Жизни, достойные быть рассказанными

Post mortem

1.

Мистер Джозеф Кайни появился в Дейнитоне в холодный ветреный день. Он пришел с железнодорожной станции следом за телегой, тяжело груженой ящиками, корзинами и саквояжами непривычной формы. Щедро расплатившись с возчиком и сложив багаж в гостиной трактира «Седло и стремя», мистер Кайни с аппетитом отобедал, любезно пригласил хозяйку заведения - миссис Суонсон – на бокал шерри и расспросил ее о сдающихся внаем лавках и домах.

Прельщенная блеснувшим шиллингом, миссис Суонсон с радостью составила компанию гостю (благо постоянные посетители еще не начали собираться, и Милли не требовалась помощь в распивочной) и подробно рассказала мистеру Кайни – джентльмену любезному и вежливому, в отличие от торговцев, сезонных рабочих и моряков - завсегдатаев «Седла и стремени», - и о выставленном на торги магазине разорившегося Брауни Скиннера, и о закрывшейся табачной лавочке старенькой миссис Грин, и о пустующем доме бедняжки Элис Кристоу, ну той, что в запрошлом годе померла.

- Хорош ли дом, уважаемая миссис Суонсон? – мистер Кайни подлил хозяйке шерри.

- Да дом-то таков, что лучше и не надо! В три этажа, и сад прекрасный – с газонами да вазонами, и ручей с водопадом на задах имеется.

- Почему же дом пустует? Или наследники и сами не живут, и продавать не хотят?

- Да не было у малышки Элис ни родни, ни наследников. Деньги ее и дом к городу отошли. Вы не подумайте чего, она сама в завещании так распорядилась. Очень печалилась перед тем, как на континент в лечебницу уехать. Видно, чуяла, что родных краев не увидит больше. Так оно и сталось.

- А что, городу дом мисс Кристоу не нужен?

- Да как же не надобен! Поначалу все обрадовались очень, по совету викария школу для бедных детишек открыли. Уж и мебель купили, и тетрадки с книжками. Да только через месяц вся учеба и кончилась.

- Отчего же?

- Так мисс Элис на уроки приходить стала. Садилась на задней парте. И ладно тихо сидела, так нет же. Как викарий что спросит, вскакивает поперед всех и на доске ответ пишет. Да так бойко, ровно по книжке назубок выучила. Пастор-то наш уж и молебны проводил, и в Лондон писал, совета спрашивал - уж не знаю, что ему насоветовали, - только мисс Элис никуда не девается. Вот и пришлось школу закрыть.

- А после этого дом так и пустует?

- Да хотели было клуб дамский сделать, но мисс Элис и туда являлась. То с вышиванием придет, то на концерт. Я вам правду скажу, мистер Кайни, сама не из пугливых буду, но как однажды шла мимо, увидала своими глазами бедняжку с альбомом да красками возле окошка – так по той улице больше ни ногой.

- И давно клуб закрылся?

- Да уж скоро год будет… А вы, мистер Кайни… ох, не мое это дело… уж не думаете ли вы этот проклятый дом купить?

- Купить пока, полагаю, не смогу, а арендовать – отчего же нет.

- А как же мисс Кристоу?

- Думаю, мы с ней поладим.

- Вы, случаем, не похоронную контору открыть желаете? Другого на ум, простите, не пришло.

- Нет, миссис Суонсон. Фотографическое ателье.

- Да к вам же никто не пойдет.

- Отчего же?

- Народ у нас небогатый. Фотографии эти – баловство одно, а стоят немало. Да и побоятся привидения.

- Не беспокойтесь, миссис Суонсон. Это моя забота. Как-нибудь справлюсь. Так где мне про дом мисс Кристоу разузнать?

- В нотариальной конторе «Майлз и сын». От моего заведения прямо вверх по улице, а на перекрестке налево. Третий дом от угла. Бумаги-то все у мистера Майлза хранятся. А уж он вам все подробно обскажет: в совет идти или к судье.

- Благодарю вас. Вы не будете против, если мой багаж пока останется здесь?

Свою просьбу мистер Кайни подкрепил еще одним шиллингом, потому и получил не только полное согласие, но и клятвенные заверения, что к вещам никто не притронется до возвращения хозяина.

Неизвестно, пытался ли мистер Майлз отговорить мистера Кайни или, напротив, обрадовался предложению арендовать пустующий и, следственно, ветшающий дом вместе с призраком мисс Кристоу, но только уже на следующий день мистер Кайни переехал в особняк, а через две недели открыл на первом этаже фотографическую студию.

Поначалу обитатели Дейнитона отнеслись к новомодному изобретению со свойственным жителям небольших городков скептицизмом: непонятное оно – то ли научная новинка, то ли колдовство, не к ночи будь сказано, и стоит наверняка кучу денег, да и не нужное совсем. Но вскоре у мистера Суонсона скончалась горячо любимая тетушка, и супруга (памятуя щедрые чаевые и деликатное обхождение Джозефа Кайни) уговорила мужа посетить фотографическое ателье вместе с покойницей.

Тетушка на портрете вышла как живая: подпорки не видать («а ведь мастер Джозеф целых три ставил – сама видела»), взгляд разумный («вы сами помните, тетушка еще при жизни, ну, после удара, - не в себе была»), лицо свежее («а уж красок, красок-то у него, что у актерки какой!»).

Посетители «Седла и стремени» слушали восторженные речи миссис Суонсон, разглядывали семейный портрет – и впрямь прекрасный, - вечерами рассказывали домашним про столичную новинку, советовались с женами, доставали из шкафов парадные платья, пересчитывали отложенное «на черный день», а наутро шли в фотографическую студию спросить уважаемого мастера Джозефа, можно ли записаться на сеанс.

Успеху заведения в немалой степени способствовало и то, что мистер Кайни не отказывал никому, сообразуясь при назначении цены с положением и толщиной кошелька клиента, с жителей окрестных деревень частенько брал плату продуктами или – бывало и такое – не брал вовсе.

Мисс Кристоу время от времени появлялась в ателье, но вела себя смирно: стояла за спиной Джозефа Кайни, наблюдая за сидящими и стоящими в парадных позах, одетыми в лучшие наряды жителей Дейнитона. Лишь когда снимали покойных, особенно детишек или молодых девиц, подходила ближе, касалась полупрозрачной ручкой плеча умершего, словно подбадривала.

Мистер Кайни с вежливым полупоклоном просил юную леди отойти, не мешать фотографированию – делу сложному, требующему терпения и выдержки от всех участников, и она покорно перебиралась на привычное место – за спиной мастера.

Посетителей фотографического ателье, конечно, разбирало любопытство: как мастер Джозеф уживается с бедняжкой Элис, но расспрашивать о таком было неловко, а сам мистер Кайни ничего не говорил, даже за бокалом шерри в «Седле и стремени».

