинают сплетничать".

Это тоже была авантюра, и она надеялась, что никто за нее не заплатит. Но, по крайней мере, гнев Ханнеса мгновенно улетучился.

' Это не та ситуация, которая будет продолжаться, поверьте мне. Но, да, теперь, когда вы упомянули об

Он сделал короткую паузу, а затем продолжил, как будто говорил больше сам с собой, чем с ней, его лицо покраснело, как будто он выложил информацию, которая была слишком горячей для его кожи.

' Это не просто утечка информации. Кто-то передавал британцам информацию, к которой они не должны были иметь доступа, например, о наших потерях под Сталинградом. Что еще хуже, они использовали эти цифры, чтобы попытаться переманить Франко подальше от нас. И они, очевидно, тоже пронюхали о восстании в Варшавском гетто. Согласно нашим шпионам — потому что на нашей стороне столько же людей, сколько на их — они используют эту информацию для разжигания других движений сопротивления. Мы оказались в щекотливой ситуации. Это повредит многим карьерам. Он встряхнулся и вернулся в комнату, поскольку его гнев снова разгорелся, и посмотрел прямо на Виви. 'И никто не вне подозрений, это хуже всего. Не я. И неты.

Виви и глазом не моргнула. Даже несмотря на то, что именно она передала данные из России и данные о десятках тысяч евреев, которые были убиты в Варшаве или депортированы из нее. Хотя она знала, что Ханнес никогда не согласится,только не я. Она сидела совершенно неподвижно и не сказала ничего, кроме: "Это совсем нехорошо; должно быть, вы по-настоящему беспокоитесь", — как она надеялась, с должным количеством беспокойства.

' Ну, конечно, это так. И я думаю, ты была права, Виви. Я думаю, что здесь происходит то, что ваш бедный муж чувствует себя немного параноиком и с ним довольно плохо обращаются, и кто может винить его? Он знает, какой он верный, он знает, какая ты верная жена, но посольство превратилось в что-то вроде дырявого ведра, и это никому не идет на пользу. Не обращай внимания на то, что он не доверяет тебе и твоим поездкам на море, в следующий раз он подумает, что я шпионка.

Виви забыла о присутствии Кристиана: комната сузилась до нее и Ханнеса. Теперь она снова открылась, но облегчение было временным — вмешательство Кристиана привело к пропасти, которой она не могла предвидеть. Он позволил Ханнесу посмеяться над идеей, что это мог быть он, и несколько резко извиниться перед Виви, когда Кристиан предположил, что это было бы разумно, прежде чем продолжить подводить ее к этому.

Но я понимаю его смущение за ужином, когда Рози намекнула, что он властный муж. И я понимаю его опасения по поводу твоих поездок, потому что я сам задавался ими вопросом. Не из-за того, что ты сделала, конечно, но... Он на мгновение замолчал, а затем нанес сильный удар. ' Ты путешествуешь не одна, Виви, не так ли? Как зовут женщину, которая всегда с тобой, эту твою горничную? Он повернулся к Ханнесу, который тут же подсказал. ' Карлота, конечно, это она. Если вы не возражаете, я спрошу — в конце концов, она ваша горничная, а не моя, так что, надеюсь, вы не сочтете мой интерес к ней назойливым — откуда именно вы ее знаете?

Он задал этот вопрос так небрежно, словно просил еще один бокал бренди, и взорвал вокруг них кратер. Виви не могла догадаться, каковы были его мотивы, и она изо всех сил пыталась взглянуть на него — его пристальный взгляд заставлял ее чувствовать себя так, словно ее раскрыли, как книгу. Она должна была ответить, но ступала очень осторожно.

' Да, это немного навязчиво, но я знаю ее много лет. Я встретил ее во время гражданской войны, когда мы оба помогали в приюте, как, я уверен, помнит Ханнес. Мне нужна была горничная, а ей нужна была работа. Это было хорошее партнерство для нас обоих".

Кристиан кивнул, как будто эта деталь имела для него значение. ' Я уверен, что так и есть — вы действительно кажетесь очень близкими. И вы, конечно, знаете ее семью? Вы знаете ее прошлое и на чьей стороне она была в то время? Или с тех пор?"

И вот оно, земля осыпается, когда Кристиан пинает ее. И откинулся назад, позволяя Ханнесу присоединиться.

' Ты ведь знаешь это, не так ли, Виви? Ты позаботилась о том, чтобы запросить соответствующие проверки ее рекомендаций?

Ханнес застал ее врасплох; они оба застали врасплох. Она слишком долго не отвечала, а когда ответила, то запнулась, подбирая слова.

' Да, конечно. Но я сейчас не помню всех подробностей. Как я уже сказал, это было давно, и ее семья не из Мадрида.

"Боже милостивый'. Пустой бокал Ханнеса ударился о камин и разбился. 'Ты этого не делал, не так ли? Ты ничего не проверял; ты решил, что достаточно любить ее. Что, без сомнения, ты и сделал с теми вороватыми служанками, которые рылись в моем кабинете. ' Он внезапно остановился, его глаза расширились, когда зажглась электрическая лампочка. "Боже мой, тыглупаяженщина. Ты что, не можешь справиться с домашним хозяйством? Я не слишком многого прошу?"

Он протараторил прямо сквозь испуганную Виви: "Но мы не знаем, брали ли горничные что — нибудь..."

' Но они были там, и кто-то покопался в моем столе. Бог знает, что они могли прочитать. И Кристиан прав насчет Карлоты: она всегда рядом, в посольстве и здесь; она прилипает к тебе, как клей.

Он говорил слишком быстро, и глаза у него были дикие — Виви знала, что он видит, как его карьера рушится.

' Что ты натворила, Виви? Это она стоит за твоими поездками на побережье? Это она подбивала тебя поехать в Таррагону, чтобы она могла встретиться там со своими друзьями-лоялистами, не так ли? Ты привел шпиона — ты привел шпионов — в мой дом?

Страх за подругу заставил Виви снова вспомнить о борьбе. ' Нет, конечно, нет. Этосмешно. Ханнес, пожалуйста, подожди минутку. У нас не было никаких улик против горничных, кроме неубранного стола, который ты мог вот так оставить. А что касается Карлоты, это абсурд. Ее не волнует политика; ее никогда не интересовала, и она абсолютно предана мне. Она никогда бы не сделала ничего, что могло бы навредить кому-либо из нас. Не превращай это в то, чем это не является. Несколько раз это было на несколько урванных дней — не превращайте это в преступление..."

Виви не могла сказать, поверил ли он ей, хотя его белое лицо говорило о том,

Итак, Виви осталась в своей комнате, и когда Ханнес все — таки пришел — от него разило бренди, и он не пытался вести себя тихо, — она притворилась, что крепко спит, пока он снова не ушел. Это обмануло его на те несколько мгновений, что он стоял в дверях.

Это был единственный раз, когда она закрыла глаза.

— С какой стати ты вчера вечером заговорил о Карлоте?

Виви не стала дожидаться появления Кристиана за завтраком. Она ворвалась в его комнату, как только услышала движение внутри. Он был в рубашке с короткими рукавами, волосы влажные после душа. Он похудел, но нарастил мускулы: ни в его теле, ни на лице не было ни грамма мягкости. Если бы он был кем угодно, но не ее братом, Виви описала бы его как угрожающего. И очень хорошо контролирующего себя. Он закончил застегивать манжеты, прежде чем ответить ей. Казалось, он не удивился, что она была там.

"Чтобы отвлечь внимание отвас— разве это не очевидно? Эта утечка, о которой вы так небрежно упомянули, представляет собой огромную проблему. Ханнес убежден, что произойдет зачистка и он потеряет работу, что вполне может случиться. Он также был прав насчет того, как вы ему ответили — вы действительно говорили так, как будто подготовили свой ответ, даже несмотря на то, что в нем было много пробелов. И хотя я не верю, что вы передавали секреты британцам, потому что это слишком большая натяжка, я тоже не совсем вам доверяю. Я не думаю, что это совпадение, что вы продолжаете блуждать в районе, который был оплотом лоялистов. Я думаю, что здесь замешан мужчина; Я думал об этом годами. Но я говорил это тебе раньше, не так ли? И все же ты продолжаешь уходить. Поэтому вопрос должен быть в том, стоит ли он этого, Виви? Стоит ли он всего, что тебе грозит потерять?

Она не могла сказать, был ли это гнев, жалость или отвращение в его голосе, но она ненавидела каждый оттенок этого. Она также ненавидела то, как он продолжал дергать за нити и почти соединил их вместе, и она позволила этой ненависти промелькнуть на своем лице. Ее скольжение длилось едва ли секунду, но секунды было достаточно. Это был Кристиан: он читал ее настроение с тех пор, как она была ребенком.

' О Боже, я прав. Во что ты впуталась, Виви? Потому что, если я совершил ошибку, защищая тебя, если ты — причина утечки информации из-за какого-то ренегата, с которым ты по глупости связался..."

Он остановился и уставился на нее так, словно никогда раньше не видел. Он словно ждал признания, которое она не собиралась делать. И когда все, что она могла сказать, было: 'Не будь смешной. Нет мужчины — нет предательства', он начал рыскать.

' Я не уверен, что говорю глупости. Посмотри на себя — ты напряжен, как олень, почуявший охотника. Боже, я знал, что ты что-то замышляешь, но я не обвинял тебя в шпионаже. С какой стати тебе им быть? Что вы можете получить — если это именно то, что вы делали, — кроме смертного приговора?

Его пальцы продолжали сжиматься и разжиматься, как будто он пытался ухватиться за ускользающую идею. Виви старалась успокоить дыхание, пока он расхаживал по комнате; она старалась не думать осмертном приговоре. Она начала возражать, понятия не имея, к чему клонит ее аргументация, но Кристиан был слишком занят разработкой своей теории, чтобы заметить это, поэтому она остановилась.

' Это не Карлота сама по себе. Что бы ни происходило в Таррагоне или Сарагосе, это касается и тебя. И в этом замешан мужчина, лоялист — я знаю, что это так. Там не осталось большой партизанской активности; Франко позаботился об этом. Так во что еще мог быть вовлечен твой любовник? Он внезапно остановился; его пальцы замерли. Он повернулся к ней лицом. ' Тебя привлекают горы, Виви, а не море? Я уже спрашивал тебя об этом однажды, но ты притворилась, что беспокоишься обо мне, и не ответила. Что ж, я хочу получить ответ сейчас. Этот ваш человек нашел себе там новое дело? Это то, что происходит?"

Ее слова: "Я не понимаю, о чем ты говоришь, все это чепуха' должны были звучать возмущенно, но вместо этого прозвучали с отчаянием. И она отскочила от него.

' Это из-за беженцев, не так ли? Те, кто нелегально переправляется из Франции.

Теперь он изучал ее лицо и, должно быть, увидел что-то такое, что говорило о том, что Виви не знала, что это заметно, потому что набросился.

'Боже мой, я снимал там в темноте, но я прав, не так ли? Вот и все. И это, безусловно, имеет смысл для нашего таинственного человека. Помощь им была бы ударом по Франко и по нам, так что это, безусловно, понравилось бы повстанцам. Но как это связано с посольством и как это связано с вами? Что я упускаю?"

Теперь его было не остановить, его разум работал так быстро, как Виви представляла себе в пылу воздушного сражения. Она оставила попытки заговорить. Ничего не оставалось делать, кроме как ждать, пока он придет к выводу, и начинать борьбу с той точки, которой он достиг.

'Число беженцев, пересекающих границу, продолжает расти, это факт, и многие испанцы помогают им в этом. Но помощь, которую они получают, выходит за рамки горного гида — Ханнес рассказал мне об этом, пока вы обменивались морскими историями с Рози. Количество фальшивых паспортов и бумаг, находящихся в обращении, также растет. Кто-то их делает, кто-то их перемещает. Происходит какая — то торговля, он убежден в этом, и британское посольство является частью цепочки — по крайней мере, так подозревает наше посольство".

Он остановился. Он подошел к ней ближе; Виви отступила на шаг.

' Это все? Мне тепло? Если бы кто-нибудь предупредил Винцера о твоей любви к побережью, у него были бы веские причины

Он бы этого не сделал; он бы не бросил меня вот так на растерзание волкам. Он мой брат.

Но мужчина, стоящий перед ней, не был тем мальчиком, с которым она выросла, и каждый предупреждающий сигнал в ее теле кричал ей действовать в соответствии с этим. Так она и сделала, но это — напасть на него без всяких ограничений — не было для нее безопасной территорией, и она не была подготовлена для этой работы.

' Ты серьезно, Кристиан? Ты обвиняешь меня? Потому что я тоже могу это сделать. Я могу выдвигать обвинения так же легко, как и ты.

Она не хотела этого делать. Она не хотела бередить старую рану, которую так глубоко загоняла. Но теперь угроза была озвучена, и Кристиан не собирался игнорировать ее. Так что Виви некуда было больше идти, кроме как дальше.

Перемена в нем произошла мгновенно. Он развел руками в ответ наобвиненияи поднял брови, изображая невинность. Он спросил ее: "Что ты хочешь этим сказать?", как будто был искренне удивлен. Но Виви так долго играла саму себя, что могла распознать отработанное представление. К сожалению, она не могла сравниться с ним, когда дело доходило до убийства, особенно когда она не доверяла своим собственным боеприпасам.

— Я имею в виду,Эль-Агила. Испанский орел. Этоты, не так ли? Это был ты все это время, что бы ты ни говорил в прошлом. Было слишком много совпадений, чтобы продолжать отрицать это. Может быть, мне стоит рассказать об этом Винцеру.

Возможно, он отнесся бы к ней серьезнее, если бы ее голос оставался спокойным. Если бы она говорила так, как будто верила в то, что говорила. Если бы она не пригрозила ему не тем мужчиной. Если бы она не позволила ему снова стать старше и мудрее.

Его руки опустились. Он покачал головой и — точь — в-точь как старший брат, которому однажды надоело объяснять ей тонкости математических задач, — вздохнул.

' О, Виви, только не это снова. Это все, чем ты можешь защитить себя? О каких совпадениях ты говоришь? Вообще-то, нет, не говори мне. ' Он замолчал и снова вздохнул, как будто она его утомила. 'Если ты действительно думаешь, что твой призрак — это я, если это та линия, которой торгует твой любовник, тогда будь добр, позвони Винцеру. Он, вероятно, наградил бы меня медалью, если бы это было правдой. Или вместо этого прекратите эту чушь. Примите, что он миф; он ненастоящий. Поверьте мне, когда я говорю вам, что я бы знал, если бы такой пилот действительно существовал. Мы все хотели бы... Он был бы героем.

Он остановился, когда она ахнула при видегероя. Ей хотелось закричать от отвращения. Но Кристиан внезапно посмотрел на нее с таким состраданием, что Виви не смогла выдержать его взгляда.

— Извини,герою, вероятно, с тобой некомфортно, даже если должно было бы. И я знаю, что ты не имеешь в виду то, в чем обвиняешь меня. Я знаю, что ты пытаешься отвлечься. Я знаю, что ты захвачен чем-то, что, кажется, ускользнуло от тебя. Но я не знаю точно, что именно, поэтому не знаю, как тебя защитить.

Его голос был мягким и таким любящим, что прозвучал как насмешка над ее обвинением. Это заставило ее почувствовать себя дурой. Когда она подняла взгляд и увидела, что в его глазах все еще светится сострадание, у нее больше не было слов, чтобы остановить его.

' Я не хочу быть слишком строг к тебе, Виви, правда, не хочу. Может быть, это любовная интрижка, и на этом все заканчивается, даже если ты выбрала очень опасного мужчину. Может быть, мне нужно научиться позволять тебе самой справляться с последствиями этого. И я бы так и сделал, если бы последствия не были такими опасными. Не обращай внимания на истории обо мне — скоро люди начнут рассказывать о тебе гораздо худшие истории. Чего я не хочу, правда, не хочу. Я не хочу, чтобы мое сердце было разбито из-за того, что моя сестра совершила глупую ошибку.

' Что вы имеете в виду? Какие истории кто-нибудь мог бы рассказать обо мне?

Он снова вскружил ей голову одним взглядом и простой сменой тона. Он превратил ее в растерянного ребенка. Она не знала, как сопротивляться, когда он потянул ее вниз, усадил на кровать рядом с собой и положил ее голову себе на плечо.

' Худший вариант, Виви, самый худший. Милая, послушай меня, пожалуйста. Я не верю, что ты сделала что-то, чего следовало бы стыдиться, кроме, возможно, потери сердца и головы не тому мужчине. Я испытывал тебя своими разговорами о бумагах и шпионаже. Я не верю, что это правда. Но другие люди, которые не знают вас так хорошо, как я, могут оказаться не такими великодушными. Посольство на взводе — вы видели это на примере Ханнеса. Все, кто связан с этим, находятся в центре внимания. Вы действительно хотите, чтобы это свалилось на вас? Потому что это очень легко может случиться. Я беспокоился об этом после откровений Рози. Вы хотите, чтобы поползли слухи о неверной жене, которая предала своего мужа и — потому что, поверьте мне, это будет следующим шагом, справедливо это или нет, — свою страну?"

Он покачал головой, когда Виви возразила, что это невозможно.

' В таком климате нет ничего невозможного, особенно когда у тебя явно есть секреты. Эти утечки серьезны, Виви. Винцер хочет снять скальп до того, как Берлин придет за ним, и ему все равно, где он его получит. Если у меня есть подозрения на твой счет, а я твой брат, кто еще может смотреть в твою сторону? И если бы дело дошло до выбора между спасением своей карьеры и принесением тебя в жертву, я, честно говоря, не знаю, в какую сторону подскочил бы Ханнес, если бы твое имя внезапно всплыло в кадре. Вот почему я упомянул Карлоту. Я предлагал тебе выход, выбор.

Виви подумала, что ослышалась. Она чувствовала себя в такой безопасности, сидя в доме своего детства, прижавшись к нему, что забыла, зачем пришла в его комнату. Но теперь она вспомнила, и ложь, которая былавыбрана, подняла ее на ноги.

' Нет, это неправильно. Как можно выбирать, если обвинят Карлоту, а не меня? Только не говори мне, что ты это придумал? Его пожатие плечами сказало ей,

Лицо Кристиана снова приобрело прежние углы. Его глаза стали пустыми. ' Тогда прости меня за попытку помочь, но это был мой лучший вариант. Ты чуть не упал в обморок, когда Рози заговорила. Ты в чем-то виноват. Я понял это тогда; я вижу это по твоему лицу сейчас. Я вижу это на нем годами. И ты попадешься, что бы это ни было. Но я не пострадаю, если ты упадешь, Виви, можешь быть уверена. Если это произойдет, я выставлю на линию огня любого, кто будет до меня.

Как я могла быть такой глупой? Они с Эмилио совсем не похожи. В моей жизни никогда не найдется места для них обоих.

Теперь это она смотрела на Кристиана так, словно никогда раньше его не видела. В горле у нее застряли все обвинения, которые она хотела бросить в него. О его жестокости. О легкости, с которой он использовал людей как пешек. О том, куда подевалась его человечность и почему униформа похоронила ее. Но у нее не было времени, которое потребовалось бы на этот бой, как и у Карлоты — ее вышвырнули на ринг несколько часов назад. Это означало, что Виви должна была предупредить ее, и она должна была увезти свою подругу из Мадрида.

Не сказав больше ни слова, Виви выбежала из спальни Кристиана. Она бежала быстрее, чем когда-либо. Вышел из дома и пересек парк, где тихо прогуливались ранние пташки, погруженные в птичье пение и более счастливые мысли. Она ничего не взяла с собой; у нее не было никаких планов. Все, что имело значение, — это увезти Карлоту из ее дома и из города и найти для нее путь в безопасное место.

Конечно, она опоздала. Когда бежала, знала, что опоздает. Мир продолжал вращаться, пока она пряталась в своей постели, пока Ханнес размышлял, а Кристиан играл с ней. Об этом ей сказала разбитая входная дверь. Как и брызги крови на дорожке, свидетельствовавшие о том, что Карлота ушла неспокойно, и мелькнувшая полицейская машина с перепуганным лицом. Но главным рассказчиком был тот, кто вообще ничего не говорил.

Ханнес.

Стоит возле своей машины. Кивает полицейским, входящим и выходящим из дома, проверяет вещи, которые они ему принесли.

И ждет, чтобы поймать Виви.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СЕНТЯБРЬ 1943 ГОДА, ЖЕНСКАЯ ТЮРЬМА ВЕНТАС, МАДРИД

' Я очень благодарен за то, что вы позволили мне прийти сюда сегодня, штурмбанфюрер Винцер. Я понимаю, что для меня это честь. И я не пытаюсь говорить невпопад, но я искренне верю, что заключение Карлоты в тюрьму — ошибка и что она не только невиновна, но и ее использовали. И я понимаю, что утечки вызывают озабоченность, конечно, вызывают, и, возможно, что — при всем моем уважении — посол хочет, чтобы кто-то обвинил в них кого-то до того, как Берлин обвинит его. Но Карлота не несет ответственности, и ее нельзя превратить в преступницу. И да, япомчаласьк ней домой, как сказано в вашем отчете, и, когда добралась туда, накричала на своего мужа. Но это было из-за ее невиновности, а не вины. Я хотел предупредить ее о том, что надвигалось; я хотел помочь ей. Что еще мне оставалось делать? Она моя... подруга.

Виви замолчала, когда пальцы Уинзера начали постукивать по столу. По его плотно сжатым губам она поняла, что превысила всякую вежливость, подобающую ее положению. Ей вдруг представилось белое лицо Карлоты, слепо выглядывающее из окна полицейской машины, и она подумала, какой храброй она была бы, если бы шеф гестапо решил повысить на нее не только голос. Не то чтобы он этого еще не сделал. Или если он решит, что ее тоже следует поместить в ужасно переполненную тюрьму, где каждый раз, когда кто-нибудь открывает дверь, раздаются крики. Она балансировала на очень тонкой грани, а Уинзер был опасным человеком, который не становился дружелюбнее, когда улыбался.

— И ваша преданность друзьям делает вам честь, фрау фон Беклер, если, конечно, она ненеуместна. И я хотел бы изучить эту лояльность, прежде чем разрешу вам встретиться с Сеньоритой Меридой. Именно поэтому я позволил вам прийти сюда сегодня, и я надеюсь, что вы сможете помочь мне в этом. А ты как думаешь? Не могли бы вы помочь мне понять природу ваших с ней близких отношений, учитывая, что она — насколько я понимаю — не ровня вам, а ваша горничная и кто-то, кого вы, возможно, знаете не так хорошо, как вам казалось. И можете ли вы помочь мне понять, почему вы не поступили разумно и не дистанцировались от нее, учитывая, насколько серьезны обвинения? Это не будет проблемой, не так ли? Как добропорядочный гражданин Германии, я знаю, вы понимаете, насколько серьезно мы относимся к вопросам, которые могут повлиять на нашу национальную безопасность".

Она думала, что повышение им голоса будет пугающим, но его спокойные, почти томные манеры, которые все еще каким-то образом позволяли не перебивать, были еще хуже. Идобропорядочный гражданин Германиизагнал ее в угол, где у нее не было другого выбора, кроме как кивнуть и позволить ему продолжать.

Спасибо. Ваш муж обещал, что вы будете сотрудничать, и я рад видеть, что он прав. В конце концов, это не принесло бы ему никакой пользы, если бы ты им не был. А теперь, почему бы тебе не начать с рассказа о своих визитах в Таррагону.

Один вопрос перешел сразу в другой, почти без паузы для ответов.

'Скажите мне, почему вы, так сказать, держали в секрете эти поездки… Скажите мне, кого вы или сеньорита Мерида навещаете, когда бываете в этом районе, и какие у нее там связи.… Скажите мне, почему ваш брат с подозрением относится к вашему другу..."

Он использовал"Скажи мне"как таран, и ответить на последний вопрос было труднее всего. Сказать правду — "потому что он действительно подозревает меня' — было невозможно. Вряд ли она могла обвинить человека с безупречной репутацией ее брата во лжи. В конце концов, Виви ответила: "Понятия не имею, тем более что он едва ее знает", — что было слишком слабым, чтобы стереть хмурый

Возможно, это правда, возможно, он говорил по ошибке, хотя мне немного трудно поверить в это для такого широко уважаемого человека. К сожалению, учитывая, что майор вернулся в Россию, я не могу спросить его, правда ли это. Но я мог бы поговорить с вашим мужем, что я и сделал, и он полностью согласен с вашим братом. Похоже, он совсем не доверяет вашей горничной, и его больше всего беспокоит, что вы были… скажем так, слишком добросердечны, когда нанимали ее.

От его легкой паузы и того, как он медленно сжал пальцы, у нее перехватило дыхание.

' Потому что так оно и было, не так ли? Ваш муж нашел свидетеля, который подтвердит, что сеньорита придерживалась и продолжает придерживаться лоялистских симпатий. Не то чтобы вы могли знать об этом, я уверен. Как я уже сказал, любая оплошность с вашей стороны, вероятно, была ошибкой, совершенной из благих побуждений.

Я уверен, чтонапрашивался ответ, который Виви не была настолько глупа, чтобы дать ему. Для нее не было неожиданностью, что Ханнес действовал в своих собственных интересах, и свидетель появился очень кстати, чтобы отвести от него любые подозрения, хотя от этого у нее упало сердце.

Она продолжала вежливо отмахиваться от вопросов Винцера, пока он объяснял, как горничная и хозяйка могут преодолеть классовое разделение и стать друзьями. Она продолжала вести себя как невинная девочка, и это не было проблемой, чтобы он позволил ей навестить Карлоту, хотя выдержать это было нелегко — потребовался еще почти час, прежде чем Уинзер наконец дал ей разрешение. Даже тогда он отпустил ее из своего кабинета, бросив коротко: "Давай пока оставим все как есть, пока ты немного поразмышляешь над своими ответами", что можно было расценить только как угрозу.

Виви последовала за охранником по лабиринту сырых коридоров к камере глубоко в подвале, чувствуя, как ее тело, которое она сжимала крепко, как сталь, с тех пор, как Винцер задал свой первый вопрос, напряглось, как будто оно вот — вот взорвется. Но ее кости превратились в бумагу, когда она наконец увидела Карлоту.

' У вас тридцать минут. Дверь остается открытой.

Охранник покинул комнату, как только закончил приковывать тонкие запястья Карлоты к столу, но его тень осталась позади, пересекая дверной проем.

' Не беспокойся о нем — он один из лучших. Он слишком щепетилен, чтобы ударить меня так сильно, как положено.

Это была отважная попытка смягчить шок Виви. Это не сработало. Кто-то явно сильно бил Карлоту. Гобелен из синяков, расцветающих индиго, фиолетовым и зеленым на ее руках и лице, сказал Виви об этом. И то, как хрипло она говорила, с трудом проговаривая слова из-за новых провалов во рту и припухлости на правой стороне челюсти. И то, как она обхватила себя руками и старалась избегать даже малейшего движения.

Я убью их. Я убью людей, которые это сделали.

Она не могла. Она была бессильна. И что бы она ни предприняла, даже самый незначительный протест, только ухудшил бы положение Карлоты. Но было больно сидеть неподвижно, молчать, а не бросаться на охранников, размахивая кулаками. В конце концов, все, что Виви могла сделать, это последовать примеру невероятно храброй женщины, стоявшей перед ней. Она даже не могла позволить себе расплакаться: если единственное, что осталось у Карлоты, — это ее гордость, Виви не собиралась лишать ее и этого. Вместо этого она сделала глубокий вдох, чтобы унять дрожь по телу. Она сосредоточилась на том, чтобы ответить подруге кривой улыбкой, как бы трудно это ни было. Даже в своих худших кошмарах — а их у нее было предостаточно, пока она ругала Ханнеса и умоляла его проявить милосердие и освободить Карлоту — она не представляла свою подругу настолько побежденной. Она не думала, что яркую искорку, которая горела в глазах Карлоты с тех пор, как Виви впервые встретила ее, можно погасить. Но теперь огонь превратился в пепел, а женщина, вдохнувшая его силу, превратилась в оболочку. Виви не могла плакать, но и не могла позволить своему горю остаться невысказанным.

' Мне так жаль, что ты здесь, что я не смог тебя вытащить. Мне так жаль, что они причинили тебе боль.

Карлота как будто не слышала ее. ' Я пыталась быть храброй, правда пыталась. Я старался соответствовать своим тренировкам.

Ее голос был шепотом. Ее губы растрескались, превратившись в месиво окровавленных неровных линий, когда она заговорила. Виви пыталась сказать ей, чтобы она не извинялась, что ей никогда не нужно было этого делать, но Карлота и этого не услышала.

'Я старался ничего не говорить, скрыть свое сочувствие. Не ради себя — я буду ненавидеть Франко до самой смерти, и мне все равно, кто это услышит, — но ради тебя и остальных. Я сделал все, что мог, чтобы хранить молчание.

Она сглотнула, поперхнулась и зашлась в приступе кашля, который угрожал разорвать ее кожу. Паника прорвалась сквозь с трудом обретенный контроль Виви. Она в отчаянии огляделась в поисках воды, но в комнате было пусто.

Карлота заметила ее взгляд и медленно покачала головой. ' Не спрашивай — они не принесут. Они с удовольствием скажут "нет".

В этом была такая мрачность, такая невысказанная история боли. Виви взяла подругу за руку так нежно, как только могла. Ее прикосновение было невесомым, как перышко, но Карлота поморщилась от него.

' Я знаю, ты храбрая, Карлота, тебе не нужно мне это доказывать. И я сказал Винцеру, что ты невиновна; Ханнесу я тоже это сказал. У них нет реальных доказательств против вас, поэтому они не могут продолжать удерживать вас. Без этого они не могут судить вас или признать виновным".

Это был пустой шепот, который не принес Карлоте никакого утешения. Обе женщины знали, что судебные разбирательства остались в прошлом. Это доказательство было легко сфабриковать, и разрушение было движущей силой, стоявшей за маркой правосудия Франко. Но Виви нужно было время, чтобы придумать план спасения Карлоты получше, чем просто сказать: "Она невиновна" мужчинам, которые не захотели слушать. Ей также нужно было, чтобы Карлота продержалась, пока она не сможет привести этот план в действие. И это тоже была напрасная надежда.

' Меня собираются казнить, Виви. Ничего не поделаешь, нужно смотреть правде в глаза. Здесь есть еще один заключенный, по крайней мере, так мне сказали. Его поймали с набором фальшивых документов, которые они отследили до британского посольства. Я не знаю как — возможно, по штампу или чернилам, не то

Она остановилась и поникла, поскольку разговоры съедали ее иссякающую энергию. Виви хотела спросить, какие доказательства, если таковые имелись, собрал против нее Уинзер, но вопрос был бессмысленным. Если подозрение было, последуют доказательства, точно так же, как это было в случае с Карлотой. Она собрала свои расшатанные нервы в кулак, когда Карлота, спотыкаясь, двинулась дальше.

' Я не хочу, чтобы тебя приводили сюда, Виви; я не хочу, чтобы тебе приходилось проходить через то, что они сделали со мной. Меня готовили к допросам, а тебя нет, но это хуже всего, чего я мог ожидать, и я не могу долго продержаться. То, что они здесь делают,.. это бесчеловечно. Я боюсь, что сломаюсь, если мне придется терпеть еще хоть немного.

' Я вытащу тебя отсюда до того, как это случится, обязательно. Я помогу тебе, клянусь.

Отчаянные обещания Виви рухнули, когда Карлота посмотрела ей в глаза.

' Ты не можешь. Ты должен это принять. Но ты можешь помочь мне. Ты можешь убежать и спастись, пока тебя не арестовали. И ты можешь сказать Габриэлю, что я любила его, если когда-нибудь увидишь его снова, потому что я так и не смогла сказать этого. И если ты можешь пообещать сделать это, есть еще одна вещь...' Она остановилась и посмотрела на дверь, но силуэт охранника не шевелился. ' Я не буду ждать пули, Виви, не буду. Так что, если ты действительно хочешь что-то для меня сделать, ты должен отдать мне свой шарф. Ты должен позволить мне покончить с этим самому.

