Золотой флюгер

Глава 1

Когда сравнивать не с чем — то и выживание в углу покосившегося хлева может показаться жизнью. А сам хлев — домом. Но мне было с чем сравнить.

Пока мы всей семьёй ютились на соломенной подстилке, в конце двора, в добротном рубленом доме, жили иначе — по-человечески. Я подолгу засматривался на тамошних обитателей. На тёплый мерцающий свет лучин, что пробивался сквозь щели вместе с духом печёного хлеба. Мать, замечая мой тяжелеющий взгляд, одёргивала меня. Но, кажется, и она понимала, что надолго сил у неё не хватит. Я быстро взрослел.

— Мы зависим от этих людей! — взывала она ко мне, прижимая к себе. — Подумай обо мне, об отце, о сёстрах!

Меня внутри коробило туда от этих слов. Но я в очередной раз отрывал взгляд от недоступной жизни и шёл, где перегородка из деревянных жердей делила единственный свободный угол хлева на две половины. Мать, отец и три мои сёстры были по одну сторону. А сосед со своей женой и её старыми вредными тётками — по другую. Я не знал истории спора наших семей. Но наверное, каждый прикидывал в уме, насколько просторнее стало бы, не будь этой перегородки и тех, кто за ней. Может, и еды бы нам тогда перепадало больше.

Время от времени копившееся напряжение начинало искрить. Сосед с отцом засекались — и завязывалась драка. Я, поддаваясь внутреннему порыву, постоянно рвался на помощь, но мать останавливала меня. Она боялась. И я уже знал — почему.

Если отец с соседом в пылу драки забывались, те, из дома, прибегали на шум, разнимали их и выгоняли на улицу, оставляя на сутки без еды. Устраивать потасовку в помещении было нельзя. Но обитатели дома опасались не самой драки, а лишь того погрома, который следовал за ней.

Драку-то они как раз любили.

И нередко по праздникам соседа с отцом уводили туда — за дом. Где выставлялись лавки, собирались гости, и на тёсаную столешницу с гулким звоном падали медяки — ставки на победителя.

Тайком от матери я забирался на дерево во дворе. Оттуда открывался вид на реку, часть нашего села и, главное, на пространство за хозяйским домом. Спрятавшись в листве, я с гордостью наблюдал, как бился мой отец.

После таких боёв он возвращался никакой. Выжатый, потрёпанный, с кровоподтёками на голове и заплывшими глазами. Заходил в хлев и падал без сил. Мать долго хлопотала вокруг него, пытаясь облегчить муки. И лишь одно утешало меня тогда — сосед выглядел ничуть не лучше. А на следующий день мы все получали немного больше еды.

Но даже несмотря на такие передряги, каждое утро мой отец вставал первым и отправлялся на обход двора. Свою работу он знал и делал отлично. Пока мать с тётками хлопотали в хлеву, прибирались и собирали яйца для дома, отец проверял цельность изгороди. Осматривал округу. Заглядывал в каждый угол — не начали ли где рыть подкоп лисы. Звал хозяев. Те доили корову, забирали яйца, и вся живность выгонялась на луг перед рекой. Двор пустел. И мы получали свою порцию еды.

Присматривать за всем этим хозяйством было непросто. И мой отец, как старший двора, подходил к делу со всей ответственностью. Я любил наблюдать за ним в такие моменты. И жутко им гордился.

Одного я только не мог понять.

Почему мы ютимся здесь, на птичьих правах, в каком-то чужом углу — вместо того, чтобы уйти и построить свою жизнь так, как считаем нужным? Почему отец, с его-то статью, с такими-то бодцами — терпит?

Бодцы. Надёжное оружие, доставшееся ему от деда. Отец точил их каждое утро о камень у стены, оставаляя на земле мелкую белую пыль. Он берёг их. Он знал им цену. Я смотрел, как отец возвращается с обхода — прямой, с высоко поднятой головой, с тем особым, немигающим взглядом, каким смотрят только те, кто знает своё место в этом мире. И я думал: в нём есть какой-то секрет. Какой-то стержень, которого нет у меня.

И что это — никто не мог мне сказать. Так же, как не у кого раньше не получалось объяснить, почему нельзя засекаться с людьми из дома.

Зато это смог сделать мой сосед. Ценой своей жизни.

За два дня до того рокового дня отцу стали выдавать существенно меньше еды, чем соседу. И мать поникла. Это означало, что скоро будет бой, в котором отцу уготовили проигрыш. Хозяева больше не верили в стойкость её мужа. Хитрые обитатели дома, урезав паёк отцу, подстраховали будущую ставку на соседа.

Это был проигрыш в любом случае. Если отец победит — люди из дома потеряют деньги. А это тоже могло закончиться печально.