В Дейнитоне к мастеру относились уважительно, трактирные завсегдатаи частенько выставляли ему – за компанию – традиционные полпинты (больше из вежливости, потому как мистер Кайни придерживался умеренных привычек и пиво не жаловал), но за спиной, бывало, шептались. Откуда, мол, у простого человека столько денег, чтобы и дом Элис Кристоу арендовать, и фотографические материалы из самой столицы заказывать, и бедняков за бесплатно снимать. Кто думал, что мастер Джозеф из богатеев будет, а дело фотографическое завел для развлечения. Другие говорили, что дурак он просто, а не мастер, и студия его невдолге разорится. А некоторые, памятуя, как мистеру Кайни удалось призрак Элис приструнить, совсем несусветное сочиняли: дескать, с нечистым он водится, колдовством занимается, пластинками своими души человеческие ворует и в черном ящике прячет, вот и в церковь не ходит. Но таких было немного, да и смеялись над ними.

Мистер Кайни, не ведавший об этих разговорах (да и миссис Суонсон у себя в распивочной глупостей говорить не позволяла), жил спокойно: каждое утро спускался в фотографическую студию, принимал клиентов. По вечерам работал в лаборатории с негативами, а после прогуливался по улицам Дейнитона или заходил в «Седло и стремя».

Слухи о его колдовской натуре утихли после того, как викарий – человек просвещенный, знакомый с научными новинками, - явился в ателье вместе с учениками воскресной школы и попросил мастера Джозефа сделать групповой снимок в саду. Мистер Кайни живописно рассадил вокруг почтенного служителя церкви младших детишек, расставил позади ребят постарше, а умерших от воспаления легких близнецов Браунов разместил в самой середине.

Памятный снимок удался на славу, а уж Джок и Рэймонд Брауны получились чуть не лучше всех.

2.

Женщина в сером платье и серых башмаках пришла в фотографическую студию в серый, дождливый день. Светлые, почти пепельные волосы и бледное лицо делали ее похожей на мышку или воробышка.

Переминаясь на придверном коврике, на который тут же натекла вода с грубых башмаков, женщина почтительно приветствовала мистера Кайни и спросила:

- Господин мастер, можете ли вы сделать портрет мой, с дочками?

- Конечно, сударыня. А где дочки?

- Я, мастер, побоялась сразу с ними входить. Вдруг да откажете. Вы не подумайте, мне есть чем заплатить. Этого ведь хватит? – женщина достала из кармана грязный платок, развязала, высыпала на ладонь горку монет.

Мистер Кайни посмотрел на жалкое сокровище (единственный шиллинг смотрелся среди медяков как королева, заглянувшая на деревенскую свадьбу), вздохнул.

- Заберите ваши деньги. И скорей ведите девочек внутрь. На улице холодно. Полагаю, одеты они не теплее вас.

- Они не замерзнут. Больше нет, - женщина моргнула, опустила голову.

- Пойдемте вместе, сударыня, - мистер Кайни бережно взял женщину под руку. – Я вам помогу.

По тяжелой портьере, прикрывавшей дверной проем, ведущий в студию, разлилось серебристое сияние. Возле входа возникла Элис: поначалу прозрачная, еле видимая, девушка становилась все явственней, оплотневала. Отделанный белым кружевом воротничок, лента в волосах, мертвенно-бледное лицо и кисти рук резко, как на негативе, выделялись на тяжелой черной ткани.

- Мисс Кристоу, окажите любезность, подберите приличествующие случаю платья для дамы и девочек. В нарядах вы понимаете больше меня.

Элис кивнула и исчезла.

Когда мистер Кайни и серая женщина вернулись в студию с девочками, Элис стояла возле открытого шкафа.

- Ой, да не надо бы, мастер. Вдруг дочки мои ваши наряды попачкают. Да и я сама, пока с деревни шла…

- Не беспокойтесь об этом, сударыня. Мисс Кристоу, что вы выбрали?

Призрак указала на скромное темно-синее платье, затем, двигаясь так, будто шла по полу, но не касаясь его ногами, переместилась к другому шкафу, нетерпеливо стукнула рукой по дверце. Мистер Кайни открыл шкаф. Элис, «пройдя» еще несколько шагов, остановилась возле двух светло-бежевых платьиц с кружевами по вороту и манжетам и вышитыми на корсажах незабудками.

- Ох, да какие ж наряды королевские! Нам в таких щеголять негоже.

- Это памятная фотография, сударыня. На долгие годы. Пройдите в гардеробную, переоденьтесь. А я займусь девочками.

Мистер Кайни нарядил, причесал и подкрасил девочек, усадил их в удобные кресла, придал телам естественные позы, а мать все не выходила из гардеробной.

Мастер Джозеф обеспокоился, не случилось ли чего. Несчастная женщина проделала такой длинный путь, утомилась, вероятно, с самого утра не ела. Могло сказаться и огорчение от смерти дочерей, и страх простой крестьянки перед фотографическим аппаратом. Вдруг бедняжке стало нехорошо и ей требуется помощь?

Пока мистер Кайни колебался, войти ли в гардеробную к, возможно, неодетой даме, пренебрегши скромностью, или еще подождать, женщина вышла в студию.

- Вы уж простите, мастер, задержалась я. Непривычная к таким нарядам. Корсетов отродясь не носила. Если б не ваша милая барышня, уж не знаю, как справилась бы. Спасибо ей, - женщина поклонилась призрачной Элис.

Мистер Кайни не мог не заметить, что клиентка сменила не только наряд, но и прическу: волосы были гладко зачесаны надо лбом, на висках уложены «валиками» (верно, тоже мисс Кристоу показала). Вот только узел из локонов на затылке вышел несколько неаккуратным. Ну да ничего, мастер поставит женщину так, что на фотографии этого не будет заметно.

- Прекрасно выглядите, сударыня. В самый раз для парадной фотографии. И новая прическа вам очень к лицу. А теперь, прошу вас, пройдите сюда, встаньте за креслами. Руку, пожалуйста, положите сюда. Вот так. Очень хорошо.

Элис, следуя своей, Бог весть отчего придуманной традиции, коснулась плеча женщины, потом погладила девочек по волосам и заняла место за спиной мастера.

О том, что клиентка не назвала ни своего имени, ни родной деревни, мистер Кайни вспомнил только к вечеру, работая в лаборатории. Мисс Кристоу, увы, ничем не могла помочь мастеру: призрак был лишен дара речи, да и писать не мог - бесплотная рука не удержала бы пера. Общаться же при посредстве медиума мисс Кристоу с негодованием отказывалась, даже и найдись в Дейнитоне достойный доверия спирит.

Джозер Кайни в работе предпочитал методу мистера Талбота, куда менее известного, чем господин Дагер, но мастеру удалось достигнуть в печатании с негативов такого совершенства, что его фотографические снимки ничуть не уступали, а нередко и превосходили дагерротипы по четкости. Но сегодня, огорченный несвойственной ему рассеянностью, мистер Кайни испортил несколько отпечатков и, огорченно смахнув их со стола, нервно заходил по лаборатории.