Виви отказалась. Пока Карлота не описала в точности, что с ней сделали охранники и что, по их словам, они планируют делать дальше. Тогда она перестала спорить, перестала пытаться не заплакать. Она потянулась под стол и завязала тонкий шелк под изодранной юбкой Карлоты, в то время как Карлота пыталась притвориться, что малейшее прикосновение к ее бедру не причиняет боли.

' А теперь иди ко мне домой — там ты найдешь все, что тебе нужно. ' Дыхание Карлоты стало прерывистым, говорить становилось все труднее. ' Сомневаюсь, что они забрали всю мою одежду, а ты не можешь не надеть свою. Там тоже должны быть деньги, спрятанные под половицей под кроватью; дай Бог, чтобы они все еще были там. Возьми все, что тебе нужно, но не возвращайся домой и не отправляй никаких сообщений. Только не Эмилио. Ты знаешь, как его найти. И не твоему брату — я не думаю, что разумно вообще доверять ему. Пришло время поставить себя на первое место и уйти, Виви. Пришло время по-настоящему сбежать и никогда не возвращаться.

— Твои полчаса истекли. Визит окончен.

Это было слишком рано; уход был слишком быстрым.

Виви едва позволили обнять Карлоту на прощание; она вырвалась только потому, что охранник пригрозил сделать это за нее. После этого ей не разрешили больше разговаривать с Карлотой, хотя она сказала недостаточно. Ей не разрешили задерживаться за пределами камеры, хотя это было единственное место, где она хотела быть. Ее последним зрелищем женщины, которую она любила как сестру, был охранник, срывающий с нее кандалы с жестокостью, которой хрупкая женщина не заслуживала, и лицо Карлоты, искаженное агонией.

Виви покинула женскую тюрьму Вентас с утраченной частичкой своей души, а крики ее обитательниц звучали вокруг нее. Она пробиралась по улицам, которые вели к дому Карлоты, используя свою старую выучку. Двигаясь кружным путем, запрыгивая на трамваи и автобусы, в которых ей не нужно было быть, и намеренно скрывая направление, ее разум был пуст от всего, кроме инструкций Карлоты. Она не могла думать. Если она позволит себе это, ее разум перестанет работать, тело отключится. И жертва Карлоты окажется бесполезной.

Обычно опрятный, как булавка, дом Карлоты был в беспорядке разгромлен, хотя полиция, по крайней мере, заперла его после них. Виви открыла дверь ключом, который Карлота хранила за оконным ящиком, и ей пришлось заставить себя не расставлять все по местам и не выдавать, что она там была.

Вместо этого она направилась прямо в спальню, где по полу была разбросана одежда Карлоты. Она тщательно перебирала стопки, не обращая внимания на самые красивые вещи, беря их со дна и оставляя остальные в том же неопрятном состоянии, в котором она их нашла. Учитывая, куда она направлялась, брюки были бы ее первым выбором, но в консервативном Мадриде брюки привлекают неподходящее внимание, поэтому она выбрала простое темно-синее платье и удобное коричневое пальто, а также черные туфли на низком каблуке и шляпу, которая закрывала бы большую часть ее лица. То, что она собрала, было ничем не примечательным нарядом, из тех, что носят мадридские официантки, продавщицы и горничные. Никто не взглянул бы на это дважды. Это было первое преодоленное препятствие, а затем пришло время заглянуть под кровать.

Она отодвинула ее в сторону, молясь, чтобы не оказаться лицом к лицу с треснувшей половицей, пустым тайником и без надежды на побег.

— О, слава Богу, слава Богу...

Половица была цела; деньги были там вместе с двумя фальшивыми документами. Осознание того, что Карлота была готова вывезти их обоих из города, подействовало на нее как удар. Ноги Виви подкосились. Она обхватила руками колени и уткнулась головой в руки. Она позволила себе несколько мгновений поплакать о красоте, которая переполняла Карлоту. За дружбу, которая была одними из самых настоящих отношений в ее жизни.

Когда она, наконец, заставила себя подняться на ноги, то плотно запахнула одежду Карлоты вокруг своего тела, как будто шла в объятиях.

Ей потребовалось полчаса, чтобы дойти до станции Аточа, выхода из ее жизни. Виви направилась прямо туда: если за ней наблюдали, если ее собирались поймать, она хотела, чтобы с ней покончили побыстрее. Никто не смотрел на нее, никто не останавливал; без атрибутов ее богатой жизни было легко затеряться в толпе. Но по вокзалу она двигалась медленнее, чем по улицам. Она подождала, пока очередь за билетами не стала настолько

Все, что было дальше, ждало. Прибытия поезда, который доставит ее на первый этап ее путешествия в горы. Чтобы этот поезд отменили. Чтобы появился Ханнес, или ее брат, или Винцер с колонной солдат. Но минуты шли, и станция спокойно занималась своими делами. Когда она наконец забралась в свое купе третьего класса, то испытала такое облегчение, что едва помнила, как дышать.

Ожидание закончилось. Поезд тронулся в путь под завесой дыма; он постепенно набирал скорость. Пригороды Мадрида исчезли, а со временем и сам город. Небо потускнело к вечеру, и в ее вагоне воцарилась тишина, те немногие пассажиры, которые присоединились к ней, погрузились в свои мысли. Виви не могла уснуть, несмотря на усталость и убаюкивающий ритм поезда, но по мере того, как пролетали мили, она чувствовала, как спокойствие наполняет ее тело. Ханнес был позади нее; ее брат тоже. Она сбежала от их жестокости и извращенных верований. Она осторожно потянулась, чтобы никого не потревожить, когда распрямлялась. Она почувствовала, как ее сердце забилось ровнее.

Я иду, любовь моя. Я иду.

Ей все еще предстояло пережить потерю, все еще был страх; все еще оставался хороший шанс, что ее поймают. Но дух Карлоты был с ней, и Эмилио становился все ближе, и, возможно, только возможно, если она поверит достаточно сильно, в мире наконец-то можно будет обрести покой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

СЕНТЯБРЬ 1943 ГОДА, БАРСЕЛОНА

Заголовки газет привлекли внимание Виви гораздо быстрее, чем она надеялась, и взошли, как сорняки, в ее первое утро в Барселоне.

Жена дипломата исчезла: подозревается в похищении

Убогий отель, в котором она сняла номер в одном из запутанных изгибов Готического квартала города, был не из тех, где постояльцам доставляли газеты — здесь почти ничего не предлагалось, кроме кровати. Но на каждом углу Ла Рамбла ее ждали рекламные щиты, и когда она зашла на оживленный рынок на Лонг-стрит в поисках кофе ибокадильос сырной начинкой на завтрак, ее фотографии тоже были повсюду.

В первую дюжину часов или около того, прежде чем сработает сигнализация, отъезжайте от города как можно дальше.

Голос Карлоты прозвучал у нее в голове, когда Виви в ужасе уставилась на газетный киоск, украшенный ее фотографией. Она прошептала этот последний совет за несколько секунд до того, как Виви насильно увели от нее, и Виви последовала ему изо всех сил. К сожалению, Испания после гражданской войны была нелегким местом для скоростного передвижения, и железные дороги нуждались в уходе и инвестициях не меньше, чем дороги. Поезд из Мадрида ушел вовремя, но в остальном все прошло не так гладко.

Виви порвала два своих билета и выбрала линию до Валенсии, а не до Сарагосы или Таррагоны, где, как она подозревала, Ханнес начнет поиски. Если бы этот поезд прибыл вовремя, как и следовало ожидать, ее дальнейший рейс в Барселону ждал бы на станции с запасом времени. Но поезд в Валенсию тронулся, остановился и пополз тогда, когда ему следовало двигаться. Когда Виви в конце концов прибыла в темный город, далеко за полночь, поезда ни в Барселону, ни куда-либо еще не ходили, и она была слишком взвинчена, чтобы выходить на улицу и искать гостиницу. Вместо этого страх быть ограбленной заставил ее просидеть без сна всю ночь, спрятавшись за колонной в углу холодной и пустынной платформы, молясь, чтобы пьяницы и хищники не нашли ее там.

Ночь тянулась так же медленно, как и поезд. Служащий, который впустил ее в дамскую комнату ожидания на следующее утро, фыркнул, увидев ее помятый вид. К счастью, Виви была не единственной женщиной, которая ждала горячей воды, зеркала и места, где можно было бы вытереться после бессонной ночи. Женщины всех возрастов, уступавшие друг другу место у умывальников, уже разделись до залатанного нижнего белья, потихоньку приводя в порядок свои лица и переодеваясь. Один или двое упомянули собеседование о приеме на работу, которое, как они надеялись, станет спасательным кругом, в котором они нуждались. Один или двое прикрывали синяки. На Виви никто не смотрел. Никто не заговорил с ней, разве что предложил кусочек мыла. Никому не было нужды выслушивать чужую историю о несчастье. Виви — по крайней мере, так, должно быть, предположили они и дежурный — была просто еще одной женщиной, на чью жизнь война не повлияла. В этом была печаль, но также и чувство безопасности — чувство принадлежности к невидимому сообществу, — которое придало Виви смелости, когда она садилась в свой следующий поезд.

Следующий этап путешествия в Барселону занял почти весь день, но на этот раз у Виви была с собой еда и уверенность в том, что она прибудет при свете дня, и с каждой милей она чувствовала себя смелее и более ответственной за свою судьбу. Она намеренно выбрала отель на задворках, где, как она сомневалась, кому-то было дело до газет. Она осталась в своем номере с остатками пикника с хлебом и ветчиной и проспала всю ночь без сновидений. Даже удвоение стоимости номера за ночь — и стоимость двух смятых карт, одной с городом, а другой с более обширным районом, почти совпадающей с ней, — не смогли поколебать ее решимости, когда она выезжала на следующее утро.

Барселона находилась в два раза дальше от Алоса, чем Мадрид; она была в два раза ближе к Эмилио, чем двумя днями ранее. На карте улиц была указана сеть автобусов, которые быстро увезут ее отсюда. Она вышла в утро, такое голубое, что свет проникал даже в узкие улочки Готического квартала. Она растворилась в суете бульвара Рамбла, уверенная, что замаскирована не хуже хамелеона. И тут она увидела первое фото.

Не отступайте. Купите газету. Вы должны знать, что о вас говорят; вам нужно знать, что планируется.

Голос в ее голове снова принадлежал Карлоте, и советы Карлоты никогда ее не подводили. Виви плотнее натянула шляпу-клош на лицо и бросила монеты на прилавок, пока другой покупатель спорил о стоимости кисета табака. Аппетит у нее пропал, но она заставила себя купить кофе и небольшой сэндвич, которые отнесла к одному из столиков, самых дальних от длинного прилавка магазина, у стены, куда можно было втиснуть свой чемодан.

Горничная с республиканским прошлым, которая обманом

Газета разразила скандал из ничего, подпитанный, как предположила Виви, Уинзером. Ее побег был переформулирован как похищение, именно так, как и предсказывал Эмилио, когда она хотела сбежать с ним в 1939 году. Карлота была названа злодейкой, лидером группы, которая, согласно отчету, была "Предателями с долгой историей насилия, которые работают, чтобы нанести ущерб правительству и нашим немецким союзникам".

Виви чувствовала, как пальцы Винцера пробегаются по колонкам, формируя текст, вкладывая слова в уста Ханнеса, чтобы заставить его звучать опустошенным. Потянулся, чтобы найти ее, приз, которого он действительно хотел. Но не это превратило хлеб у нее во рту в пепел и не это заставило ее руку дрожать так сильно, что ей пришлось отставить чашку. Упоение смертью Карлоты сделало это.

Карлота Мерида, главарь банды, которая перед смертью выдала имена своих товарищей — преступников, встретила единственно возможный конец для такой черносотенной женщины, как эта. Она была казнена в женской тюрьме Вентас после закрытого судебного разбирательства.

Если бы у нее были спички, она бы подожгла бумагу. Суд был ложью. То, что Карлота от чего-то отказалась, было ложью. Поэтому Виви предпочла поверить, чтоказньтоже была ложью. Ее любимая подруга была слишком храбра, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу.

Но мой любимый друг все еще мертв.

Виви еще мгновение сидела неподвижно, пытаясь смягчить удар. Она сложила газету и убрала ее в сумку, хотя у нее не было никакого желания перечитывать ее снова — никто, сидящий на рынке для рабочего класса и борющийся с дефицитом, который все еще поражает эти районы, не оставил бы после себя что-то столь ценное, как бумага. Она пошла обратно через переполненный рынок, мимо торгующихся покупателей, жалующихся на нехватку хлеба и масла и постоянно растущие цены, мимо фотографий женщины в бальном платье, которая могла выглядеть, но больше не чувствовала себя ею. Ей отчаянно хотелось остановиться, найти тихое место, спокойный момент, где она могла бы уйти от мира и оплакать его. Осознание того, что она не может этого сделать, что ей нужно продолжать двигаться, только усилило боль. А потом и путешествие стало еще тяжелее.

Одежда скрывала Виви, но голос — нет. Испанский Барселоны сильно отличался от мадридского. Он был намного мягче, используя звукsтам, где она использовала быth. Его тон тоже был гораздо более мелодичным. С того момента, как она купила билет на автобус, который доставит ее вглубь страны, в Террассу, — и ей пришлось перекрикивать шум двигателей, чтобы быть услышанной, — было очевидно, что она не местная. Виви заняла свое место, чувствуя, как по коже бегут мурашки, когда другие пассажиры бросают в ее сторону любопытные взгляды. Она никогда не пользовалась местными автобусами в Мадриде или Берлине. Ей не приходило в голову, что — в отличие от анонимных поездок на междугороднем поезде — их пользователи могут быть постоянными клиентами. Она бы снова спрыгнула, если бы не полицейские, патрулировавшие автобусную станцию, и не опасение, что водитель может предупредить их, если она будет вести себя странно.

Она собралась с духом. Автобус тронулся. Пассажиры вернулись к своим делам и быстро продолжили свой путь, когда он достиг Террассы. Виви нашла следующую попутчицу и купила билет, стараясь как можно меньше разговаривать, пока ждала, репетируя незнакомый акцент себе под нос, утешая себя надеждой, что все более мелкие и сельские города наверняка будут означать, что ее история не получит распространения. Но перед вокзалом в Террассе висел рекламный щит, который сразу же загнал ее обратно внутрь. И еще один в Манресе, когда она добралась до своей следующей остановки, на этот раз в здании терминала. Внезапно автобусы перестали быть безопасным способом преодолеть многие мили, которые лежали между ней и Эмилио, и превратились в ловушки. Следующий рейс, на который она намеревалась успеть, занял более четырех часов. Все, что требовалось, — это чтобы один человек бросил в ее сторону подозрительный взгляд, пока она ждала этого; все, что требовалось, — это один телефонный звонок, и люди Винцера будут ждать ее в Олиане, как стая голодных кошек.

Я не хочу, чтобы тебе пришлось проходить через то, что они сделали со мной.

Желудок Виви подкатил к горлу. Она убежала в грязную ванную, и ее вырвало. Они сломали Карлоту. Они послали женщину, полную жизни, на поиски собственной смерти. И несмотря на все уроки, которые преподала ей Карлота, Виви не была готова столкнуться с жестокостью, следы которой она видела в той камере.

Но я могу прятаться и исчезать в темных углах — она научила меня делать это очень хорошо.

Она вытерла рот — вода, капавшая из грязных кранов раковины, была слишком коричневой, чтобы рисковать ее ополаскивать, — и посмотрела на черные туфли на шнуровке и шерстяную юбку, которые сейчас были ей так же нужны, как бальное платье на фотографии. Что ей было нужно, так это ботинки, брюки и кепка, если только она не сможет найти ножницы и подстричь волосы. Чего она не могла сделать, так это пойти в магазин и купить все это. А это означало, что ей снова придется стать воровкой, хотя на этот раз ей предстояло украсть не секреты.

К сожалению, воровство оказалось легче сказать, чем сделать, особенно при дневном свете; тем более что раньше она никогда не крала ничего конкретного. Первой и единственной вещью, которую Виви удалось раздобыть в Манресе, была пара ботинок, которые остались лежать без присмотра прямо за дверью мастерской, пока их владелец отдыхал и храпел. Она спрятала их под пальто и направилась на окраину города, к краю пруда, недостаточно красивого, чтобы привлекать прохожих. Ботинки были слишком велики, но она разорвала одну из блузок, которые привезла с собой, на полоски, чтобы обвязать ноги и защитить от волдырей. Затем она добавила второй джемпер, который взяла с собой, к тем слоям, в которые уже была завернута, набила карманы теми немногими предметами одежды, которые могла унести, и придавила чемодан и остальное его содержимое камнями, прежде чем бросить в серую воду. К тому времени, как она все это проделала, уже сгустились сумерки. Света почти не было, чтобы разобрать карту, и у нее не было ориентиров, по которым она могла бы ориентироваться, кроме уверенности, что Манреса находится позади нее, и приблизительного представления о том, какая дорога ведет на запад.

Не имея ни малейшего представления, что

Та первая ночь была победой, но потом ночи и дни тянулись все дальше и дальше, и она начала верить, что будет ходить вечно. Ей потребовалось еще две вылазки, чтобы найти пальто, шапку и пару плотных брюк, которые она обвязала вокруг своего все более узкого тела шарфом. Гораздо труднее было найти еду и воду, особенно на длинных участках пути между деревнями, где не было открытых окон или незапертых дверей кладовых.

Она избегала деревень, где на стенах домов были нарисованы связки стрел Франко. Она избегала людей, если только не была в отчаянии и жажда не перехватывала горло, и даже тогда она приближалась только к женщинам. Она спала в лесах, сараях и заброшенных домах и мылась в любых ручьях или лужах, которые могла найти. В первый раз, когда она украла ломоть хлеба с подоконника, она оставила на его месте монету и меньше чувствовала себя воровкой. Во второй раз, когда она попыталась схватить одинокую корочку, перед ней предстал молчаливый и умирающий от голода ребенок, губы которого позеленели от поедания травы, и ее собственный голод перестал иметь значение.

Она питалась орехами и ягодами, которые ей удавалось собрать. Она не раз терялась. Она просыпалась от лая собак и представляла, что на нее нацелены пистолеты. Ее ноги кровоточили. У нее болел живот. Она поддерживала себя, представляя Карлоту на шаг впереди себя, рассказывающую истории о ночах, которые они провели, крадучись по Мадриду и ведя ее по темным дорогам. Представляя, как Эмилио ищет ее в темноте и зовет к себе.

Однажды ночью она вообще не могла продолжать. Она легла под колючей изгородью и решила позволить судьбе забрать ее. Когда она проснулась — чему сама удивилась, — то решила идти вместе с днем. Было приятно сделать это, перестать прятаться, почувствовать солнце на своей коже. Она чувствовала себя легче, чем когда-либо с тех пор, как приехала в Барселону. Она пересекла возвышенность, словно плыла; в мире была размытость, которая приглушала его грани и делала его менее пугающим. Путешествие внезапно превратилось в приключение, а не в тяжелое испытание. Но чего Виви не осознавала, так это того, что она довела свое тело почти до предела. Что она не плыла сквозь мили, а была истощена, обезвожена и близка к обмороку.

Вот почему, когда она добралась до маленького каменного мостика, который вел через реку, она посмотрела вниз на бурлящую воду, и ей показалось, что она летит. Вот почему она не узнала каменные дома Алоша, когда бродила по его узким улочкам. И почему она подумала, что мужчина, в объятия которого она упала, когда у нее иссякли последние силы, был Эмилио, и почему она смеялась, когда день почернел и исчез.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬШЕСТАЯ

ФЕВРАЛЬ 1944 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

' Все кончено. Ты в безопасности. А это значит, что все мы в безопасности.

Виви подпрыгнула, когда дверь с грохотом распахнулась и холодный воздух ворвался внутрь вместе с Эмилио. Ее долгое путешествие закончилось почти пять месяцев назад, но воспоминания о нем — особенно ее нелюбовь к внезапным громким звукам — остались.

' Пока я был в Таррагоне, я получил сообщение от одного из наших контактов в Мадриде. Ханнеса отозвали в Берлин, и ваши поиски были свернуты. Это такое облегчение, Виви, и не только для нас с тобой. Группе стало на одну проблему меньше".

Виви сделала, казалось, первый глубокий вдох за несколько месяцев, когда Эмилио, который почти неделю отсутствовал в поездке за припасами, вошел в хижину и выложил новости, даже не успев снять пальто.

Больше никаких поисковых групп. Больше никаких ее фотографий в газетах. Больше никаких рассказов о жизни Карлоты, которые становились все более непристойными после того, как история с похищением не получила разрешения. Обвиняя ее во всех преступлениях, которые могли бы шокировать консервативную Испанию — от борца за лояльность до соблазнительницы — манипулятора, от которой не застрахован ни один мужчина, — чтобы привлечь внимание к 'бедной невинной' Виви. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

' Вы верите в это? Есть доказательства? Стало ли меньше сообщений в газетах?

Она закрыла глаза, когда он сказал: "Да", и: "Ханнеса уже заменили", и: 'Я не видел ни одного'. Весь страх, с которым она боролась. Быть пойманной. Быть возвращенной разъяренному Ханнесу или в камеру на допрос к Винцеру. О предательстве Эмилио и всех, кто помогал ей в Алосе и позже, когда она приехала в лагерь такой больной, что почти месяц не вставала с постели. Наконец-то она могла забыть об этом. Каждый риск, на который она шла, стоил той цены, которую она заплатила. Напряжение путешествия. Долгие недели, проведенные в бегах, убедили ее, что она подвергла опасности весь лагерь, пытаясь убедить их, что она не представляет угрозы.

Я бы сделал все это снова, если бы на этот раз мог спасти Карлоту.

Эта цена всегда будет слишком высока. Смерть Карлоты наложила отпечаток на них всех.

Новость об этом дошла до Эмилио и волонтеров задолго до Виви. В репортаже, наполненном каждым жестоким словом, какое только может напечатать семейная газета. Назвав Карлоту соучастницей предполагаемого похищения Виви, он объявил и об исчезновении Виви. И если этого было недостаточно, поиски, которые вынудили Виви отправиться в путь и углубили тени под глазами Эмилио, продолжались еще долго после того, как она добралась до него.

Фотография Виви неделями не сходила с первых полос, хотя сейчас было бы непросто сопоставить ее с ней: женщина, изображенная в бальном платье и бриллиантах, давно исчезла. Поисковые группы продолжали прочесывать страну, двигаясь веером по трем маршрутам, на которые она купила билеты, — в сторону Сарагосы, Валенсии и Севильи, где, как знал Ханнес, у нее были сентиментальные, если не настоящие семейные связи, — хотя на каждой из этих станций след простыл. Немецкие агенты были замечены в Таррагоне. Обыскам подверглись старые притоны лоялистов по всей Каталонии и даже в Бильбао и Малаге. Значительное вознаграждение, предложенное Ханнесом, вызвало волну слухов, которые снова всполошили историю, как только она начала исчезать из заголовков газет, и вызвали

Он стойко выдержал все это; он не позволил бы мне уйти. И теперь худшее позади, и мы можем начать нашу жизнь по-настоящему.

Виви открыла глаза, когда Эмилио ходил по крошечной хижине, кипя воду для чая. Для нее все еще было чудом, что она нашла дорогу к нему. Судя по улыбке, которую он бросил в ее сторону, для него это тоже было чудом.

В первые недели своего пребывания здесь она никому не была нужна. Даже когда она восстановила свои силы, она была прикована к небольшому кругу зданий и прилегающим сельскохозяйственным угодьям, ее волосы и кожа потемнели от цвета грецких орехов, ее присутствие истощало ресурсы. Ей не разрешали помогать с беженцами до тех пор, пока не начал выпадать первый снег и регулярные патрули не прекратились, и то только потому, что тогда требовались все силы для борьбы со стихией. Но теперь Ханнес ушел, расследование прекратилось, и она наконец-то снова могла играть настоящую роль. Облегчение от этого пронзило ее, как теплый огонь холодной ночью. Ей только хотелось, чтобы улыбка Эмилио длилась дольше мгновения и не была мгновенно похоронена требованиями еще одного трудного дня.

— Спасибо. Хотя, думаю, тебе это нужно больше, чем мне.

Она взяла у него дымящуюся чашку и пожелала, чтобы ромашковый настой сделал то, для чего он был предназначен, если он действительно выпьет его, и расслабил его. Она жалела, что стала причиной стольких бессонных ночей. Не то чтобы он был вне себя от радости, увидев ее. Их воссоединение было наполнено радостью, на которую она надеялась в своем долгом путешествии, несмотря на ужасное состояние, в котором она находилась, и ужасные новости о Карлоте.

Эмилио вцепился в нее так, словно никогда не отпускал, когда ее спаситель вынес ее, измученную и едва живую, во двор. Он не мог решить, смеяться ему или плакать, и переключался между обоими состояниями, пока она входила в сознание и выходила из него.

' Я думал, что потерял тебя. Я, честно говоря, думал, что потерял тебя...

Это было все, что он смог сказать в те короткие мгновения, когда она открыла глаза. Виви не осмеливалась нарушить свое слово, данное Карлоте за несколько часов до побега, и сообщить ему, что приезжает, а когда она уехала из Мадрида, то не знала, как это сделать. А это означало, что он переживал те дни, когда она пропадала без вести, как одержимый.

Он не знал, была ли история о похищении правдивой, или она находилась в камере рядом с Карлотой, а сообщения о ее исчезновении были прикрытием для второй казни. Он продолжал обнимать ее всю ту первую ночь, как будто она была ненастоящей, как будто она могла исчезнуть с наступлением утра. Но их счастье разделяли не все, и им не позволили спрятаться в нем.

Для добровольцев не имело значения, вел ли след по ложному маршруту или остыл, охота за Виви грозила привлечь к ним внимание, и это добавляло опасности в и без того опасную ситуацию. Как бы сильно они ни уважали Эмилио и понимали, что он любит Виви, это было для них тяжелым бременем. Тем более что они и так были напряжены до предела из-за работы, которая сопряжена с риском разоблачения.

К тому времени, когда Виви добралась до группы в конце сентября 1943 года, беженцы из Франции начали переправляться через границу еженедельно, а иногда и ежедневно, и они продолжали прибывать, какими бы тяжелыми ни были условия. Их количество намного превышало ресурсы, которыми располагали волонтеры для их поддержки, но их потребности — в документах и еде, в крове и медикаментах, в уверенности, что они проделали свой трудный путь не зря — продолжали расти.

И теперь больше из них были больны, чем здоровы, потому что евреи, пытавшиеся выжить во Франции, были вынуждены прибегать ко все более отчаянным мерам. Самая последняя группа, которую Виви помогла переправить по покрытым снегом и льдом склонам, были такими худыми и измученными обращением с ними при нацистах, что, похоже, больше нуждались в гробах, чем в проводнике. Эмилио и Габриэль яростно спорили в тот день, но Габриэль настоял, что поведет за собой любого, кто попросит его сейчас, независимо от их состояния, потому что это был единственный способ почтить память Карлоты.

Группа, из-за которой дрались Эмилио и Габриэль, пострадала даже больше, чем она. Они бежали в Пиренеи после побега из концентрационного лагеря близ французского города Верне, и их здоровье было подорвано еще до того, как они уехали. Согласно рассказам, которые Виви выслушала, покраснев от стыда за своих соотечественников, беженцев перевезли в Верне, запихнули в отчаянно переполненные товарные поезда, без еды и воды, в путешествие, которое длилось более пяти дней и в результате которого погибло бесчисленное количество членов первоначальной группы.

Когда они сбежали — спотыкаясь о ленивого охранника, который должен был руководить экспедицией по вырубке леса, — у них не было с собой ничего, кроме поношенной одежды, в которой их перевозили. Двое из группы погибли в горах; еще двое умерли в лагере. Было сомнительно, что остальные доживут до следующего этапа своего долгого путешествия через Испанию в Португалию. А завтра, вероятно, появится еще одна группа, а затем еще одна, пока Габриэль, наконец, не будет вынужден объявить, что горы непроходимы, и что касается того, сколько из них выживет...

Виви поставила свой чай и жестом велела Эмилио прекратить делать то, что не нужно было делать, и подойти и сесть рядом с ней. Она приучила себя не думать о показателях выживаемости, иначе она упустит из виду то хорошее, что они делали. Потому что они делали хорошее. Эмилио напоминал добровольцам об этом каждое утро. Он сказал им сосредоточиться на живых, которых они спасли, и помнить их как личностей.

'Подумайте о радости на их лицах, когда мы проводим их по испанской земле, и о том, как это стирает ужас того, что было раньше, хотя бы ненадолго. И не говорите себе, что облегчение не продлится долго, когда они осознают, с какими трудностями они все еще сталкиваются. Об этом должны беспокоиться мы, а не они, потому что у нас есть для этого силы и навыки".

Виви не знала, что может любить Эмилио сильнее, чем сейчас, но она влюбилась

Большинство путешественников не привезли с собой ничего, кроме своих имен. Каждый из них полагался на сложную сеть поддельных документов, и качество их должно было постоянно улучшаться по мере того, как количество патрулей в горах — и по всей остальной Испании — увеличивалось, а пограничников становилось все труднее подкупить. Виви много лет участвовала в процессе документирования, но она была курьером; она никогда не была причастна к сложностям его механизма. Как бумага должна соответствовать определенной толщине. Каким аккуратным и выверенным должен был быть почерк. Как точно должны были быть наклеены печати посольства, которые также было невероятно сложно подделать. Изготовление фальшивок было сложной и деликатной операцией; это была опасная работа, и — без прямой связи Виви с британским посольством — поставки фальшивых документов были ограничены. Что было еще одним немногословным выпадом в адрес Виви. Особенно учитывая, что фальшивые документы никогда не нуждались в том, чтобы выглядеть более реальными, а последствия одной-единственной ошибки продолжали усугубляться.

Эмилио был их лидером, но он не мог принимать все решения на поле боя. Все добровольцы, включая Виви, должны были знать, какие из документов, удостоверяющих личность, которые были подделаны во Франции, не будут соответствовать требованиям в Испании и могут привести к поимке, которая может привести к краху всего предприятия. Работой каждого было решать, какие документы следует уничтожить, а кого можно безопасно отправить дальше, когда это произойдет. С некоторыми беженцами обращались так плохо, что у них больше не было возможности справиться с очередной сменой личности. Иногда фальшивые документы заканчивались, а сменить имя было некому. Иногда храбрые мужчины и женщины, которые тащились по снегу, были просто слишком больны и слишком слабы, чтобы продолжать.

Это были самые тяжелые случаи, самые тяжелые дни. Когда утром обнаруживали, что койка пуста, а ее обитатель ушел один в лес. Или когда те, кто не хотел ждать, кто больше не мог никому доверять, спорили, дрались и в гневе отправлялись в путь, без лекарств или пропусков, чтобы найти свой собственный путь через страну, которая была слишком бедна, чтобы прокормить себя, и слишком боялась репрессий Франко, чтобы предложить утешение незнакомцам. По всей Испании, чьи антисемитские корни пустили так глубоко, она свободно открывала лагеря для содержания пленных евреев и предоставляла гестапо свободный доступ к ним. В те дни даже поддержка Эмилио не могла поднять настроение группы.

Но теперь мои поиски практически закончены, и скоро снегопад станет таким густым, что никто не рискнет переходить дорогу, и, может быть, у нас появится минутка покоя.

Виви сбросила тяжелые ботинки, пока Эмилио подбрасывал в очаг еще одно полено из кучи, сложенной у двери. Она вытянула пальцы ног к потрескивающему огню, позволяя себе отвлечься, пока пламя мерцало и разгоралось, превращаясь в замки, леса и длиннохвостых алых птиц.

Ханнеса больше не было, его отправили обратно в Берлин с позором за то, что он допустил утечку разведданных и потерял жену, по крайней мере, она на это надеялась. Она ни разу не скучала по нему с тех пор, как уехала; сомневалась, что когда-нибудь будет. Она сомневалась, что когда-нибудь снова увидит его или Берлин, хотя — если быть честной — эту потерю было не так-то легко перенести. Она могла бы каждое утро с радостью поднимать тост в честь ухода своего мужа, но от остального было не так-то просто отказаться.

Виви ненавидела Третий рейх и немцев, которые боготворили его и лелеяли, но ей было труднее ненавидеть саму страну или город, в котором она родилась. Она не могла объяснить почему и не могла признаться в этом никому в лагере, включая Эмилио.

