Зимний свет

Часть 1. Глава 1

Ветер с Траве забирался под ворот, сырой и по-осеннему злой, пахнущий тиной, просмоленным деревом и дохлой рыбой. Он шевелил солому на мостовой, задувал в щели ставен и гасил последнее тепло, какое ещё помнил Любек в это предзимье. Серые тучи висели так низко, что дым из труб не поднимался, а стелился по крышам, смешиваясь с моросью. В порту стучали топоры, скрипели тали, перекликались грузчики, но во всём этом движении чуялась уже лихорадочная спешка: закрыть навигацию, уйти в последний рейс до льдов, закупориться по домам до весны.

Альдрик сидел в таверне «Старый Шкипер», в углу, спиной к стене. Он занял это место за час до полудня и не собирался уступать его никому. Перед ним стояла кружка с остатками дешёвого эля – кислого, мутного, как болотная вода. Он не пил, просто держал её в ладони, глядя мимо закопчённых балок в никуда.

Огонь в очаге чадил, бросал на лица посетителей красноватые отсветы. У стойки трое шкиперов спорили о ценах на зерно в Брюгге. Двое подвыпивших матросов резались в кости, ругаясь на смеси фламандского и датского. Никто не смотрел на одинокого человека в углу, и это было именно то, чего Альдрик хотел.

На вид ему было лет тридцать пять. Может, сорок. Лицо – из тех, на которых возраст не проступает явно, а скорее угадывается по складкам у рта и тусклому блеску в глазах. Светлые волосы, давно не видавшие гребня, падали на лоб. Шрам над левой бровью, старый, побелевший. Недельная щетина, тронутая сединой у скул. Одет он был в поношенный котт из тёмной шерсти, заштопанный на локтях так часто, что заплаты уже лежали на заплатах. Плащ, переброшенный через плечо, знавал лучшие дни. Выцветший, с прорехой у подола, зашитой суровой ниткой явно мужской, неумелой рукой. Но меч, прислонённый к лавке, был хорош: простое перекрестье, кожаная обмотка рукояти, потемневшая от пота, но клинок длинный, прямой, боевой, не тот ширпотреб, что впаривают новобранцам.

Больше при нём ничего ценного не было. Ни кошеля с серебром, последние монеты ушли утром за эль и овсяную лепёшку. Ни перстня, ни цепи. На поясе, кроме меча, только пустая сумка из вытертой телячьей кожи, закрытая на костяную пуговицу – единственная вещь, оставшаяся от прежней жизни и годная лишь для того, чтобы носить в ней огниво и трут.

Он допил эль. Тот оставлял на языке металлический привкус. Хотелось ещё, но тратить последнее на вторую кружку было глупо. Альдрик прикрыл глаза, прислушиваясь к шуму дождя за окном. В теле была та особенная пустота, какая бывает у человека, который месяц ничего не делал, кроме как пил и ждал. Ждал контракта. Ждал перемены погоды. Ждал знака. Или просто ждал, пока всё кончится.

Дверь таверны отворилась, впуская порцию сырого холода и крупного мужчину в добротном купеческом плаще. Тот остановился на пороге, отряхивая капли с широкополой шляпы, оглядел помещение прищуренным взглядом. Цепким, как у человека, привыкшего быстро считать прибыль и убытки. Шкиперы у стойки обернулись, оценили гостя и вернулись к разговору. Купец снял перчатки, сунул их за пояс и решительно направился прямо к углу Альдрика.

— Говорят, ты ищешь работу, — произнёс он, садясь на лавку напротив. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. Речь на средненижненемецком, чистая, без примеси. Значит, свой, из имперских земель.

Альдрик медленно поднял глаза. Купец был немолод, лет пятидесяти, с красноватым от холода и вина лицом, с мясистым носом и аккуратно подстриженной бородой. Одежда выдавала достаток, но без излишеств: тонкое сукно, серебряная пряжка, крепкие сапоги. Взгляд настороженный, но не враждебный.

— Кто говорит? — спросил Альдрик.

— Герлоф из Бремена, торгую шерстью и железом. Мне нужен человек с мечом. Прямо сейчас. Завтра я выхожу в море.

— Куда?