Элис внимательно наблюдала за расстроенным мастером, слушая его взволнованные речи.

- Ах, мисс Кристоу, какая непростительная оплошность! Бедная женщина привезла детишек издалека. Она была так огорчена, так хотела запечатлеться на память с девочками. Уж я потрудился, чтобы они вышли как живые. А вы не только убедили бедняжку переменить прическу, но и – Бог знает как – объяснили, как причесываются благородные дамы. И теперь и ваш, и мой труд пропали. Пусть я и успокоюсь, и отпечатаю портрет, но как мы отдадим его несчастной женщине? В округе столько деревень! Из какой же она родом?

Элис призывно махнула рукой и исчезла за стеной лаборатории. Мистер Кайни последовал за ней через дверь.

Призрак стоял перед витриной, украшенной лучшими фотографическими портретами, сделанными мастером в Дейнитоне.

- Да благословит вас Господь, мисс Кристоу! – мистер Кайни всплеснул руками. – Да, да, конечно! Мы разместим портрет на самом видном месте, сопроводив подписью. Попросим помощи у жителей Дейнитона и крестьян, приезжающих на ярмарки. Какая чудесная мысль!

Мастер Джозеф скорым шагом вернулся в лабораторию.

Уже на следующее утро портрет бедной матери с дочерьми красовался в самой середине витрины, однако прошло не менее двух недель, прежде чем отыскалась его владелица.

В фотографическую студию явился некий Джок Бэрроу. Мистер Кайни не сразу разобрал из его путаной речи, в чем дело.

- Так говорю ж вам, мистер али мастер, не знаю, как величать. Однова телега у меня пропала. Я, изволите видеть, телеги нашим, деревенским внаем даю. На праздник какой или в ярмарочные дни. Так встал утречком в тот день, как Дик Трейси – это кузнец наш – за телегой явиться собирался, а гляжу, её-то и нет. Пришлось другую поскорей готовить, потому как Дик – мужик суровый да правильный. Если ему телегу ко времени не подогнать, потом и от него помощи не жди, пошлет ко всем чертям, вы уж извиняйте, заместо чтобы лошадку подковать аль починять чего. Так и не было телеги цельный день. Я уж подумал, цыганы проходящие скрали, потому как наши деревенские на такое дело не пойдут. В деревне-то к Джоку Бэрроу, это ко мне, значит, с почтением. Да и не водится у нас воров. Был один, пропащий совсем, сын старой миссис Инн, да покоится она с миром, так и он в запрошлом годе напился, в речку упал и захлебнулся. Вы не подумайте чего, у нас деревня правильная, народ работящий. Так я цельный день тогда бегал, искал везде. А дождь лил, как из дырявого ведра, чтоб ему провалиться. Вернулся уж к ночи, гляжу, на месте моя телега. И лошадка распряженная в стойле стоит. Уставшая, мокрая, и подкову одну потеряла. Только я на это не посмотрел, так обрадовался, что имущество мое возвернулось целое и сохранное.

- Вы полагаете, дама с портрета украла вашу телегу, чтобы добраться до Дейнитона?

- Что вы, что вы! Миссис Стоун порядочная женщина была. Никто б ее при жизни воровкой не назвал, хоть и бедная она была, и несчастная. Муж-то ее от чахотки помер, так ей ой как тяжело приходилось, одной, с детками. Да, видать, успел супружник до смерти и девчонкам, и ей самой болезнь передать. Через тряпку какую или миску, не скажу, не знаю. Девчонки-то и сгорели, как свечки, одна за одной. А невдолге опосля и мать за ними ушла. Видно, тосковала очень, вот горе да чахотка ее и свели в могилу.

- Вот почему она не вернулась. Так больна была, что не смогла добраться сюда. Но скажите, мистер Бэрроу, отчего миссис Стоун не попросила соседей забрать портрет? Неужели боялась обеспокоить такой малостью?

- Так я ж к чему веду-то, мистер аль мастер. Она с девчонками уж месяц как померла да на кладбище схоронена. Слово даю! А в вашей бумажке, там, - мистер Бэрроу через плечо ткнул пальцем в сторону витрины, - сказано, что картинку вы с них снимали две недели тому аль чуть больше.

- Да, это так. Там и число проставлено.

- Да не силен я в числах. И читать не обучен. Мне записку вашу знакомцы в «Седле и стремени» обсказали. И хозяйка, миссис Суонсон, все до словечка подтвердила: и когда картинка сделана, и когда бумажка писана.

- Погодите… Не хотите ли вы сказать, что в тот день, когда миссис Стоун приезжала ко мне, она была уже мертва?

- Мертвее некуда. И померла, и в землю закопана. Все чин чином, как положено, с церковным обрядом и надгробной речью. Так я что сказать-то пришел: вы бы, мистер аль мастер, сожгли ейный портрет от греха. А об остальном я сам викарию скажу. Может, она, миссис Стоун-то, опосля жизни вампиром заделалась и бродит ночами, как зверь, до крови живых лакомая.

- Мистер Бэрроу, вы же разумный мужчина! Как вам не совестно, какие вампиры! Это все сказки.

- Сказки – не сказки, про то мне неведомо. Только сами вы, мистер аль мастер, словами прописали, что была у вас миссис Стоун уж после того как померла да закопали ее. Так я и думаю, что надо викарию обсказать: пусть службу какую проведет, святой водой могилку обрызгает, а то, может, надобно и гроб открыть, сердце ей проткнуть да голову срубить, чтоб не бедокурила ночами, спала себе вечным сном.

- Нет, нет, погодите. Нельзя без веской причины тревожить умерших. Извольте подождать, я оденусь и поеду с вами в деревню. Сам поговорю с викарием.

- Оно, конечно, так оно и правильнее. Вы человек городской, ученый. Лучше меня все объясните.

Беседа с викарием, увы, не прояснила странного происшествия. Миссис Стоун и ее дочки были похоронены на церковном кладбище, рядом с отцом и супругом, с соблюдением всех обрядов, о чем в церковных книгах была сделана соответствующая запись. Однако возле этой записи стояла дата на две недели более ранняя, чем на фотографическом портрете мистера Кайни.

Предположение о превращении бедной миссис Стоун в кровожадного вампира ученый фотографический мастер и почтенный служитель церкви отвергли, как вздорные и нелепые выдумки. Викарий даже сделал себе пометку прочесть проповедь о вреде суеверий в век, когда наука и прогресс достигли поистине фантастических высот.

Наличествовал необъяснимый факт: мертвая женщина поднялась из гроба (ни ее могила, ни могилы девочек не были раскопаны или потревожены, по словам кладбищенского сторожа), позаимствовала телегу у мистера Бэрроу, приехала в фотографическую студию Дейнитона, а вечером вернула телегу и сама… что? Ушла на кладбище, закопалась в могилу?