Она знала, во что превратилась Германия — она сама видела знамена и флаги; она знала о лагерях, которые были гораздо более ужасными по масштабам, чем места содержания под стражей, построенные Испанией. Но там было так много красоты, которая стала частью ее детства, — горы Гарц, Шварцвальд, средневековые города и замки Баварии.

И Берлин был единственным местом, которое она называла домом более двадцати лет. Это было место, где все еще жила ее семья, и — несмотря на все страдания, которые причинили ей родители, и все ошибки ее брата — принять тот факт, что она никогда больше не увидит ни его, ни их, ни Кристиана, было нелегко. Это была потеря ориентиров, острый нож, вонзившийся в ее прошлое, который отрезал хорошее от плохого. И она беспокоилась не только о потере мест, которые знала и любила. Страдания, причиненные Германии войной, причинили боль и ей, хотя она никогда бы не призналась и в этом.

Согласно сообщениям, которые она прочитала в посольстве и которые также просочились к Алошу, Германия страдала. На Кельн обрушилось более тысячи бомбардировщиков. Союзники разрушили большую часть Гамбурга, вызвав огненный шторм, который опустошил город и сжег десятки тысяч человек. Теперь над Берлином бушевало воздушное сражение, превратившее его улицы в пыль. Когда разговор зашел об этих нападениях — как это часто случалось по вечерам — Виви пришлось снова начать играть, хотя она думала, что оставила эту практику в Мадриде. Ей пришлось носить два лица. Публично она согласилась, что рейды были достойным наказанием за то, что Германия нанесла Лондону, Москве и бесчисленному множеству других разрушенных городов. Но наедине с собой она оплакивала свой город и своих родителей, о судьбе которых, возможно, никогда не узнает, и невинных девочек, с которыми ходила в школу.

В глубине души она тоже переживала из — за Кристиана — ничего не могла с собой поделать. Она так сильно скучала по Карлоте, что боль ощущалась как открытая рана, но, несмотря на смерть ее подруги — которая, как она убедила себя, никогда не была запланированным исходом для Кристиана, — Виви скучала по своему брату почти так же сильно. Несмотря на весь ее гнев на него и боль, которую он ей причинил, оставить Кристиана здесь навсегда не было выбором. Она много лет жила вдали от Берлина и его связей, но никогда не представляла себе мир без

Но теперь это будет моей реальностью, несмотря на все мои когда-то мечты о мире, в котором найдется место для них обоих. Кристиану была ненавистна мысль об Эмилио, когда они не встретились; он возненавидел бы его еще больше, если бы они встретились. Эмилио чувствовал бы то же самое. Я ничего не могу сделать, чтобы исправить это, кроме как надеяться, что их пути никогда не пересекутся.

' Привет, ты. Куда ты ускользнул? Ты потерялся в огне? Это вызывает в воображении что-нибудь, чем ты можешь поделиться?

Эмилио наконец опустился рядом с ней на тюки соломы, которые они превратили в диван с помощью нескольких грубо вытканных ковриков. В каменной хижине, в которой они жили, было очень мало комфорта, даже меньше, чем в мадридской квартире, которой он когда-то так стыдился. Но его жесткие полы, жесткая кровать, скрипучие ставни, продуваемые сквозняками, были наполнены любовью и друг другом, и это делало его домом. Она прижалась к нему теснее, жалея, что не может сказатьдаи позволить ему помочь ей избавиться от чувства неловкости, которое внезапно охватило ее. Она никогда бы этого не сделала. Он ненавидел любое напоминание о том, что она родилась немкой, а Кристиан был ему совершенно неизвестен. Как бы сильно Виви ни любила его — и как бы сильно это ни причиняло ей боль, — некоторые уголки ее сердца всегда должны были оставаться закрытыми. Поэтому она нашла ему историю получше, такую же правдивую, как воспоминания, которые преследовали ее.

'Я думал, что теперь Испания — это мое будущее. Теперь, когда Ханнес ушел и меня больше никто не ищет, прошлое наконец — то отпустило меня".

Руки Эмилио обвились вокруг нее, пока он обдумывал то, что она сказала, а затем задал вопрос, который удивил ее.

— Даже когда война закончится?

Его тело немного расслабилось, когда она ответила: 'Да, конечно, даже тогда", — но он ответил не сразу, и она почувствовала, как у него закружилась голова. Это было неудивительно. Они жили настоящим и редко говорили о будущем — это была привычка, которую они усвоили почти со дня своей встречи. Теперь Виви поняла, какая пропасть образовалась между ними и сколько своих желаний и потребностей они скрывали друг от друга.

А сколько сомнений...

Ей была ненавистна эта мысль, но она слышала неуверенность, которая иногда проскальзывала в его голосе. И она видела облака, которые иногда появлялись в его глазах, когда он смотрел на нее. Тени, о которых они никогда не говорили, те, что охватили его много лет назад в "Беллас Артес". Те, что навесили на нее ярлык богатой немки. Те, кого он изо всех сил старался не видеть.

Те, кого подпитывают мои секреты...

Виви покачала головой и притворилась, что это из-за невозможности того, чтобы он спросил ее, какое у нее будущее. Она хранила секреты, потому что так было добрее хранить их. Или, возможно, безопаснее, если она была честна. Она скрывала от него любые упоминания о Кристиане, потому что Эмилио не принесло бы пользы узнать, что у нее есть брат, который был пилотом. И если — о чем она не раз беспокоилась, но не хотела спрашивать, боясь начать не тот разговор, — Карлота рассказала Эмилио что-нибудь, это могло быть нечто большее, чем просто: 'Они не близки'. Эмилио никогда бы не упомянул об этом, если бы она это сделала. Поэтому он наверняка простил бы ее, когда Виви объяснила, как ей стыдно за лояльность Кристиана, что однажды она и сделает.

Потому что теперь он не может сомневаться в моей любви и преданности. Он не опасается меня, и я не опасаюсь его; нас пугает хрупкость всего остального.

Виви прижалась спиной к телу Эмилио и почувствовала, как его руки напряглись вокруг нее. В хижине было тихо, если не считать их дыхания и потрескивания огня. Падающий снаружи снег отрезал их от остальной территории комплекса и остального мира.

Это означает, что мы можем начать придавать ему нужную форму.

Сон глубоко вздохнул. Если когда-либо и было время для честности, то именно сейчас.

' Чего ты боишься, Эмилио? Почему у тебя такой неуверенный голос, будто я говорю искренне?

Он переместился так, чтобы оказаться немного на расстоянии от нее. Он не торопился с ответом.

' Потому что я боюсь, что прошу от тебя слишком многого. Франко сделает все, что в его силах, чтобы сохранить контроль над Испанией — если Германия падет, он перейдет на сторону союзников, я уверен в этом. И если они не попытаются сместить его за то, что он фашист, если он останется наверху, то есть очень хороший шанс, что ничего не изменится. Возможно, мне придется провести остаток своей жизни в бегах, Виви. И я не знаю, могу ли я просить тебя об этом, когда появится другой дом, в который ты сможешь вернуться.

В его устах это прозвучало как жертва; это было совсем не так. Виви услышала любовь в его голосе и оттолкнула Берлин, своего брата и свою семью. У нее будет достаточно времени для подобной честности и подобных разговоров позже. Она сделала свой выбор, когда уехала из Мадрида, и ничто и никогда не сможет его изменить.

Она повернула к нему лицо, чтобы он мог разглядеть ее как следует. ' Но другого дома нет, только не для меня. Нигде нет дома, если ты в нем не находишься. Все прекрасные места, в которых я жил, и все же нигде для меня не так красиво, как в этой хижине. И никто для меня не так красив, как ты.

На этот раз его улыбка продлилась. Морщины разгладились на его лице. Это переросло в смех, который заискрился, как тончайший хрусталь, когда она улыбнулась в ответ.

' Я буду жить в бегах с тобой, Эмилио, если это потребуется. Ничто не имеет для меня значения больше, чем мы. Что бы ни изменилось, или нет, что бы ни надвигалось, я всегда выберу тебя.

Она закрыла глаза, когда его рот нашел ее, и значение слова "дом" вновь отразилось на его губах.

И их сомнения рассеялись при свете костра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ДЕКАБРЬ 1944 ГОДА, БЕРЛИН

' Все кончено, Кристиан, и я не собираюсь расставаться с этим. Я бы посоветовал тебе начать строить планы на будущее. Если, конечно, ты захочешь его иметь.

Почему он говорит это мне сейчас? Это проверка или уловка? Неужели один из приспешников

Мир был достаточно неспокойным, чтобы это было правдой, даже если бы он всегда доверял Герингу.

Кристиан сложил руки на груди и наклонил голову, показывая, что слушает, но не знает, как ответить или отреагировать, особенно когда его наставник вел себя так несвойственно.

Страх того, что война может скоро закончиться и что победа ускользает от Германии, был ни для кого не секрет, но никто, включая Кристиана, не хотел в это верить. И никто не был настолько глуп, чтобы сказать это вслух, по крайней мере, пока фюрер оставался преданным победе. И все же Геринг говорил так, словно поражение было неизбежным, говорил как предатель, и — хотя в кабинете больше никого не было, а дверь была достаточно толстой, чтобы выдержать взрыв бомбы, — Кристиан чувствовал себя так, словно его тянули по натянутому канату. Единственная положительная вещь, о которой он мог думать, — это то, что Гейдрих был мертв. Если бы это он созывал собрание и говорил так нехарактерно для Кристиана, он бы встал и ушел, предполагая, что одно неверное слово отправит его в тюремную камеру.

Он повнимательнее взглянул на рейхсминистра, чье внимание переключилось на забрызганное дождем окно. Пытаясь оценить его настроение. Гадая, не ослабили ли его бдительность и развязали ли язык обезболивающие, от которых он, по слухам, зависел при лечении старой раны на бедре.

Геринг выглядел неважно. Он постарел вдвое быстрее, чем длилась война. Его лицо превратилось в скулы. Его раздутое тело занимало слишком много места в кресле и придавало ему слабый вид. От лихого летчика-аса, который летал с Красным бароном во время Великой войны, или от буйного министра, обещавшего вернуть немецкой авиации ее законное положение лучшей в мире, почти не осталось и следа.

"Он слишком стар для этой работы"… Он понятия не имеет, на что похожи современные полеты и какие инструменты нам нужны, чтобы продолжать делать это безопасно… Его больше интересует свой желудок и коллекция произведений искусства, чем наше благополучие.… Он слушает только тех, кто говорит ему "да".

Обрывки сплетен из столовой и министерства всплывали в голове Кристиана, в то время как Геринг хмурился, глядя на капли дождя, как будто потерял нить разговора. Среди пилотов люфтваффе, чей моральный дух резко упал по мере того, как союзники систематически уничтожали их самолеты, к этому человеку осталось мало уважения. Или среди сотрудников министерства, на долю которых выпала основная тяжесть гнева пилотов. Требования о его смещении больше не звучали шепотом. Даже Кристиан— который редко чувствовал себя в долгу перед кем-либо, но чувствовал, что был в долгу перед Герингом с тех пор, как тот выделил его в 1926 году, начал в глубине души терять веру в его лидерство. Начало положила последняя, предположительно выигравшая войну инициатива, планы которой легли ему на стол — она заставила зазвенеть все его тревожные колокольчики.

Народный борец — Новый рывок к Победе

Кристиан, не веря своим глазам, уставился на название и чертежи нового самолета, который должен был быть построен с наименьшими затратами из дерева и тонкой стали и которым управляли мальчики из гитлерюгенда после самого короткого периода обучения. Предлагаемый самолет был непрочным; его вооружение было неадекватным; пилот мог бы заглушить двигатель, если бы попытался выпрыгнуть. Посылать туда мальчика было равносильно самоубийственной миссии и сигналу союзникам, который говорил: "Мы в таком отчаянии, что потеряли надежду'. Кристиан отказался тратить свое время на оценку предложения, хотя с тех пор слышал, что проект был заказан и вскоре будет запущен в производство.

Что, несомненно, означает, что Геринг прав — мы проигрываем, и пути назад нет. Этого не может быть, если мы дошли до того, что бросаем детей на передовую в консервных банках.

Проигрываю.

Этого слова не было в его словаре в 1939 году, и он не хотел принимать его сейчас. Даже несмотря на то, что он был в России и видел, насколько могущественным может быть решительный и злобный враг. Даже несмотря на то, что он читал боевые донесения, подсчитывал потери и видел, как там погибло слишком много его товарищей. Даже несмотря на то, что Геринг теперь громоздился перед ним, как мешок с мокрым бельем, и давал ему советы, это было государственной изменой. Кристиан посвятил себя Третьему рейху: его успехи — и его самого как части военной машины — определили его. И, возможно, это было правдой, возможно, надежда на победу, за которую он слепо цеплялся, превратилась в огонек, но он еще не был готов погасить ее. Он кашлянул и позволил Герингу вернуться к себе.

' Я понимаю ваши опасения, сэр, но, конечно, при всем уважении, картина, которую вы рисуете, чересчур мрачна. Фюрер объявил о новом наступлении, чтобы вернуть Эльзас и северную Францию. Если оно будет успешным, это кардинально изменит ход войны. И, кроме того, мы уже были здесь раньше, не так ли? Думая, что война закончилась, думая, что союзники одержали верх, особенно после всего их буйства, когда они отвоевали Нормандию. Но это было шесть месяцев назад, и они еще не пришли. И мы все еще боремся.

Взгляд Геринга сфокусировался на нем с выражением, в котором безошибочно читалась жалость. Никто никогда раньше не смотрел на Кристиана таким образом, и от этого у него по коже побежали мурашки.

' Так и есть, не так ли? Но не потому, что у нас есть шанс на победу; потому что мы дураки — или наш лидер дурак. ' Он отмахнулся от искренне испуганного вздоха Кристиана. ' Да ладно тебе, здесь только мы, не нужно устраивать шумиху. Гейдриха, который мог бы рассказывать сказки, больше нет. Ты говоришь о Нормандии, но гниль началась не там. Мы должны были принять реальность после Сталинграда и найти способ выпутаться до того, как все стало так плохо. ' Он покачал головой, увидев, что Кристиан нахмурился, и вздохнул, как будто попытки спорить утомляли его. ' Если, конечно, ты не собираешься сказать мне, что я ошибаюсь, и что Сталинград не был поворотным пунктом. В конце концов, там были ты, а не я.

Теперь настала очередь Кристиана потерять нить разговора. Геринг знал, что он прав; каждый, кто мог прочесть боевой отчет и лист потерь, тоже это знал, хотя Сталинград был еще одной темой, о которой никогда не говорили. Или думал об этом в случае Кристиана, хотя это имело неприятную привычку вторгаться в его сны.

Испанские пилоты, которых Кристиан отобрал для формирования третьей и четвертой Синих эскадрилий, были такими же храбрыми, свирепыми и преданными его руководству, как и первая группа, которую он ему связал. Они бесстрашно сражались в небе над Москвой и ликовали, когда им приказали перебазироваться на базу недалеко от Сталинграда. К тому времени, когда они добрались до этого места, город был в значительной степени разрушен интенсивными бомбардировками люфтваффе. Но Кристиан пообещал своим пилотам, которым не терпелось присоединиться к смертоносному веселью, что они скоро увидят боевые действия и что Сталинград падет через месяц, а вскоре за ним последует Россия.

За исключением того, что Сталинград не пал. Вместо этого Сталин направил все ресурсы, какие только мог, в осажденный город, и его армию было не остановить. Он сражался за каждую улицу и каждый дом, пока шумные порты, заводы и мирные площади Сталинграда, казалось, не превратились полностью в дым. А затем — несмотря на свои сокрушительные потери — российские военно-воздушные силы с ревом нанесли ответный удар, чтобы добавить свой вес к этой бойне. К ноябрю, когда осень сменилась жестокой зимой, которую могли пережить только русские, а льды приковали самолеты эскадрильи к земле, люфтваффе больше не были хозяевами неба, и для героев не осталось места.

Снег посадил самолеты на мель; он заморозил испанских пилотов в их ненадежных укрытиях; он перекрыл поставки. Снег принес победу России, и эта победа стоила Кристиану слишком большого количества его людей. Он обучил свою последнюю группу пилотов в конце 1943 года. В апреле 1944 года Франко, который все еще надеялся на победу Германии, но был менее готов ставить на это жизни испанцев, тихо отозвал последнюю Синюю эскадрилью домой. И Кристиан, который — впервые в своей жизни — был измотан и деморализован, наконец-то вышел из своего самолета и тоже направился домой.

Но ничто из того, что я нашел здесь, не было лучше тех страданий, которые я оставил там позади.

Кристиан избегал возвращаться в Берлин, поскольку воздушные налеты, обрушившиеся на город в марте 1943 года, кардинально изменили его ландшафт. Слишком многие места, которые он считал частью своей жизни, были тогда разрушены, в том числе Министерство авиации, где двести любимых комнат Геринга превратились в руины. И разрушения после этих нападений только усилились. К маю 1944 года, когда Кристиан попрощался со своей последней испанской эскадрильей, Тиргартен почернел и лишился деревьев, а на месте соседнего жилого дома зияла яма. Зоопарк, в котором он провел столько счастливых дней детства, больше не существовал в каком-либо узнаваемом виде; Берлинский собор был сильно поврежден зажигательной бомбой. Дверные косяки были исписаны записками с просьбой помочь найти пропавших; стены превратились в классные доски. А те, кто остался, были вынуждены вести подпольную жизнь, забиваясь в городские подвалы, зенитные вышки и гигантские бомбоубежища каждый раз, когда звучала сирена. Берлин, который знал Кристиан, исчез, и он ненавидел его новую версию.

Он ненавидел дымный запах серы, который висел в воздухе и превращался в приторный туман, когда шел дождь. Он ненавидел вид взорванных зданий, которые оставались обнаженными, выставляя напоказ свои интимные места. Он ненавидел вид бледнолицых мужчин и женщин, шатающихся по городу, как будто они потеряли свою гордость вместе со своим имуществом. Но больше всего он ненавидел мысль о том, что его запрут под землей, в то время как вражеские самолеты угрожали похоронить его.

Единственное, что подняло его настроение, это то, что не было никаких признаков восстаний и хаоса, которые он связывал с окончанием Великой войны. Во всяком случае, бомбардировки сделали берлинцев более лояльными, более полными решимости верить Геббельсу, когда он говорил, что такое сплоченное сообщество, как Германия, никогда не может быть побеждено. Это было именно то послание, которое Кристиан тоже хотел услышать. Это подтолкнуло его к принятию той роли в Министерстве авиации, от которой он когда-то уклонялся, когда стало ясно, что на этот раз Геринг не позволит ему рисковать своей жизнью, летая. Эксперименты в Дахау дали все возможные результаты и были прекращены, но были и другие места, где он мог быть полезен, другие планы, над которыми следовало поработать. Проекты ракет. Более быстрых и смертоносных истребителей. Для улучшения и ускорения учебных модулей. Возможности, которые месяцами не давали Кристиану покоя и вселяли надежду, даже если никто не был уверен, откуда возьмутся компоненты для создания чудо-машин.

Пока кто-то не решил забыть обо всех достижениях авиации, которыми мы по праву гордимся, и вместо этого привязать детей к кускам хлама, и я, наконец, понял, что никаких компонентов и никаких чудес не предвидится.

— Мы все купились на это, Кристиан, не только ты.

Жалость все еще оставалась, когда Кристиан взял себя в руки, и она продолжала причинять боль, поскольку Геринг снимал с себя всякую ответственность.

'Вы верили Геббельсу; мы все верили. Мы позволили ему убедить нас, что Германия найдет людей и материалы для продолжения работы, что нас ждет новое блестящее завтра. Но сейчас я говорю тебе, что это была ложь.

На кончике языка Кристиана вертелось: 'Но это был не только он — ты тоже выдумывал мечты, настаивая на том, что мы можем победить, даже когда ты должен был знать, что мы не сможем. Ты был тем, кто подписал предложения, которые означают катастрофу, и проигнорировал ресурсы и оборудование, в которых нуждались наши пилоты. Ты был тем, кто поставил на карту наши жизни.

Ему удалось этого не сделать. О гордости Геринга заботились так же хорошо, как и о его желудке, а характер у него был стремительный и злобный. И он мог прикрываться фальшивыми медалями и безвкусной униформой и вести себя как средневековый монарх в своем загородном поместье, но он не был тем дураком, каким часто выглядел. Кроме того, если конец действительно приближался, и был способ спасти себя от того, что наверняка обернулось бы кровавой баней, Кристиан не собирался упускать свой шанс подумать об этом. Он любил рейх и свою страну, но еще больше ему нравилось быть живым.

' Ты никогда раньше так со мной не разговаривал; ты ни разу не отозвался плохо о рейхе. Почему ты сейчас предупреждаешь меня ставить себя

' Фюрер возвращается в Берлин. Геринг покачал головой, и лицо Кристиана мгновенно просветлело. ' Нет, извини, я понимаю, как это звучит, но это плохой знак. Что бы он больше ни делал, это не хороший знак. Он отдал приказ о наступлении на Западном фронте только потому, что наконец-то смирился с тем, что Восток не выстоять, а русских победить невозможно, и его гордость прожигала дыры в картах. Кампания против Эльзаса — это последняя битва, и он тоже возвращается сюда. Он собирается отправиться прямиком в бункер под рейхсканцелярией, и, если бы я был любителем держать пари, я бы сказал, что он оттуда не выйдет.

Геринг остановился и дал Кристиану время переварить эту информацию, кивнув, когда челюсть Кристиана сжалась при видебанкера, и он непроизвольно покачал головой.

' Вот именно, я знал, что ты почувствуешь то же самое. Подполье — не место для пилота; мы оба это знаем, и я не собираюсь оставаться там взаперти. Но у меня больше свободы передвижения, чем у тебя, Кристиан, и ты в поле его зрения. Ему нравится быть в окружении экспертов. Он мог бы — и, вероятно, вызовет — вызвать вас туда, чтобы вы посоветовали ему какие-нибудь отчаянные схемы, порожденные его бредом. Если это произойдет, вам может быть не так-то легко выбраться. Нет, если все пойдет наперекосяк. Вот почему я предупреждаю тебя. Я не хочу, чтобы бункер стал твоим концом, потому что он точно не будет моим.

Он откинулся назад, когда Кристиан на мрачный момент погрузился в видения темных туннелей, перекрытых взрывами бомб, и солдат с приказом никого не выпускать. Он поклялся фюреру; он всегда намеревался прожить свою жизнь в соответствии с этим кодексом. Но в мире было недостаточно преданности, чтобы заставить его смириться с подземной жизнью, добровольно отправиться в могилу.

Геринг с облегчением выдохнул, когда Кристиан перестал беспокоиться о причинах, по которым его вызвали в его кабинет, и спросил, куда он намерен направиться.

' Слава Богу, наконец-то разумный вопрос. Я собираюсь отправиться в Баварию, хотя эта информация предназначена только для твоих ушей. У меня там есть дом в горах. После этого я спланирую свой следующий шаг. Это далеко от того места, где русские вторгнутся, что должно выиграть мне время. Пойдем со мной, если хочешь. Или отправляйся в свое фамильное поместье в Висбадене, куда, как я понимаю, направляются Леопольд и Катерина — я предупредил твоего отца так же, как и тебя.

Он неуклюже поднялся на ноги в знак того, что встреча окончена, хотя и задержался на мгновение у закрытой двери.

Речь идет не только о твоем будущем. Тебе также нужно хорошенько подумать о своем прошлом и о том, как это может повлиять на окончание твоей войны. Есть много тайн, приближающих к свету, Кристиан. Куда бы ты ни решил пойти, помни об этом. Русские обнаружили лагерь в Майданеке в июле, что было прискорбно, и теперь, похоже, направление их наступления приведет их в Освенцим. Как только они обнаружат это, я полагаю, что среди союзников возникнет неистовство в поисках остального, и это неизбежно будет включать Дахау. Гиммлер, конечно, сделает все, что в его силах — существуют планы по уничтожению улик, которые, как я полагаю, используются в настоящее время, — но следы всегда остаются, независимо от того, насколько тщательна очистка. И если бы вы не убрали свое имя из той работы, которая там велась..."

Он оставил эту мысль открытой, махнув Кристиану рукой, чтобы тот выходил из его кабинета. Оно преследовало Кристиана по Лейпцигер-штрассе, как оса, и привело в какой-то безликий бар, который он обычно никогда не посещал, где он за считанные секунды выпил бренди и отнес оставшуюся бутылку в темный угол.

Следы остаются всегда.

Его имя было повсюду в Дахау — он так гордился работой, которую там проделал, что ему никогда не приходило в голову стереть его. Ему никогда не приходило в голову, что разработанные им эксперименты можно рассматривать как нечто иное, кроме как полезные. Он надеялся, что после войны они приведут к новой славной карьере. И не только Дахау внезапно начал его беспокоить. Его бомбардировки по всей России тоже могли вернуться, чтобы преследовать его. Его имя там не было известно, но каждого немецкого пилота ненавидели, за ним будет вестись охота, и если кто-то каким-то образом узнает, что именно его эскадрильи неизменно использовали летательные аппараты для стрельбы с парашютом...

Кристиан никогда раньше не испытывал страха. Адреналин, который захлестнул его в кабине, он приравнивал к удовольствию. Но теперь его желудок скрутило, руки вспотели, и все, что он мог видеть, — это список целей, расстрельная команда или ужасы русской тюрьмы.

Если Рейх рухнет и я окажусь в центре его крушения, мне здесь не будет пощады.

Он налил еще бренди в грязный стакан. Если бы он был один, то выпил бы прямо из бутылки.

Вот.Это было ключевое слово, в этом заключалась опасность, и ответ на вопрос, как избежать этого, был очевиден — он пришел к нему с первой рюмкой, — но он еще не был готов принять это. Он был немцем, и гордился этим. Он любил свою страну. Он поклялся сражаться и умереть за нее. Но теперь, когда смерть выглядела все более вероятным исходом, его обещание казалось оковами, а не знаком гордости.

С этого дня ты не только немец, но и испанец.

Он не видел чести в этом заявлении, когда его делал Франко, но теперь обещание засияло ярче.

Он сделал еще глоток и обвел взглядом мрачный бар с его мрачными посетителями, внезапно почувствовав отчаянную потребность в солнечном свете и цвете, что было непохоже на него, но странно правильно. Так что нездесь,тогда не в Германии, и уж точно не бессмысленная смерть, о чести которой никто не будет заботиться. Вместо этого Испания и новое светлое завтра, которому позавидовал бы Геббельс.

И на что это похоже тогда?

Франко предоставил ему место за первым столом после "Герники"; он подарил бы ему весь мир, если бы Кристиан попросил об этом. И Франко был еще одним лидером, который верил в силу, чистоту и порядок, который ценил Кристиана за его героизм и его навыки даже больше, чем фюрер.

Кристиан поставил бокал, его челюсть разжалась. В Испании была значительная немецкая община, разделявшая его идеалы. Там были пилоты, которые были обязаны ему своими жизнями, которые

Если только Виви не испортит все.

Мысль о Виви заставила его снова потянуться за бутылкой.

Она бесследно исчезла после ареста Карлоты, несмотря на попытки Ханнеса разыскать ее и деньги Леопольда, хотя это, казалось, принесло больше вреда, чем пользы. Предложение Леопольда о значительном вознаграждении' которое он сделал от имени Ханнеса, чтобы защитить свое собственное, заставило всех шарлатанов в Испании выползти из затруднительного положения и не дало никаких полезных зацепок. А что касается его матери, то она вела себя — невероятно, — как будто в побеге Виви была какая-то вина Кристиана.

— Моя дорогая маленькая девочка, потерявшаяся в чужой стране и обманутая женщиной, которая должна была быть ей верна, — как ты мог допустить, чтобы это произошло, Кристиан? Ты ее старший брат и должен был присматривать за ней.

Ее лицемерие было отвратительным и проявлялось только тогда, когда у нее были зрители. Он этого не терпел; он поставил ее на место. Он указал Катерине, какой она мошенницей, что присматривать за Виви было ее работой, а она очень плохо с этим справлялась. Его мать расплакалась, когда он накинулся на нее, как будто она, а не ее дочь, была потерянной маленькой девочкой. Она неделю пролежала в постели. По общему признанию, Леопольд сказал, что это, вероятно, было лучшим выходом — ее истерика едва ли помогла ситуации.

В конце концов, Кристиан был вынужден рассказать отцу то, что он давно подозревал, чтобы тот больше не тратил впустую время и деньги. Что Виви влюбилась в лоялиста во время гражданской войны и, вероятно, сбежала, чтобы быть с ним, несмотря на то, что Кристиан умолял ее проявить благоразумие и поставить репутацию семьи превыше всего. После этого Леопольд снял денежное вознаграждение. Он не собирался портить свое доброе имя. Теперь о Виви никто не говорил. Когда Ханнес вернулся в Берлин, поджав хвост, обе семьи договорились держаться на расстоянии друг от друга. Уже строились планы незаметного развода.

Кристиан встал и оставил недопитую бутылку на столе. Ему нужна была ясная голова, если он собирался осуществить свой план покинуть Германию, не навлекая на себя позора. Он не собирался позволять Виви быть проблемой — она была скандалом в этой истории, и это не должно было выплеснуться на кого-то еще. Но он не собирался совершать полет при лунном свете, как его сестра; его уход был бы гораздо более тщательно спланирован.

Он улыбнулся про себя, когда ему в голову пришла идея, которая вернула ему контроль. Предложение Герингу, в котором говорилось, что Кристиану, возможно, пора вернуться в Мадрид и посмотреть, не сможет ли он заручиться дополнительной помощью для рейха. Тихое упоминание о его пропавшей сестре, если фюрер будет возражать. Честь Кристиана сохранена, и никто, кроме его наставника, не должен знать, что он не вернется. Идеальное решение.

Кристиан шел обратно к своему пострадавшему от дыма зданию на Бельвуэштрассе, тихо довольный собой. Геринг позаботится о том, чтобы его просьба была удовлетворена. И, возможно, он действительно будет искать Виви. Не помешало бы вернуть ее в лоно общества, стереть черную метку, которую Франко мог бы поставить против себя, если бы она перешла не на ту сторону. Не то чтобы он позволил ей остаться в Испании, конечно. Там не было места для них обоих. И, кроме того, отправить ее обратно в Берлин было бы лучше для всех. Это преподало бы Виви столь необходимый урок и вернуло бы его мать в строй.

Он улыбнулся сам себе и рассмеялся, когда проходившая мимо женщина подумала, что улыбка предназначалась ей. Ее румянец превратил его в главного героя истории, которая сейчас разыгрывалась в ее голове. Что было идеальным добрым предзнаменованием для его нового плана.

Потому что кем еще, кроме героя, он должен был стать?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ЯНВАРЬ 1945 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

' Нам пора вставать. Утро сыграло с нами злую шутку, и мы проспали слишком поздно.

Виви потерла глаза, когда рассвет лениво пробрался сквозь ставни, отбрасывая на кровать ленты цитрусового цвета. — Коз нужно покормить, корову нужно будет подоить, а Алехандро нужна новая порция чернил.

' И все это может подождать еще немного или сделать кто-нибудь другой. Иди сюда.

Виви рассмеялась, когда Эмилио притянул ее к себе и спрятал их обоих обратно под одеялом. Она полюбила зиму, несмотря на постоянные поиски сухого топлива и бесконечные тарелки тушеного нута. Дни, когда небо танцевало со снежинками от пробуждения до отхода ко сну, а снег на горах сиял так ярко, что становился голубым, были днями без переходов и патрулей. Это были дни, когда мир сузился до фермерского двора, до хижины, до кровати. Когда война была слишком далеко, чтобы коснуться их, и казалось безопасным стоять спокойно и мечтать.

' Скажи мне, каким будет наше будущее, когда все это закончится. Скажи мне, каким бы ты хотел его видеть.

Это была новая игра для них обоих, новый способ быть друг с другом. Позволить времени перестать быть скованным ограничениямитогдаисейчас. Позволить ему удлиниться. Представляя, что может произойти через месяцы и годы, а не часы. Выстраивая жизнь и ограждая ее от теней. Это была игра для тихих вечеров, когда территория была заселена, животные спали, а беженцы, которых волонтеры приютили на ночь или две, уехали дальше. Это была игра, в которую они позволили себе играть, потому что конец войны, казалось, наконец-то приближался, во всяком случае, для остального мира.