Но отец был сосредоточен как никогда. Он решил во что бы то ни стало стоять до конца. Чтобы наглядно показать, что по-прежнему в строю. Терять статус старшего во дворе ему было никак нельзя. Но внутри себя я знал и другой ответ — дело было не в победе.

Мой отец никогда не отступал, он дрался за достоинство, а не за возможность выжить.

И он это сделал.

Наблюдать за боем я не мог — мать, нервничая, всё время ходила рядом, не отпуская меня ни на шаг. А вечером, когда шумы гуляний за домом стихли, отец с соседом, в сопровождении хозяина, ввалились во двор. Мы с матерью осторожно вышли встретить их.

Отец еле стоял на ногах. Пошатываясь, с трудом удерживая окровавленную голову, которая так и норовила завалиться на грудь, он посмотрел на меня озорными глазами победителя.

Сосед, такой же побитый, понуро припал к забору и затих.

Через сиплое дыхание, сквозь стиснутые зубы хозяин источал злобу. Несмотря на все ухищрения, его ставка не сыграла. Собираясь, уже было уходить, он внезапно обернулся — и с досады отвесил проигравшему соседу сильного пинка. Тот, потеряв равновесие, перекатился по пыльной земле и замер.

Но уже через мгновение — к шоку всех присутствующих — сосед с безумными глазами резко вскочил на ноги. Брызгая кровавой слюной, он с жутким хрипом бросился на человека из дома.

Сорвался.

На следующее утро в хлеву стояла тишина. Пока тётки, моя мать и сестры, всю ночь в тревоге не сомкнувшие глаз, дремали, вжавшись в стены, я юркнул через приоткрытые ворота хлева в утреннюю прохладу двора. Отец, прихрамывая, совершал обход. Незаметно прошмыгнув мимо, я вскарабкался на дерево и уставился на пространство за домом, где всю ночь продержали соседа.

Хозяин, морщась от болезненной росписи на лице после вчерашней выходки бойца, с кем-то из своих домочадцев подтащил парализованного страхом виновника к колоде. Голову бедолаги водрузили на пень, и глухой удар тяжёлого топора оборвал его жизнь.

В небо с огородного чучела взметнулись вороны.

Провожая птиц взглядом, я внезапно захотел улететь с ними. Я осознал, что вообще ничего не знаю про ту жизнь, которой живу. В чём секрет отца? Почему он не уйдёт отсюда и не заберёт нас с собой? Зачем он остаётся здесь — и остаётся собой?

В оцепенении слезая с дерева, я встретился с отцовским взглядом. Прочитав всё произошедшее в моих расширенных глазах, он коротким кивком головы отправил меня в хлев.

Тихонько, чтоб не разбудить сестёр и мать, я забился в угол и забылся тревожным сном, пытаясь осознать себя и свою роль в мире.

Почему оно всё так? Куда мы идём? И кто во всём этом — я?

Ответы на все эти вопросы мне ещё только предстояло получить.

***

После того утра перегородка в хлеву была убрана. Отец молча перетащил жерди в сторону, и угол стал нашим — целиком. Под его крыло перешла и семья погибшего соседа. Три его тётки оказались не такими уж вредными, какими представлялись поначалу. А с одной из них мы даже быстро сблизились.

Она, в отличие от всех нас, повидала мир.

Старая, подслеповатая, с вечно растрёпанным видом и шрамом через весь бок, она сидела на бревне под всё тем же дубом и рассказывала о том, до чего мог дотянуться мой взор с вершины. Я же, расположившись на ветке, всматривался в даль и слушал.

— Здание на том высоком берегу — это крепость, — деловито произнесла она однажды, щурясь на дальний холм. — В неё уходят все, когда начинается война. Но нам с тобой туда нельзя.

— Это почему ещё? — возмутился я.

— Для таких, как мы, война — это время, когда любой, кто тебя видит, желает твоей смерти. И ничего кроме гибели нас там не ждёт.

— И чем же это мы хуже других-то, что война страшна только для нас? — с сомнением поинтересовался я.

— Она страшна для всех одинаково. А мы ничем не хуже и не лучше. Просто, когда идёт война — нам нельзя быть там, где есть ещё кто-то.

— И что же делать тогда?

— Бежать. Прятаться. Пока всё не закончится. Так устроен этот мир для нас.

— Какое-то неправильное устройство...

— Ну, измени его, если можешь, — ответила тогда она.

Я почти ничего не понимал из наших разговоров и продолжал засыпать её вопросами. На что она отвечала: "Ответы ты должен искать с высоты".

Я время от времени забирался на самую верхушку дерева и, конечно, никаких ответов там не находил. Лишь ветер, горизонт и дым от печных труб соседних сёл. И я только убеждался, что всё-таки чуть-чуть вредности в старой тётке да есть.