— Норвегия. Тёнсберг, потом дальше, вглубь страны. Лесные бонды задолжали мне за товар. Я иду за расчётом. Дороги там, сам знаешь какие. Местные, тоже знаешь какие. Мне нужны люди, которые не побегут при виде десятка косматых парней с топорами.

Купец понизил голос, бросив быстрый взгляд на зал. Альдрик молчал, вертя в руке пустую кружку.

— Плачу серебром, — продолжил Герлоф. — Три марки сейчас, ещё семь по возвращении. Кормёжка моя. Контракт до весны.

Цена была хорошая. Слишком хорошая для простого сопровождения. Это означало одно: купец ждал серьёзных неприятностей. Впрочем, Альдрика это не пугало. Неприятности – его ремесло.

— У тебя есть ещё люди? — спросил он.

— Пока нет. Был один норвежец, Ранульвом звать. Старик, но бывший хускарл, знает тамошние леса. Остальные – слуги, носильщики. Проводника найму на месте. Ты, значит, первый. А времени у меня нет, корабль готов, груз в трюме. Говори сейчас.

Альдрик поставил кружку на стол. Оценил купца ещё раз. Герлоф не врал. Такие, как он, вообще редко врут. Они торгуются, жмутся, но нанимают на дело, которое реально опасно, и платят, потому что иначе никто не пойдёт.

— Я был в Норвегии, — сказал Альдрик. — В портах. Дальше не заходил.

— Значит, посмотришь, какова она без портов, — усмехнулся Герлоф. — Ты немец?

— Родом из-под Мюнстера.

— Военная выправка. Где служил?

— Там и здесь. Гарнизоны, охрана обозов. Два года в Дании. Говорю на нижненемецком, понимаю датский, норвежский обрывками.

Герлоф удовлетворённо кивнул. Он смотрел не на потёртую одежду, а на меч и на то, как сидел наёмник. Спокойно, расслабленно, но с готовностью вскочить в любой момент. Так сидят люди, которые бывали в переделках и выбирались из них живыми.

— Хорошо. Три марки, задаток сейчас. Остальное, как вернёмся. По рукам?

Альдрик посмотрел в окно. Стекло было мутное, затянутое бычьим пузырём, но даже сквозь него было видно, как косо летит дождь, как мотает мачты у причалов, как низко висит над миром свинцовое небо. Он подумал, что другого предложения не будет. Что завтра у него кончится всё, даже этот эль, даже этот угол в таверне. Что зима в Любеке без работы – это холодная смерть в канаве.

— По рукам, — сказал он.

Герлоф вынул из поясного кошеля три серебряные монеты и положил на стол. Альдрик взял одну, подкинул на ладони, проверил на вес, сунул за пазуху. Остальные спрятал в кошель на поясе. Впервые за неделю там что-то звенело.

— Корабль «Святой Эгидий», у восточного причала. Отлив – за час до рассвета. Не опаздывай.

Купец поднялся, кивнул и вышел, снова впустив в таверну сырой, тяжёлый воздух. Альдрик остался сидеть, глядя на пустую кружку. Потом подозвал трактирщика и заказал тушёную капусту с салом и ещё эля. Не кислого, а нормального.

Он не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только тупую, привычную готовность двигаться дальше.

Глава 2

Отлив.

«Святой Эгидий» стоял у восточного причала, вжавшись в илистое ложе, кнорр на сорок бочек, пузатый, низко сидящий, с единственной мачтой и облупленным носовым украшением, изображавшим не то змея, не то рыбу. Альдрик явился затемно. Причал скрипел под сапогами, доски были мокры и скользки. У сходней чадил фонарь, и в его жёлтом свете метались фигуры грузчиков, таскавших в трюм последние тюки.

Герлоф стоял на корме, кричал что-то шкиперу. Увидел Альдрика, кивнул отрывисто, пальцем показал на нос. Там, мол, твоё место. И отвернулся.

Наёмник поднялся по сходням. Палуба под ногой ходила ходуном даже в спокойной воде. Пахло смолой, мокрой овчиной, трюмной затхлостью и ещё чем-то кислым. Не то квашеной капустой, не то старым сыром. Вдоль бортов лежали мотки пенькового каната, запасные вёсла, бочки с пресной водой. На корме, деревянный настил под тентом, там же рулевое весло. На носу, приземистый брус с железным кольцом для швартовки. Рядом с этим брусом на перевёрнутом бочонке уже сидел человек.