Франция была освобождена; как и большая часть Италии. Союзники продвигались по Западной Европе, в то время как русские наступали с востока. Германия была зажата в клещи, у нее заканчивались ресурсы и люди, и она становилась все более изолированной. Только Франко, казалось, верил, что Гитлер все еще может — или должен — победить, и даже он публично отступил в гораздо более нейтральную позицию. И свободная Франция тоже изменила жизнь в горах.

Это началось не так уж далеко от настоящего, и началось с их собственной фермы. На испанской стороне гор, если им повезет; на французской стороне, если Франко откажется исцелять испанские дивизии и продолжит свой мстительный крестовый поход. Она расширилась за долгую зиму и теперь включала детей. Мальчика и девочку. Семью. Они сидели у камина, пока дни укорачивались, представляя две кудрявые головки, примостившиеся между их головами. Они представляли, как растут эти дети, как их собственные волосы седеют. Каждый новый эпизод истории сближал их и отдалял мир, причинивший им боль. Они росли в безопасности друг с другом; они становились счастливыми. Но каждое новое произведение, которое они воображали, было уловкой, хотя они были слишком увлечены, чтобы увидеть это.

Трюк, который заставил их забыть, что нет ничего более хрупкого, чем мечты.

—Эль-Агилавернулась на испанскую землю — вот что меня послали сообщить вам. Ходят слухи, что он собирается присоединиться к правительству Франко. А мой отец говорит, что этого не может быть, что это невыносимая мерзость".

Новость пришла с первой оттепелью, принесенной мальчиком, отчаянно желавшим показать себя группе мужчиной, даже несмотря на то, что он споткнулся о непривычнуюмерзость. Это произошло, когда первые подснежники начали пробиваться сквозь твердую землю и изрытые дороги начали вновь открываться. Он обрушился на резиденцию лоялистов, как камень, пробивающийся сквозь ледяной пруд. И это выбросило Виви и Эмилио из гнезда, которое они построили для себя, обратно в гораздо более суровую реальность.

' И твой отец прав, если это правда, и он хороший человек, раз так говорит. Но как кто-то может с уверенностью сказать, что это Орел, если никто не знает, кто он такой?"

Напористость Эмилио заставила мальчика утратить свою развязность. Его сосредоточенность напомнила Виви о солдате, которым он был, когда она наблюдала за его работой в Беллас Артес, и о волках, которые иногда отваживались спуститься с возвышенности, когда зима съедала их пищу. Глаза сузились. Тело сжималось так крепко, что задрожало. Нос потянулся к воздуху в поисках запаха.

Эмилио сделал шаг к мальчику, его руки были вытянуты за спину, как будто он защищал свою семью от нападения. Он не заметил, как мальчик отпрянул. Он не заметил, что Виви не пошевелилась и не присоединилась к шоку и предположениям, или что ее лицо было цвета инея, все еще покрывавшего крыши. Его внимание было полностью приковано к посыльному, который явно ожидал более теплого приема и сделал еще один шаг назад, когда Эмилио навис над ним. Он снова обрел дар речи только тогда, когда Эмилио понял, какое впечатление производит, и пообещал, что не будет кусаться. Затем мальчик выпалил все, что ему было велено сказать, и не смог сбавить скорость.

' Сообщение поступило из надежного источника, по крайней мере, так утверждают связи моего отца в Мадриде, и это то, что я должен вам сказать. Оно исходило от пилота, который летал с Голубой эскадрильей на Восточном фронте. Тогда он был добровольцем у националистов, хотя сейчас перешел на другую сторону, и немец был его командиром, отвечавшим за вербовку и последующее обучение их в России. Он видел, как Орел убил человека на базе в Хетафе. Ты помнишь, как это произошло, не так ли? Пилот, которого обвинили в том, что он один из наших, и хладнокровно застрелили?

Хетафе. Где базировался Кристиан. Голубая эскадрилья, с которой он летал.

Тело Виви было таким же застывшим, как и ее лицо. Она не хотела больше ничего слышать; она хотела держаться за то, чтоэто ничего не значит. Но мальчик набрался смелости, когда Эмилио кивнул и наградил его улыбкой заодного из наших. Он продолжал так же затаив дыхание, как будто боялся забыть все, что ему было велено запомнить.

' Есть и другие вещи. Он летал с нарисованным на его самолете орлом и отдавал приказы расстреливать русских пилотов, которые выпрыгивали с парашютами. И он хвастался, что устроил взрывчатку в Мадриде, которая была настолько сложной, что никто другой, кроме него, не смог бы ее осуществить".

Виви увидела, как Эмилио дрогнул при этих словах; она увидела, как его тело отшатнулось. Ей захотелось подойти к нему. Ей хотелось встать рядом с ним, взять его за руку, вместе пережить ужасы и воспоминания из истории мальчика. Но ее ноги не двигались, а разум был полон предупреждений, которые она не хотела слышать. Предупреждения, которые окружали Карлоту в тюремной камере. Предупреждения, которые, как она теперь знала, окружали жестокость, жили в ее брате.

Мальчик стал смелее, увереннее в своей аудитории. Он расправил плечи, как будто пытался стать таким же высоким, как Эмилио, и выпятил свою худую грудь. Он выглядел так, словно уже репетировал, как повторит то, как храбро донес свое послание до своих изумленных друзей.

' И это еще не все. Франко собирается объявить немца националистическим героем за ту роль, которую он сыграл в нашей войне '. Он пожал плечами, когда Эмилио спросил его, что именно это значит, и вернулся к своему сценарию. 'В Сарагосе, где живет много пилотов Голубой эскадрильи, будет парад. В честь них — и его самого. Ему собираются вручить медаль.

Проклятия разлетелись по лагерю, как молнии, и каждое из них разжигало новый гневный огонь. Виви едва слышала их из-за вихря в своей голове.

Это не по-христиански. Это не может быть по-христиански. Это было бы невозможно; это было бы слишком жестоко. Я позволяю своему воображению разыграться.

Она с трудом сглотнула и подавила сомнения, за которые тянула, отбрасывала и тянула снова, но от того, что она похоронила их, ей не стало легче. Кем бы ни был пилот, он был немцем, и тайные взгляды в ее сторону уже начались. Они начинались каждый раз, когда упоминалась Германия.

Виви работала с волонтерами больше года. Она свободно говорила по-испански. Она доказывала свою ненависть к учению рейха каждым еврейским мужчиной и женщиной, которых она вела вниз с гор, и каждым поражением Германии, за которое она поднимала тост. Но как бы сильно она

У добровольцев, среди которых она жила, были узы, которыми она не могла поделиться. Узы, выкованные на передовой гражданской войны. Связи, порожденные рождением, бедностью и рабочими кварталами, в которых они выросли. Связи, основанные на опыте, который никогда не мог принадлежать ей. Они последовали за Эмилио в Пиренеи, или они нашли его там, потому что хотели найти новое дело взамен того, которым они определяли свою жизнь. Они доверили ему свои жизни, и поэтому — ради него, а не ради нее — они приняли Виви. Но это не означало, что они доверяли ей так же, как друг другу. Это не означало, что они забыли или — в некоторых случаях — простили опасность, которой она подвергла их своим приездом или своим происхождением. Виви могла менять свой язык, акцент и внешность. Она могла бы отречься от своей страны, своей семьи и богатства, из которого она вышла. Но она никогда не была бы одной из них; она никогда не была бы испанкой. Она всегда будет в первую очередь немкой.

И если по какому-то ужасному стечению обстоятельств все пойдет не так, как надо, если он солгал мне, они вышвырнут меня вон или еще хуже. Даже если Эмилио попытается защитить меня от них.

Даже если.

Она не могла поверить, что эти слова прозвучали у нее в голове. Она не могла поверить, что теперь тоже сомневалась в Эмилио.

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Через мгновение кто-нибудь спроситимя Эль-Агилы, потому что оно наверняка уже должно было быть известно. И как только это будет сказано, она будет свободна. Она сможет улыбнуться Эмилио и присоединиться к нему; она сможет осудить таинственного пилота. Потому что это не могло быть по — христиански — она бы этого не допустила.

Она заставила себя сосредоточиться, когда Эмилио заговорил; она ждала, когда прозвучит имя и освободит ее. Но Эмилио уже переключился со сбора информации на планирование мести, и вопрос, который она хотела, чтобы он задал мальчику, остался незаданным.

' Твой отец был прав. Ничего из этого не может случиться. Нет места в правительстве. Нет медалей. Нет парадов. Никакого прославления убийцы.

Голос Эмилио звучал не громче, чем обычно. Его тон был не жестче, чем тот, которым он разговаривал с беженцами, которые не следовали инструкциям и неосторожно вели себя на крутых тропинках. Он был спокоен; он был сдержан. И все же он наполнил своей силой весь двор.

' Я позволил зиме убаюкать меня; я позволил сообщениям о том, что война близится к концу, сделать то же самое. Это дурацкая игра, потому что только дурак может тешить себя мыслью, что Франко простит нас. Мы сидели здесь, в снегу и тишине, притворяясь, что у нас может быть другое будущее, отличное от того, которое он поклялся создать для нас — я сделал это лучше, чем любой из вас. Но это напоминание; это предупреждение. Что это не наша война, которая почти закончилась — наша война никогда не закончится. Мы изгои, потому что такими нас сделал Франко. Но мы тоже бойцы. И теперь, когда мы больше не нужны беженцам, я готов к своей следующей битве. С Франко и сЭль-Агилой.

Тишина, которая последовала за тем, как волонтеры обдумывали его речь, окутала лагерь такой же плотной, как самый сильный снегопад зимой. Но для Виви она была наполнена шумом. Он прозвучал так, словно ее мечты рушились, когда Эмилио сказал, что онадураипритворяется. Как он позволил угрозам Франко разрушить их мечты о ферме и семье.

' Ты со мной? Тебе надоело, что с тобой обращаются как с преступником, хотя ты не совершал никаких преступлений? Сделаем ли мы этот день днем, когда начнем давать отпор и отомстим нашим врагам?"

На этот раз тишина нарушилась в ту же секунду, как Эмилио замолчал. Единственным человеком, который не аплодировал, была Виви, хотя она открывала и закрывала рот в пантомиме поддержки.

— У тебя есть план? — спросил я

— Спрашивают сразу три голоса.

Эмилио покачал головой. ' Пока нет, не полностью, хотя у меня есть идея. Но подробности могут появиться позже. Мы все знаем, что нужно сделать.

— Это просто — мы убьем его.

Еще один голос и взрыв смеха, на этот раз чувство облегчения разлилось по двору. Эмилио рассмеялся вместе с ними. Он по-прежнему не смотрел на Виви.

' Да, конечно, мы убьем его, но разве это не последний шаг? Сначала мы должны поймать его, и мы сделаем это в Сарагосе. Как только будет объявлена дата, я поведу туда группу. Он покачал головой, когда вверх взлетел лес рук. ' Эту деталь тоже отложим на потом. Я знаю, что вы все достаточно храбры, чтобы пойти со мной. Мы воспользуемся нашими связями в городе, чтобы похитить его и доставить сюда, но не для того, чтобы предать смерти, или не сразу.

Он на мгновение замолчал, игнорируя шквал вопросов; прикусил губу, обдумывая идею.

' Я думаю, мы должны делать то, чего не делает Франко. Я думаю, мы должны предать его суду, и мы должны сделать этот процесс публичным, с фотографиями и документами, описывающими его преступления, и подписанным признанием. Здесь не будет никакой секретности — каждое выдвинутое нами обвинение, каждое совершенное им злодеяние будут подробно изложены и отправлены в прессу, в Испанию и в любую другую страну, куда мы сможем донести информацию. А затем мы проделаем то же самое с его казнью. Таким образом, мы отправим сообщение Франко — и каждому предателю, который работает на него, — что здесь все еще бьется преданное сердце, которое он никогда не уничтожит. Это сделает все возможное, чтобы уничтожить его.

Следующий взрыв аплодисментов был мгновенным и радостным; он наполнил воздух своим ревом. Но Виви все еще была заперта в своей голове и слишком медлила, чтобы присоединиться к нему. И за ней наблюдали.

' Что с тобой? Ты стоишь как статуя с тех пор, как появился мальчик. Неужели у тебя не хватит духу убить одного из своих?

Вызов исходил от Эстебана, что неудивительно. Неофициальный заместитель Эмилио никогда не испытывал к ней теплых чувств. С самого первого раза, когда она приехала из Мадрида с Карлотой, он ясно дал понять, что никогда не доверял тем, у кого были деньги, и кто не прошел через трудности, которые принесла с собой бедность, и он

Виви уставилась на Эстебана с отвращением, которое он даже не потрудился скрыть. Нелегко было сохранять спокойствие, когда он окидывал ее пристальным взглядом. Нелегко было ответить ему так, словно его вопрос был оскорблением. Но она сделала это. У нее не было выбора.

—Один из твоих— серьезно, Эстебан? Мы все еще танцуем тот танец? Но, возможно, вы отчасти правы: я не такой солдат, как вы; возможно, у меня не хватает духу убивать. Хотя у меня есть дух справедливости, пока она осуществляется должным образом. Так что, если этот человек тот, за кого вы его выдаете, тогда да, он заслуживает суда, и этот суд должен быть предан гласности, чего никогда не сделали бы ручные законодатели Франко. Ты не дождешься от меня никаких возражений по этому поводу, даже если пойдешь их искать.

Она поставила Эстебана на место, о чем Эмилио не раз говорил ей. Но когда она посмотрела на него, он нахмурился, и она слишком поздно поняла, что, пытаясь быть осторожной со своим ответом и постоять за себя, она поставила под сомнение его план.

— Почему вы сказали, чтоеслиидолжным образом обслужен, как будто в этом могли быть какие-то сомнения? Какие еще доказательства вины этого человека вам нужны?"

Эмилио не дал Виви возможности ответить. Вместо этого он повернулся к мальчику. ' Есть что-нибудь еще, что ты должен нам сказать? У немца есть имя?

' Разве это имеет значение? Глаза Эстебана по-прежнему были прикованы к Виви; он по-прежнему не делал попыток скрыть свое отвращение. “ Он скажет нам достаточно быстро, когда мы доставим его сюда. Уверен, что бастард, или монстр, илиЭль-Агилапока подойдет? Если только животное не окажется другом Виви, тогда это будет иметь большое значение.

Эмилио проигнорировал бормотание Эстебана и продолжил ждать ответа мальчика, который снова потерял уверенность в себе и царапал ладони. Виви тоже не обращала внимания на Эстебана; ей было достаточно трудно дышать, не беспокоясь, разглядывает ли он ее. Она на мгновение закрыла глаза и пожелала, чтобы мальчик произнес любое имя, кроме того, которое засело у нее в голове.

' Думаю, да. То есть, да, конечно, он знает, но, к сожалению, я не могу этого точно вспомнить.

Посыльный переминался с ноги на ногу, словно пытался вспомнить что-то. А потом упала какая-то куча писем, и почва, которая колебалась под ногами Виви с тех пор, как он появился, мгновенно ушла из-под ног.

' Это фон как-то там. Фон Ромб, фон Робер — что-то в этом роде. Мне жаль, что я не могу вспомнить это получше.

Мальчик сдался, пожал плечами и снова стал слишком мал для своей задачи. На его лице внезапно появились слезы, пока Эмилио не похлопал его по плечу, поблагодарил и вложил ему в руку монету, которая полностью восстановила его гордость.

' Тебе это о чем-нибудь говорит? Тебе это имя знакомо?

Эстебан и Эмилио говорят одновременно, их голоса накладываются друг на друга. Виви, которая никогда не использовала ничего, кроме своей фамилии по мужу, автоматически покачала головой и рассказала им, насколько распространенфон, особенно среди пилотов, которые часто происходили из высших классов. Ее разум перестал гудеть; он внезапно опустел. Одно неудачное предложение, и она превратилась в раковину. Но Эстебан не сдавался — он снова надавил на нее. Эмилио, наконец, велел ему остановиться после того, как она заверила их, что это может быть началом дюжины разных немецких названий.

Пока мальчик говорил, лед снова закружился по ветру. Когда он ушел, группа направилась к самой большой хижине, в общую столовую, в которую они с Эмилио едва заходили с тех пор, как начался снегопад, и они решили поесть отдельно от остальных. Виви последовала за ними — она не осмеливалась сделать что-либо еще. Она была уверена, что Эстебан хотел, чтобы она сделала еще один неверный шаг. Она держалась очень осторожно, когда начался разговор. Она кивнула и выслушал и сказал какую бы версиюдаинети, возможно, казалось, как идеи для похищения и судебного процесса летали по залу и приступили к укладке плоти по плану кости. Она отошла только с наступлением ночи, когда другие женщины ушли, а мужчины были поглощены тем, чтобы превзойти друг друга.

Фон Ромб, фон Робер — что-то в этом роде.

Это было так близко. В первый момент, когда она услышала это, когда ее тело стало принадлежать кому-то другому, Виви ожидала, что Эмилио развернется и бросит ей вызов. Но он не взглянул на нее; он не усомнился в ее отрицании. Зачем ему это? Виви никогда не упоминала при нем свою фамилию. По его непроницаемому лицу она предположила, что Карлота тоже никогда не упоминала ее. У него не было причин устанавливать связь. Единственным человеком, которого пронзило это почти имя, была Виви.

И я все равно не поверю, что это он.

За исключением того, что она знала. На каком-то молекулярном уровне, куда не доходили отрицания. В тех местах, где его жестокость по отношению к Карлоте оставила глубокие шрамы. В тех местах, где она знала своего брата — настоящего, а не того, за кого она слишком долго цеплялась: нациста, верного слугу Гитлера, человека, чьи глаза могли пронзить ножом, если ему перечить, — он был опасен.

Она не помнила, как возвращалась в темноте в их хижину; она не помнила, как легла спать. Она лежала одна, ни о чем не думая, страшась возвращения Эмилио и нуждаясь в том, чтобы он вернулся к ней. Искала способ сказать то, что не может быть сказано словами.

Было уже поздно, когда он наконец это сделал; огонь в камине догорел, и на волокнах ставен начал скапливаться лед. Он прокрался в их постель— предполагая, что Виви, свернувшаяся калачиком, спит, и он не стал ее беспокоить. К тому времени, как она набралась храбрости сказать ему, что проснулась и ей нужно кое-что ему сказать,

Я сделаю это завтра, как только он проснется. Потому что я должен сказать ему. Я должен довериться ему. Я должна верить, что он не возненавидит меня за все те годы, когда я ничего не говорила и ничего не знала, потому что мой брат лгал мне.

Она собиралась это сделать. Но где-то в часы между темнотой и рассветом оцепенение, охватившее Виви в середине искаженного ответа посыльного, прошло, и на нее нахлынули боль и страх. Кристиан былЭль-Агилой— к какому еще выводу она могла прийти? Ложь терзала ее тело; она пронзала кожу. Все преступления, которые он отрицал, просачивались сквозь ставни и стены и скапливались вокруг кровати. Убитые дети Мадрида. Сожженные тела Герники. Пилоты, безжизненно раскачивающиеся на парашютах, которые должны были их защитить. Она всю ночь боролась с их образами, колеблясь взад и вперед между верой и неверием, между отчаянием и яростью. Писала и переписывала своего брата, пока медленно тикали часы, и теряла всякое представление о его форме.

К тому времени, когда наступило утро, она была сбита с толку и измучена. Она не могла довериться Эмилио. Ее уверенность — если она когда — либо существовала — испарилась с рассветом, как и ее мужество и ее слова. Она прошла через день и те, что последовали за ним, как точная копия самой себя. Выполняет свои обязанности с одним и тем же бесконечным рефреном в голове.

Что, если я ошибаюсь? Что, если он никогда не лгал мне и это имя принадлежит кому-то другому? Что, если я выскажусь, и это будет не он, и я зря разрушу свою жизнь?

Потому что эта возможность была единственным, что поддерживало ее. Надежда — а надежда должна была быть, потому что что за жизнь без нее? — что буквы превратятся в совершенно другое имя. Что Кристиан останется таким честным человеком, каким она хотела его видеть.

И Эмилио никогда не придется узнать, как близко они были к катастрофе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ФЕВРАЛЬ 1945 ГОДА, САРАГОСА

El Águila. Он здесь. Наконец-то он в моих руках. Наконец-то он заплатит за свои преступления. Так почему же я не чувствую, что стою на пороге победы?

Эмилио поманил Эстебана к себе и медленно двинулся к последнему ряду деревьев, окаймляющих парк Святого Георгия в Сарагосе. Он проверил линию обзора через широкую дорогу, туда, где также прятались их товарищи. Он хотел бы, чтобы у него не было ощущения, что он совершает эти действия.

Осталось девять минут.

За девять минут до того, как машина, перевозившаяЭль-Агилуиз военной академии Сарагосы на Пласа-дель-Пилар, главную площадь города, достигла участка дороги, граничащего с парком, и притормозила на повороте. До приведения плана в действие оставалось девять минут.

Он достал свой пистолет из кобуры, спрятанной под пальто; он кивнул Эстебану, чтобы тот достал гранату, которую он бросит в тот самый момент, когда его противник бросит свою, и подал знак другой стороне приготовиться. Было жизненно важно, чтобы они действовали одновременно, чтобы максимально усилить неразбериху.

Осталось семь минут.

Выбор времени имел решающее значение. Если машина не сбросит скорость, они могут полностью упустить момент. Если бы это произошло, но гранаты попали не в дорогу, взрыв был бы громче, и как водитель, так и — что более важно — его пассажир могли быть убиты или ранены слишком тяжело, чтобы двигаться. И время нападения было не единственной проблемой. Планы националистов могли измениться; они могли усложнить ситуацию, добавив сопровождение на мотоциклах или вторую машину. Нужно было уравновесить так много факторов, так много шагов, которые могли пойти не так. Но также не было видимой безопасности — все эти силы были развернуты вокруг площади. И у добровольцев был элемент неожиданности — никто не наносил ударов по Франко или его советникам с тех пор, как он пришел к власти; для этого он был слишком безжалостен со своими врагами. Это означало, что не было ничего невозможного в том, чтобы все шаги прошли правильно, и если они это сделали...

Месть близка.

' Должно быть, прибыл Франко. Ты слышишь, как кричат верующие?

Эмилио повернул голову в сторону реки Эбро, протекавшей через город и заглушавшей пение птиц. Эстебан был прав — сквозь листву доносился слабый рев, который, должно быть, был оглушительным на плотно забитой людьми площади.

' Мы должны были нанести удар там. Мы должны были уничтожить их обоих.

Эмилио хмуро посмотрел на Эстебана, призывая его к тишине. Этот человек был бесстрашен, но у него не было стратегического чутья, когда дело доходило до драки, и он не одобрял запланированный показательный суд и казнь. Он просто хотел, чтобыЭль — Агила— и Франко — былимертвы. Они уже слишком часто спорили из-за этого, и Эмилио не собирался снова оправдываться или устраивать очередную ссору из-за цели или местоположения. У него никогда не было намерения менять ни единого элемента.

Улицы, окружающие площадь , где должен был состояться парад в память о летчиках,были узкими.Никто не мог организовать там похищение или попытку убийства и сбежать. Ожидавшая там толпа либо была преданными последователямиЭль Каудильо, либо была полна решимости предстать в таком виде на публике. Они разорвали бы любого, кто угрожал бы их лидеру, на куски. Эмилио бросил один взгляд на площадь и сразу же согласился со своими шпионами в городе, что устраивать на ней атаку было бы самоубийством.

Кроме того, площадь Пилар вызывала у него отвращение; у него не было никакого желания возвращаться туда. Каждый дюйм его был украшен гербом Франко и его черно-красным знаменем со стрелой и ярмом. Флаги превратили базилику в стиле барокко и готический собор в новый вид святыни, и от этого зрелища у Эмилио по коже побежали мурашки. Он был рад, что ему не пришлось наблюдать, как Синие эскадрильи — люди, которых он считал предателями, —вступают в бой. Он был рад, чтовысокомерие Эль-Агилыозначало, что этот человек отправится туда один и не будет находиться в центре внимания.

Согласно договоренностям, о которых нам рассказали, он выходит последним, после того как Франко поднимут на подиум и соберутся другие пилоты. Он въедет на дальнюю сторону площади на машине, а затем поднимется с ее края в сопровождении почетного караула, и к этому моменту он будет неприкосновенен. Вот почему — если вы действительно полны решимости это

Эмилио знал своего связного в Сарагосе много лет; они вместе сражались при Толедо. И — несмотря на первоначальные колебания этого человека и его опасения по поводу репрессий — он доверял его суждениям в оперативных вопросах гораздо больше, чем Эстебану. Вот почему четверо добровольцев расположились среди деревьев по обе стороны подъездной дороги и не предложили себя на растерзание на площади.

Пять минут.

Эмилио глубоко вздохнул, чтобы успокоить свой пульс; он почувствовал, что Эстебан делает то же самое. Несмотря на всю свою ярость, этот человек был одним из самых храбрых, кого Эмилио когда-либо знал, и ему было ненавистно, что между ними возникла какая-либо размолвка.

Что с тобой не так? Ты стоишь как статуя с тех пор, как появился мальчик.

Эмилио не хотел, чтобы это воспоминание всплывало у него в голове, по крайней мере, в такой критический момент, но он не мог избавиться от него. Он не мог избавиться от этого чувства с того дня, как это было сказано. Эстебан не переставал подкалывать Виви; он не простил бы ей того, что она немка. Он не хотел, чтобы кто-нибудь еще забыл, откуда она родом. И большую часть времени Эмилио отказывался слушать. Но на этот раз… В голове у него гудело; он изо всех сил пытался сосредоточиться. Там было слишком много голосов, и самым громким из всех был голос Эстебана. Потому что Эстебан был прав насчет того, что она вела себя странно, а Эмилио не хотел верить, что это ничего не меняет. Виви выскользнула из его рук в тот день, когда пришел посыльный; она еще больше отдалилась от него в первые дни после его ухода, и Эмилио понятия не имел, почему. За исключением тех случаев, когда он слушал Эстебана.

Если только животное не окажется другом Виви.

Он покачал головой, пытаясь отогнать мысль, которая жалила, как комар.

Это было немыслимо. Она была непреклонна в том, что не узнала имя, что искаженная версия, которую назвал мальчик, могла соответствовать дюжине вариантов. Зачем бы ей было так говорить, если бы это не было правдой?

Эмилио на мгновение закрыл глаза и представил ее лицо, чтобы лучше стереть с лица земли лицо Эстебана. Он знал почему — он уже разговаривал сам с собой полдюжины раз. Она так побледнела из — за шока от того, что прошлое вернулось к ней, от такого публичного напоминания о том, что она немка. И ее расстройство усугублялось тем, что к ней еще не вернулись все силы, даже если она настаивала на этом.

Он открыл глаза, когда перед глазами всплыл образ Виви, которую, безвольную и безжизненную, несли в лагерь. Он никогда не хотел видеть ее такой снова. Он был убежден, что она умрет в те первые дни, она была такой хрупкой. Ему все еще было трудно поверить, что она прошла пешком весь путь от Манресы, расстояние более ста миль. Он не хотел думать о том, как она, должно быть, была напугана. Учитывая это, а также напряжение, вызванное смертью Карлоты и поисками, неудивительно, что она снова замкнулась в себе.

Если это все, что было. Ее брат — пилот — что, если ей знакомо это имя? Что, если она подозревает кого-то из его друзей?

Три минуты.

Эмилио почувствовал, как его пульс снова участился в самый неподходящий момент и по самой неподходящей причине. Он слышал голоса в своей голове, которым там не было места, хор всех, кто сомневался в Виви. Он мог услышать еще один "что, если", которому нигде не было места.Ее брат — пилот.Он сильнее замотал головой. Карлота сказала бы ему, если бы подозревала что-то настолько ужасное, как огонь, внезапно вспыхнувший в его мозгу. Виви бы уже сказала ему, если бы у нее были хоть малейшие сомнения.

— А стала бы она это делать?

Он резко обернулся, направив пистолет на Эстебана.

'Что, черт возьми, с тобой не так?” Эстебан отпрянул от пистолета, протестующе подняв руки. “Я сказал, машина уже близко — разве ты не слышишь? Будь осторожен с этой штукой".

Он ослышался. Он услышал свой собственный голос, полный сомнений, а не Эстебана.

Одну минуту.

Теперь машина была в поле зрения, и не было времени ни на Виви, ни на сомнения, ни на ошибки. Он помахал паре, укрывшейся с другой стороны, когда двигатель начал замедлять ход. Он очистил свою раскалывающуюся голову от всего, кроме миссии.

— Уйти?

Пятьдесят секунд.

Двадцать.

Эмилио кивнул. Какие бы аргументы у них ни были, они больше не имели значения: они были солдатами, они были зеркальными отражениями друг друга.

— Иди.

— Если он не перестанет брыкаться, клянусь Богом, я пристрелю его на обочине дороги.

Эстебан развернул грузовик сильнее, чем требовалось, когда тот выезжал из-за поворота, словно надеялся вырубить заключенного. Эмилио разделял его разочарование по поводу постоянного стука, сотрясающего и без того ограниченную подвеску, но последнее, что им было нужно, — это разбиться, не тогда, когда — пока — миссия увенчалась полным успехом.

Четверо мужчин, притаившихся на деревьях, возможно, были уже много лет далеко от поля боя, но они помнили о своих тренировках и выполнили свой план как часы. Две гранаты попали в дорогу с идеальной точностью и остановили машину в облаке осколков асфальта и дыма. К тому времени, как Эмилио разобрался с водителем, которого он оставил без сознания и связанным на обочине дороги, уЭль — Агилына голове был капюшон, руки связаны, а грузовик, который должен был отвезти их в Алош, выехал задним ходом с боковой дороги и ждал. Они завершили похищение до того, как на площади ожидалась машина, им удалось вовремя скрыться, и их пленник был жив и невредим, хотя и шумел. Но теперь Эстебан вцепился в руль так, словно хотел сбросить газ, а они еще не были в безопасности. Эмилио вздохнул, когда напряжение с передних сидений начало распространяться на двух других добровольцев.

' Давайте остановимся на минутку — нам всем не помешал бы небольшой перерыв. Мы дадим ему немного воздуха и воды и скажем, что чем больше он будет шуметь, тем меньше у него шансов пережить путешествие. Но опустите свои подшлемники — он скользкий парень; ему не нужно видеть наших лиц, пока он не вернется на базу в целости и сохранности.

Эстебан пробормотал, что пленник не заслуживает

' Следите за ним — он наверняка намеревается сбежать. Его руки и ноги остаются связанными. Если он захочет пить, то сделает это с ложечки.

Заключенный перестал двигаться, как только грузовик тронулся с места, что насторожило Эмилио. Он осторожно приблизился к задней части, жестом приказав Эстебану вытащить пистолет, пока сам завязывал брезентовые брезенты и отодвигал брезент, которым они накинули связанное тело, когда забрасывали его в грузовик.

' Я собираюсь помочь тебе сесть. Я собираюсь дать тебе ковш воды. Если ты попытаешься драться, я нокаутирую тебя.

Ответа не последовало. Эмилио подтянул ноги мужчины к себе, схватил его за плечи и рывком привел в сидячее положение. Он сделал пару шагов назад, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, прежде чем потянулся за мешком из-под муки, который они использовали в качестве капюшона.

' Сейчас я это уберу. Если будешь делать все, что тебе говорят, получишь выпивку. Если ты будешь кричать или брыкаться, мы пристрелим тебя насмерть.

По-прежнему никакого ответа. Эмилио откинул капюшон и вышел из зоны досягаемости плевков, пока пленник жадно глотал воздух и отряхивал голову от пыли и волокон, которые оторвались от мешковины и частично покрыли его лицо.

— Хочешь, я принесу бутылку с водой?

Эстебан немного подождал, прежде чем спросить, пока не убедился, что мужчина не собирается закричать. Ему пришлось подождать еще, пока все сомнения и вопросы по поводу Виви, которые беспокоили Эмилио, прекратились и превратились в одно ошеломленноенет, которое не имело никакого отношения к воде.