Но слова её запали мне в душу.

"Нам нельзя быть там, где есть ещё кто-то".

Я повторял эту фразу про себя, глядя, как отец совершает свой утренний обход. Как он проверяет изгородь, смотрит на мир тем самым немигающим взглядом. Ведь он-то наверняка не побоится быть там, где есть другие. Может, поэтому он и старший двора?

Тётка говорила о войне. Но я не понимал, какая война может прийти в наш мир. Мы и так жили в постоянной борьбе за еду, за место, за жизнь. Разве этого мало? И тогда я снова забирался на дерево. И снова смотрел вдаль. И снова не находил ответов.

Только ветер, горизонт и дым.

И где-то вдалеке — здание на высоком берегу. Крепость.

***

Война на наши земли пришла летом.

Вереницу людей, тянущуюся из села к берегу в сторону крепости, я заметил с дерева ещё ранним утром. Лишь какое-то время спустя отдалённый колокол огласил небо тревожным звоном, и привычный мир стал стремительно расползаться по швам.

Хозяева выбежали из дома с узлами вещей и метались по двору, то что-то хватая, то откидывая в сторону. Один из них влетел в хлев с верёвкой, которую обычно набрасывал корове на рога, видимо забыв, что вся живность на выпасе. Чертыхнувшись, он сплюнул на землю и бросился за ворота в сторону пастбища.

Я оторопело смотрел на происходящее, пока истошный крик одной из тёток не вывел меня из ступора. Двое из дома схватили её за ноги и пытались затолкать в мешок. Ещё пара носились по двору за моими сёстрами, кричащими от возмущения и испуга. Отец уже накинулся на одного из преследователей, нанося точные удары. В голове у меня что-то щёлкнуло, все запреты слетели, и я сорвался с места.

Но вписаться в драку не успел.

— Да оставьте вы их! Времени нет — переправа закрывается! — раздался сорванный крик хозяина из-за ворот.

Услышав эти слова, люди из дома тут же потеряли к нам интерес, похватали свои узлы и со стеклянными глазами бросились со двора к реке, быстро растворившись в общем потоке убегающих.

Мир опустел. Сначала из него вместе с людьми пропали все звуки привычного быта, а затем загремела канонада пушечных выстрелов.

Мы забились в угол хлева в надежде, что всё это скоро закончится и тогда можно будет покинуть это место. Канонада стихла, и раздался шум голосов за воротами. Сначала показалось, будто это вернувшиеся селяне, и мы с опаской вышли во двор, не зная, что ожидать от них после утренней выходки.

Но из-за забора полетели факелы. Жадными пиявками впиваясь в камышовые крыши строений, они стали пожирать их огнём.

Нас охватила паника.

Но только не отца. Увлекая всех за собой, он бросился к ограде, где был узкий замаскированный лаз, закрытый колючим кустарником.

Оставив позади горящий двор, мы неслись, не разбирая дороги. Воздух заполнили дым и копоть, дышать было тяжело, и тётки стали сдавать. Пока мы с отцом пытались им помочь, сёстры с матерью скрылись в дыму. Бросившись за ними, я потерял всех.

Слыша знакомые голоса, я метался в мареве, пару раз выбегая на людей с факелами. Завидев их, я кидался обратно в дымовую завесу.

Скоро все голоса потонули в треске полыхающего села. Выбившись из сил, я брёл туда, где чувствовал прохладное дуновение.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я вышел к воде, но на ногах держаться уже не было сил. Да и идти было больше некуда — кругом полыхали поля. Плавать я не умел и ранее вообще боялся воды, но сейчас все эти страхи ушли куда-то далеко. И, зайдя в неглубоком месте в заросли камыша, чтоб меня не было видно с берега, я опустился к воде и долго и жадно пил.

Напившись до тошноты, я поднял голову и увидел то, что позволило мне выжить.

Из зарослей камышовых стеблей потёртым носом выглядывала старая лодка, кем-то заботливо пришвартованная подальше от чужих глаз. Её часть была накрыта сверху от дождя выделанной кожей, под которой валялись нехитрые пожитки — в основном тряпки. Перебравшись через борт, я поглубже зарылся в кучу старого тряпья. Стараясь не думать, что будет, если огонь с полей ветром перекинет на заросли камыша, я провалился в беспокойный рваный сон.

***

Пожары полыхали ещё несколько дней. Когда они закончились, стало понятно, что люди с огнём ушли. Но вместе с ними ушёл и весь мир, который я знал.

Когда дым рассеялся, я с трудом смог понять, где раньше находилось моё село. Печные трубы в голом чёрном поле смотрелись до жути нелепо и страшно.