Старик. На первый взгляд ему было под шестьдесят, но спина прямая, плечи под плащом угадывались тяжёлые, как у мясника. Седые волосы забраны в хвост на затылке. Борода короткая, жёсткая, с проседью по углам рта. Плащ из толстой некрашеной шерсти, под ним, видавшая виды кольчуга с потускневшими кольцами, стянутая на поясе кожаным ремнём. На коленях лежал топор. Не боевой, рабочий, но лезвие блестело свежей заточкой. У ног стоял кожаный мешок, перевязанный бечёвкой.

Альдрик сел рядом, положил меч на колени. Старик покосился на клинок, на плащ, на лицо. Потом сплюнул за борт и сказал негромко, с сильным акцентом, выковыривая слова из нижненемецкого как рыбьи кости:

— Ты тот второй? Герлоф сказал ты немец.

— Да.

— Я Ранульв. Из-под Осло. С хускарлов я. Служил у ярла, потом в Бергене, потом тут и там. А ты?

Альдрик помедлил.

— Альдрик. Из Мюнстера. Гарнизоны, обозы, Дания.

— Дания, — повторил Ранульв и снова сплюнул. — Знаю Данию. Там мы с ярлом, — сказал он и осёкся, будто вспомнил что-то не для чужих ушей. Пожевал губами. — Ладно. Идём на север. Ты север знаешь?

— Тёнсберг. Дальше – нет.

— Узнаешь.

Ранульв отвернулся, глядя, как грузчики катят по сходням последнюю бочку. Где-то в трюме гулко стукнуло, матрос выругался по-норвежски. С берега донёсся крик петуха. Небо на востоке начало сереть.

Снялись, когда рассвело настолько, чтобы различить фарватер. Матросы – пятеро, все норвежцы, молчаливые, с обветренными лицами, выбрали якорь, поставили парус. Кнорр выполз из гавани на вёслах, ловя слабый попутный ветер. Парус намок, отяжелел, хлопнул один раз, набирая воздух, и потянул. Берег стал отодвигаться. Шпили Любека, сперва кирха Святой Марии, потом башня Хольстентор, истаяли в серой мороси.

К вечеру берега не было видно ни с какой стороны.

Начался быт. Тот самый, который не опишешь словом «трудно». Его надо прочувствовать кожей.

Спали в трюме, на тюках с грузом. Трюм был низкий, сидя задеваешь головой палубные доски. Пахло в нём, как в брюхе дохлой скотины: шерсть, кожа, рыба, что-то подгнившее в углу, человеческий пот. Спали не раздеваясь, в плащах, привалившись к борту. Крысы шуршали в тюках. Волны били в обшивку с мерным, сводящим с ума ритмом.

На второй день Альдрик перестал чувствовать пальцы ног. Холод шёл не от ветра, от воды. Море дышало стужей сквозь доски, и никакой плащ не спасал. Он сидел на носу, закутавшись до глаз, и смотрел, как серая вода уходит в серое небо. Горизонт исчез. Мир стал состоять из мокрой палубы, скрипа мачты, солёной мороси на губах и бесконечного ожидания.

Еду давали раз в день. Разваренные зёрна с кусочком солонины, иногда сухарь. Вода в бочонке на носу отдавала деревом. Альдрик пил медленно, маленькими глотками, зная, что это надолго.

Ранульв оказался неразговорчив, но и не молчун. Он говорил не для того, чтобы заполнить тишину, а когда было что сказать. И слушал, кажется, больше, чем показывал.

— Ты откуда меч такой взял? — спросил он на третий день.

— Оттуда, — сказал Альдрик и пожал плечами.

— Хорошая сталь. Франкская?

— Может. Не знаю. Достался.

Ранульв кивнул и больше не спрашивал.

На четвёртый день, когда ветер стих и кнорр обмяк на плоской воде, как дохлый тюлень, норвежец достал из мешка трубку. Долго набивал её чем-то тёмным, похожим на сушёный мох. Закурил. Дым пошёл едкий, пахнущий торфом. Ранульв затянулся, прикрыл глаза.

— Ты про лес слышал? — спросил он вдруг.

— Какой лес.

— Норвежский. Настоящий. Не тот, что у воды. Тот – дальше. Где дорог нет. Там люди другие живут.