- Невозможно! Это совершенно невозможно! – мистер Кайни необычайно взволновался. - Мне приходилось работать с умершими третьего, четвертого дня. Однажды мне привезли человека, скончавшегося пять дней назад. Было очень тяжело придать ему не скажу живой, но хотя бы приличный для фотографирования облик. Но две недели… Это немыслимо…

- Выпейте, сын мой, - викарий налил гостю рюмку шерри, и вторую – себе. – Есть многое на свете, чего мы пока не можем объяснить ни с помощью науки, ни обращаясь к священным книгам. Пути Господи неисповедимы.

- Да, да, наука не может. А Элис… Я еще удивился, почему она коснулась не только девочек, но и их матери. Она почувствовала, поняла.

- Бедная мисс Кристоу, - викарий перекрестился. – Несчастная душа, не обретшая покоя. Я наслышан о ней. Она так и живет… обитает в одном доме с вами?

- Вероятно. Я встречаю ее только в студии. На верхних этаже, в моих, - теперь моих - комнатах, она не появляется.

- Это еще одна загадка, отгадки которой нам не дано узнать… Скажите, уважаемый мистер Кайни, вы намерены оставить себе портрет миссис Стоун?

- Я не думал об этом. Привез его, чтобы показать вам и проверить день, когда все случилось. Почему вы спрашиваете?

- Простите меня, вы затратили столько труда и времени, чтобы хорошо сделать работу и приехать сюда. Мне неловко просить вас об этом, вряд ли я могу достойно вознаградить вас, но я подумал… Миссис Стоун или ее душа хотела иметь фотографический портрет с дочками. Мне кажется, было бы правильным поместить фотографию в рамку под стекло и закрепить на могильном камне. Я знаю, так не принято делать, но в память о несчастной женщине и ее девочках…

- Совершенно согласен с вами, викарий. Вы нашли наилучшее решение. А деньги… Я не взял их с миссис Стоун. Было бы бесстыдством брать их с вас.

- Благослови вас Господь, мистер Кайни. У вас доброе сердце.

3.

В «Седле и стремени», да и по всему Дейнитону долго спорили, что послужило причиной несчастья. Одни утверждали, что викарий был недостаточно настойчив и уговаривал мастера Джозефа переночевать у него лишь из вежливости (слухи, огорчавшие почтенного пастыря и его прихожан). Другие же приписывали случившееся неспокойной душе миссис Стоун, преследовавшей мистера Кайни не только в его собственной фотографической студии, но и на дороге к дому.

Как бы то ни было, коляска, в которой мастер фотографии возвращался из деревни в Дейнитон, в темноте налетела колесом на Бог весть как оказавшееся на дороге бревно и перевернулась. Кучер шлепнулся в канаву, а седок ударился головой о то самое проклятое бревно. Было уже заполночь, когда обоих нашел кузнец Дик Трейси, возвращавшийся с крестин племянника. Невзирая на изрядное подпитие, кузнец проявил здравый смысл и, погрузив кучера и мистера Кайни на телегу, повез их в Дейнитон, где имелся госпиталь, хотя до деревни было куда ближе.

К утру печальная новость разнеслась по городу, и многие приходили к больнице, чтобы узнать о состоянии здоровья мастера. Собравшиеся вели себя тихо, стояли группами по два-три человека, но, уважая правила заведения, разговаривали вполголоса. Одна лишь миссис Суонсон, знавшая мистера Кайни дольше других, рыдала так громко, что вышедшему доктору пришлось накапать ей успокоительного и убедить мистера Суонсона отвести супругу домой.

Среди пришедших были и те, кто не посещал фотографическую студию, и даже те, кто когда-то подозревал мистера Кайни в близости к нечистой силе.

Ныне все слухи были забыты: горожане пришли узнать, могут ли они чем-то помочь уважаемому ученому мастеру. О кучере все позабыли, да и состояние его не внушало опасений: синяки на лице заживут, сломанная рука срастется. Это вам не разбитая голова бедного мистера Кайни.

Мисс Элис Кристоу узнала о несчастье раньше остальных и явилась прямо из воздуха в палате к немалому удивлению докторов и испугу сиделок. Призрак внимательно следил за манипуляциями врачей, потом же, когда была оказана вся потребная в таком тяжелом случае помощь, встала у кровати, положила полупрозрачную руку на руку мастера Джозефа и замерла. Сиделка, оставленная с больным, закрестилась было, принялась читать молитвы, но увидев на лице привидения слезы, утихла и села на стул, чтобы быть наготове, если мистеру Кайни потребуется помощь.

Увы, ни усилия докторов, ни забота сиделок не помогли. В пятом часу пополудни мастер Джозеф умер, так и не придя в себя.

Жители Дейнитона были безмерно удивлены и напуганы, обнаружив на следующее утро, когда они явились отдать последний долг покойному, ставшему уже членом городской общины, что фотографическое ателье открыто, а в приемной мистер Кайни встречает посетителей – с повязкой на голове, но вполне живой, - вместе с мисс Кристоу, утратившей, вероятно, от радости, свою полупрозрачность и выглядевшей почти такой же плотной и зримой, как до болезни.

Post mortеm scriptum.

Если вам случится заехать в Дейнитон в наши дни, непременно посетите фотографическую студию мистера Кайни. Она располагается все там же, в бывшем доме мисс Элис Кристоу.

Работающий там мастер делает фотографические снимки, как было принято в старину, по методу мистера Талбота. В трудах ему помогает очаровательная молодая женщина. Несмотря на то, что традиция делать фотографии в студии давно вышла из моды, а почти у каждого жителя городка есть смартфон и фотокамера, у мистера и миссис Кайни всегда много посетителей. Живых и мертвых.

Затерянные в Уайтчепеле. Глава 1

Приветствую тебя, почтенный читатель!

Не усомнюсь, что знаешь ты и парижские тайны, и беды отверженных, униженных и оскорбленных, однако рискну предложить твоему вниманию эту рукопись.

Язык ее странен и неровен, будто писалась она двумя разными людьми: начерно ее написал один из тех, кого принято называть отбросами общества, а правил другой – образованный, истинный джентльмен, принадлежащий к тому же обществу, что и ты. Он взялся было поправлять ошибки и стиль, да на полпути бросил.

Не будь же слишком строг, почтенный читатель, ибо сам я не добавил к этой правдивой истории ни единого слова.

1.

- Нет, - тихо сказала Крошка Кей. – Нет, вы ошиблись.

И, секунду помедлив, отчаянно закричала:

- Нет! Нет! Нет!

Из темной подворотни бесшумно, как кот, выскочил дружок Стив, подхватил пошатнувшуюся девушку под руку.

- Он хотел обидеть тебя? Предлагал что-то гадкое? Вот я ему сейчас в рыло…

- Не надо, Стив, пожалуйста. Он ничего не сделал. Отведи меня в «Колокольчики».