У лодки я провалялся несколько дней, стараясь без необходимости не отдаляться от укрытия. Всё надеялся, что семья выйдет к воде. Когда скудная еда, найденная среди пожитков, закончилась, пришлось отправиться на поиски пищи. Ведомый слепой надеждой встретить хоть кого-то оставшегося в живых, я направился в село.

И встретил. Но совсем не того, кого хотел.

Свой двор я узнал по большой обугленной коряге — всё, что осталось от дуба, с которого я так любил осматривать округу.

Пока я потерянно глядел на пепелище, где ещё недавно жила моя семья, боковое зрение уловило еле заметное движение. Повернув голову, я похолодел от ужаса.

Волоча по земле обрывок цепи, на меня надвигалась здоровая лохматая псина. Немигающий взгляд, нижняя челюсть в тугой слюне подрагивала.

Собака замерла. Мелкая дрожь перебросилась по спине к её задним ногам, и я, отчётливо осознав, что сейчас произойдёт, отскочил в тень обугленной коряги. Вовремя.

Огромным прыжком собака оказалась там, где я стоял мгновение назад. Массивная челюсть клацнула совсем рядом с моей головой. Она начала водить носом по воздуху, ища добычу. Не выдержав напряжения, я сорвался с места и понёсся на обугленные завалы бывшего дома в надежде, что собака туда не полезет. Она тут же понеслась следом.

Перебежав двор, я вскарабкался на остов дома. Псина рвалась ко мне, но на полпути её цепь запуталась. Собака начала остервенелыми рывками сотрясать груду завалов. Я не удержался и стал съезжать вниз, прямо в пасть. После следующего рывка вся груда обломков обвалилась в подвал. Чудом ухватившись за край бревна, я выбрался наверх.

***

У лодки я провёл много дней. Но никто больше со стороны села к воде не приходил. Есть приходилось всё подряд, иначе силы стремительно покидали меня. Пару раз мне было так тяжко перебираться через борт на берег, что подумал: до утра не доживу.

Меня тогда спас мышиный схрон, который попался случайно. Я наткнулся на мышиную кладовую с полевым зерном, которое я там же всё и заглотил. С тех пор я перерыл в поисках еды всю округу, радуясь каждому дню, когда мне удавалось что-то поесть.

После таких изнурительных походов я возвращался в лодку и погружался в сон. Мне часто снился родной хлев. Неожиданно для себя я стал называть его — дом. Он снился мне таким, каким был до войны. Тогда я ещё даже не понимал, что это была не сама война, а всего лишь подготовка к ней.

А потом с осенней прохладой пришли они. Большие толпы с ружьями и кострами встали недалеко от реки. Они странно выглядели, говорили непонятно, и у них были лошади с нелепыми накладными крыльями. Ещё у них была еда. Очень много еды, которая и вынудила меня осторожно приблизиться к ним, несмотря на зудящее в памяти предупреждение, что «нам нельзя быть там, где кто-то есть».

Стараясь держаться вне света факелов и костров, я осторожно крался мимо конной привязи. Стычка с лохматой псиной показала: главное правило — держаться тех мест, где тебя не видят. Для поиска пищи я выбрал стойбище, расположенное от основного лагеря, в стороне. Здесь было меньше людей и света, и была еда.

Лошади были спокойны. Увлечённые надетыми на морду торбами с овсом, они игнорировали меня и, беззаботно обмахиваясь хвостами, аппетитно хрустели зерном. Я выждал, когда смотритель, раздававший корм, отойдёт с ярким факелом от подводы с фуражом, и прошмыгнул под телегу. Через щель в днище я расцарапал мешковину, и из прохудившегося мешка посыпалось зерно. Но набрать его я так и не успел.

Я вообще забыл про него, когда по другую сторону телеги увидел клетку. С моим отцом внутри. Он сидел в немом беспамятстве. И он был один.

Не веря своим глазам, я, перебравшись под другую телегу, стал подкрадываться ближе. Попутно рыскал взглядом в поисках матери и сестёр. Но их нигде не было. И я понял что с отцом. Их действительно больше нет. Нигде.

В голове всё поплыло. Я припал к земле, пытаясь прийти в себя — ноги как будто стали чужими, и, перестав их чувствовать, я заполз под телегу. Из горла просился вопль, который я еле смог сдержать. В груди заклокотала ненависть.

В чувство меня привёл утробный лай собаки. Чужаки привели на поводке здорового пса с висячими ушами и массивной мордой, на которой мокрой тряпкой болтались губы и щеки. Собака увидела клетку и натянула поводок. Окатив отца водой, чужаки выпихнули его наружу и бросили на землю перед псом. Им нужен был бой.