Больше не было необходимости в"что, если"?. Не было необходимости задаваться вопросом, почему Виви превратилась в статую. Эмилио был единственным, кто сейчас не мог пошевелиться. Волосы были слишком светлыми, а глаза — слишком голубыми, но это были детали, и они не имели значения. Потому что это былЭль-Агила, и Эмилио видел его раньше. Он сидел в машине рядом с Виви. И он вспомнил его тогда по той же причине, что и сейчас.

Потому что в тот день они оба улыбались — женщина, которую он любил, и мужчина, которого ненавидел, — иЭль-Агилаулыбалась сейчас.

И улыбки у них были точно такие же.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ФЕВРАЛЬ 1945 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

Начатый план — это не то же самое, что план завершенный.

Каждый этап мог сойти с рельсов. Парад могли отменить или перенести в другой город. Дата могла измениться. Меры безопасности может оказаться невозможно нарушить. Цель может оказаться неприкасаемой.

Или все может пойти как надо, и все это беспокойство будет напрасным, потому что они вернутся сюда не по-христиански.

Виви не была причастна к деталям похищения — они не будут уточнены до тех пор, пока Эмилио и его команда не окажутся на месте в Сарагосе, вместе с лоялистами, которые там жили и знали город. Но она, как и остальные в лагере, не могла перестать думать об этом. Включая опасность, которую атака представляла для их собственных людей.

— Пообещай мне, что будешь осторожен, что отменишь миссию, если риск окажется слишком высок. Я проделал весь этот путь не для того, чтобы снова потерять тебя.

Для нее было облегчением иметь что-то, о чем она могла открыто беспокоиться и прикрывать свои настоящие страхи. Ее беспокойство о безопасности Эмилио помогло объяснить, почему она не могла заставить его улыбнуться с тех пор, как до них дошли новости овозвращенииЭль-Агилы. И — хотя ей искренне была невыносима мысль о том, что он уедет, — она также испытала облегчение, когда он провел две недели перед отъездом, погруженный в планирование. За операцию "Орел", как волонтеры окрестили похищение. За то, как будут проходить периодические переходы через горы, пока самые сильные альпинисты будут в отъезде. Каждую ночь, когда он измученный забирался в постель и спрашивал ее, почему она такая тихая, он был слишком уставшим, чтобы выслушивать ее оправдания.

Я беспокоюсь за тебя… Нападение Эстебана расстроило меня… Это боли, которые все еще беспокоят меня после моего долгого путешествия, которые не дают мне уснуть".

Она перебирала их одно за другим. Что бы она ни выбрала, она всегда обещала, что вернется к себе, когда миссия будет выполнена. И Эмилио поверил ей, потому что у него не было причин не верить. Потому что единственное, чего она ему не сказала, было правдой. Что она была в ужасе от того, что он собирался вернуться с ее братом.

Впоследствии, когда реальность настигла ее, как это всегда бывало, Виви придумала себе еще несколько отговорок, чтобы объяснить, почему она промолчала.

' Потому что я не был уверен, что это он, — я никогда не был уверен. Потому что я верил в то, что он сказал мне, и я не хотел верить ничему, что могло бы сделать меня неправым, включая мои сомнения, которые я не хотел признавать. Потому что я ждал, что судьба будет действовать в нашу пользу и ты вернешь мне другого мужчину. Потому что я не хотел причинить тебе боль и разбить нам обоим сердца.

Она тоже перебрала все это одно за другим, но к тому времени, как Эмилио вернулся, было слишком поздно предлагать ему что-либо из этого так, чтобы он мог услышать. К тому времени у нее был только один реальный ответ на его мучительное "Но почему?"

— Потому что я трус, Эмилио, и я не смог бы жить, потеряв тебя.

Впоследствии Виви тоже пожалела о том, как вела себя в те последние недели. Еще до того, как произошло похищение, но о суде и казни уже говорили так, словно они были лекарством, которое излечит от яда, которым Франко отравил Испанию. Когда конецЭль-Агилыеще не наступил, но уже стал частью легенды о том, как народ отвоевал страну обратно.

Она сожалела о том, какой тихой была, когда группа поднимала тост за тостом за общим столом, и о том, что это отсутствие энтузиазма выделяло ее из толпы. Она сожалела обо всех тех ночах, когда притворялась спящей и не притягивала Эмилио к себе. Но больше всего на свете она сожалела о том, что не доверяла ему. Не осмеливаясь сказать: 'Я носил с собой тайну, любовь моя, и это разрывает меня надвое'. Не давая ему шанса поверить ей, довериться и захотеть защитить ее, если худшие из ее страхов станут реальностью. Но к

Последний снег в долине растаял; начали появляться первые почки.

И Эмилио, и ее будущее исчезли.

'Боже милостивый, так вот где ты пряталась все это время? Дорогая Виви, какой сюрприз — по крайней мере, для меня. Это сюрприз для тебя? Ты знал, что они внесли мое имя в свой нелепый обвинительный список? Или ты тоже хранил меня в секрете?"

Именно Эмилио выкатил его из грузовика и сорвал с него капот. Именно Эмилио направил свой пистолет прямо в голову Кристиана, но не смог заставить его замолчать. Какая-то часть быстро отключающегося мозга Виви задавалась вопросом, не Эмилио ли подбил ему глаз и разбил губу. Не то чтобы Кристиана это, казалось, волновало. Они не сломали ему рассеченную губу и не наставили пистолет, но он ухмылялся.

Он выглядит так же, как тогда, когда ему было двенадцать. Когда он был весь в грязи и синяках от футбола и его не волновало ничего, кроме выигранного кубка.

Вот только сейчас он не выиграл, а она потеряла все.

' Значит, это правда. Он тот, за кого я его принимаю.

Виви отвлеклась от Кристиана. Эмилио смотрел на нее так, словно его сердце было таким же раздавленным, как гравий под тяжелыми колесами грузовика. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что он не подвергал сомнению ничего из того, что сказал ей Кристиан.

' Как ты узнал? Ее голос был тонким, как тростинка; ветер почти уносил его прочь. Эмилио не мог отвести от нее глаз, хотя в них не было ничего, кроме муки.

' Что он существовал? От Карлоты. И от его улыбки, которая такая же, как у тебя. И от того, какой ты была с тех пор, как появился мальчик. Не потребовалось особых усилий, чтобы связать все это воедино. Но я понятия не имел, кем он был на самом деле, до того, как бросил его в грузовик. Как я мог, Виви, когда никто не сказал мне правды?"

— Что он говорит? — спросил я.

— Почему заключенный знал имя Виви?

— Какое отношение к этому имеет Карлота?

— Что, во имя всего Святого, происходит? — спросил я.

Первый залп Кристиана поверг лагерь в замешательство. Теперь волонтеры проснулись, и их вопросы разлетелись по двору, как рассерженные птицы. И последнее и самое гневное из них исходило от Эстебана. Она видела, как его разум разрывался на части за секунды до того, как он вытащил пистолет.

' Я спросил тебя, что происходит?Ты, Виви. Не Эмилио.Ты.

Ничего не оставалось делать, кроме как окончательно смириться с правдой. Но, отвечая, она смотрела на Эмилио, а не на Эстебана, и все ее извинения были адресованы ему.

— Этот человек, которого вы привели сюда и который, как вы полагаете, являетсяЭль-Агилой,— мой брат Кристиан фон Ромберг. Мне жаль, что тебе пришлось узнать о нем таким образом. Я сожалею больше, чем могу выразить словами, что не поговорил с тобой о нем раньше.

Последовавшую за ней тишину нарушил тихий свист Кристиана, который был последним звуком, который она хотела услышать.

' О боже, о боже. Какая неразбериха, не правда ли? Я не знаю, что оскорбляет меня больше — эти идиоты, думающие, что я пилот их фантазии, или тот факт, что ты явно никогда не упоминал обо мне при своем возлюбленном. Потому что это он, я полагаю?' Он кивнул в сторону Эмилио, чье лицо теперь, когда балаклавы не было, стало того же цвета, что и седина, пробившаяся в его волосах. — Это и есть тот лихой солдат, от которого я столько лет предостерегал тебя?

' Заткнись! Ты меня слышишь? Заткнись!

Она прокричала это Эстебану, который разразился градом обвинений и угроз в ее адрес и в адрес Кристиана. Который кричал на Эмилио так, словно хранил эту тайну дольше, чем последние два ужасных часа обратного пути из Сарагосы. Она крикнула это по волонтерам, которые кричалипредательитруси хуже на нее. Но в основном она кричала это Кристиану, который наблюдал, как она переводит взгляд с одного разъяренного лица на другое, и начал смеяться.

' Уходите все. Отведите его в сторожку и привяжите там. А потом уходите.

Эмилио едва повысил голос, но крики сразу прекратились, и повторять дважды никому не понадобилось.

Эстебан схватил Кристиана, повалил его на землю и потащил по булыжникам за веревку, стягивающую его руки. Остальная часть двора опустела вслед за ним, оставив Виви и Эмилио стоять на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Виви инстинктивно повернулась, чтобы пойти в их личные покои, но следующий приказ Эмилио мгновенно остановил ее.

' Нет, не там. Мы сделаем это здесь. На открытом воздухе, при свете.

Это был момент, когда логика, здравый смысл и каждая практическая частичка ее существа подсказали Виви, что она потеряла его. Когда он не захотел пойти с ней в то место, где хранились их мечты и самые счастливые воспоминания. Но Виви слушала его только сердцем, а ее сердце никогда не было готово отпустить его.

— Человек, которого тысчитаешьto beEl ÁguilaПравда, вот как ты хочешь начать это со мной?"

Его тело изогнулось. Если бы это был кто угодно, но не Эмилио, она бы приготовилась к прыжку волка. Вместо этого она стояла неподвижно и позволила ему продолжать говорить. Как бы ни начиналось ее объяснение, оно не будет состоять из кучи оправданий.

' Почему ты не рассказала мне о нем, Виви? Я знал, что у тебя был брат; я знал, что он был пилотом — Карлота рассказала мне об этом. Но почему ты сам мне не сказал?

Тут его голос дрогнул; боль выплеснулась наружу густой, как грязь, волной. Виви никогда не хотела и не нуждалась в том, чтобы обнимать его сильнее. Но его рука взметнулась, как копье, когда она сделала шаг вперед, и этот жест приморозил ее ноги к земле.

' Потому что я трус, в котором меня все обвиняют. Это никогда не было так легко сказать, какбратуипилоту; это рисует слишком добрую картину. Он нацист, истинно верующий. Он поддерживает Франко так же, как Гитлера, и он летал за них обоих.' Она ненадолго замолчала, подыскивая слова получше, но смягчить удар было невозможно. ' И еще потому, что я подумала,

Это была правда, но теперь правда была врагом Виви. Лицо Эмилио изменилось, посуровело и снова стало чужим.

' Может быть, ты и прав. Возможно, если бы ты рассказал мне всю историю, я бы именно так и поступил. Многие говорили тогда, что я должен; многие говорили это с тех пор. Потому что ты никогда не должна была появляться в моем мире. Богатая женщина. Немка. ' Он с трудом сглотнул, его пальцы сжались в кулаки. ' Потому что в конце концов ты такая, Виви; такой ты всегда была. Немка. Который никогда не был предназначен для меня.

Последние слова он произнес медленно, чтобы не было ошибки. Они ударили по ней, как камни. Они обвили ее руки вокруг тела, как будто его нужно было держать вместе. Но похоронный звон или нет, она бы их не приняла.

' Это неправда, Эмилио. Этого не может быть, не теперь, когда ты меня знаешь. Не сейчас, когда мы любим друг друга. Мы построили совместную жизнь; мы спланировали совместное будущее. И это, это... ' Она снова попыталась подобрать нужные слова, но нужных не нашлось. 'Это беспорядок. Ужасный беспорядок, который похоронит нас, если мы позволим ему. Но, конечно, мы сможем найти выход из него вместе, если попытаемся?"

С таким же успехом она могла бы бросать капли дождя в ад или использовать чайную чашку, чтобы вычерпать воду. Боль Эмилио была безграничной, и она была ее причиной. Виви выпалила еще одно отчаянное "Мне так жаль", которое он не хотел слышать.

—Беспорядок? Это лучшее, на что ты способен? Твой брат — чудовище, у него нет души. Он убил сотни невинных людей, и — судя по тому немногому, что я о нем видел, а это уже больше, чем мне нужно, — я бы рискнул предположить, что ему все равно. Он предстанет перед судом. Его собираются казнить. И что потом? Что это заспособ пройти, в который ты так уверен, что мы можем найти?Беспорядок, аккуратно убранный с его смертью? Ты и я идем рука об руку в будущее и никогда не оглядываемся назад?"

Это было все, чего она хотела. Это было все, чего она больше не могла иметь.

Если только я не смогу заставить его остановиться, подумать и превратить этот смертный приговор в настоящее судебное разбирательство.

' Но что, если ты ошибся, Эмилио? Что, если ты взял не того человека? Или подходящего мужчины никогда не существовало?"

Ты знал, что они вписали мое имя в свой нелепый обвинительный лист?

Кристиан был пленником. Его похитили и избили; должно быть, он боялся за свою жизнь. И все же он по-прежнему отрицал, что имеет какое-либо отношение кЭль-Агиле, как и всегда. Это стоило услышать, несмотря на недовольно нахмуренный взгляд Эмилио, несмотря на ее вопиющие сомнения. Виви изо всех сил старалась игнорировать все это и продолжала.

— Ты слышал, что сказал мой брат — он назвалЭль-Агилу“фантастическим пилотом'. Он уже говорил мне, что считает все представление о нем мифом. Серия ужасных событий, которые мог совершить только тот, кто был больше, чем человеком, кому нужно было, чтобы все объединились для борьбы с ним — точка сплочения, если хотите. Он сказал мне, что не считает возможным теракт в Мадриде, что он не знает пилота, который мог бы совершить это, включая его самого. Разве эта точка зрения не заслуживает того, чтобы ее выслушали?"

Все, чего она хотела, — это разлучить этих двух мужчин, сохранить им обоим жизнь. Чтобы один мужчина, которого она любила, не осудил другого. Но доверие Эмилио уже иссякло, и ее слова остались без внимания.

— Я тебя совсем не знаю.

Хмурый взгляд Эмилио сменился грустью, которая оторвала еще один кусочек от ее сердца.

' Ты скрыл от меня брата. Ты скрыл от меня свои разговоры с ним. Что еще ты ему рассказал? Он сказал, что годами предупреждал тебя держаться подальше от солдата — он знает о моем прошлом и политике? Он знает, чем мы здесь занимались? Он собирается попытаться выторговать этим свою жизнь?"

' Нет, конечно, нет! То, что у меня здесь есть любовник, было предположением. Он понятия не имел, где я и почему.

Эмилио продолжал говорить, как будто Виви и не кричала.

— И какЭль-Агиламожет быть мифом? Ты слышала мальчика — согласно источнику, твой брат хвастался своими подвигами; он гордился тем, что сделал. Монстр реален, Виви. Почему ты его не видишь?

У нее не было ответа на это — не то чтобы Эмилио интересовало то, что она собиралась сказать. Или задавал вопросы, которые она хотела услышать. Она пыталась изложить возможность другого подхода; она пыталась дать ему способ отпустить Кристиана. Но он, казалось, не понимал или не хотел этого, и она не могла сдаться.

Может быть,Эль-Агилаи существует, я не знаю. Но это не значит, что он мой брат. И да, Кристиан подходит под этот профиль, но, несомненно, многие другие немецкие пилоты тоже подходят под него? Разве это не достаточный повод подумать еще раз? И не только из-за нас. Конечно, послание ничего не будет значить, если ты убьешь не того человека.

Сострадание, внезапно промелькнувшее на лице Эмилио, застало Виви врасплох. На мгновение ей показалось, что он услышал ее, что есть шанс, что все трое смогут выжить. Но потом он начал говорить, и она поняла, что его мнение не изменилось и он сочувствовал потере, с которой ей предстояло столкнуться.

' Мне жаль тебя, правда жаль. Мне жаль, что тебе придется жить с его смертью. Мне жаль, что тебе придется жить с тем, кто он есть, хотя я думаю, ты жила с этим уже долгое время. Я думаю, ты убегала не только от Ханнеса, когда прибежала ко мне. ' Он сделал паузу, но у Виви не нашелся язык. — А теперь скажи мне правду, Виви, потому что это все, что нам осталось. Можете ли вы встать здесь и сказать мне со всей честностью, что у вас никогда ни на минуту не было сомнений относительно него; что эти сомнения не всплывают сейчас? Можете ли вы сказать мне, что ни на секунду не верили, что вашим братом может бытьЭль-Агила?

Она ничего

И что бы я ни выбрала, это не изменит того, что произойдет. Даже если Эмилио позволил мне растеряться, остальные этого не сделают. Они уже осудили его.

Годы закружились вокруг нее, как будто она была внутри одного из облаков, сквозь которые пронесся самолет ее брата. Улыбка Кристиана была безопасной, как ночник. Кристиан оживил ее сборники рассказов, когда больше никто не пришел, а ее мать погрузилась в свое горе. Кристиан стал ее якорем, ее героем; единственным постоянным существом в мире ее одинокой маленькой девочки. Любовь, которую она питала к Кристиану, въелась в ее кости; любовь, которую она питала к Эмилио, была ее жизненной силой. И теперь любовь заставляла ее делать выбор, который не был выбором, и единственным открытым для нее путем была честность.

' Нет, я не могу этого отрицать. Был момент, раз или два, когда я подумала, что это мог быть он. Но я разговаривал с ним, Эмилио; я прямо спросил его, виновен ли он в преступлениях, в которых вы собираетесь его обвинить. Он сказал, что нет; он не мог быть. Он сказал, что в нем не было жестокости. И я знаю его — я знаю его лучше, чем ты когда-либо сможешь. Так что да, я ему поверил.

Это был неправильный ответ. Он никогда не мог быть правильным.

Она видела, как он вздрогнул, услышав, чтоя поговорил с нимия спросил его, но она продолжила и ударила его со всей силойверы. Она рассказала Эмилио правду, но только после того, как время для откровенности прошло.

И все, что она сделала, это напомнила ему о том, как хорошо и как часто она лгала.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ФЕВРАЛЬ 1945 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

— Пожалуйста, позвольте мне увидеть его. Позвольте мне поговорить с ним...

Каждая просьба, с которой она обращалась в течение четырех дней с тех пор, как Кристиан был взят в плен, с огромным удовольствием отклонялась Эстебаном. В конце концов, Виви была вынуждена обратиться за помощью к Эмилио, хотя у нее было очень мало уверенности в том, что он окажется более сговорчивым, чем его заместитель.

Эмилио перенес свои вещи из их хижины в день приезда Кристиана — после того, как ливень превратил их публичную дискуссию в гораздо более ожесточенную личную, и он обвинил Виви в умышленном предательстве. Это было последнее, что он сказал ей, прежде чем собрать свои вещи и оставить ее свернувшейся калачиком на кровати, в которой он больше не хотел лежать. С того дня с ней больше никто не разговаривал. Виви держалась на своем крошечном участке территории, гадая, будут ли предъявлены обвинения и против нее. Опасаясь за Кристиана. Скорбя по Эмилио, как будто он умер. Ждет, когда ее отошлют из единственного дома, который имел для нее значение.

' Мне нужно его увидеть, Эмилио. Вы можете контролировать мой визит, вы можете установить правила относительно того, что мне разрешено говорить, но позвольте мне увидеть его, я умоляю вас.

В общем зале воцарилась тишина, когда она вошла в него, но тишина длилась недолго. Она подошла к углу, где сидел Эмилио, несмотря на шквал оскорблений, к которым он был глух. Все в нем говорило: 'Держись от меня подальше'. Он не смотрел на нее, когда она говорила, и когда в конце концов рявкнул: 'Хорошо'. Он держался от нее так далеко, как позволял коридор, когда велел ей следовать за ним в караульную будку.

' Иди туда сам. Мне все равно, что ты ему скажешь. У меня нет никакого желания видеть его снова, пока у меня в руках не будет пистолета.

' Что вы имеете в виду? Суд состоялся?

Он проигнорировал ее. Он приказал отпереть дверь и гордо удалился, как будто хотел запереть и ее в тюрьме. К тому времени, как дверь открылась, Виви дрожала. Мгновение спустя она задрожала еще сильнее.

— Боже милостивый, что они с тобой сделали?

Лихой пилот, фотография которого украшала плакаты и игральные карты, исчез. Лицо Кристиана было багровым от свежих синяков и пятнистым от поблекших, а его лоб был покрыт слоем отслаивающейся засохшей крови. Тонкий слой соломы, который ему дали в качестве постели, едва прикрывал землю, и когда он поднялся с каменного пола, чтобы поприветствовать ее, то поморщился и обхватил ребра рукой, защищая их.

' Я этого не потерплю. Подожди здесь.

Она протиснулась мимо охранника, дежурившего снаружи, и велела ему заниматься своими делами и оставить ее в покое с такой яростью, что он отпустил ее. Она полетела в ближайшую кладовую и собрала арнику и гамамелис, стопку одеял, воду, сушеные яблоки и хлеб. Кристиан набросился на еду, пока она занималась его ранами, хотя ему удалось улыбнуться, когда она зарычала и снова прогнала охранника. Он доел всю буханку и осушил кожаную флягу с водой, прежде чем откинуться на спинку стула со своей прежней непринужденностью.

' Тогда я был прав с самого начала. Там ждал лихой солдат, чьи навыки в похищении людей, по-видимому, не включали похищение тебя. Как, должно быть, романтично было, когда ты упала в его объятия здесь. Я надеюсь, это стоило того ущерба, который ваше исчезновение нанесло карьере вашего мужа, и всего того огорчения, которое оно причинило нашим родителям.

Виви вытерла остатки крови с его лица и смазала антисептиком порезы и ушибы.

Сомневаюсь, что кто-то из них долго беспокоился обо мне; раньше такого никогда не было. Подозреваю, что единственным человеком, заинтересованным в продолжении моих поисков, был Винцер. И, кроме того, что я должна была делать? Остаться, подвергнуться аресту и пыткам, как Карлота? Ты бы этого предпочел?

' Не говори глупостей — конечно, нет. Мне жаль, что она умерла, веришь ты мне или нет. Это никогда не входило в мои намерения. Я пытался спасти тебя, если ты помнишь. Кристиан обвел взглядом спартанскую хижину, которая обычно использовалась только как зимний сарай для коз. ' Но я не буду притворяться, что не удивлен той жизнью, которую ты выбрала вместо этого. Я почти понимаю, что тебе нужно было сбежать, но разве ты не могла поступить лучше?

Виви присела на корточки и вытерла руки о тряпку. У нее не было никакого желания объяснять Кристиану, что такое Эмилио; у нее не

' Не думай обо мне. Что ты делаешь в Испании, Кристиан? Ходят слухи, что ты снова работаешь с Франко, но я не понимаю, зачем тебе это делать.

Голос Кристиана стал таким же мрачным, как картина, которую он начал рисовать. ' Это вопрос попроще. Потому что до тех пор, пока твои друзья не вмешались в мои планы, Испания казалась мне лучшей надеждой избежать этой войны.

Его лицо омрачилось, когда Виви снова спросила его: "Но почему?"

' Ты слишком долго пробыла в горах, чтобы понимать, что там на самом деле происходит. Германия на коленях, Виви, она умирает. Фюрер скрылся в своем бункере в Берлине и отказывается верить в то, что ослепительно очевидно: что война проиграна и грядет страшная месть.' Он снова остановился и сделал вдох, от которого у него перехватило дыхание от боли в сломанных ребрах. 'Нашей стране конец, это правда, и как бы сильно я ее ни любил, я тоже не паду. И я не мог вынести, чтобы провести в Берлине еще одну минуту. Город… Он разрушен. Воздушные налеты постоянны; еда на исходе. Люди живут под землей, как кроты.' Он содрогнулся при этой мысли и снова схватился за ребра. — Русские приближаются, и да поможет всем Бог, когда они прибудут.

Всевернули семью, о которой она перестала думать. ' А как же мама, папа и Ханнес? Они в безопасности?

Кристиан опустил взгляд на отметины вокруг своих запястий в тех местах, где веревка прожгла их.

'Мать и отец сбежали в Висбаден — там они попытают счастья. Американцы продвигаются таким образом, и они представляют собой менее пугающее предложение, чем русские, — до тех пор, пока отец хорошо скрывает свое прошлое. Я не знаю о Ханнесе. Когда я уезжал, он все еще был в Берлине, и если его вызовут в бункер... Он пожал плечами. 'Это не то место, куда я хотел попасть, но Гитлер не сдастся, и он также не позволит своим офицерам или советникам дрогнуть — любой, кто не будет сражаться или поддерживать его до конца, будет назван предателем и с ним поступят соответствующим образом. Вот почему я ушел. Испания сейчас достаточно похожа на Германию, чтобы в ней можно было жить, а пилоты вроде меня — герои Франко, так что, по крайней мере, здесь я не окажусь не с той стороны от пули. ' Затем он рассмеялся, хотя в его смехе не было веселья. ' Ну, в любом случае, таков был план, но все пошло немного не так, не так ли? Очевидно, эта пуля найдет меня завтра.

Миска с водой, которой Виви промывала раны Кристиана, выскользнула у нее из пальцев и с грохотом упала на пол, растекаясь грязной красной лужей по трещинам и углам.

Во второй раз с тех пор, как он выбрался из грузовика, Кристиан удивленно уставился на нее. — Ты не знала?

Виви покачала головой; она не могла говорить.

' Я думал, именно поэтому они, наконец, впустили тебя. Их фиктивный суд закончен и сфотографирован. Они решили, что в первую ночь, когда я был здесь, именно поэтому мое лицо в таком состоянии — моя привлекательная внешность больше никому не нужна. Я сейчас жив только потому, что у них закончилась пленка для казни".

Разрешение Эмилио на этот визит внезапно приобрело для нее смысл, хотя то, что он не предупредил ее о том, что произошло и что должно было произойти дальше, было еще одним ударом.

Это доказательство того, что мои чувства больше не имеют для него значения.

Она вздрогнула, но не от ветра, дующего сквозь грубые стены. Она вздрогнула, когда последние следы любви и заботы Эмилио покинули ее тело. Это было усилие вспомнить, что именно Кристиан сейчас нуждался в заботе и утешении.

' Я не знал. Может быть, они не хотели, чтобы я заступался за тебя. Кто-нибудь еще делал это?

Его улыбка была той самой, которая сводила ее с ума в детстве. Она говорила: 'Я всегда буду старше и мудрее тебя. Я всегда буду лучше понимать, как устроен мир'. Ей хотелось накричать на него, когда ей было десять. Теперь у нее на глаза навернулись слезы, когда она поняла, насколько глупым был ее вопрос.

'О, Виви, милая, никто никогда не собирался говорить за меня — ты это знаешь. Оружие было заряжено для завтрашней казни в тот момент, когда меня запихнули в грузовик. В конце концов, яЭль-Агила, Я монстр. Я — птица, которую нужно подстрелить".

— Не говори так, пожалуйста. Я этого не вынесу. Не говори так о себе.

Он не был в отчаянии, он не был зол. Виви думала, что он будет возмущен несправедливостью приговора, который на самом деле был вынесен ему, как только Эмилио сказал опохищении. Но он был намного спокойнее ее. И это спокойствие подпитывало потребность Виви верить в него.

' Скажи мне, что это неправда, Кристиан. Скажи мне, что ты не он.

Она спрашивала его и раньше, но никогда еще так отчаянно не нуждалась в ответе, который навсегда разрешил бы ее сомнения.

Если он скажет, что это так, тогда я брошу его на произвол судьбы и отдам себя на милость Эмилио. И если он скажет, что он не...

Она понятия не имела, к чему может привести этот ответ, но Кристиан, должно быть, увидел надежду, или страх, или замешательство в ее глазах, потому что там присутствовали все трое. Он схватился за ребра и заставил себя сесть прямее. Он потянулся к ее рукам. Когда он посмотрел ей в глаза, они были такими открытыми, что она искренне поверила, что может прочитать в них каждую мысль.

— Если я скажу "нет", ты примешь это? Несмотря на все, что тебе наговорил обо мне мужчина, в которого ты влюблена?

Его взгляд был таким чистым, наверняка в нем было его сердце? И Виви не могла позволить залпу пуль разорвать это сердце, не тогда, когда она чувствовала доброту в нем.

Она кивнула. — Если это правда, то я так и сделаю.

Его глаза на мгновение закрылись. Морщины, оставленные побоями, исчезли с его лица. И когда он заговорил, в его голосе не было мольбы, и сердце Виви тоже открылось.

' Я не он и никогда им не был. Я совершал ужасные

Облегчение охватило Виви, когда ее любимый брат вернулся. Теперь все, что ей нужно было сделать, это заставить Эмилио должным образом посмотреть и выслушать и увидеть того же мужчину, которого видела она. И заставьте его предстать перед расстрельной командой.

' Он не позволит тебе передумать. Кристиан сжал ее руки, как будто мог прочитать ее мысли. ' И даже если бы вы убедили его прекратить стрельбу, его решение не будет выполнено. Другие откажут ему — они могут отвернуться от него, — потому что их делу нужна жертва. Они объяснили мне, почему все это фотографируется: они хотят отправить сообщение, в котором говорится, что “наша борьба еще не закончена”, хотя это было сделано с тех пор, как Франко пришел к власти. Но они все еще верят в это, и часть меня уважает их за это. Так что, поговорив с Эмилио, ничего не поделаешь, и ты можешь причинить ему вред, попытавшись. В конце концов, никто не сможет спасти меня, кроме тебя.

Он не просил ее делать это. Это был один из многих умных ходов Кристиана, с которым Виви пришлось бы долго смиряться и с которым она никогда бы не смирилась. Он не предложил, как она могла бы спасти его; он не предложил никакого плана. Вместо этого он предложил ей шанс стать героем в его истории так же, как он всегда был героем в ее.

То, что он предложил ей, было ловушкой, в которую она попала сама.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ФЕВРАЛЬ 1945 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

Ночь была затянута тучами, когда она ступила в нее; ветерок доносил шепот, пахнущий снегом. Звезды, о которых они с Эмилио когда-то рассказывали истории и загадывали желания, растаяли. Рассвет был мерцающим и расплывчатым оранжевым обещанием на краю неба. Но в хижине, где сейчас спал Эмилио, мягко горел свет, и еще один горел из импровизированной тюрьмы.

Виви остановилась на пороге хижины, которая больше не была домом, приняв решение, но еще не совсем.

Если я постучу, он впустит меня? Если я постучу, он вообще меня послушает?

Желание пойти к Эмилио охватило ее с такой же силой, как течение в разлившейся реке. Но как только Кристиан сделала первый шаг в его сторону, у нее возникло желание"Ты можешь причинить ему вред", и она не смогла последовать за ним. Это ее не удивило: она спотыкалась об этот камень преткновения с тех пор, как рассталась с Кристианом. И наткнулась на тот факт, что Эмилио не предупредил ее об утреннем расстреле.

Виви снова замерла, разрываясь между страхом за безопасность мужчины, которого она любила, и осознанием того, что их любви, по крайней мере с его стороны, пришел конец.

Кто бы ни победил, мы все проиграем.

Прошло почти десять лет с тех пор, как эти слова были произнесены впервые, и они были единственным, что все еще оставалось правдой.

Но, по крайней мере, так я сохраню в безопасности обоих мужчин, которых люблю, и единственный проигравший — это я.

Виви взглянула на небо. Она перестала двигаться, но это не так. Оранжевое пламя по краям разгоралось все сильнее, пока она колебалась, а так не годилось. И кроме того, план, который она разработала — который едва ли можно было назвать планом, в нем было так много недостатков — уже приводился в действие. Было слишком поздно останавливать его сейчас.

' Он заслуживает последней трапезы; я заслуживаю последнего часа с ним. Ты чудовище, если не даруешь мне этого.

Надвигающаяся казнь Кристиана позволила ей умолять о большем времени наедине с ним. Даже Эстебан не мог отказать ей — особенно в тот вечер, когда остальная часть комплекса праздновала, насколько они были близки к успеху. Добившись этой уступки, Виви двигалась так же медленно, как и сейчас, сквозь темноту, полагаясь на инстинкт, делая шаг за шагом.