- Ну если ты так говоришь…

Стив подозрительным взглядом смерил стоящего перед ними парня. Лет восемнадцать, не больше. Одет прилично. На записного развратника не похож. Похоже, напуган не меньше самой Кей.

Что между ними произошло? И что вообще этот чистенький мальчик делает в Уайтчепеле? Такие предпочитают терять невинность в приличных заведениях, а не со случайными уличными девками: заразы сильно боятся. А, черт побери, не его это дело!

Главное, Кей в порядке. Кажется.

- Пойдем, малышка. Только не плачь… Не плачь, говорю, а то ссать нечем будет. Ну, вот так-то лучше. Пойдем.

Пока шли до «Колокольчиков», полил дождь. По-осеннему холодные капли (а ведь август только в начале!) шлепались на голову, стекали по волосам за шиворот, но Стив терпел, приноравливаясь к медленному шагу Кей: сейчас она хромала сильнее обычного. Ее саму, казалось, дождь не беспокоил, наоборот, она подставляла лицо льющейся с неба серой воде чуть ли не с удовольствием.

«Думает, так слез не видать», - догадался Стив и сжал кулак.

Если этот сопляк огорчил Крошку Кей, Стив его из-под земли достанет и шкуру с живого сдерет! И плевать, что мальчишка из благородных! Стив его и в Букенгемском дворце найдет и руки-ноги поотрывает. И еще кое-что. Не язык. Хотя язык тоже можно. Сказал же он, паскудник, что-то, что напугало Крошку. А ведь Кей не трусишка, хоть и из порядочных.

На ступеньках «Колокольчиков» Крошка Кей снова споткнулась, но сейчас уже Стив поостерегся ее поддерживать: не хотел лишний раз напоминать малышке о ее слабости.

В баре почти никого не было: и девочки, и их дружки на работе, время-то почти к полуночи, самый разгар, - лишь за стойкой Толстый Хью перетирал грязным полотенцем чистые бокалы, да у стойки сидела старуха Мэри. Под глазом у нее красовался фиолетовый бланш, к краям уже сменивший цвет на желто-зеленый.

Не иначе, Джок поучил, черт его знает, за что. А Джок парень нравный, да и рука у него тяжелая.

Мэри и так-то не красотка, да и в летах уже, а с эдакой росписью и совсем страшно взглянуть.

Неодобрительно покачав головой (сам он девочек не бил), Стив заказал пару виски и горячий чай с булочкой для Крошки Кей. Она, хоть и работала уже почти шесть лет, пить так и не пристрастилась. Да и вообще, почитай, не поменялась с того дня, как впервые пришла в «Колокольчик».

Девки со временем грубеют, наглеть начинают, теряют всякое понимание, как женщине подобает себя вести, а Кей словно только что из пансиона выпустили: тихая, скромная, слова непристойного не скажет, к клиентам подходит, смущаясь, ровно девица на выданье. Да и в постели наверняка никаких чудес не откалывает.

Впрочем, об этом Стив не знал: с Крошкой Кей в одной койке побывать ему не довелось, хоть все остальные дружки и считали иначе, и частенько допытывались: «Каково оно, с убогой-то?»

- Как с Боженькой в раю, - хохотнув, отвечал Стив. Не нравилось ему так говорить, но что поделать: нельзя лицо терять, парни обсмеют.

Но сама мысль о том, чтобы завалить Кей, не нравилась Стиву еще больше. Бедняжке и так нелегко приходится, жизнь у нее тяжелее, чем у прочих девчонок (хорошо, Бог миловал: ни разу не пришлось ребеночка вытравливать или от дурной болезни лечиться), еще не хватало ему добавлять хлопот. Да и как можно с ней спать?! От одной этой мысли у Стива все переворачивалось внутри и сжимались кулаки. Каждый раз, как к Кей на улице подходил клиент, парень с трудом сдерживался, чтобы не двинуть тому кобелю промеж ног. Со всей силы! Чтоб уж наверняка!

Хотеть переспать с Кей – это как… как с покойницей спать. Или нет, того хуже: как с собственной матерью.

Извращенцы поганые! Будь его воля, он бы никогда такого не позволил!

Только это все пустые мысли. Ничегошеньки они не изменят. Все так и останется, как было. Крошка Кей будет каждый вечер ходить по улицам, а дружок Стив – прятаться в темных подворотнях неподалеку, чтобы присматривать, как бы кто его девчушку не обидел.

Стик коснулся руки подружки.

- Малышка, ты что ж пустой чай дуешь. Съела бы булочку-то. Вона, Хью для тебя расстарался, масла положил.

- Спасибо, мне что-то не хочется.

- Тогда пойдем, провожу тебя дома.

- А как же… - вскинулась Кей.

- Ничего, отдохни сегодня. Хватит с тебя, натерпелась. Деньги-то есть за комнату заплатить?

- Да, спасибо, - Крошка Кей опустила голову, покраснела до слез. – Спасибо тебе, Стив, ты так добр.

- Еще чего выдумала! Пошли уже! – рассердился Стив. – Булку, вон, старушке Мэри отдай. Она, небось, с утра не жрамши.

Стив проводил Кей до самой комнаты, проследил, чтобы она закрыла дверь изнутри, и, попыхивая папироской, вышел на улицу. На крыльце кто-то стоял.

«От дождя, небось, прячется», - подумал Стив, но присмотревшись, узнал давешнего сосунка.

- Ты, паскудник, что, следил за нами?! Хотел девчонку мою обидеть?! Да я тебя!

Стив схватил мальчишку за грудки, но тот стоял, как неживой, не пытался вырваться.

- Нет, что вы, господин, и в мыслях не было милую Кейси обижать.

- Кейси? Так ты знакомец ее, что ли? Уж не ты ли причиной, что она здесь очутилась?.. Нет, вряд ли. Когда она к нам пришла, ты еще пешком под стол ходил.

- А вы, сэр, ее… друг… Извините, не знаю, как это у вас называется. Друг, да?

Стив расхохотался и выпустил сопляка. «Сэром» парня еще никто не называл.

- Ну типа друг, да, сойдет. И имей в виду, за Крошку Кей я тебе башку отверну и к жопе приставлю!

- Послушайте, сэр, я… Вы меня неправильно поняли. Понимаете, мы с батюшкой ее давно искали, не знали, куда она пропала. Беспокоились очень. Полиция уж руки опустила. И тут я ее на улице случайно увидел. Ходила она возле дома, на окна смотрела. Я и выскочил, в чем был. Вот, - мальчишка развел руками, а Стив только сейчас заметил, что на нем поверх рубашки домашняя куртка, а на ногах – насквозь промокшие тапочки.

- Бежал за ней, терял несколько раз, но вот нашел наконец. Подошел было, а тут вы…

- Она прислугой, что ли, у вас была? Или папашка твой ее невинности лишил? – Стив все никак не мог в толк взять, к чему парню Кей занадобилась.