Лёжа на земле, отец открыл глаза, и наши взгляды встретились. Мой — ошарашенный, напуганный, и его — суровый и стойкий. Этим взглядом намертво пригвоздив меня к месту, отец молча поднялся на ноги. Собаку, которая рвалась с поводка, он игнорировал. Тело его напряглось, а взгляд исподлобья заледенел.

Послышались хлопки пробок — в предвкушении веселья чужаки откупорили бутылки и небрежно наполнили кружки. Воздух пронзили запахи паров самогона, пространство будущей арены обставили факелами, и на бочку с тяжёлым звоном попадали монеты.

Я смотрел на бодцы отца. То самое оружие, которое он так берег. Отец был собран и готов.

Под смех и улюлюканье собаку оттащили назад, чтоб дать ей разгон, и спустили с поводка.

Псина рванула с места, взрывая землю тяжёлыми лапами, и в прыжке бросилась в бой. Отец пригнулся в сторону, пропустил слева от себя летящую тушу с разлетающимися в разные стороны брылами и слюной и тут же, забыв о собаке, со всем своим гневным хладнокровием набросился на чужака. От неожиданности тот отступил и заорал, машинально прикрыв ладонью порванное лицо. В попытках отбиться, он окатил отца крепким пойлом из кружки и швырнул в него факел. Вспыхнуло пламя.

Все от неожиданности сделали шаг назад. Рефлекторно, не задумываясь, я выпрыгнул из своего укрытия и бросился на чужаков без разбора, но им было не до меня. Кровь отхлынула от их лиц, так что даже в тёплом свете факела кожа стала казаться синей. Остекленевшие от нарастающего ужаса глаза провожали взглядом огненную фигуру моего отца, который стремительно приближался к какому-то отдалённо стоящему навесу с бочками. Он явно что-то знал про это место.

Двое из охраны открыли по отцу запоздалую беспорядочную стрельбу. Но это уже не могло его остановить. Огненным фениксом он влетел в разрез полога к пирамиде из бочек.

Отовсюду стали раздаваться истошные крики опомнившихся чужаков. Не обращая внимания на мои нападки, они бросились в разные стороны. Одни стал падать, накрывая голову руками, другие попытался скрыться на лошади.

У меня перед глазами возник взгляд отца, которым он удержал меня на месте перед боем. Я рванул обратно под телегу, где этот взгляд приказал мне оставаться, и как чужаки, упал и прижался к земле.

Пространство вокруг вспыхнуло светом, раздался оглушающий взрыв, и поляна подбросила меня вверх.

На ноги я поднялся одним из первых. Подводы надо мной уже не было, она стала частью того крошева обломков, которыми было усеяно всё вокруг. Голова звенела как колокол, но откуда-то издалека всё равно прорывались истошные вопли чужаков, лошадей и сигнальных горнов. Колени мелко дрожали, а земля качалась, как лодка на воде, но идти я мог.

Сквозь пыльный воздух, наполненный запахами гари и палёной плоти, просматривались силуэты пытающихся подняться чужаков, и было понятно, что кто-то из них уже не встанет никогда. В последней надежде они тянули потемневшие от крови руки в сторону факельных огней, тускло пробивающихся сквозь дымовую завесу. Это спешила помощь из основного лагеря. Надо было уходить.

Меня и моего отца они запомнили надолго.

***

Вернувшись к своему нехитрому быту в лодке, я выходил только на поиски еды. Завидев меня у реки, чужаки сразу начинали стрелять. Приближаться вплотную к воде они не решались из-за оскала зубчатых стен крепости, которая могла ответить огнём, поэтому стреляли издалека, наудачу.

Я пытался покинуть берег совсем. После гибели семьи меня здесь вообще ничего не держало. Но, как вскоре выяснилось, чужаки были везде, заполонив собой и пешие, и водные пути, и леса.

После поисков пищи, возвращаясь в лодку, я каждый раз старался заходить в тростник в разных местах, а дальше проходить по воде в зарослях, чтоб не выдать расположение своего убежища.

Но как-то вечером, когда я уже уходил в сон, раздался гром пушек. Совсем рядом послышались всплески воды от падающих ядер. Всё-таки нашли. В ту ночь бьющие по воде снаряды пощекотали мне нервы, но ни один из них своей цели так и не достиг. Когда выстрелы стихли, я ушёл в сон.

Утром я проснулся от сильного удара в дно. Выбравшись из-под тряпья, с удивлением обнаружил, что меня вынесло на другую сторону реки, чуть поодаль от крепости. Видимо, вчерашний обстрел сорвал лодку с места, и течение, подхватив её, протащило через всю реку.