— Чем другие?

— У них в каждом ручье дух сидит. В каждом камне тролль. Про священника слышали раз в год, а то и реже. Лес для них – стена. За стеной, другое всё. Другие правила.

Альдрик промолчал. Ранульв выдохнул дым, посмотрел, как тот тает в сыром воздухе.

— Есть места, куда наши не ходят. Ну, бонды тамошние ходят, а пришлые не ходят. Говорят, там люди в лесу живут. Не как мы. Как тени.

— Лесные люди?

— Называй как хочешь. Я не видел. Но старики говорили. В неурожайный год они выходят. Меняют шкуры на муку, а потом уходят обратно. С ними не говорят.

Ранульв затянулся ещё раз и протянул трубку Альдрику. Тот взял. Дым был горький, царапал горло.

— А ты веришь? — спросил Альдрик.

— Я – нет. — ответил Ранульв и забрал трубку. — Но это не важно. Важно, что они верят. А кто верит, тот видит. Или ему кажется. А разница, — сказал он и покрутил трубку в пальцах, — невелика.

На пятый день ударил шторм.

Он пришёл неожиданно, как всегда приходит осенняя буря на Балтике. Ветер засвистел в вантах, парус рванулся, мачта застонала. Шкипер заорал. Матросы кинулись убирать парус, но мокрая ткань не слушалась, билась, как живая. Кнорр завалился на левый борт, зачерпнул воду планширом.

Альдрик и Ранульв сидели на носу, держась за канаты. В лицо летела пена, ледяная, обжигающая. Корабль то взлетал на гребень, то проваливался в яму между волнами. Трюм наполнился грохотом, что-то сорвалось с креплений, покатилось, ударилось в борт. Герлоф, вцепившись в кормовой поручень, орал на шкипера. Тот не слушал, работал рулевым веслом, пытаясь держать нос к волне.

Один из матросов поскользнулся на мокрой палубе, упал, его потащило к борту. Ранульв поймал его за ногу, дёрнул обратно, прижал к мачте. Норвежец даже не запыхался.

Буря ушла к полуночи. Так же внезапно, как началась. Ветер стих, волны улеглись, и в тишине стало слышно, как скрипит мачта и кашляют промокшие матросы. Луна вышла из-за туч, залила палубу бледным, неживым светом. Море вокруг было чёрное, маслянистое, с белыми гребнями, уходящими в темноту.

Утром считали потери. Два тюка с сукном сорвало за борт. Бочонок с мукой разбило, мука размокла в трюмной воде, превратилась в серое тесто, в котором уже копошились крысы. Ещё один тюк пропитался водой насквозь — шерсть внутри сбилась в войлок. Герлоф стоял над этим, выпрямившись, лицо красное, жилы на шее вздуты.

— Где крепили?! — орал он на шкипера. — Я тебе платил за что?! За то, чтобы ты груз угробил?!

Шкипер, жилистый, седой, с бельмом на левом глазу, молчал, ждал, пока купец выдохнется.

— Это море, хозяин, — сказал он спокойно. — Море взяло своё. Радуйся, что людей не взяло.

— Ты мне про море не рассказывай! Ты мне груз доставь!

— Доставлю, что осталось. Остальное спишешь.

Герлоф плюнул на палубу, резко развернулся и ушёл на корму, под тент. До самого вечера оттуда не доносилось ни звука.

Ночью Ранульв и Альдрик сидели на носу, грели руки над глиняной плошкой с углями. Единственным теплом на всём корабле. Вокруг была тьма, только где-то далеко-далеко, на самом краю моря, мерцала одинокая звезда.

— Холодно будет в лесу, — сказал Ранульв негромко. — Ещё холодней, чем здесь.

— Ты там бывал?

— Давно. В молодости. С ярлом на охоту ходили. Места глухие. Снег по пояс. Но лес держит тепло лучше, чем море. Если знать, где ночевать.

— А ты знаешь где?

Ранульв хмыкнул, долго молчал. Потом пошевелил угли, выбил трубочку о борт и сказал:

— Тогда знал. Сейчас посмотрим.

Он закутался в плащ и закрыл глаза. Альдрик остался сидеть, глядя, как угли в плошке гаснут один за другим, превращаясь в серый пепел. Море дышало ровно, спокойно. Казалось, что оно затаилось.