Она вернулась к урокам, которые давным-давно преподала ей Карлота, хотя Карлота не поблагодарила бы ее за то, что она вспомнила о них на этот раз. Порошок, измельченный из корня валерианы, подсыпанный в вечерний кувшин с вином стражника. Старый трюк для усмирения любопытных домработниц или ночных сторожей, невосприимчивых к взяткам, и погружения в сон без сновидений. Никто не заметит храпа охранника, а если и заметит, то не будет чрезмерно беспокоиться. В конце концов, Кристиан был заперт и связан.

За исключением того, что последнее больше не соответствовало действительности. Виви уже ослабила его веревки во время своего последнего санкционированного визита. Если бы она выбрала правильное время, охранник у хижины Кристиана был бы мертв для всего мира, а Кристиан был бы одет в чистую одежду, которую она тайком принесла с его последней тарелкой еды. И достаточно хорошо, пожалуйста, Боже, несмотря на его травмы, чтобы следовать карте, которую она сделала для него, рисунку одной из самых длинных троп, которыми редко пользовалась их группа, которая привела бы его на юго-запад Франции. Это был план, разработанный за считанные часы — у нее не было времени оценить риски. Но Виви была убеждена, что это давало Кристиану наилучший шанс на спасение, и она была полна решимости довести дело до конца.

К сожалению, когда она открыла дверь ключом, который отстегнула от пояса спящего охранника, оказалось, что она единственная, кто все еще следит за дверью.

— Ты принесла еду и деньги?

Кристиан больше не сгорблялся; он больше не вздрагивал при дыхании. Это было одновременно неожиданностью и облегчением. Виви показала ему рюкзак, который она набила всем, что, как она знала по собственному болезненному опыту, когда бежала почти ни с чем, могло понадобиться ему для побега.

' Здесь есть еда и вода, немного песет и франков — у нас есть и то, и другое. А также новый паспорт и комплект выездных документов, хотя они вам могут и не понадобиться. Пограничное патрулирование, как правило, очень слабое в это время года, особенно в этом районе. На веранде есть приличное пальто, которое тебе

Он не слушал. Он сгреб деньги и распихивал их по карманам. Он вытащил бумаги из сумки. Виви подумала, не подействовало ли внезапно сотрясение мозга, о котором она беспокоилась, когда увидела его окровавленную голову.

' Кристиан, подожди минутку, ты не можешь оставить бумаги здесь, это было бы ошибкой. Я знаю, что Франция — это не то место, куда вы хотите поехать, но это ваш единственный безопасный вариант. У здешних волонтеров есть контакты по всему региону, и они будут вас искать, особенно теперь, когда вы увидели их лица. Они найдут тебя, если ты отправишься обратно в Сарагосу или на побережье, и на этот раз убьют сразу.

Когда он оглянулся на нее, улыбки не было, никакого напоминания об их связи. Сердце покинуло его глаза. Руки Виви внезапно похолодели. Каждый инстинкт подсказывал ей, что что-то не так, но она не могла точно определить, в чем проблема.

' Что происходит, Кристиан? Почему ты так странно себя ведешь? Что происходит?

Он выхватил ключ у нее из рук, прежде чем ответить. И когда он это сделал, желудок Виви перевернулся.

' Странно себя ведешь?Правда? Думаю, я единственный, кто ведет себя разумно. А что касается того, что происходит, это то, что всегда должно было происходить, или, конечно, с того момента, как ты появилась. Он вздохнул, поскольку она не выказала никаких признаков понимания его. ' Ну же, Виви, подумай об этом. Кто здесь беглец? Доверенный советник Франко, человек, который собирается полностью возродить военно-воздушные силы Испании, или ваша маленькая банда революционеров и шпионов? И кто на самом деле в опасности — герой, которого похитили и который вернется с распростертыми объятиями, или отравленные умы, которые утащили его с его собственного парада и, похоже, одержимы идеей развязать еще одну гражданскую войну?"

Теперь его улыбка вернулась, когда он увидел, что смысл сказанного начинает доходить до нее, но это была улыбка, предназначенная для того, чтобы заставить ее съежиться.

' Ну вот, загорается лампочка. Я уезжаю, это не обсуждается, но зачем мне следовать твоему безрассудному плану и ехать во Францию, когда здесь меня хотят осыпать медалями? Его улыбка стала шире, а ее лицо побелело. ' Ты, наконец, понял меня? Самое время — это очень простой план. Все, что мне нужно сделать, это доковылять до ближайшего полицейского участка, сжимая в руке деньги, которые вы мне любезно дали, которые купят мне всю необходимую лояльность, и Франко не только обрадуется моему возвращению, он пошлет сюда армию и сожжет это богом забытое место дотла.

— Ты солгал мне...

Ее голос был детским. Ее конечности были как вода. Она уставилась на мужчину, который все это время держал ее за веревочки, даже не почувствовав натяжения. В поисках брата, который однажды сказал ей, что она никогда не будет одинока, пока он у нее есть, который теперь отбросил ее в сторону, как будто она была пылинкой на его ботинке.

— Тысолгалмне.

Теперь в ней была ярость, но это произвело на него не большее впечатление, чем ее потрясение. Он едва поднял глаза, направляясь к двери.

' Я всегда лгал тебе; ты всегда верил мне — в этом вся прелесть. Неужели ты не понимаешь? Когда они вытащили меня из этого грязного грузовика и я увидел тебя, стоящего там, я знал, что выживу. Что все, что для этого потребуется, — это потянуть за струны твоего сердца, и ты сделаешь так, как тебе скажут.

Он остановился и, наконец, посмотрел на нее должным образом. На его лице не осталось и следа любви; там не было ничего, кроме презрения.

— Яненавижутебя. — Виви никогда в жизни ничего так не значила для меня. Она говорила искренне, с той же страстью, которую чувствовала, когда говорила"Я люблю тебя"мужчине, стоящему дюжины таких, как Кристиан. Но все, что она сделала, это рассмешила его.

' Хорошо. Тебе следовало бы, учитывая все те принципы, которых ты, по-видимому, придерживаешься. Хотя это немного иронично, тебе не кажется? Я предупреждал вас много лет назад, чтобы вы помнили, на чьей вы стороне, но о нет, очевидно, Рейх был слишком порочен для вас. И вместо этого ты сбежала с преступником, на руках которого столько же крови, сколько и у меня. Ты когда-нибудь спрашивала его, скольких людей он замучил и убил?' Он оборвал ее рычание прежде, чем оно оформилось в слова. ' Не то чтобы он сказал тебе это сейчас — или что-то еще, я полагаю. Не после того, как он узнает, как ты помогла мне сбежать. От ухмылки, расплывшейся по лицу Кристиана, у нее по спине пробежал холодок. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что я совсем неблагодарный, поэтому перед отъездом я решил совершить небольшой акт милосердия, который, возможно, поможет тебе и твоему маленькому крестьянину быть вместе. Ты никогда не знаешь, насколько слепой может быть любовь.

Виви не поняла, что он имел в виду, и ей было все равно. Все эти годы она считала его хорошим человеком, несмотря на форму, которую он предпочел носить. Все эти годы она верила, что, что бы ни изменилось в мире, ее брат всегда будет достоин любви, которую он когда-то проявил к ней. И все, что она получила взамен, было предательством.

Он заставил меня выбрать не того мужчину. Я никогда не прощу ему этого.

Эмилио был светом, любовью и верностью. В Кристиане не было ничего, кроме тьмы. Он был пустым и твердым, и она понятия не имела, почему никогда не видела этого раньше. Но теперь она видела все это слишком ясно, и ярость была всепоглощающей.

' Ты когда-нибудь по-настоящему любил меня? Ты когда — нибудь любил кого-нибудь, кроме своего...

У Виви не было возможности закончить вопрос. У нее не было возможности сказать своему брату, что он лжец, чудовище и убийца и что она будет ненавидеть его с каждым вздохом, пока сможет это сделать. Или пообещать, что она выследит его и убьет, если он пошлет армию против Эмилио. Потому что она не видела, как он протягивал к ней руку. Она не видела деревянного бруска, которым он ударил ее, хотя почувствовала жгучую боль от удара. Но она увидела его до того, как темнота поглотила ее. Его лицо нависло над ней, как будто она упала обратно в

Нависая над ней и шепча ее имя, как будто между ними все еще была любовь, и улыбаясь своей золотой улыбкой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ФЕВРАЛЬ 1945 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

' Меня не волнует, вырубил ли он ее без ее ведома, или они подстроили это вместе. Он ушел, и она приложила к этому руку — Бенито не отравлял свое вино. А это значит, что ей придется заплатить, Эмилио; на этот раз ты не сможешь защитить ее.

Виви пришла в себя с такой сильной болью в правом виске, что едва могла открыть глаза. Ее лицо было липким от крови; голова пульсировала так, словно увеличилась вдвое. Когда она попыталась подняться с пола, перед ее глазами вспыхнули огни, похожие на сигнальные ракеты, и комната начала вращаться.

— Пожалуйста, мне нужна вода...

Ее мольба осталась без внимания. Эстебан рывком поставил ее на ноги, заломив ей руку за спину, чтобы удержать на ногах, когда пол ушел у нее из-под ног, и полностью игнорируя ее мучительный крик.

' Успокойся, ради Бога. Разве ты не видишь, в каком она состоянии?

' Мне все равно, умирает ли она, и тебе тоже не должно быть дела. ' Эстебан тоже проигнорировал мольбу Эмилио. Его пальцы крепче сжали запястье Виви, стиснув ее кости. — Ты всегда был слишком мягок с ней, и посмотри, как она тебе отплатила.Эль-Агиласбежал, что само по себе плохо, но он знает, как мы выглядим, и он знает, где мы находимся, что еще хуже. Если он вернется с солдатами, нам конец.

— Нет никакихесли. Он это сделает.

Во рту у Виви так пересохло, что слова прозвучали не более чем карканье. Она произнесла это громче, заставляя Эстебана посмотреть на нее, и с трудом сглотнула, когда волна тошноты чуть не сбила ее с ног.

' Он направляется в полицейский участок. Как только он скажет им, кто он такой, он прикажет Франко сжечь это место дотла. Он ненавидит вас всех — он не успокоится, пока это не будет сделано и вы не будете пойманы.

Эстебан отпустил ее так быстро, что Виви пошатнулась и не смогла удержаться от падения. Боль пронзила ее тело, когда она приземлилась на бок. Она свернулась калачиком, прижав ноющую голову к холодной земле в попытке унять пульсирующую боль, ожидая удара, который, она была уверена, вот-вот последует. Но она больше никого не интересовала.

— Тогда у нас есть в лучшем случае день, чтобы выбраться отсюда.

Эмилио снова был за главного. Отмахиваясь от проклятий Эстебана; жестом велел волонтерам, собравшимся у хижины и требующим узнать, что случилось, вести себя тихо и дать ему подумать.

И делать это нужно осторожно. Мы не можем слепо убегать. Возможно, он знает нас в лицо, но он не знает всех наших имен...

— Если только она не преподнесла ему список в качестве прощального подарка?

Эмилио не обратил внимания ни на перебивание Эстебана, ни на отчаянные слова Виви: 'Я бы не стала этого делать, но ему не потребуется много времени, чтобы сопоставить вас с полицейскими досье'. Он был слишком занят, просматривая список того, что нужно было сделать, чтобы обезопасить группу.

— В таком случае самое важное — упаковать все, что мы используем для перевозки беженцев. Мы не можем оставить даже капли чернил, которые могли бы идентифицировать нас или кого-либо еще в сети, или то, чем мы здесь занимались. Как только это будет сделано, позаботьтесь о своих собственных потребностях. И будь готов отправиться в путь завтра до рассвета, чтобы мы могли добраться... — Он замолчал, поскольку Эстебан покачал головой и заменил то, что собирался сказать, на "Мы можем поговорить об этом позже".

Он не хочет, чтобы я знала. Потому что никто не верит, что я их не выдам.

Все остальные снова заговорили одновременно, распределяя задачи, беспокоясь обо всем, что нужно было сделать, чтобы обеспечить их безопасность. Виви неподвижно лежала на полу, пока голоса кружились над ее головой, съеживаясь под тяжестью предательства Кристиана. Съеживаясь под тяжестью своего собственного. И в ужасе от того, что Эстебан может сделать дальше. Она знала, что Эмилио никогда не причинил бы ей физической боли, но Эстебан мог; было ясно, что он хотел этого. И — если бы ему удалось убрать Эмилио с дороги — никто другой не остановил бы его.

Мне нужно поговорить с Эмилио наедине. Я должна извиниться перед ним, даже если он не позволит мне сказать ничего другого. Я должна сказать ему, как я была неправа, и выиграть нам немного времени, чтобы остудить пыл.

' Эмилио, пожалуйста. Могу я поговорить с тобой?

Нонасбольше не было, чтобы тянуть время. И Виви стала невидимой.

Эмилио не ответил; он не смотрел на нее. Он не дрогнул, когда Эстебан плюнул в нее и предупредил, чтобы она заткнулась или столкнулась с последствиями. Он выпроводил Эстебана, и тот последовал за ним, ни разу не обернувшись. И он запер за собой дверь.

' Виви, просыпайся! Давай, поторопись. У нас мало времени.

Ее сны были наполнены его голосом, звавшим ее к себе, говорившим, что он рад, что Кристиана больше нет и они снова могут быть счастливы вместе. Ей потребовалось мгновение, чтобы разделить две пряди.

— Эмилио, это ты? — спросил я.

Рука, которая — хотя и ненадолго — коснулась ее руки, отдернулась в тот момент, когда она заговорила. Виви ощупью выбралась из своих грез, ее тело было сведено судорогой и болело от лежания на каменном полу, в голове все еще стоял туман после нападения Кристиана. Пытаюсь не возлагать никаких надежд нанас.

' В чем дело? Что происходит?

Эмилио стоял на коленях рядом с ней, держась подальше от нее. Он не взял с собой фонарь. Луна не пробивалась в окно. Она едва могла разглядеть его лицо, но ей и не нужно было: она знала его настроение и очертания так же хорошо, как свое собственное, а Эмилио из ее сна там не было. Она тоже едва могла видеть его тело, но чувствовала тепло, которое никогда не покидало его, даже в самые холодные дни. Тепло, в котором она пряталась в более счастливые времена, как будто это была тайная комната в сердце их дома. Теперь она не осмеливалась прикоснуться к нему; она не осмеливалась протянуть руку. Если он оттолкнет ее — а она знала,

' Уже за полночь, а мы уезжаем до рассвета. Лагерь начнет просыпаться через несколько часов.

Мыснова.

На этот раз, несомненно, еще одно перышко надежды. Но Эмилио отбросил эту возможность прежде, чем она смогла ухватиться за нее.

' Нет, Виви. Не слушай того, чего там нет. Ты с нами не пойдешь. Эстебан никогда бы этого не допустил, как и остальные. И я не буду сражаться с ними за тебя. Ты этого не заслуживаешь.

Он остановился. Он покачал головой, как будто не мог продолжать. Виви собралась с духом и придвинулась к нему чуть ближе, пока ее глаза привыкали к темноте. И вот оно, написано на его лице так ясно, как будто светит солнце. Ужасная боль, которую она ему причинила. Затопляющая его глаза, затопляющая его голос. Разрывая его на части оттого, чтоты этого не заслуживаешь.

Виви знала, что ей нечего сказать, чтобы залечить его раны, но все равно сказала это.

' Мне очень жаль. Если бы я только мог...

Он не дал ей договорить. ' Что бы ты сделала, Виви? Вернешься к началу и расскажешь мне о своем брате? Или вернитесь к тому моменту, когда я спросил вас, говорит ли вам что-нибудь немецкое имя? Или к тому моменту, когда я спросил вас, никогда ли у вас не было никаких сомнений на его счет, и на этот раз дайте мне прямой ответ?' Его голос повысился от ярости. ' Или, может быть, ты мог бы остаться верным — как ты думаешь, это было бы возможно? Может быть, не помог ему сбежать. Может быть, не доверял ему, а не мне. Может быть, не похоронил все сомнения, с которыми, по твоим словам, ты боролся, пока они не вырвались наружу и не похоронили тебя. Чтоесли бы толькоты выбрала, Виви, если бы могла? Когда бы ты остановила это?"

Он выбежал, запыхавшись. Его гнев угас так же быстро, как и возник. Отчаяние, пришедшее ему на смену, было еще хуже. Это просачивалось сквозь темную комнату; это просачивалось в ее тело. Виви смотрела, как голова Эмилио опускается, а плечи опускаются, и не могла найти ему ответа. Не тогда, когда единственно правильным было "С самого начала", а она потерпела неудачу в первом испытании.

' А что теперь? Он повторил свои слова, когда ее лицо омрачилось замешательством. ' Что ты сейчас думаешь о своем брате? Вы все еще верите, что он невиновен?

Виви не колебалась. ' Нет. Нет, я не верю. Я верю, что он тот монстр, которым ты его назвал. Он убийца и фашист по крови и по натуре. Но он знал, что я буду доверять ему, потому что всегда доверял. Он сделал ставку на это с того момента, как увидел меня здесь. И прошлой ночью, когда было уже слишком поздно, он наконец сказал мне правду; он заставил меня посмотреть правде в глаза. Что он всегда лгал, а я всегда верила ему, и он знал, что я буду продолжать в том же духе.

Она остановилась. Она не знала, поймет ли Эмилио, как глубоко Кристиан обманул ее, и даже волнует ли его это. Она продолжала говорить, когда он ничего не сказал, хотя и не была до конца уверена, пытается ли внести ясность для себя или для него.

' Он одурачил меня, и я позволил ему, это правда. Он был не тем, за кого я его принимала, но я не могла — или не хотела — этого видеть, и он тоже на это рассчитывал. Я хотела, чтобы он был героем, каким был, когда я была маленькой девочкой, когда он был лучшей частью моего детства. Она тряхнула головой, чтобы освободиться от воспоминаний, которые превратились в ловушку. Но, возможно, это был лишь мимолетный момент в гораздо более жестокой жизни. Кристиан пережил все — первую войну, нацистов, нашего отца — совсем по-другому, чем я. Пять лет, разделявшие нас, были целой жизнью. И я думаю, что превратила годы, когда он был молод — когда я отчаянно нуждалась в доброте, и он проявлял это ко мне, — в целостное существо. Возможно, эта версия Кристиана когда-либо жила только в моей голове.

Эмилио потер руками лицо. Он посмотрел на нее по-настоящему впервые с тех пор, как они с Эстебаном нашли ее без сознания на полу без каких-либо признаков Кристиана. Виви пыталась объяснить, но она не просила сочувствия, а он не проявлял к ней никакого сочувствия.

' Какой у тебя был план, Виви, после того, как ты ушла с ним? Ты тоже собиралась работать на Франко?

' Что вы имеете в виду? Я быникогдане стал работать на Франко. И я тоже никогда не собиралась уезжать с ним!"

Ее шок от этого вопроса — и от того, как низко пало его мнение о ней — был неподдельным. Спасти Кристиана было ее единственной целью; она никогда не собиралась следовать за ним. Но она не думала о том, насколько невозможно было бы остаться, пока Эмилио не спросил ее: "А почему бы и нет? Ты же не думал, что будешь здесь в безопасности, когда мы узнаем, что ты натворил?

Осознание того, насколько наивной она была, поразило ее, как второй удар. Она ожидала потерять Эмилио, она ожидала потерять свой дом, но ни на минуту не подумала о собственной безопасности. Или, по крайней мере, до тех пор, пока она не увидела ненависть в глазах Эстебана.

'На самом деле я вообще не думала о том, что произойдет после того, как Кристиана не станет. Но я не хотел уезжать, хотя и разрушил доверие между нами таким образом, что этого уже не исправить.

Она сделала паузу, но он перестал смотреть на нее, и молчание, пока она надеялась на чудо, которое приведет к "Это возможно", было невыносимым. Она начала говорить снова только для того, чтобы прервать его.

' Не знаю, на что я надеялся. Возможно, на то, что меня выслушают? Что, может быть, то, что он мой брат и... невозможность для меня стоять рядом, когда его казнят, может что-то значить? Что, несмотря на суд, может быть, было достаточно сомнений в том, действительно ли он былЭль — Агилой, чтобы это тоже учитывалось?' Она снова остановилась, на этот раз из-за рыданий, угрожавших подступить к горлу. ' Но вот тут-то я

Она не могла унять дрожь; она не знала, было ли это от холода или от шока.

— Вот, возьми это.

Эмилио, должно быть, заметил, что она дрожит. Он снял пальто и накинул его ей на плечи, его пальцы коснулись ее щеки, когда он надевал его на нее. Виви пришлось заставить себя не схватиться за них и не обхватить его руками.

' Я не жду, что ты простишь меня, Эмилио. Я никогда этого не делал. Все, чего я хотел, это чтобы ты перестал меня ненавидеть.

Затем он закрыл глаза, как будто ему было так же больно слышатьненависть, как и ей говорить это. И Виви не могла упустить этот момент.

' Ты имеешь на это полное право, а я не имею права ни о чем тебя просить. Но если ты этого не сделаешь, если бы ты мог сказать мне, что ты этого не делаешь..."

Это было слишком жестоко, слишком несправедливо. Она заставила себя остановиться. Только спустя долгое время она пожалела, что молчание, которое немедленно снова воцарилось между ними — молчание, которое было наполнено таким горем, что она тоже хотела, чтобы оно прекратилось, — никогда не заканчивалось. Потому что, когда это произошло, когда Эмилио снова обрел дар речи, его слова превратили крошечные лучики надежды, за которые она цеплялась, в пыль.

' Я не ненавижу тебя, Виви. Я бы хотел, чтобы это было так. Ненавидеть тебя было бы гораздо легче, чем это. Но я ненавижу себя. За то, что был дураком. За то, что позволил себе любить тебя и доверять тебе. За то, что позволил тебе войти в мой мир. За то, что был счастлив — потому что я был счастлив, счастливее, чем я думал, что могу быть. Но теперь?' Он покачал головой.

Она никогда не видела его таким усталым. Даже в разгар осады и последовавших за ней боев в его глазах горел огонек. От этого не осталось и следа, когда он продолжал говорить.

' Но я не могу позволить себе полюбить тебя снова. Я не могу позволить тебе дважды вырвать мое сердце. На этом мы заканчиваем, Виви. Нечего больше мечтать. Осталось только одно, что я могу сделать для того, что когда-то было нами, и это убедиться, что ты в безопасности. Вот почему я здесь. И твой уход — это то, что должно произойти прямо сейчас.

Прямо сейчасвернул ее от пропастине могуиконца, на котором она стояла.Прямо сейчасона снова подняла голову. Это позволило увидеть рюкзак, висевший сбоку от него. Она слепо смотрела на сумку, когда Эмилио поднял ее и передал ей, и страх иголками впился в ее кожу.

' Что ты мне не сказал, Эмилио? Чего я не знаю о планах группы?

Наступило еще одно молчание, но на этот раз оно было наполнено множеством предупреждающих знаков, которых она еще не видела. Она позвала его по имени и заставила посмотреть на нее. И ответ читался в его глазах.

'Скажи мне, Эмилио, зачем ты пришел сюда сегодня вечером и почему ты здесь один. Что Эстебан решил со мной сделать?"

На этот раз, коснувшись ее руки, он не отстранился; он сжал ее пальцы в своих. Но вскоре она поняла, что он делал это только для того, чтобы остановить ее панику. В них не было ничего от знакомого тепла; не было ощущения, что это Эмилио прикасается к ней. Его рука была холодной, как камень, и незнакомой.

' Они собираются казнить тебя до того, как мы уйдем. И если ты все еще будешь здесь на рассвете, я ничего не смогу сделать, чтобы остановить это.

Это не должно было стать шоком — она видела ненависть на лице Эстебана, — но приисполнениивсе равнопол накренился.Единственное, что мешало ей ускользнуть, была хватка Эмилио, но в ней не было любви или утешения.

— Почему?

Она уже знала ответ, но ей нужно было продолжать разговор, чтобы успокоиться. За исключением того, что когда он это сделал, от человека, который мог это сделать, не осталось и следа. Он ответил так, словно читал по сценарию.

' Потому что ты украл смерть Кристиана. Ты украл послание, которое отправила бы его казнь. Так что теперь ты и есть послание. Сестра умерла вместо брата. Пропавшую жену наконец нашли лоялисты, которые обнаружили, что она шпионка, и разобрались с ней.

' Но это не то, чего ты хочешь; это не то, что ты считаешь справедливым! Это просто еще один слой лжи.

Ее мучения вывели его из транса, в который его ввела необходимость произнести ее смертный приговор. Он отдернул руки и, спотыкаясь, подошел к маленькому окошку.

' То, что я думаю и чего я хочу, не имеет к этому никакого отношения. Он махнул рукой в сторону темноты снаружи, которая еще не начала рассеиваться. 'Это изменится через час или два — этого я тоже не могу остановить. И тогда они придут за тобой, а я не могу этого допустить. Я не хочу, чтобы ты умирал, и я не хочу смотреть на это. Как, черт возьми, я мог? Но я не буду противостоять им; Я не допущу, чтобы наша группа раскололась. Нам все еще нужно выиграть битву, и для этого нужны мы все. И даже если бы я был настолько глуп, чтобы попытаться, я не смог бы переубедить их, потому что они ненавидят тебя, Виви, гораздо больше, чем я. И они правы, не так ли?"

Ей было все равно, ненавидят они ее или нет; ее заботил только Эмилио. — Но что, если они убьют тебя вместо меня за то, что ты позволил мне уйти?

Эта мысль ужаснула ее гораздо больше, чем собственная смерть. Виви начала протестовать, настаивать, что останется. Она умоляла его пойти с ней, когда он отказался. Но Эмилио перестал ее слушать.

' Я не пойду — не проси меня снова. Остальные по-прежнему ценят мое лидерство, несмотря на тебя, так что я воспользуюсь своим шансом. Кроме того, то, что происходит со мной, больше не твое дело. Ты сделала это, Виви, когда предпочла мне своего лживого брата — ты разорвала все нити, которые нас связывали. Но если ты любишь меня так, как говоришь, ты сделаешь для меня это последнее

Он воздвиг вокруг себя стену, которую не могли пробить никакие слова.

Виви поднялась с пола и взяла рюкзак. Он был почти идентичен тому, который она упаковала для Кристиана. Внутри были деньги и еда, фальшивый паспорт на вымышленное имя и другие документы, включая въездные визы в Португалию и Францию. Эмилио остановил ее, прежде чем она смогла выбрать, в каком направлении ей направиться. Его слова "Не говори мне, куда ты идешь, я не хочу знать" были последним похоронным звоном.

Виви вернула ему пальто. Он отказался. Когда она открыла дверь, ночь, ожидавшая ее за ней, казалась бесконечной.

Я не могу этого сделать. Я не могу выйти оттуда одна. Я не знаю, как двигаться дальше без него.

Но она также не могла позволить ему смотреть, как она умирает. Не больше, чем она могла позволить ночной тишине поглотить их любовь. Она обернулась на пороге и обнаружила, что он смотрит на нее.

Я знаю, что это все моих рук дело, и сожаления или желание повернуть время вспять никогда не исправят этого. Но мое сердце принадлежит тебе, Эмилио. И я буду сожалеть о том, как беспечно относился к тебе, до своего последнего вздоха. И до тех пор я тоже буду любить тебя, где бы я ни был.

Затем наступил краткий миг. Пауза во времени, когда они могли бы потянуться друг к другу. Когда они могли бы пообещать однажды найти друг друга и притвориться, что это возможно. Страстное желание было там, такое же реальное, как горы, на которые они когда-то поднимались вместе, такое же большое, как расстояние, которое вскоре разделит их. Но пауза длится лишь мгновение. Ухнула сова. С вершин поднялся ветер, стремясь отогнать облака от луны. И мир, который больше не мог сдерживать любовь, все еще бьющуюся между ними, переключился на следующий момент ожидания и пошел дальше.

Виви вышла одна. Она не оглянулась. Она не наклонила голову и не напрягла слух; она не тратила время, представляя себе его шаги. Она не позволила мечтам о невероятно счастливом конце замедлить ее шаги. Она взвалила на плечо рюкзак, упаковала в него свою любовь к нему и ушла.

Не Португалия, не Франция. Не так уж далеко от него.

Это была единственная мысль, которая имела для нее смысл. Несмотря на армию Франко, несмотря на ее брата; несмотря на тот факт, что Эмилио больше никогда не хотел ее видеть. Куда бы она ни направлялась, это не могла быть страна, отличная от той, к которой лежало ее сердце. Поэтому, когда Виви добралась до поворота, который должен был вывести ее на тропу, ведущую в горы к французской границе, она проигнорировала это и пошла дальше.

Все глубже и глубже в Испанию.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

МАЙ 1945 года, ЛИССАБОН

' Передай всем по бокалу шампанского, Вики, дорогая, и возьми один для себя. Война наконец — то закончилась — за это стоит выпить!"

Из того, что могла видеть Виви, большую часть недели большинство все более потрепанных посетителей бара пили за самоубийство Гитлера и крах Германии — или топили в них свою печаль. Но это было официальное окончание конфликта, и донья Милена была полна решимости отметить его, откуда бы ни были родом ее клиенты.

Виви взяла один из липких и переполненных подносов и начала разносить напитки по кругу, мысленно отмечая, чьи улыбки не переходят с губ в глаза.

Кафе Imperial, расположенное в лиссабонском районе Кайш-ду-Содре на берегу реки, привлекало гораздо более разношерстную команду завсегдатаев, чем предполагало его громкое название, но — даже в разгар вечеринки — они в основном сидели за своими столиками и разговаривали по-своему. Очевидно, так было заведено по всему городу. По словам нового босса Виви, в португальской столице существовало негласное правило: никто никого не спрашивал, откуда они приехали и почему они здесь. Не то чтобы Виви нужно было спрашивать о чьем — либо месте рождения — время, проведенное женой дипломата, научило ее отлично разбираться в акцентах. За те несколько недель, что она работала в "Империале", она обслужила французов и голландцев, испанцев и русских и больше немцев, чем кто-либо из этих немцев когда-либо признался бы. Если не считать случайных визитов плохо замаскированного сотрудника PVDE, тайной полиции Португалии, кафе было — как сообщила Виви донья Милена в ее первый рабочий день — очень хорошим местом для сокрытия проблемной предыстории. И клиенты были не единственными, кто выигрывал от правила "без вопросов"; Виви тоже была рада этому.

Не Португалия, не Франция. Не так уж далеко от него.

Это была еще одна мечта, которая умерла слишком рано, и, в очередной раз, Кристиан сыграл главную роль в ее уничтожении.

Виви ушла из лагеря, не имея времени составить план, преисполненная жгучей потребности остаться в стране, которая научила ее любить. Остаться там, где всегда будет жить сердце Эмилио, даже если это сердце больше не хочет знать ее сердце. Но она понятия не имела, куда в Испании это ее приведет, и провела свои первые мучительно одинокие дни, блуждая вслепую.

Единственной константой было то, что ее путешествие вдали от него оказалось ужасным отголоском ее путешествия в поисках его.

Виви, опасаясь, что Кристиан все еще может быть рядом, снова была вынуждена искать убежища в сараях и под живыми изгородями, купаться в ледяных реках и проводить ночи, бродя по проселочным дорогам, которые огибали нижние склоны вершин, которых она больше не видела. И снова она избегала людей, потому что, подобно беженцам, которых она когда — то вела через горы, была слишком сломлена, чтобы соответствовать новому имени и новой истории, написанной в ее паспорте и документах. Однако на этот раз у нее не было путеводной звезды.

У нее не было определенного пункта назначения, который помог бы ей преодолеть усталость и голод, а фермы, с которыми она сталкивалась, были не только немногочисленны и находились далеко друг от друга, их двери и окна обычно были закрыты ставнями и заперты. В конце концов, страх снова заболеть вынудил ее вытащить поддельные документы, и Виви фон Беклер стала Викки Беларро на окраине Памплоны, уроженкой Мадрида и вдовой, пережившей трудные времена. Ничем не примечательная женщина с ничем не примечательной историей. По крайней мере, она так думала.

К сожалению, это была не та легенда, которая надолго защитила бы

Виви прибыла в Памплону после недели пеших прогулок, когда воздух начал смягчаться к весне.