Я сидел на дне лодки и смотрел на громаду крепостных стен, которые теперь возвышались надо мной. И я не знал, радоваться этому или бояться.

Тело ещё помнило вчерашний взрыв. Голова гудела, в ушах звенело, а каждый сустав ныл так, словно его вывернули. Но я был жив. И отец — тоже был жив. Хотя бы в памяти. В том суровом взгляде, который он оставил мне перед тем, как стать огнём.

Течение тащило меня в нескольких шагах от берега по прибрежным камням. Днище было пробито, и вода стремительно поглощала свой трофей.

Наспех выбравшись на берег, я, весь взмокший, проводил лодку обречённым взглядом и поплёлся вдоль крутого обрыва, на вершине которого находилась громада крепости. Мне нужно было найти укрытие от ветра.

Сверху послышался окрик. Задрав голову, я увидел двух людей в проёме крепостной стены. Они указывали на меня и что-то кричали. Бросившись к подножию обрыва, где меня никто бы не смог увидеть со стены, я нащупал взглядом между валунами небольшой проход и юркнул туда.

Пространство за камнями оказалось просторной сухой пещерой.

Это был подарок небес!

По шершавым камням сновали юркие ящерицы и насекомые, на которых я тут же набросился, как дикий кот. Вода была рядом. Ни ветра, ни людей, ни собак, и никаких чужаков с ружьями. Утолив лютый голод до просто голода, я забрался в небольшую нишу между двумя валунами и собрался в комок.

Где-то там, наверху зазвучали раскатистые звуки канонады, под их сбивчивый ритм я и ушёл в сон, где ещё стоял целый и невредимый мой дом, и под летними лучами прогревалась изгородь. А во дворе трудился отец, который всегда, в любой ситуации, прекрасно знал, кто он и зачем живёт. В отличие от меня.

И скоро пошёл снег.

***

Через несколько месяцев отшельничества сны были всё те же. Я дома, с семьёй во дворе. Мы встречаем животных с пастбища. Только овец много, и бегут они быстро, а звук такой, словно они скачут на стальных копытах.

Размыкать глаза, утомлённые вечным поиском съестного, трудно. Но я просыпаюсь. Дымка образов дома исчезла, а вот звук стальных копыт остался и становился всё громче и громче. Я сонно приподнялся и выбрался из сухой травяной подстилки, которую успел насобирать осенью.

Ночью, видимо, опять шёл снег — в грот у выхода намело сугроб. Зима проходила голодно, но я всё ещё был жив.

Странный навязчивый металлический раскатистый стук не прекращался и продолжал нарастать. Внезапно дальняя стена пещеры дрогнула и стала осыпаться обломками.

Онемев от неожиданности, я медленно попятился назад и забился в тёмный угол пещеры рядом с подстилкой. В какой уже раз мой хрупкий мир начинал разрушаться, выбрасывая меня в новую жизнь.

— Проход, братцы! — послышался слабый голос из-за скальной толщи. — Докопались! Доложите старшему! Неси вёдра!

Часть пещерной стены с грохотом обвалилась, поднимая пыль, и в образовавшемся проходе показались четверо людей в запылённых одеждах с кирками в руках. Из глубины тоннеля пахнуло тяжёлым застоялым воздухом. Копатели перебрались через завал из каменного крошева и, осматриваясь, с блаженством задышали полной грудью. Лица их были высушены усталостью, а тела — недоеданием, но глаза горели огнём.

— Не обманули инженеры, — радостно сказал один из них, осторожно осмотрев выход к реке. — Аккурат к воде вышли! И место какое отменное, проход валунами закрыт, что не видать с того берега.

— Дотемна не выходим! — оценил обстановку вошедший следом за четвёркой старший человек с горящим факелом.

— Может, хоть одну ходку сделаем? В литьевом цеху вода, как воздух надобна, — отозвался самый молодой.

— Может, и сделаем, — протянул старший. — Сначала ты побежишь с водицей и на полпути сляжешь от немощи, а опосля мы за тобой, други твои верные, спасать тебя явимся и ляжем там все вместе шагов через сто.

Молодой стушевался.

— Всем отдыхать четверть часа! — скомандовал старший, продолжая осмотр пещеры, и люди стали расслабленно рассаживаться, прислонившись к валунам. — Наберёмся сил, сходим за отрядом и вернёмся. Пока не стемнеет, всё равно не выйдем. Чтоб шпионы про этот ход к воде прознали, нам никак нельзя.

Старший дошёл с осмотром до моей подстилки, набитой между камнями, замер и перевёл взгляд в угол, где, сжавшись, сидел я.

— А ты ещё кто такой? — оторопело спросил он и стал медленно приближаться, подсвечивая меня факелом. Его глаза отбросили блики огня, и сам он взглядом всё больше стал походить на ту лохматую псину, что чуть не сожрала меня на пепелище.