- Нет, нет, сэр, как вы могли подумать такое! Господь вам судья! – мальчишка чуть не плакал. - Она сестра моя. После несчастья на железной дороге ноги лишилась, задумываться стала, в меланхолию впала. А потом – раз - и исчезла. Мы думали, с собой покончила, в Темзу бросилась. Искали, искали, да так и не нашли тело. И вот… ну…

- И чего ты сейчас прискакал?

- Да как же! Кейси ведь жива оказалась. Радость такая! Вы бы, сэр, простите, не знаю вашего имени…

- Ну Стивен.

- Вы бы, мистер Стивен, коли уж так за сестренку мою стоите, пришли к нам домой, рассказали батюшке все, как есть. А потом мы вместе придумаем, как ее уговорить вернуться.

- Эх, парень! Молодой ты, еще! Глупый! Жизни не нюхал. Отсюдова, с улицы обратного пути не бывает.

- А, может, и бывает! Вы не подумайте чего дурного. Я все понимаю: Кейси таким постыдным делом не от хорошей жизни занялась, от горя… в отчаяние впала. Поверьте, мистер Стивен, ни батюшка, ни я ничем ее не попрекнем. Напротив, будет только рады, если она дома, с нами будет.

- Не знаю, не знаю. Мне подумать надо, - буркнул Стив. - Может, и приду. Куда идти-то?

Мальчишка зашарил по карманам, видать, визитку пытался найти, только откуда ей в домашней куртке взяться.

- Ох и дурила ты, как я погляжу! – расхохотался Стив. – Пойдем, провожу тебя, а то еще в беду какую попадешь. Тут таким чистеньким мальчикам не место: пырнут ножом, одежку снимут, а хладное тело под мостки спустят – и поминай как звали… Да не трясись, со мной не тронут! Пойдем, покажешь, где вы с папашей обитать изволите.

Глава 2

Дом этот – богатый, в три этажа, с клумбами перед парадным входом и каменными вазонами на ступеньках – Стив признал сразу. Несколько раз, не днем, а когда уже темнеть начинало, Кей приходила сюда: стояла, смотрела с другой стороны улицы на освещенные окна, тихонько шептала что-то под нос. Стив и раньше подумывал, что особняк подружке знаком: может, бывала тут раньше, может, кто из родни работает. Но уж никак представить не мог, что его Крошка жила здесь как ровня.

Мальчишке – Берту Ричардсу («А батюшку моего вы наверняка знаете. Доктор медицинских наук, сэр Гай Ричардс. Не слышали? Ох, извините меня, мистер Стивен, это я не подумавши…») – Стив, конечно, ничего говорить не стал. Парень еще толком и не решил для себя, приходить или нет днем «на чай», как сопляк пригласил, аж с «пожалуйста». Ишь ты, вежливый какой! Сестру не уберег, а теперь скачет козликом!

Стив буркнул «Прощевайте, мистер Берт», сделал вид, что не заметил протянутой руки, развернулся и ушел.

Весь день Стив промаялся, сомневался: идти – не идти, но так ни до чего путного не додумался. Кто знает: может, поначалу они и впрямь обрадуются, а как вернется дочка да сестра, поживет с ними чуток, будут шпынять ее, обижать, прошлым попрекать. Все они, богатеи, одинаковые.

Крошке Кей, понятное дело, ничего говорить не стал, но днем к ней забежал: вроде как спросить, всё ли хорошо после того, что ночью случилось, не помочь ли чем. Малышка обрадовалась, стала за стол звать, даже бутылку со скотчем (позаботилась, хотела дружка порадовать – сама-то не пьет) из буфета достала.

Стив от выпивки и еды отказался, сказал, что перекусил уже. Посидел немножко с Кей, посмотрел на ее чистенькую, уютную комнатку: на окнах белые занавесочки, к спинке старого кресла вышитый изголовник пришпилен, на кровати корзинка для рукоделья, рядом пяльцы и цветные нитки, на столе – книжка, засохшим цветком заложенная, - и тут-то решился. Не место такой девушке в Уайтчепеле!

Черт с ними со всеми, пойдет он к профессору кислой капусты и его сыночку-чистюле, разузнает, что да как. Может, зря он на них сразу-то дурное подумал, может, они неплохие и горюют без Кейси. Бывает же такое, что и богатые людьми оказываются.

Стив шел по улице, полный решимости всё-превсё разузнать, и – коль будет хоть малейшее сомнение – не отпускать Кей обратно. Поначалу быстрым шагом шел, чуть не бежал, но чем ближе к особняку, тем медленнее парень переставлял ноги. Правильно он ли решил? Не надо ли было спросить подружку? Ведь она ему за эти годы как сестра стала.

У самых ворот чуть обратно не повернул, но мальчишка Берт, видать, караулил у окошка, потому что сам выскочил, «мистера Стивена» под руку взял и в дом повел.

- Мы с батюшкой боялись, что вы не придете, - сказал юный Ричардс уже в прихожей – здоровущей, как цельная рыночная площадь.

- И правильно боялись, - Стив выдернул рукав, за который сопляк цеплялся, словно опасался, что гость сейчас сбежит. – Не знаю я, хорошо ли для Крошки… мисс Кейси, что я пришел.

- Не беспокойтесь, уважаемый. Поверьте, вы поступили правильно, - послышался густой, ровно табачный дым, бас.

Стив обернулся. По лестнице спускался хорошо одетый господин с богатыми усами.

- Я – Гай Ричардс, отец вашей подопечной, - и господин протянул Стиву руку.

Окончательно растерявшийся, не понимающий, где в происходящем подвох, да и есть ли он, Стив позволил увлечь себя в богатую гостиную, усадить на обитый кремовым шелком или чем ни то похожим диван и во все глаза уставился на хорошенькую горничную, которая принесла чай, разлила по чашкам, добавила молока и подала не только хозяевам, но и гостю.

Парень осторожно принял чашку, тонкую, просвечивающую изнутри, и совсем растерялся: не разбить бы эдакую красоту, она же, небось, страшных денег стоит. А уж как позорно смотрятся его пальцы с грязными ногтями на белом фарфоре! Вот дурень-то! За ушами помыл, волоса причесал, даже рубашку чистую надел, а про ногти забыл.

Но никто, казалось, не обращал внимания ни на его руки, ни на потертую на локтях рабочую куртку. Сэр Гай закурил сигару, прежде протянув коробку гостю. Тот только головой мотнул: не приучен к барским замашкам, сноровки нет – такие толстые штуковины курить. Посомневавшись, Стив достал папиросы, и сэр Гай тут же щелкнул перед ним зажигалкой.

Мальчишка Берт пил чай и ел печенье, после каждого укуса аккуратно кладя печенье на отдельное блюдечко.

Горничная вышла.