Когда-то город был закрытой крепостью, но сейчас сохранились только три из его четырех высоких стен, хотя военные сохранили там сильное присутствие. Место, полное солдат, было не тем местом, где она хотела бы быть, но слишком много других городов, включая Сарагосу, были закрыты для нее. Эмилио тоже никогда не отзывался об этом хорошо — несмотря на свои баскские связи, Памплона присоединилась к националистам в гражданской войне, став оплотом франкистов, и он потерял слишком много товарищей в концентрационном лагере, который построил там Франко. Вот почему, когда менеджер захудалого отеля спросил Виви о ее муже— который, как она надеялась, проигнорирует ее, она была вынуждена сделать его жертвой националистов. И почему это показалось ей еще одним предательством, хотя ложь обеспечила ей комнату.

Но я могу это вынести неделю или две. Пока ко мне не вернутся силы. Пока я не смогу выяснить, действительно ли комплекс подвергся нападению.

В ту первую тихую ночь это казалось вполне осуществимым планом. Ее краткое знакомство с городом наводило на мысль, что Испания стала еще более замкнутой и косноязычной за те месяцы, что Виви была вдали от нее, и не более склонной общаться с незнакомцами, чем когда она впервые бежала из Мадрида. Менеджер отеля был единственным человеком, который взглянул на нее не более чем беглым взглядом искоса. К сожалению, чего Виви не знала, так это того, что отсутствие интереса было вопросом удачи, и это ненадолго. Потому что ее прошлое вернулось, чтобы снова мучить ее, и она вовсе не была чужой.

Первый плакат она увидела в двух кварталах от своего отеля в "ужасном эхе Барселоны".

Жертва похищения: Новое наблюдение

Она собралась с духом, натянула шляпу и купила газету в другом квартале от дома.

Отчет, который в нем содержался, был достаточно разрушительным и тревожным — он включал детали комплекса, где ее предположительно нашли, плюс имена Эмилио и Эстебана и множество зловещих подробностей о заговоре с целью дискредитации 'одного из ближайших советников Франко и героя Испании'. В нем Виви изображалась жертвой, чье похищение — как теперь понял ее "отчаянно обеспокоенный брат" — было организовано как способ заманить его в ловушку и оставить Кристиана "в страхе за жизнь его любимой младшей сестры".

Вся эта статья представляла собой набор лжи, целью которой, как знала Виви, было в первую очередь вывести Эмилио и остальных добровольцев на чистую воду, и они не испытывали к ней абсолютно никакой любви. Но именно сопроводительная фотография заставила ее выскочить из кафе, в котором она нашла убежище, чтобы прочитать ее, и свернуть на пустую боковую улицу.

Фотография в бальном платье и бриллиантах исчезла. На ее месте был рисунок, который идеально запечатлел ее похудевшее лицо и более длинные вьющиеся волосы. На котором она была изображена одетой в серую одежду, которая должна была сделать ее невидимой. Художник идеально передал ее новый облик. А новая награда, которую предлагали плакат и газета, превратила ее спину в мишень.

Виви покинула Памплону час спустя, выскользнув из своей комнаты во время сиесты. Она снова избегала поездов и автобусов и вернулась к скрытному ночному образу жизни, который стал ее второй натурой. Но плакат и газеты не оставляли ее в покое, какой бы маршрут она ни выбрала. Они были там, в Бильбао, и в Сантандере, и в Овьедо, и в Леоне. У Виви не было выбора, кроме как продолжать двигаться. Она начала задаваться вопросом, будет ли это концом ее истории: будет ли она обречена вечно ходить как призрак, пока ее дух и тело не сдадутся.

Только когда ее странствия наконец привели ее в маленький городок Сан-Витеро, расположенный в полудне ходьбы от португальской границы, ей, наконец, пришлось принять правду. Что от Кристиана в Испании не будет спасения.

Что страна и Эмилио были потеряны для нее.

И вот я здесь. В безопасности, но заблудился. Смотрю, как корабли отходят от причала, а путешественники приходят и уходят, понятия не имея, куда мне следует направиться.

Кафе наконец опустело, так как закончилось шампанское. Виви села за один из пустых столиков, закрыла глаза и позволила теплому соленому воздуху, который дул из-за реки Тахо с океана, окутать себя. Она редко сидела так неподвижно. Она редко давала волю своим мыслям. Все, что она делала, — это впускала боль. Но сегодня вечером она не могла продолжать двигаться и не могла остановить возвращающиеся воспоминания. Она не хотела. Окончание этой войны принесло с собой начало другой, ее первых дней с Эмилио, и она ничего так не хотела, как отдаться им. Что она и сделала.

Она позволила себе вспомнить красоту его лица и прелесть его поцелуя. Она оставила в покое мощеные улочки Лиссабона и тайныебары и вместо этого пошла пешком по узким улочкам Лавапьеса. Вверх по лестнице в свою квартиру, через облупившуюся дверь, которая вела из этого мира в его объятия. Это было воссоединение, которое она отчаянно хотела воплотить в реальность, но даже ее мечта была недолгой.

' Правда внутри. Пришло время тебе взглянуть ей в лицо. Свяжись со мной, когда узнаешь.

Того, кто говорил, уже не было рядом, когда Виви открыла глаза. Шагов не было слышно; не мелькнула штанина брюк или взмахнула юбка, за которой следовало. Единственной зацепкой, которая у нее была, было то, что голос принадлежал женщине. Единственным доказательством того, что к ней кто-то подходил, была папка, лежащая на столе. Папка, на лицевой стороне которой четкими черными буквами было написано имя Кристиана.

Виви не брала в руки это досье; она не хотела с ним разбираться. Вместо этого она развязала тесемки и открыла манильский чехол так осторожно, как будто в упаковке был яд.

Она медленно переворачивала страницы кончиками пальцев, читая заголовки вверху каждой аккуратно записанной записи, бегло просматривая содержание, отказываясь позволять себе отвечать.Madrid, October 1936; Guernica; Getafe; Badajoz; Dachau; Almería.Они шли все дальше и дальше. Имена, которые что-то значили для нее, имена, которые ничего не значили сейчас, но она чувствовала, что скоро будут значить. Некоторые записи содержат больше деталей, чем другие, но в целом представляют собой каталог горя. Портрет монстра.

Небо погрузилось в ночь, и широкие воды Тахо почти исчезли к тому времени, когда Виви закрыла папку и сунула короткую записку, засунутую за заднюю обложку, в карман юбки. Она сидела

Тогда сделай это, посмотри правде в глаза. Ты выбрала не того мужчину. Ты повернула мир не в ту сторону. Если ты действительно ненавидишь то, что сделала, поверни все вспять.

Голос в ее голове мог принадлежать Карлоте. Это мог быть ее собственный. Это мог быть звук волн, набегающих на берег и сплетающихся в сообщение, которое ей наконец пришло время услышать. Кому бы оно ни принадлежало, оно было правильным.

' Я предала мужчину, которого люблю. Я возложила на него месть моего брата. Я позволила монстру разгуливать на свободе.

Она швыряла слова, как раскаленные угли в воду. В ответ не раздалось рева. Не было библейской волны, набегающей, чтобы поглотить ее. Но что-то сдвинулось в ее голове и в сердце, и ее тело внезапно стало легче и сильнее одновременно, когда луна пролила свои серебристые лучи на реку и ночь открылась.

Виви положила досье в сумку и бросила последний взгляд на темнеющее устье реки. Ее не ждали корабли, чтобы вывезти в Атлантический океан и доставить в импровизированный дом в Америке или Великобритании. На вокзале Россиу не ждал поезд, чтобы увезти ее из Португалии обратно в Берлин. Германия теперь была ее домом не больше, чем домом ее брата. Кристиан выбрал Испанию в качестве своего убежища, потому что их родина превратилась в руины, а Франко превратил свою родину в место, построенное на насилии и страхе, в Рейх во всем, кроме названия.

И если Кристиан пришел туда, то другие, спасающиеся от разрушения Германии, сделают то же самое. Наказания не будет, и страдания, которым они подвергаются, из-за которых они созданы, будут распространяться.

Виви этого не хотела; она бы этого не допустила. Однажды она уже стояла в стороне, когда злые люди жестоко расправлялись с хорошими. Она не собиралась снова оставаться в стороне.

Мой брат и ему подобные должны быть пойманы, и они должны быть наказаны, чтобы род Эмилио мог процветать.

Германия не была ее домом, но и Португалия тоже, где режим с самого начала поддерживал Франко. Виви взглянула на небо, когда фейерверк взорвался дальше вдоль побережья Эшторила дождем золотых, изумрудных и алых звезд, превративших черный цвет в роскошный гобелен. Война закончилась. Но ее — нет. Кристиана чествовали в Испании как героя; Эмилио тоже был там под угрозой смерти. У нее был мужчина, с которым нужно было бороться, и мужчина, которого нужно было спасти, хотел он того или нет. Это означало, что ее путешествие не закончилось в Лиссабоне; оно просто остановилось там.

И единственный способ, которым она могла двигаться вперед, — это вернуться назад.

* * *

Если вас захватила история Виви, то вы не захотите пропуститьТо, что знаем только мы, еще один душераздирающий и незабываемый роман Кэтрин Хокин, действие которого происходит во время Второй мировой войны.

Получите это здесь или продолжайте читать, чтобы получить эксклюзивную выдержку.

ТО, ЧТО ЗНАЕМ ТОЛЬКО МЫ

ДУШЕРАЗДИРАЮЩИЙ И НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН О ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ

Держись за надежду...

ПРОЛОГ

10 ИЮЛЯ 1971 ГОДА

В дуновении ветерка кружилась соль, покалывая губы. Занимался рассвет. Облака тянулись по небу шифоновыми полосами, розово-золотыми и цвета сахарной ваты. Обещание грядущего жаркого дня.

Она ступила на пляж и позволила своим ногам найти ритм крутому спуску. Один шаг, потом другой, галька хрустела, пока земля не стала мягче, камни уступили место песку и ряби, которая обвила ее лодыжки, как поцелуй.

Солнце всходило, выплывая из-за горизонта, как уцелевший воздушный шар. Она двинулась к нему, скользя по воде, гладкой, как корабль. По колено в воде, пальцы скользят. По грудь, ноги на цыпочках. Волны шептались у ее плеч, их притяжение здесь было сильнее, чем на каменистом краю. Она позволила им поднять себя, позволила своим векам опуститься. Чайки умолкли. В ушах у нее не было ничего, кроме бульканья, такого же чистого, как хихиканье Лотти.

Пока она плыла, нежный ритм моря усилил волну. Вода загустела. Она оседала в ее волосах, тяжело собиралась в расклешенных рукавах кардигана. Она почувствовала, как берег ускользает. Почувствовала внезапные холодные вихри, покалывающие ее кожу, говорящие ей, что, если она решила воспользоваться этим, сейчас самый подходящий момент повернуть.

Она открыла глаза.

В небе расцвели васильки. Скоро отель проснется. Будут открытия, вопросы. После этого… что ж, она мало что могла сказать о том, что произошло после этого. Все, что у нее было, — это желание: чтобы он прочитал то, что она написала; чтобы он сделал то, о чем она просила.

Зыбь становилась все голоднее, ее засасывало более сильное течение. Оно тянуло ее за руки, утяжеляло пальцы, обвивало ноги, как одеяла.

Один заплатил за мои ошибки, другой — нет.

Она откинула голову назад, позволив небу исчезнуть. Мир слишком долго был выведен из равновесия. Наконец-то пришло время уравнять весы.

ГЛАВА 1

ЛИЗА

Берлин, сентябрь 1936 г.

Между ними не было и пальца шириной. Глаза Поля были закрыты, его подбородок покоился на черных кудрях Маргарет; голова Маргарет была прижата к его груди, руки обвиты вокруг его плеч.

Лиз представила, как ее отец ставит хореографическую постановку и крутит подпись к ней:Пол и Маргарет Эльфманн — гений моды и его прекрасная муза.Две совершенно неподвижные фигуры, образующие единое целое.

Тебе повезло, что ты живешь с такой любовью. У тебя такая идеальная семья.Они все это говорили — швеи с мечтательными глазами, жаждущие заполучить бархатные туфельки Маргарет с бантиками. Иногда Лиз подумывала прервать их видение, указав на то, как неловко всегда быть в роли зрителя. В конце концов, было проще промолчать.

Секунды тянулись; тишина становилась удушающей. Лиза взглянула на часы: почти три часа. Она приказала стрелкам поторопиться. Наконец крошечная золотая указка со щелчком встала на место, и, точно по сигналу, раздался стук в дверь, который разнял Эльфманнов, как распутывающийся узел. Что бы они ни шептали друг другу, было слишком тихо, чтобы расслышать.

Маргарет распуталась

Я буду лучшей матерью, когда придет моя очередь. Я буду такой, какой хочет видеть меня моя дочь.

Лиза посмотрела, как Маргарет ускользает, и снова повернулась к отцу.

Глаза Пола были задумчивыми, его рука намеренно застыла там, где ее оставила жена, сценарий их встречи все еще прокручивался в его голове.

Лиз ждала.

Пол моргнул; он вздохнул; он приступил к действию. Обратный отсчет. За час до открытия дверей салона осенне-зимняя коллекция 1936 года была признана триумфальной. Или нет.

Как всегда, подготовка к шоу была напряженной, страх неудачи был ощутимым, несмотря на прошедшие годы успеха. Лизе показалось, что она видит, как мысли кружатся в голове Пола, словно падающая колода карт. Удивят ли формы? Ослепят ли цвета? "Хаус Эльфманн" все еще впереди в игре? Каждый сезон одни и те же заботы, а теперь добавляется новый слой.

Лиз изучала имена, приколотые к шатким стульям. Хелена Шталь, глава отдела рекламы модного дома Amazonian, была права: на сиденьях были надписи с какими-то неуместными и нежеланными лицами.

Агнес Герлах, самопровозглашенный рупор Немецкой женской культурной ассоциации (организацию, которую Хелена назвала 'старомодными женщинами в бежевых одеждах без понятия стиля'), провела два года, выпрашивая приглашение на шоу Elfmann. Хелена провела два года, восхищенно игнорируя ее. У Пола было не больше времени на Агнес, чем у Хелены: он принимал на свой счет ее громко высказанные мнения о "вульгарности" немцев, которые настаивали на "подражании французской моде". Однако теперь даже Немецкий институт моды находился на побегушках у своих новых хозяев вечеринок. Это означало, что, нравилось это Полу или нет, модные дома страны, которые все работали под эгидой GFI, должны были петь под дудку Партии.Излишествабыли в моде, авульгарностиопасался каждый салон. Агнес заняла место в первом ряду. Угрюмость Пола граничила с шекспировской.

Лайза просмотрела остальные имена, ожидая, пока отец перестанет суетиться.

Агнес посадили рядом с фрау Геббельс. В том, что первой леди Третьего рейха выделили VIP-место, не было ничего необычного, учитывая, сколько украшений она обычно покупала. Проблемы возникли из-за ее просьбы предоставить второе место. На этот раз фрау Геббельс тащила за собой своего маленького сердитого мужа. Чего хотел рейхсминистр пропаганды от показа мод, Лиз не могла себе представить. Мужчины, кроме покупателей из крупных универмагов и финансистов, посещали его редко. Однако сегодня на карточках stiff cream было изображено большое количество Ober-this и Gruppen-that. Мужчины, которые, как пожаловалась Хелена, приходили в своей черной форме и заставляли всех улыбаться. Лиз никогда не знала шоу, где список гостей был бы настолько неподвластен Хаусу Эльфманну. И не только список.

Она взяла программку, пока Пол стряхивал воображаемые пылинки с освещенных свечами зеркал. Вечеринка наложила свой отпечаток на язык, которым мог пользоваться салон, так же сильно, как и на то, кто сидел в аудитории. Новые директивы, в которых подробно описывалось, как следует описывать немецкие коллекции, привели Хелену в такую же ярость, как и распределение мест. Берлин, а не Париж, теперь считался центром мира моды — по крайней мере, в глазах Партии.Hauptmode, следовательно, была обязательной фразой, а невысокой модой; schickа неchic, означал одобрение. Никто не мог с комфортом произнести эти неуклюжие термины, но они были в программе, в точности как предписывалось. Новые лица и новые слова: небольшие изменения, но достаточные, чтобы сбить их с толку. Напряжение просачивалось через здание, как песок через песочные часы.

Пол наконец перестал расхаживать по комнате. Он встал в центре комнаты, подняв руки. Лайза наклонилась вперед, по ее шее побежали мурашки, когда он хлопнул три раза подряд. Независимо от того, сколько раз она принимала в них участие, ритуалы дня шоу никогда не теряли своей магии. Не имея сына, который мог бы стать его преемником, Лиз была наследницей салона, и она ходила за ним по пятам, ловя каждый его слог, с тех пор как ей исполнилось восемь лет, не заботясь ни о чем, кроме как произвести на него впечатление и понять каждую нить бизнеса. После его последнего хлопка дверь снова открылась. В комнату вбежали две самые молодые швеи, закутанные в белые комбинезоны, как рождественские сахарные мышки. Они остановились, один слева от Пола, другой справа, хрустальные распылители покачивались. Нос Лайзы дернулся. Щелчок пальцем, и они отключились, выпуская аромат из флаконов точно рассчитанными очередями. Духи разлетелись ароматным туманом, который повис в воздухе, как шифон. Взгляд ее отца метнулся вслед девочкам, которые прыгали из угла в угол.

Все танцевало в ритме двух ежегодных коллекций салона. Ритуалы, соблюдаемые в Доме, достигли своего пика в день презентации каждой из них. Было ли это длительностью молчаливых объятий владельцев, или количеством цветов, расставленных в вазе, или порядком появления нарядов, каждое решение и каждый момент имели вес. И не только у каждого шоу была своя тщательно выверенная тема, у каждого шоу был свой уникальный аромат. Пол называл это "Открывающим занавес", "дразнящим вкус". Существовали определенные константы: весна и лето должны быть сладкими с цветами или цитрусово-острыми; осень и зима — насыщенными специями. Кроме этого, никто, кроме Поля и парфюмеров, не знал.

' Зрители понимают это, папа? Как духи взаимодействуют с одеждой?

— Не так, как мы.

Мы. Кожа Лизы покрылась мурашками.

'Но если бы мы пропустили этот шаг, все казалось бы скучным, и

— Потому что это театр.

Кивок; он был слишком взвинчен, чтобы улыбнуться. Кроме того, как еще она могла ответить? Другие дети росли, напичканные сказками и детскими стишками: волшебные королевства Лизы создавались в мастерских и выставочных залах, где она училась ходить и говорить.

Ты произнес слова 'атлас' и 'шелк' в присутствии матери и отца. Восхитительно, но вряд ли удивительно.Минни Эльфманн, ее очень скучающая бабушка, вплела этот анекдот в семейные предания и никогда не слышала в нем такой печали, как Лиз. Минни была сияющим светом Лиз, видением в накидках, отделанных перьями, и жемчугах до пояса; обожаемая и никогда не отдаляющаяся. И никогдабабушка.

' Минни, милая моя, только Минни. Так добрее к маленьким ротикам.

'И для старых лиц'. Сценический шепот Маргарет всегда был тщательно подобран.

Мать и жена ходили вокруг да около с тех пор, как Пол заметил Маргарет, руководящую публикой в парижском салоне, и увез ее обратно в Берлин. Любая доброта между двумя женщинами была приберегаема для общественного пользования.

— Она ревнива, как кошка!

Они оба прошипели это.

По мере того, как Лиз становилась старше и все больше привыкала к размолвкам, становилась ясна причина их соперничества: ее отец и его постоянная потребность быть в центре внимания. Не то чтобы это уже имело значение, кто кого поцарапал первым. Минни вспыхнула четыре года назад, умерев прежде, чем ее настигло что-то столь унылое, как старость, и оставила после себя яму, из которой Лиз с трудом выбралась. Теперь больше не было Минни, которая покрывала бы ее поцелуями, и больше никто не был склонен к этому. Дедушки Натана тоже больше не было, хотя он был таким суровым, что его присутствие было трудно не заметить. После смерти Минни он съежился, как отшельник, в своем особняке с закрытыми ставнями, не имея возможности переступить порог модного дома, который она помогла ему основать. Одна пара бабушек и дедушек умерла, и ни у Пола, ни у Маргарет не было братьев или сестер, которых можно было бы предложить. Что касается родителей Маргарет, то они затерялись где — то в сельских уголках Эльзаса на франко — германской границе, их деревенские привычки давно забыла элегантная дочь.

' Итак, наш клан небольшой — какое это имеет значение? Каждый в Берлине знает, кто мы такие.

Еще одно высказывание Павла. Как будто восхищенные взгляды публики могли сделать их обширный особняк в Бергманкизе менее гулким и пустым.

Такая идеальная семья.Лизе хотелось увидеть это или найти.

Она посещала более шумные дома друзей, когда могла. Она поглощала книги, в которых описывалось то, к чему она стремилась. Истории, наполненные сестрами, которые делились секретами, чьи страстные ссоры выливались в слезливо-восторженные признания. За чьими хорошенькими головками присматривали матери с большим сердцем и широкими коленями и баловали отцов, чьи карманы оттопыривались от конфет.

Ни одна из этих историй не была похожа на ее собственную жизнь. Мать и отец, погруженные в себя, воспринимающие свою дочь только как часть бизнеса. Дядя Отто, который был техническим директором салона и на самом деле вовсе не дядя. И Майкл, сын Отто, который был на два года старше ее и колебался где-то между братом, другом и серьезным раздражителем. Как только Лиза научилась ходить, она крепко привязалась к Майклу. Она обожала его, он обожал ее, и их увлеченные бизнесом родители были очень благодарны за эту связь. Рука Майкла, державшая ее за руку, была якорем Лайзы в этом мире; его улыбка — обещанием приключений. Они вместе строили берлоги, вместе совершали набеги на кухни, вместе перекапывали сады в поисках зарытых сокровищ. Майкл, с которым она выросла, мог заставить ее хихикать одним взглядом и сотворить историю из ничего. Его 'только представь, если бы...' стало любимыми словами ее детства. В двенадцать, даже в четырнадцать лет Лайз сказала бы, что они знали друг друга вдоль и поперек, и все становилось ярче, когда они делились этим между собой. Теперь его жизнь опережала ее, ведя его туда, куда она не была готова последовать. Были дни, когда одиночество сидело на ней, как вторая кожа.

— Чем ты пахнешь? — спросил я.

Пол смотрел на нее, нахмурившись; Лайза заставила себя вернуться к настоящему.

— Закрой глаза. Вспомни, что мы практиковали. Сделай глубокий вдох. Скажи мне ноты, которые ты слышишь. Затем собери их вместе и расскажи мне их историю.

Она сделала, как ей сказали. Она позволила мягкой спинке стула, плюшевому ковру, стуку шагов этажом выше затихнуть. Она закрыла глаза и сосредоточилась на музыке духов.

' Корица и гвоздика. У нее защипало в носу. ' Апельсины и имбирные пряники. ' Каждый слой тщательно раскатали, а затем так же аккуратно сложили обратно. "Рождество".

Никакого ответа. Ее ответ был слишком прост.

Она крепче сжала веки. У нее это хорошо получалось. Точно так же, как она умела определять, где должна складываться складка или собираться оборка. И именно сегодня она не могла подвести своего отца: ее неудача была бы плохим предзнаменованием.

Она снова вдохнула, наполняя легкие. Сквозь насыщенные специями слои пробился более густой аромат. Его дымная тяжесть напомнила ей аромат, который распространялся, когда открывались двери церкви. Запах, которого она никогда не ощущала в синагоге, куда их всех загонял дедушка Натан, когда его интересовали подобные вещи.

"Благовония".

Ее отец облегченно вздохнул.

Лиз позволила своему воображению снова погрузиться в мастерские. Она представила костюмы с муслиновыми драпировками и представила, как ходит по ним, подбирая детали. Глубокий меховой воротник пальто длиной до щиколоток; серебряная нить и хрустальные бусины, обрамляющие плечи на узком лифе; филигранное золото, выполненное многослойными узорами. Она позволила своим мыслям блуждать мимо манекенов к книгам с идеями, которыми были завалены студии: история и искусство, собранные на выцветших фотографиях и цветных пластинках. Книги, над которыми она часами корпела в тихие послеполуденные часы.

Ее глаза резко открылись. Военная форма, а не пуговицы, чтобы застегивать куртку, белые муфты, свисающие с цепочек, украшенных драгоценными камнями, как спящие кролики.

' Это не просто Рождество, это русское Рождество. При императорском дворе. Девушки в полночь катаются на коньках и в санях, запряженных лошадьми. Походы вThe"Щелкунчик" и балы при свечах.

' Ты поймал его. Молодец.

Улыбка Пола, вызванная ее умом, озарила комнату.

Что с ним было не так? Почему он всегда должен быть на задании, чтобы все испортить?

Майкл превратился в злую фею after-party, с мрачными взглядами и бормочущими проклятия.

Шоу стало настоящим триумфом, о котором все молились. Даже министр Геббельс оттаял, когда увидел военные штрихи. Когда он объявил коллекцию 'своевременной данью уважения красотам Пруссии', никто не был настолько глуп, чтобы поправить его. Теперь, через два часа после того, как последняя модель прошла под аплодисменты, шампанское лилось рекой, а книга заказов была переполнена. Дом Эльфманна произносил тосты за свое будущее; все, что Майкл мог сделать, это нахмуриться.

'Как они могут так лебезить? У твоего отца текут слюнки, а у моего не хуже. Скоро они оба наденут свастики.

И вот мы снова начинаем.

Лиз даже не потрудилась скрыть свой вздох. Один взгляд на униформу или партийный значок — и новоиспеченный Майкл разразился тирадой голосом, более подходящим для плаца. Ей следовало быстрее сбежать вниз, к суетящейся приемной, не позволяя ему застать ее врасплох на лестнице.

' Вы не могли бы отложить это на сегодня? Да, партийных чиновников и офицеров больше, чем мы ожидали. Но все хвалят одежду и ведут себя совершенно вежливо".

Еще одно проклятие. Слава богу, изгиб лестницы не позволял Полу слышать его.

Лиз не была дурой, хотя Майкл все чаще вел себя именно так. Она знала, что у национал-социалистов была более темная сторона, чем та, что демонстрировалась в настоящее время. Приход фюрера к власти три года назад, по словам ее отца, сделал Германию "более безопасной и вселяющей больше надежд" для таких бизнесменов, как он. Оно также выпустило на улицы банды головорезов в коричневых рубашках и обклеило город тревожащими плакатами, на которых не стоит заострять внимание.

По мере того, как режим напрягал свои мускулы, люди повсюду, в том числе в труднодоступном и скептически настроенном к партиям Берлине, начинали нервничать. Даже эльфманны, несмотря на все их богатство и статус, не избежали холода.

Лизе, к ее растущему раздражению, больше не разрешалось никуда ходить без сопровождающего. Кроме того, ее забрали из школы задолго до того, как она должна была уйти, без каких-либо объяснений, кроме как под предлогом 'трудных времен'. Правда, это расстраивало ее меньше, чем ограниченная свобода посещать оленьи бега в Викториапарке или кафе-мороженое на Бергманштрассе. Она не пропускала уроков: в салоне она научилась всему, что, по ее мнению, ей нужно было знать. Умение кройки и раскроя сделало ее математически точной. Она говорила по-французски достаточно красиво, чтобы восхищать французских покупателей, и по-английски достаточно ясно, чтобы очаровывать американских клиентов. Все остальное, что ее учителя считали важным, было отвлекающим маневром. Однако гораздо труднее было расстаться со своими друзьями.

Независимо от того, сколько приглашений разослала Лиз, никто не пришел. Она думала, что ее одноклассники, должно быть, такие же замкнутые, как и она, пока не заметила Кристу и Анну, прогуливающихся рука об руку, когда она сидела одна в машине, и не подумала, что, возможно, ей почудилась их близость. Пол был уверен, что нынешнее настроение долго не продлится.

'Все правительства прибегают к суровым мерам в первые годы своего существования. Сначала они приходят к власти, а затем она их опьяняет. Как только фюрер покончит с коммунистами и преступниками, он обуздает эксцессы. Тем временем мы все должны продолжать работать вместе. Каким бы ни оказалось видение Партии для Германии, оно должно включать одежду".

В свете продолжающегося успеха салона Лайз считала точку зрения своего отца совершенно разумной, и все же здесь был Майкл, вечно играющий пророка мрака.

Теперь он ерзал, уставившись на группу офицеров в черной форме, как будто ожидал, что они выхватят оружие и начнут стрелять. 'Он смотрит слишком много гангстерских фильмов', - оправдывался дядя Отто. "Он проводит слишком много времени с этой идиотской группой горячих голов и коммунистов, которых называет друзьями", — так говорил ее отец.

Компания Майкла была единственным, о чем она когда-либо слышала, чтобы двое мужчин по-настоящему спорили. Она знала, что Майкл был связан с КПГ, Коммунистической партией Германии, запрещенной фюрером. Если судить по вечерам Майкла, то теперь эта группа вела свой бизнес на углах улиц и в самых плохих тавернах. Он мог бы до смерти заговорить с ней о 'честности ее ценностей' и 'понимании истинного значения общества', если бы она ему позволила. Он отчаянно хотел, чтобы она тоже присоединилась, но вряд ли это было рекламой: из того, что Лиз могла видеть, участие в KPD высасывало радость из всего. Чувство юмора Майкла полностью испарилось; его всеобъемлющая преданность делу даже умудрилась испортить их поездку на летние Олимпийские игры.

С момента провала церемонии открытия прошло уже несколько недель, но она все еще пыталась простить его. Она скажет ему и это сегодня вечером. Как воспоминание о его расстройстве было все еще таким свежим, что она готова была влепить ему пощечину.

В Берлине нарастало волнение с тех пор, как было объявлено, что в городе пройдут Олимпийские игры 1936 года. К тому времени, когда наступило первое августа, Лайз была так же одержима, как и все остальные.

Этот день сам по себе обещал так много. Как только Пол понял, что Берлин нарядился для вечеринки, на которой он хотел быть замеченным, он отправил машину дальше и согласился, что часть пути семья может пройти пешком. И у Лизы, и у ее матери были новые платья: у Лизы — лимонное, у Маргарет — розовое. Юбки были плиссированы, имитируя теннисные платья, а сумки в форме диска были украшены цветами олимпийского флага. Взгляды и свист, которые Маргарет игнорировала, заставили Лиз покраснеть, а Пола просиять. Что же касается многолюдных улиц, по которым они ступили, то они были такими же блестящими, как пряжки кремовых туфель Лизы.

Да, благодаря Майклу она теперь знала, что приукрашенный вид города был временным, 'рассчитанной ловкостью рук', как он выразился, и это беспокоило, она не могла этого отрицать. Но тогда? Лайза, как и все вокруг нее, наслаждалась зрелищем. Ей нравилось, что каждый камень мостовой блестит, что каждый отполированный балкон утопает в буйстве анютиных глазок и фиалок. Трудно было не радоваться, когда из динамиков на всю Вильгельмштрассе играла музыка. Когда не было видно ни одного неприятного плаката или запрещающего знака. Когда впервые

Что касается стадиона, то его масштабы были невероятны. 'Триста двадцать пять акров и вместимость сто тысяч зрителей', - по крайней мере, так хвастался их гид. Когда они вошли, выглянуло солнце, и все вокруг заискрилось, от хора в белых одеждах, выстроившегося на игровом поле, до огромной медной чаши, ожидающей огня факелоносца. Лайз не могла перестать ухмыляться, и даже Маргарет, на которую трудно было произвести впечатление, заявила, что это великолепно.

Майкл протиснулся рядом с ней, как обычно, с опозданием, вызвав переполох, когда протискивался внутрь. Лайз подумывала рассердиться на него, пока он не достал пакетик ее любимых шоколадных поцелуев и не улыбнулся своей улыбкой Майкла.

Вскоре Лиз так сильно хихикала, придумывая комических персонажей для сидящих вокруг них людей, что мышцы ее живота заболели от попыток подавить смех. Она взяла Майкла под руку.

' Я скучал по этому. Ты и я, веселимся, а не ссоримся.

Он повернулся к ней, улыбаясь, но затем по переполненным террасам пробежала рябь и вернула их внимание обратно.

— Майкл, что происходит? — спросил я.