— А ну-ка, иди сюда... — уже каким-то другим голосом приказал старший.

Остальные, заметив меня, вскочили на ноги и так же напряглись. И в их глазах мелькнула тень голодной собаки. Люди стали медленно наступать, отрезая пути. Улыбки пропали с их лиц, и жёсткие теперь излучали гнетущее чувство острой опасности.

Сердце сорвалось в бег. Вслед за ним рванул и я. Рванул со всех ног, прямо через завал в душную темноту прохода. Что эти люди кричали мне в спину, я уже не слышал.

Натыкаясь на стены в чернильной тьме, я шёл на поток чистого воздуха. Когда впереди забрезжил свет, даже перешёл на бег и буквально взлетел по лестнице в какой-то небольшой сруб, сооружённый над входом в тоннель. Мне всё казалось, за мной идут те копатели.

Оттуда я метнулся в просвет проёма на улицу в надежде найти укрытие на берегу. Но это был уже не берег.

Я был в крепости.

На улице находилось очень много людей. Какие-то измождённые, усталые, тронутые голодом и лишениями. Уж я-то точно это мог распознать. Сначала на их лицах появлялось изумление, они оторопело смотрели на меня. После — одни теряли ко мне интерес, а другие, словно опомнившись, менялись в лице и осанке и пытались меня схватить. При этом взгляд их делался диким.

Они не были чужаками. Это были свои. Но почему так происходит, я тогда ещё не понимал.

В голове лишь в очередной раз крутились заверения тётки, где нам не стоит быть. Ещё, помнится, она говорила, что все ответы следует искать с высоты.

Высота. Мне нужно на высоту. Там я точно буду один. Я всегда там был один.

Как я добрался до колокольни, уже и не вспомнить — нёсся по улицам, забегал и выбегал в двери, скрываясь от преследователей. И так оказался на винтовой лестнице, ведущей наверх.

Звонарь испуганно шарахнулся в сторону, когда я вылетел с лестничного пролёта на площадку. Снизу ему кричали: «Держи его!». Пока он не опомнился, я вскарабкался по столбам звонницы на остроконечную четырёхскатную крышу. Под ногами гулко застучала черепица.

Звонарь выглянул снизу и, ругаясь, попытался сбить меня палкой. Я продолжал карабкаться на самый верх. По черепице застучали камни, прилетевшие снизу.

— Крышу да меня не побейте! — крикнул звонарь вниз.

Не желая испытывать судьбу, я дополз до верха и стал взбираться на шпиль звонницы. Люди внизу удивлённо смотрели на меня. Схватившись за пеньковый канат для поднятия флага, я добрался до самого верха и вцепился пальцами в круглый набалдашник спицы. Всё. Здесь меня уже никто не мог достать.

Послышались звуки канонады и тревожный зов горна. Забыв обо мне, люди, стоящие внизу, тут же бросились в разные стороны, как муравьи. Зазвонили колокола. Несколько минут я просто переводил дух, а потом огляделся вокруг.

И получил ответы на все свои вопросы.

С такой высоты я видел мир впервые. Удивительно, как много снега было на горизонте, за полями сражения и в лесу. А в самой крепости и возле неё — нет. Сказалась нехватка воды, и всё, что не превратилось в грязную кашу под ногами, было собрано для питья.

Шёл бой. Со всех сторон в крепость и из неё дымящимися чугунными зёрнами летели ядра, выколачивая пыль из земли и каменных стен. После обстрела чужаки мощными потоками бросались на штурм, но, разбиваясь о крепость, как прибрежная волна, откатывались назад, оставляя на земле холодными брызгами безжизненные тела вперемешку с обломками боевых машин и лохмотьями знамён.

Большинство наших людей сейчас были на городских укреплениях или копошились внизу, подавая наверх всё необходимое. Уставшие, измотанные голодом и холодом, они как будто черпали свои силы из пустоты и с горящими глазами продолжали давать отпор. И этот стойкий взгляд на любой вызов этого мира был мне знаком с детства.

Я внимательно рассмотрел дома в крепости. Здесь было несколько больших каменных зданий. Но большая часть строений — это были сараи и амбары и скученно насаженные осыпающиеся землянки, обитателям которых мой сухой и тёплый угол на подстилке сейчас показался бы роскошным теремом.

Всё это до боли в сердце было похоже на двор. И я почувствовал, как скучал по всему этому.

Массивные ворота, длинная ограда крепостных стен, опасность, таящаяся за ними... И много обитателей, странных, не родных, порой даже враждебных. Но всем им нужна была защита.