- Ну-с, уважаемый Стивен, - выдохнул дым профессор, - теперь можно и поговорить. Вы, полагаю, ничего не знаете о прошлом Кейси. Так что я вам расскажу все, что смогу, - тут сэр Гай вздохнул. – Потом вы нам с Бертом расскажете, что было с моей девочкой после того, как она у вас очутилась… Да, да, я уже понял, кто вы, и чем, увы, зарабатывает на жизнь моя дочь. Об этом не надо. Но вы были с ней рядом последние годы, можете поделиться какими-то деталями ее дневной, обычной жизни. Вы нам не доверяете – это естественно.

- Да пока не с чего доверять, - пожал плечами Стив.

Профессор кивнул.

- Берт рассказал мне о вашей встрече. Могу, полагаю, сделать вывод, что вы привязаны к Кейси, несмотря на те… извините, сомнительные отношения, что вас связывают.

- А вот этого не надо, профессор или сэр, как вас там! – Стив вскочил, сжал кулаки. – Ежели вы думаете, что мы с Кей… Да она… Она ж как родная мне. Иногда сам готов прибить тех, кто на нее зарится! Потому как не по-божески это, инвалидку… того… этого… Да если б у меня только монеты водились…

Мистер Ричардс тоже поднялся, чуть поклонился.

- Извините меня, Стивен. Но то, что я знаю о дружках уличных девиц, свидетельствует не в их пользу.

- Зря вы так, батюшка, - вмешался Берт. – Я ж вам сказал: он меня чуть не прибил за Кейси. Думал, я ее обидеть хотел.

- Еще раз приношу вам свои извинения, Стивен. Прошу, садитесь. Пейте чай, кушайте. А я буду рассказывать.

Будучи практикующим врачом, доктор Ричардс провел несколько лет в Британских колониях на Востоке, откуда вернулся с коллекцией редкостей, красавицей-женой («Ах, вот откуда у Крошки Кей смуглая кожа и глаза, как у оленихи!») и репутацией филантропа. К несчастью, непривычный, холодный климат и серые лондонские улицы повредили здоровью молодой миссис Ричардс: вскоре после рождения дочки она умерла от чахотки, усугубленной душевной меланхолией.

Погоревав приличествующее время, сэр Гай, ставший уже профессором и членом Королевского общества, женился вторично. Миссис Мод заботилась о маленькой Кейси как о родной. Отношение ее не изменилось и после рождения Берта. Девочка росла в дружной, благополучной семье, ей прочили счастливое будущее и удачный брак, чему немало способствовали как научные успехи и растущее состояние отца, так и знакомства приемной матери в самых высших слоях общества.

Всё разрушилось в тот несчастный день, когда поезд, в котором миссис и мисс Ричардс ехали с побережья, столкнулся с грузовым составом. Это случилось неподалеку от Лондона, так что когда мистер Стивенсон, прервав занятия со студентами в морге и не сняв даже резинового фартука, примчался к месту катастрофы, полицейские и пожарные еще разбирали покореженные вагоны и вытаскивали тела и раненых.

Мод получила сильный удар по голове, но ее состояние не вызывало опасений. Что же касается Кейси, ее левая нога была придавлена частью рухнувшей крыши вагона. Профессору хватило одного взгляда на девушку, чтобы понять: его дочь стала калекой.

Мистер Ричардс сам провел операцию, постарался ампутировать ногу пониже, чтобы культи достало для протеза, но начавшаяся спустя короткое время гангрена вынудила его провести повторную операцию. Кейси не только лишилась ноги, но и возможности носить искусственную – ее попросту не к чему было крепить. Конечно, существуют искусственные конечности с бандажом и поясом на талию, но они слишком тяжелы для хрупкой девушки.

Во все время болезни жены и дочери сэр Гай дневал и ночевал в клинике, доверяя родных женщин лишь самым проверенным врачам и сиделкам. А когда обе они вернулись домой, лично следил за их здоровьем, проверял, принимает ли миссис Мод нужные после контузии лекарства, и помогал Кейси учиться ходить на костылях.

Берт – сам еще дитя – помогал отцу, чем мог.

Профессор не был неврологом, иначе бы заметил, что после удара по голове его супруга так и не восстановила душевное равновесие. Большую часть времени она была столь же же милой и приветливой, как и раньше. Но, оставаясь наедине с приемной дочерью, впадала в ярость, осыпала несчастную девушку упреками, насмехалась над ней и ее несчастьем. Возможно, причина была и в повреждении мозга, вызванном раной, а, может быть, сам вид некогда любимой дочери напоминал миссис Мод о том ужасе, который ей довелось пережить.

Как бы то ни было, после одного из таких приступов Кейси исчезла, взяв только небольшой сундучок с бельем и немного наличных денег.

Профессор немедля заявил в полицию, заподозрив, что вещи были взяты для отвода глаз, а его бедная дочь решила свести счеты с жизнью.

Спустя неделю сэр Гай впервые стал свидетелем припадка у жены. Придя в себя, миссис Мод ничего не могла вспомнить и уверяла, что мужу почудилось, а она в полном порядке.

Кейси так и не нашлась, припадки у миссис Ричардс становились все ужаснее и длиннее, промежутки между ними сокращались, так что в конце концов профессор, до последнего пытавшийся помочь жене, принужден был поместить ее в частную психиатрическую лечебницу, где она пребывает и по сию пору, уже давно не возвращаясь в реальный мир и не узнавая ни мужа, ни сына.

Стив не знал, все ли и вправду случилось именно так, как рассказал профессор, но искренняя печаль на его лице и слезы на глазах Берта подсказали парню, что похоже в главном богатый доктор не врет. Да и сам Стив помнил ту ужасную катастрофу: о ней много писали в газетах, и с каждым разом число погибших все росло и росло, так что дошло уже до какой-то сумасшедшей цифры, потому что столько людей не набралось бы во всем Лондоне, и уж точно не поместилось бы в поезде.

Какое–то время все молчали. Наконец Стив, собравшись с духом, начал свой рассказ.

Как Кейси добралась до Ист-Энда, и кто указал ей на «Колокольчики», про то он не знает, а она никогда не говорила. Только пришла она под вечер, когда девки и их дружки рюмочкой-другой согреваются перед тем, как на улицу выйти.

Поначалу никто и не понял, что такая приличная девица в ихнем заведении делает. На калеку-побирушку не похожа, одета опрятно, не бедно, через плечо на ремешке сундучок висит.

Зашла, значит, встала посреди залы, которую и залой-то не назовешь, так, комнатушка грязная, и говорит:

- Я к вам пришла. Работать с вами, девушками, буду. Позволите? Не прогоните?

Тут Брайан-шелопут, а он уже набраться успел, как крикнет:

- Чего прогонять-то? Да эдакую милашку любой под крылышко возьмет, да хреном приласкает. Только палки свои брось, у тебя теперь других палок в достатке будет.