Люди подталкивали друг друга локтями, указывали друг на друга.

Лицо Майкла посуровело.

Толпа повернулась, вытягивая шеи к вершине длинной лестницы, где стояла фигура, очерченная силуэтом и крошечная.

Лайз подпрыгнула, когда зазвучала труба.

— Что за черт! — воскликнул я.

Она прикусила губу, когда спины в первом ряду напряглись. Взрыв погрузил стадион в тишину, которую, как она инстинктивно понимала, было бы глупо нарушать.

К звуку трубы присоединился еще один и еще, пока не зазвучали фанфары. Фигура двинулась вниз по ступеням, его свита следовала за ней. Арена поднялась, как будто ею управляли невидимые струны, руки взметнулись в воздух.

Пол скользнул обратно на свое место и отдал честь; Маргарет повторила его жест. Лайз вскочила на ноги секундой позже, привлеченная движением толпы.

По трибунам прокатился рев, как будто все выучили реплику, три ноты песнопения били, как барабан. Лайз подхватила это, не задумываясь, ее голос сливался с глубоким горлом.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

Майкл не двигался, несмотря на отчаянные толчки Отто. Его рука оставалась твердо опущенной.

'Серьезно, Лиза, что на тебя нашло? Почему ты кричишь “Хайль Гитлер”, как преданная партии? Ты что, с ума сошел?"

Несмотря на растущую между ними пропасть, он никогда раньше не разговаривал с ней так резко. Это встряхнуло Лайзу. Она внезапно увидела себя глазами Майкла, стоящую неподвижно, как статуя, и кричащую со страстью, которую, они оба знали, она не испытывала. Это был неприятный образ. Она хотела извиниться, но затем его губы скривились в усмешке, и вместо этого она огрызнулась в ответ.

— Что стобой? Это вежливость, приветствие. Это ничего не значит.

Рев перерос в бурю аплодисментов, когда фюрер занял свое место; в радостные возгласы, когда в поле зрения показался факелоносец.

"Кроме того, все это делали; я просто присоединился".

' О, тогда все в порядке. Есливсе этим занимаются,беспокоиться не о чем. Это я дурак, а не ты. И это действительно видение. Великие и благонравные, их благовоспитанные жены, наши избалованные гости из Европы и даже Америки, все поднимают руки и воют в честь Гитлера. Разве это не удивительно, как все его любят? Включая сегодняшних — да помогут нам небеса — евреев".

Лиз съежилась, когда мужчина впереди обернулся и фыркнул. Она слишком хорошо знала поведение Майкла: он собирался разразиться тирадой против Партии прямо из своей любимой лекции по КПД, которую он мог повторять безукоризненно раз за разом, как будто проглотил учебное пособие.

Лизе, несмотря на то, что она только что сделала, не была приверженкой Гитлера, но по обилию значков на лацканах и флагов, окружавших их, было ясно, что многие из собравшихся были таковыми. Это было неподходящее место для Майкла, чтобы давать полную волю своим чувствам, какими бы честными они ни были. Она наклонилась к нему, понизив голос до шепота.

' Мне это тоже не нравится, правда, не нравится. Но разве мы не можем обсудить это позже, когда будем дома?

Она опоздала. Майкл был вне себя и не слушал.

'Национал-социалистическая партия — враг рабочего человека, коммуниста и еврея. Участвовать или сотрудничать с приказами Партии или их зрелищем — это акт предательства. Никому нельзя позволять забывать об этом, никогда.

Мужчина впереди толкнул локтем мужчину рядом с собой; Лайз увидела, как начали сжиматься кулаки.

Почему он всегда такой громкий?

Она стиснула зубы, когда гонец опустил факел, и медная чаша вспыхнула пламенем. Какой бы ни была правда в словах Майкла, все, что она хотела сделать сегодня, — это насладиться зрелищем, а не стать им.

' Майкл, пожалуйста, только не это снова, не здесь. Ладно, я немного увлекся, но почему ты такой покровительственный? Мне надоело слушать о коммунистах и о том, как они собираются спасти мир. А что касается евреев и этого восстановленногорелигиозного наследия,из-за которого вы все волнуетесь, меня это тоже достало. Ладно, будь коммунистом, если хочешь; будь евреем, если это делает тебя счастливым. Не жди от меня ни того, ни другого".

Она бы так и оставила это, если бы он не поднял бровь.

' Что? Ты собираешься снова сказать мне, что я еврейка? То, что ты это говоришь, не делает это реальным, ты знаешь. Я не хожу в синагогу; я не соблюдаю еврейские праздники; Я не соблюдаю еврейские законы. Никто из нас не соблюдает, включая вас, насколько я знаю в последний раз. Мы немцы — хорошие немцы, как и все остальные здесь, — и это все, чем мы являемся. Ну, кроме тебя, очевидно: ты тоже зануда.

Ответное рычание Майкла сделало ее глаза проницательными.

' Что ж, прости меня, принцесса, за то, что я испортил тебе день. Не то чтобы Вечеринка была такой уж плохой. А ты еврей? Ты? Что за безумная идея. Как могла внучка Натана Эльфманна, чья еврейская семья бежала от погромов в Венгрии, чей отец сколотил состояние на торговле еврейским тряпьем, быть еврейкой?"

Они привлекали больше внимания, чем когда — либо, — даже Пол смотрел вдоль ряда.

— Майкл, ради всего святого, говори потише!

Это была пустая трата времени; он стал громче.

Серьезно, как я мог быть таким тупым? Вряд ли кто-то мог подумать, что Эльфманн — еврейская фамилия. И Вассерман тоже.

Повернулись еще головы, ни одна из них не была дружелюбной.

— Майкл, это не то место...

Это было все равно что пытаться успокоить нападающего слона, погрозив ему пальцем.

— Когда ты стала такой терпимой, Лиз? Раньше ты сводила меня с ума своими вопросами — что случилось? Неужели тебя не волнуют все эти новые правила и ограничения нашей свободы? Тебе не интересно, почему ты больше не можешь никуда ходить одна или ходить в школу?"

— Конечно, верю, но отец говорит... — Но Майкл уже поднял руку.

'Не утруждай себя, я могу догадаться. Он сказал, что это для вашей же безопасности, потому что коричневорубашечники могут не понимать, что выхороший немец. Он также сказал вам, что Гитлер вернет свою армию хулиганов в строй, как только партия будет в безопасности? Это чушь собачья. Гитлер был у власти три года — он в безопасности, как банковское хранилище. Давай, Лиз, ты можешь придумать что-нибудь получше. Нашим славным новым лидерам наплевать на евреев, и они становятся очень опытными в том, чтобы выявлять нас. Почему они хотят это сделать? Ты хочешь угадать, или мне сказать тебе? Это для того, чтобы они могли убрать нас. Чтобы они могли вычеркнуть нас из нашей жизни.

Люди в соседних рядах начали перешептываться. Отто, лучше Майкла понимавший настроение окружающих, схватил сына за руку. Майкл стряхнул его. Он был так сосредоточен на том, чтобы заставить Лиз поверить ему, что она сомневалась, что он мог видеть кого-то, кроме нее.

Что я должен сказать, чтобы убедить вас в приближении опасности? Вы должны это чувствовать. Разве вы не заметили, что сегодня на улицах не было ни бродяг, ни пьяных? Вся эта чушь о том, что нам “безопаснее в наших постелях при нашем новом правительстве”. Еще больше чуши. Улицы пусты, потому что Партия собирает всех, кого они больше не считают немцами, и бросает их в лагеря. В Ораниенбурге, всего в часе езды от города, есть массовый лагерь. Ходят слухи о пытках там, об убийствах.

Кто-то крикнул ему, чтобы он заткнулся. Лайз поморщился; Майкл не заметил.

— Люди, которых я знаю по встречам, на которые я хожу, исчезли...

А затем его слова потонули во взрыве пушки и яростном карканье, когда тысячи голубей взмыли в небо. Лайз испуганно закричала, когда неистовые крылья птиц сотрясли воздух, а их серые тела слились в грозовую тучу.

Еще больше обращенных лиц; еще больше жалоб.

— Что ты делаешь, устраиваешь такое шоу?

Лиза никогда не видела своего отца таким бледным.

' Это моя вина, герр Эльфманн, простите меня. Я ее расстроил.

Лиз видела по потрясенному лицу Майкла, что он искренне сожалеет. Он попытался протиснуться между Полом и Лиз, но дородный мужчина из заднего ряда уже был на ногах.

' Ты всех расстроил своей коммунистической грязью. А что касается этого, то ты визжишь, как банши, и притом перед фюрером. Это непатриотично, это позор. Если вы, люди, не знаете, как себя вести, вас не должны впускать".

Вы, люди,проплыли через трибуны, чтобы вам похлопали.

Пол поклонился и полез в карман. ' Я должен попросить у вас прощения: кто-то явно неудачно выбрал моих гостей на сегодня. Их чувства смущают меня так же сильно, как они, совершенно справедливо, расстраивают вас. Я прослежу, чтобы они немедленно ушли. Что касается вас, сэр, вы выглядите человеком с хорошим вкусом. Возьмите, пожалуйста, мою визитку. Ты должен прийти завтра в мой салон и выбрать что-нибудь красивое для своей жены. Это скрасит день?

Луч жены заверил Пола, что так и будет.

Лиз уставилась на отца, ожидая кивка, который дал бы понять, что это была шарада, попытка сохранить лицо. В его голосе не было ничего, кроме презрения.

— Убирайтесь, вы оба.

Лизе посмотрела на Отто в поисках помощи, но выражение его лица было старательно непроницаемым.

' Не реагируй. Не показывай ему, что тебе больно. Это моя вина, не твоя. И это касается бизнеса, а не тебя. — Рука Майкла лежала на ее локте, его губы были у ее уха.

Лиз стряхнула его, ее глаза блестели от слез, которые она не хотела, чтобы он увидел. У него хватило ума не заговаривать снова, пока они крались со стадиона обратно по городу, который больше не был красивым.

Все две недели Игр, а не только первый день, были испорчены. Поль и Маргарет продолжили свой водоворот событий и приемов и заперли Лизу в доме, как будто у нее была чума. Даже если бы ей разрешили выйти, лоск исчез: слова Майкла стерли с Берлина глянцевый лоск. Что еще более важно, ярость Пола из-за потенциального ущерба репутации салона была неумолимой. Если бы не ее умение обращаться с духами, Лайза сомневалась, что отец вообще заговорил бы с ней сегодня вечером. Что ж, он снова открыл дверь в единственную значимую часть ее жизни, и настроение Майкла не собиралось закрывать ее снова.

— Ты спрашивал их о школе и о том, что никуда не ходишь?

Майкл все еще рычал.

Лайз направилась к лестнице и прочь.

' Нет, я этого не делал. Меня не волнует школа, я рад с ней покончить.

Она покачала головой, когда он нахмурил брови.

' Но я выслушал тебя, ладно? И, несмотря на то, что ты, похоже, думаешь, я читаю газеты. Я знаю, что существуют ограничения — что евреи больше не могут жениться на ком хотят; что они не могут голосовать. Мне это не нравится — конечно, не нравится — так же, как мне не нравится видеть ужасные плакаты, которые снова появились, как вы и обещали. Но сегодня вечером я не хочу думать ни о чем из этого. Кроме того, что бы ни происходило, это не значит, что мой отец неправ. Это, конечно, не означает, что ваш подход к политике правильный. Итак, мы можем закончить?"

— Вы совсем не слушали, иначе не говорили бы оевреяхинихтак, словно они были каким-то инопланетным видом.

Лиз приготовилась к новой вспышке гнева, но все, что она услышала в его голосе, было потрясение.

' Я не понимаю, Лиз, правда не понимаю.

Думая о том вечере позже, Лайз пожалела, что он не остановился именно на этом. Она сказала себе, что, если бы он это сделал, она бы извинилась, уладила ситуацию; убедила бы его присоединиться к празднованию с улыбкой. Он этого не сделал, значит, и она тоже.

' Лиз, перестань! Ты действительно настолько глупа, что не видишь этого?

Это былоглупо, из-за чего у нее встала дыбом шерсть. Это помешало ей признать, что да, графики, которые Партия приказала опубликовать повсюду, напугали ее. Они напугали бы любого своими ужасными фотографиями людей, которые едва ли походили на людей, и их генеалогическими древами и диаграммамиарийскихинеарийскихбабушек, дедушек и родителей, которые теперь использовались для определения степени еврейства. И, конечно, ей не нравилось, как о евреях писали в газетах, как будто они были каким-то другим видом, а даже не людьми. От этого ее затошнило. В менее важный день она бы признала это. Но это была ночь Хауса Эльфманна: не время для страданий. И Майкл назвал ееглупой, и он имел в виду именно это, и некоторые границы нельзя было переступать.

Лиз повернулась к нему, выплескивая свое разочарование потоком, который, как она поняла, как только начала, был гораздо больше обязан мышлению Пола, чем ее собственному.

'Почему ты разговариваешь со мной, как с какой-то идиоткой? Если кто иглуп, так это ты. Посмотри на это место. Посмотри на клиентов, которые приходят сюда, которые тратят здесь состояние. Посмотри, как сильно они нас обожают. Разве ты не видишь? Мы не из тех евреев, которые беспокоят Гитлера, — ученые и интеллектуалы или преступники. Мы создаем рабочие места; мы вносим свой вклад. Партия знает нам цену. Они бы никогда не стали преследовать нас".

Она ожидала, что он отойдет или огрызнется в ответ. Вместо этого Майкл отшатнулся, как будто она ударила его, его лицо исказилось так, как она никогда раньше не видела.

' Я расстроил тебя, прости. Ты прав: то, как я с тобой разговаривал, было несправедливо. Но я знаю тебя, и не думаю, что ты в это веришь. Это говорит Пол, а не ты. И я знаю, что ты устал от моих лекций, что мне следует более тщательно выбирать моменты. Но в том-то и проблема: я не могу выбирать моменты, потому что время на исходе".

В его голосе зазвучала боль, застав Лайзу врасплох.

Мир, который мы знаем, исчезает. Может, тебе и наплевать на школу, но мне наплевать. И на университет. Для меня все кончено: с моей родословной, с двумя родителями-евреями не осталось ни одного учебного заведения, в которое я мог бы поступить. Если бы не работа отца здесь и он не взял меня на работу, мне бы вообще негде было быть. ' Он помолчал, словно взвешивая свои слова. ' Ты хочешь знать правду? То, о чем я никогда никому не рассказывал? Я напуган. Мне не нравится, как выглядит будущее, и я напуган.

Он вернулся к тому Майклу, которого Лиз узнала, к тому, кого она не могла видеть в бедственном положении.

' Я этого не знал. Тогда мне тоже жаль. Я ненавижу, что мы продолжаем ссориться. И, если быть честным, эти ужасные диаграммы пугают — и вызывают отвращение — меня. И, честно говоря, я не знал, что университет так важен для тебя. Я всегда думал, что ты хочешь работать здесь, в салоне, как и я. Но у нас все будет в порядке — может быть, новые правила делают нас евреями, но никто бы так не подумал; всем наплевать. И дело не в том, что у твоего отца просто есть работа — он практически управляет заведением. Что он всегда говорит? “Хаус Эльфманн обанкротится через неделю, если я оставлю вас, детей, за главного”. Ты пойдешь по его стопам здесь; я знаю, что ты пойдешь. У тебя впереди большое будущее.

Ее впечатление от обращения Отто к ее родителям было настолько совершенным, что она подумала, что Майкл рассмеется. Вместо этого его лицо сморщилось.

— Майкл,пожалуйста. Не сердись, не сегодня. Я обещаю, что завтра буду слушать столько, сколько ты захочешь.

Этажом ниже внезапно раздался взрыв аплодисментов. Кто-то принес граммофон. Люди разбивались на более мелкие группы в поисках партнеров.

' Смотрите: все прекрасно ладят. Даже министр Геббельс улыбается. Неужели вы не можете сделать усилие, хотя бы в этот раз?

Лайза начала спускаться по лестнице и протянула Майклу руку, приглашая следовать за собой. Он сделал шаг назад.

' Я смотрю, Лиза. Но я не вижу того, что видишь ты. Я не хочу. ' Его голос стал жестче. 'Итак, они улыбаются — ну и что? Однажды они перестанут. Пойдем со мной на одну из моих встреч. Я мог бы познакомить вас с людьми, которые помогут вам понять, что происходит на самом деле.

Одна из его встреч: он имел в виду коммунистов. Ее отец ненавидел их; он говорил, что они были худшей угрозой из всех. Он никогда не простил бы ей, если бы она ввязалась в это, и у нее не было ни малейшего намерения снова оказаться отвергнутой своим отцом.

Под ними заиграла пластинка, музыка сначала замедлилась, а затем темп ускорился. Лиз опустила глаза и поймала взгляд Андре Барду, красивого французского покупателя, который сегодня флиртовал с ней, а не с Маргарет. Ей было шестнадцать. Это была вечеринка. Страхам Майкла придется подождать.

' Это прием, Майкл, а не митинг. Я получил образование, спасибо. Другого мне не нужно.

Она повернулась на каблуках и направилась к лестнице.

' Ладно, оставайся в неведении. ' Крик Майкла был таким громким, что одно или два лица подняли головы. — Возможно, это к лучшему. Приведение избалованного ребенка, который не может перестать думать, как ее папочка, на встречу, предназначенную для взрослых, все равно сделало бы меня идиотом.

Ей следовало догадаться, что он так легко не отступит. У

' Ты на два года старше меня, Майкл, а не на двадцать. Ты можешь изображать большого человека сколько угодно. Ты еще далеко не приблизился к тому, чтобы стать им.

Но он ушел, и, хотя она пыталась оставить за собой последнее слово, он победил. Несмотря на все очаровательные улыбки месье Барду и изысканные комплименты, прощальный снимок Майкла полностью лишил его блеска ночи.

* * *

Продолжайте читать здесь!

УЗНАЙТЕ БОЛЬШЕ От КЭТРИН

Хотите быть в курсе последних релизов Кэтрин?

Зарегистрируйтесь здесь!

Мы обещаем никогда никому не передавать ваш электронный адрес и свяжемся с вами, только когда выйдет новая книга.

КНИГИ КЭТРИН ХОКИН

Vivi Von Rhomberg series

Мужчина, которого Она должна была Спасти

Серия "Ханни Уинтер "

Дочь коменданта

Девушка пилота

Девушка на фотографии

Ее Последнее Обещание

Девушка, Которая Сказала правду

Секретный Медальон

Поезд, Который Увез Тебя Прочь

Секретный отель в Берлине

Немецкий ребенок

Секретарь

Потерянная Мать

То, Что Знаем Только мы

Счастливчики

ДОСТУПНО В АУДИО

Серия "Ханни Уинтер "

Дочь коменданта(Доступна в Великобритании и США)

Девушка пилота(Доступна в Великобритании и США)

Девушка на фотографии(Доступно в Великобритании и США)

Ее последнее обещание(Доступно в Великобритании и США)

Девушка, которая сказала правду(Доступна в Великобритании и США)

Секретный медальон(Доступен в Великобритании и США)

Поезд, который увез тебя(Доступен в Великобритании и США)

Секретный отель в Берлине(Доступен в Великобритании и США)

Немецкий ребенок(Доступен в Великобритании и США)

Секретарша(Доступна в Великобритании и США)

"Потерянная мать"(Доступно в Великобритании и США)

Что знаем только мы(Доступно в Великобритании и США)

The Lucky Ones(Доступно в Великобритании и США)

ПИСЬМО ОТ КЭТРИН

Дорогой читатель,

Большое вам спасибо, что решили почитать оЧеловеке, которого ей пришлось спасти. Если вам понравилось и вы хотите быть в курсе того, что будет дальше, просто зарегистрируйтесь по следующей ссылке. Ваш адрес электронной почты никогда не будет разглашен, вы можете отказаться от подписки в любое время и получите бесплатную загрузку рассказа "Последняя жертва"в качестве благодарности!

Зарегистрируйтесь здесь!

Я был очарован Гражданской войной в Испании очень давно, хотя мне потребовалось не менее много времени, чтобы понять ее. Когда я был моложе — возможно, потому, что впервые познакомился с этой темой благодаря мемуарам Джорджа Оруэлла "Дань уважения Каталонии"и рассказам молодых мужчин и женщин, которые приехали со всей Европы, чтобы бороться с фашизмом в Испании, — я думал, что конфликт — это очень романтичная вещь. В то же время на школьных уроках истории меня учили, что генерал Франко был 'великодушным диктатором'. Ни одна из этих двух вещей, конечно, не может быть дальше от истины. Война, как мы все знаем, никогда не бывает романтичной, а Франко был тираном, который построил свой режим на жестокости, репрессиях и страхе. Он также был большим сторонником Гитлера, и именно здесь наши с ним пути снова пересеклись.

Впервые я столкнулся с ролью нацистов в Испании, когда исследовал пути, по которым многие из них бежали из Германии в 1945 году, для своего романа "Счастливчики". Тогда я понял, что к этой теме мне нужно вернуться. Как, наверное, знают многие мои читатели, у меня тесные связи с Берлином, где живет мой сын, но моя дочь тоже лингвист, и она жила и работала в Мадриде. Это очаровательный город, но, как я обнаружил, когда начал изучать этот роман, он сильно отличается от Берлина, которому пришлось раскрывать свою историю под открытым небом. Франко стер с лица земли все, что касалось войны, кроме своих триумфов, и вы не найдете там упоминаний о ее местах или людях на мемориальных досках, в зданиях или музеях. Я в долгу перед работой, проделанной Виртуальным онлайн-музеем гражданской войны в Испании, а также перед Энрике Бордесом и Луисом де Соброном, чьякарта Мадридской бомбардировкипомогла мне более осмысленно передвигаться по городу.

"Человек, которого ей пришлось спасти"— это книга, наполненная тайнами и ложью, потому что, на мой взгляд, она отражает Испанию того периода. Его истории все еще всплывают на свет; многие из них никогда не будут рассказаны, и тот период забвения, который, по сути, был санкционирован государством, отбросил длинную тень. Есть два фильма, которые я хотел бы порекомендовать, если вы хотели бы узнать больше об этом аспекте, оба они связаны с Педро Альмодоваром, одним из моих любимых режиссеров. Один из них — документальный фильм, который он спродюсировал, "Молчание других", а другой — его фильм "Параллельные матери".Приготовьте коробку салфеток для них обоих.

Я надеюсь, что отдал должное этому периоду истории, но, как всегда, мне хотелось бы услышать ваши мысли об этой истории и обо всем, что вошло в ее основу. Есть много способов, которыми вы можете связаться с нами: через мои страницы в социальных сетях, Goodreads или мой веб-сайт. Все подробности приведены ниже. Ох уж эти ratlines. Они собираются появиться в продолжении этой книги, потому что история Виви и ее пребывание в Испании еще не закончились...

Еще раз спасибо.

С наилучшими пожеланиями,

Кэтрин

www.catherinehokin.com

СЧАСТЛИВЧИКИ

История, которая разобьет вам сердце — если вы прочитаете в этом году только одну книгу, отнесите ее к Числу удачливых.

Германия, 1941 год. Когда Инге — сплошные светлые кудри и хорошие манеры — впервые встречается взглядом с Феликсом, она инстинктивно понимает, что ему вход воспрещен. Ее непоколебимо порядочные родители никогда не одобрят выбор еврейского мальчика из рабочего класса в качестве их драгоценной единственной дочери. Но это не делает их первый, робкий поцелуй менее значительным, а момент, когда их разрывают на части, менее шокирующим.

В следующий раз, когда они увидятся, это будет на переполненном дворе нацистского концлагеря — Феликс в рядах заключенных и Инге под руку с ее новым мужем-нацистом.

Инге никогда не знала, что "партийная лояльность" ее отца простирается до

Она должна спасти его, чего бы это ни стоило, что бы ни сделал с ней позже ее муж или даже ее страна...

Принеси это сюда!

ПОТЕРЯННАЯ МАТЬ

"Красивая и душераздирающая" 5 звезд

"Покорил меня с самого начала" 5 звезд

"Лучшее чтение за долгое время!!!" 5 звезд

Berlin, 1934. Дома, когда-то наполненные смехом, пустеют по мере того, как власть нацистской партии в городе усиливается. Когда импульсивный поступок Анны Тигель по спасению подруги от высокопоставленного нацистского чиновника привлекает к ней внимание, она внезапно оказывается в мире опасности. Когда ее мир закрывается, последнее утешение Анны — это надежда сбежать со своим парнем Эдди, но затем он шокирующим образом исчезает...

Род-Айленд, 1957 год. Пегги Бейли в шоке смотрит на выцветшую фотографию двух смеющихся женщин, которую ее любимая приемная мать изо всех сил пыталась передать ей перед смертью, прошептав: "Это было внутри твоего детского одеяльца, когда мы принесли тебя домой'. Продолжая смотреть, Пегги понимает, что видела одну из этих девушек раньше, в самых неожиданных местах… Потрясенная осознанием этого, она отправляется на миссию, которая ведет ее через всю Америку, чтобы найти правду, стоящую за ее наследием. Ничто, однако, не могло подготовить ее к трагической истории, которую раскрывают ее действия, и к тому, как это навсегда изменит ее жизнь...

Пронзительная и красивая история о Второй мировой войне, о выживании и неустанных поисках матерью своего ребенка, несмотря ни на что. Душераздирающее чтение для поклонников "Татуировщика из Освенцима", "Нам повезло"и "Сети Элис".

Принеси это сюда!

СЕКРЕТНЫЙ ОТЕЛЬ В БЕРЛИНЕ

Berlin, 1944. ' Для меня большая честь видеть вас здесь, герр Гитлер. Лили не спотыкается о ложь, ее рука тверда, когда она наливает шампанское. Все должно быть идеально, никто ничего не должен заподозрить...

Лили Роденберг и ее муж Мариус управляют Edel, самым гламурным отелем Берлина. Для его состоятельных гостей это спасение от разрушения снаружи, с его элегантным пиано-баром и изысканным янтарным бренди. Но Лили еврейка, секрет, которого она боится, закончится трагедией для нее и их любимой маленькой девочки.

Единственный выбор Лили — спрятаться у всех на виду, ее сердце учащенно бьется каждый раз, когда офицеры в форме входят в парадный вход отеля Edel. По мере того как Берлин становится все более пугающим местом, Лили умоляет своего мужа помочь укрыть тех, кто в опасности, но Мариус непреклонен: он не будет рисковать жизнями своей жены и дочери. До того дня, когда его призовут на фронт — и он пропадет без вести в бою.

Оставшись на попечении Эдель, убитая горем Лили застывает с улыбкой на лице, обслуживая мужчин, которые убили бы ее в одно мгновение, если бы узнали правду. Она решает, что должна дать отпор, пряча евреев в винном погребе отеля, прежде чем перевезти их в безопасное место. Хотя она охвачена ужасом, это придает ей сил продолжать в том же духе.

Но ее мужество привлекает внимание Сопротивления. То, чего они от нее требуют, невозможно.

Лили защитила свою дочь, прожив жизнь, полную тайн. Может ли она рискнуть всем этим сейчас и подвергнуть своего ребенка опасности ради своей страны?

Абсолютно незабываемая и душераздирающая история о храбрости, любви и самопожертвовании, которая заставит вас перелистывать страницы и тянуться за салфетками. Поклонники"Соловья"и"Книги утраченных имен"будут очарованы этим потрясающим романом.

Принеси это сюда!

БЛАГОДАРНОСТИ

Как всегда, на написание этой книги ушло очень много книг, но — в дополнение к упомянутым выше источникам — есть несколько конкретных названий, которые я хотел бы отметить и порекомендовать, если вы хотите узнать больше о предметах, которые я затронул в"Человеке, которого ей пришлось спасти".

Подробности гражданской войны, включая анекдот, который я вплел в атаку Кристиана на Мадрид: "Дни надежды"Андре Мальро, "Столкновение"Артуро Бареа, "Улей"Камило Хосе Села, "Страх и прогресс"Антонио Касорлы Санчеса, "Посол по особым поручениям"Сэмюэля Хоара, "Холокост в Испании"Пола Престона. За Испанию во время Второй мировой войны:Франко и ГитлерСтэнли Г. Пейна иИспанию во время Второй мировой войныУэйна Х. Боуэна. Для истории Кристиана:"Асы-истребители люфтваффе во Второй мировой войне"Филипа Каплана,"Синие эскадрильи"Хуана Арраеса Серды и Эдуардо Мануэля Хиля Мартинеса и "Нацистский разум"Лоуренса Риса.

А теперь моя личная благодарность. Моим редакторам Харриет и Джесс за организацию такой замечательной совместной работы и за поддержку идеи в первую очередь! Команде Bookouture, о которой подробно рассказывается на следующих страницах. Моим друзьям и семье, которые еще не покинули корабль. Роберту, который по-прежнему с энтузиазмом относится ко всему, что я делаю, — за многие другие исследовательские поездки. И Клэр и Дэниелу, за изучение языков и жизнь в отличных местах.

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ КОМАНДА

Превращение рукописи в книгу требует усилий многих людей. Издательская команда Bookouture хотела бы выразить признательность всем, кто внес свой вклад в эту публикацию.

Аудио

Альба Проко

Коммерческий

Лорен Мориссетт

Ханна Ричмонд

Имоджен Оллпорт

Дизайн обложки

Эйлин Кэри

Данные и анализ

Марк Алдер

Мохаммед Буссури

Редакционная

Джесс Уитлум-Купер

Имоджен Оллпорт

Редактор-копирайтер

Салли Партингтон

Корректор

Лора Кинкейд

Маркетинг

Алекс Кроу

Мелани Прайс

Элеонора Пилчер

Сиара Росни

Martyna Młynarska

Операции и распространение

Рассел Антклифф

Джо Моррис

Киа Тук

Производство

Ханна Снетсингер

Надя Майкл

Публичность

Noelle Holten

Джесс Ридетт

Сара Харди

Права и контракты

Пета Найтингейл

Ричард Кинг

Саида Грэм

Дорогой читатель,

Мы хотели бы привлечь ваше внимание к еще одной странице, рассказывающей о кризисе детского чтения и о том, что мы все можем сделать.

Исследования показали, что чтение ради удовольствия является самым важным фактором, определяющим шансы ребенка на будущую жизнь, — больше, чем семейные обстоятельства, уровень образования родителей или доход. Это улучшает академические результаты, психическое здоровье, благосостояние, коммуникативные навыки, амбиции и счастье.

Число детей, читающих для развлечения, стремительно сокращается. Молодые люди испытывают сильную конкуренцию за свое время, и у тревожно большого числа

Hachette активно сотрудничает со школами, библиотеками и благотворительными организациями по борьбе с неграмотностью, но вот несколько способов, которыми мы все можем привлечь больше читателей:

Чтение детям всего 10 минут в день имеет значение

Не сдавайтесь, если дети не являются постоянными читателями — для них найдутся книги!

Посетите книжные магазины и библиотеки, чтобы получить рекомендации

Поощряйте их слушать аудиокниги

Поддержка школьных библиотек

Дарите книги в качестве подарков

На наших веб-сайтах есть гораздо больше информации о том, как приобщить детей к чтению: www.RaisingReaders.co.uk и www.JoinRaisingReaders.com.

Спасибо за чтение.

Опубликовано издательством Bookouture в 2026 году

Отпечаток Storyfire Ltd.

Дом Кармелиток

Набережная Виктории, 50

Лондон EC4Y 0DZ

www.bookouture.com

Уполномоченным представителем в ЕЭЗ является Hachette Ирландия

Каслкорт-Центр, 8

Дублин 15 D15 XTP3

Ирландия

(электронная почта:[email protected])

Авторское право © Кэтрин Хокин, 2026

Кэтрин Хокин заявила о своем праве называться автором этой работы.

Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в какой-либо поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами, электронными, механическими, копировальными, записывающими или иными, без предварительного письменного разрешения издателей.

Электронная книга ISBN: 978-1-83618-665-6

Эта книга — художественное произведение. В то время как некоторые персонажи и обстоятельства, изображенные автором, основаны на реальных людях и исторических фактах, ссылки на реальных людей, события, учреждения, организации или местности предназначены только для создания ощущения подлинности и используются вымышленно. Все остальные персонажи, все происшествия и диалоги взяты из воображения автора и не должны быть истолкованы как реальные.