Только отца не было рядом, который бы присматривал за всем этим. Но теперь это мой дом и, как я уже понял, всегда им и был. Просто он оказался больше, чем я полагал сначала. И мой дом в опасности, а значит, и присматривать за ним — мне. Так и поступал мой отец.

В этом и был его секрет.

Дом — это не место. Дом — это то, за что ты отвечаешь. И если глядя с высоты, ты видишь эти ответы — ты уже страж.

Боковым зрением я заметил лёгкое движение за крепостной стеной. В скопившемся тумане к ближайшим воротам, как тать, вороватой поступью шла группа чужаков. Глядя на них, я уже чётко осознавал, кто я и зачем здесь. Стараясь не сорваться со шпиля, я развернулся в сторону крадущегося отряда и, указывая в его сторону, чтоб привлечь внимание людей, протяжно и надрывно заорал:

— Чужаки! Чужаки! Чужаки!

***

— Братец, а ты не пушкарь часом? — обратился прохожий к ратнику, отдыхающему на ступени под крепостной стеной. Тот сидел, протянув к жаровне с углями обветренные ладони. Грелся.

— Так и есть, пушкарь, — ратник повернул голову и взглянул на прохожего. — Сам-то откуда будешь?

— В партизанах был. Давеча пришёл с разведкой вашей. Сейчас в стрельцы записан. Ваши сказали, людей надобно. Вот я и тут.

Пушкарь кивком головы пригласил погреться на свободное место рядом с собой.

— Люд надобен. Это верно. Поубавилась нас, — горько отметил он. — А по что пушкарь-то тебе?

— Да всё хотел спросить вашего брата, как вы так в туман-то атакуете? — стрелец присел рядом. — Сказывают, мол, что ваш брат чуть ли не с закрытыми глазами прицельным огнём поляков клал. Да в такие туманы, что ничего и не видать-то было.

— Верно говорят, — пушкарь подбросил угля в жаровню. — Кочетка на спице видишь? — он указал на шпиль звонницы, на вершине которого застыла фигура нахохлившейся чёрной птицы.

Стрелец всмотрелся в указанную сторону. В это время птица приподнялась на ногах, сделала пару махов крыльями, после чего опять вобрала голову в плечи и присела, стуча бодцами по спице.

— Батюшки! Да он никак живой?! — подивился стрелец. — Это не с него ли слух пошёл, что смоленский люд своих курей на шпилях держит да посевным зерном кормит?

— Курей не кормим, — вздохнул пушкарь и добавил, — да и где их взять-то, кур этих? Поели всех давно. Так что только ему и полагается и шпиль, и зерно.

— А по стрельбе нашей так скажу, — продолжил он, — туман неровно по земле стелется, и с большой высоты просветы хорошо видать. Поляки как выйдут, так кочеток наш со шпиля их и приметит. А как приметит, аккурат в ту самую сторону разворачивается и голосит на весь окрест. Стало быть, в этом направлении пушки и надо на линию ставить да стрелять. А как пристреляемся, так там и ляху деваться некуда. Лишь в сторону с линии огня пойдёт — так и кочеток туда же поворачивается. Только успевай фитиль прикладывать да ядра подносить.

— Эва оно как, — стрелец аж присвистнул. — И откуда же он взялся-то такой?

— Вестимо откуда. С того берега. Как летом-то про ляхов прознали, что идут на нас, так воевода велел весь посад вокруг Смоленска выжечь. Шестьдесят сотен домов огню скормили, чтобы сподручней врагов бить было, да укрытий им не оставлять. Весь люд посадский в крепость перешёл. Но не все успели скот и птицу забрать, видать, и наш кочеток там остался. Говорят, по осени, как противник за рекой встал, так все достать его хотели, палили по нему, как в белый свет. После чего его в заброшенной лодке к нашему берегу-то и прибило. Сначала не видать его было, а потом отряд в прокопах его встретил, когда к Днепру ходы копал. Брешут ещё, будто до сожжения посада белым кочеток был.

— Да ну?! — стрелец удивлённо повёл плечами.

— Но то брехня, — махнул рукой пушкарь, остужая его пыл. — Боярский это петух. Обычай есть такой, когда барин молодым из села на свадьбу чёрного кочетка с курочкой жалует. Стало быть, он из такого роду-племени — черно-породного. Потому и выжить смог, что не видать его почти на земле-то выжженной да вытоптанной. Тогда как всю остальную птицу приметную давно зверь поел, и лях пострелял.

— Да... — восхищённо протянул стрелец. — А кочеток-то, выходит так, что золотой. Даром что чёрен, как смоль, а так-то, цены ему нет.

— Как есть золотой! В огне посадском отлит. Посему и зерном золотым кормлен, коего и себе не кладём. Самое дорогое даём, что имеем — хлеб.