И костыль выдернул.

Кейси и упала. Юбка задралась, и всем видно стало, что ноги-то у нее нет – по самое неприличное место оттяпана.

Девицы заахали, поднимать бедняжку бросились. А Стив, как такое дело увидел, не стерпел, да и врезал придурку Брайану промеж глаз пару раз. Тот и скопытился. Стив уж в ярость вошел, добавить паскуднику хотел, но Кейси упросила перестать.

В общем, на ту ночь работа ни у кого не заладилась. Все уговаривали новенькую пойти в другое место куда, может, в швейную мастерскую или там в прачки. Работа тоже тяжелая, да только куда с одной ногой, да такой воспитанной кавалеров на улице искать. Ажно Толстый Хью запыхтел как паровоз, и предложил Кейси при нем остаться, баром заведовать.

А она все головой качала да повторяла:

- Пропащая я. Тут мне самое место.

Ну уж коли человек что для себя решил или придумал, так его и не отговорить.

Под утро уже Стив с Кейси пошел: комнатушку ей искать, да посмотреть, чтоб девчонку не обобрал никто.

Так и случилось, что он вроде как ее дружком стал. Остальные не больно-то и отбивали, только руками махали: намучаешься, дескать, с инвалидкой, да еще приличного воспитания. Денег на ней не заработать.

Только оно иначе вышло: мерзавцев, что с калекой в койку хотят завалиться, всегда в достатке было. Стив аж зубами скрипел, так ему это не по душе было. Но уж, что сделано, то сделано. Помочь – помогал, чем мог, защищал, а отговаривать или работу другую подыскать – такой власти у него нет.

Потому и думает он, что уговаривать Кейси вернуться – дело безнадежное. Не пойдет она, опосля улицы-то. Брат с отцом, может, и не попрекнут, а чужие рты не позатыкаешь.

- С этим я бы справился. Сплетников, что за спиной перешептываются, хватает, это вы верно сказали, Стивен. Но в глаза оскорбить или в обществе что-то недостойное сказать – такого не будет, уверяю вас. Я занимаю достаточно высокое положение и в обществе, и в научном мире, чтобы кто-нибудь решился распускать грязные слухи о членах моей семьи. Да и не знает никто толком, что с моей девочкой стряслось. Так что, если мы трое, знающие истинное положение вещей, удержим язык за зубами…

- Ой ли, господин профессор? Трое ли?

- Вы о чем, Стивен? Кто-то из ваших нынешних знакомых в Уайтчепеле может рассказать правду?

- Если бы там, сэр Гай, я бы не опасался. Может, мы, как любят газеты выражаться, и отбросы общественные, да только своих закладывать у нас не положено. Не в том дело. Тут другая беда…

Стив помолчал, размышляя, и решился - как в воду бросился:

- Когда Кейси немножко у нас обжилась и на улицу собралась выйти, я, уж простите за такое, спросил: не страшно ли ей, девице, в первый раз? Оно и для нее самой неприятно будет, да и не всякий клиент невинности желает. Тут надо правильный подход выбрать, а, может, и денег побольше запросить.

А она посмотрела на меня так - слов не подберу, словно вот как я сейчас перед вами смотрел: сказать или нет, - и говорит: «Спасибо, что беспокоишься, Стивен. Только я не девица. Потому и знаю, что мое место среди таких же несчастных». Потом еще сказала: «Доктор меня в госпитале снасильничал. Не помню ни лица, ни имени его. В бессознании была, после операции».

- Как… Кто… – сэр Гай поперхнулся сигарой, закашлялся, руками замахал, как безумный.

Вскочил, прошелся по комнате, отошел к окну, постоял там. Потом повернулся. Лицо ровно маска, с покойника снятая.

- Стивен, вы точно помните? Она так и сказала: «доктор»?

Стив кивнул и опустил глаза. Смотреть на несчастного отца у парня не было сил. Рядом тихо всхлипнул Берт.

- Батюшка, но как же так? Там же были лучшие врачи, ваши друзья!

- Вот такие, значит, друзья, сынок, - скрипнул зубами профессор. – То-то я еще никак понять не мог: операцию провел идеально, рана подживать начала, и тут на тебе – воспаление и гангрена. А оно вот в чем дело.

- А нога-то тут к чему… - начал Стив и осекся.

Мистер Ричардс вздохнул.

- Вы не доктор, я не смогу вам объяснить все детали. Но малейшая инфекция, попавшая в рану, могла привести к заражению. А тут еще такая нагрузка на организм, только что перенесший тяжелую операцию. Значит, виною не только моя несчастная Мод, да поможет ее Господь… Значит, еще какая-та тварь… И эту тварь я найду! Жизнью дочери клянусь, найду!

- Не надо бы так, батюшка. Страшно такое говорить.

- Прав сынок ваш, сэр Гай. Уж Кейси-то не трожьте.

- Да, да, погорячился я. Но слово вылетело, обратно не поймать. Ладно, надо подумать, что дальше делать. Стивен, вы готовы нам помочь?

- Я бы с радостью, сэр Гай. Вот только не знаю, как к такому деликатному делу приступить.

- Пока ничего не говорите Кейси. Просто… Постарайтесь, чтобы она больше не ходила на улицу. Я дам денег… Нет, нет, не отказывайтесь. Я же не вас покупаю, я дочери хочу помочь. Придумайте что-нибудь. Может, двоюродная тетка или бабка скончалась, после нее осталось кое-что. Займите девочку чем-нибудь привычным, чтобы она не скучала.

- Да я… Откуда ж мне знать, чем приличную барышню занять?

- А что она обычно днем делает?

- Книжки читает. Шить вот любит, вышивать.

- И прекрасно. Найдите ей заказы. Есть у ваших… барышень нужда в вышивках и кружевах?

- Нужда-то есть, да денег нет… Знаете что, а это вы здорово про тетку придумали! Скажу, кружевницей она была, заказчицы от нее остались. Пусть Кей работает, а я с девицами нашими поговорю. У нас бывших фабричных да швей хватает. Наверняка подскажут, куда готовое сбыть. Пусть по дешевке, оно и ладно. Лишь бы девочка моя при деле была.

- Вот и прекрасно. Берт, пожалуйста, сходи в кабинет, посмотри в портмоне, есть ли мелкие купюры и монеты. И у себя поищи. Вам ведь крупные не с руки?

- Угу, у нас большие деньги не жалуют: и сдачи нет, и подделок опасаются. И полиция, опять же, прицепиться может, скажут, украл.

Берт вышел, а Стив, в который раз за время сегодняшнего разговора посомневавшись – стоит ли, подошел к мистеру Ричардсу поближе и прошептал почти в ухо:

- Сэр Гай, я понимаю, сердце отцовское у вас за дочку болит. Видел, как вы мой рассказ слушали. Теперь верю вам. Об одном прошу: не делайте ничего с тем мерзавцем, что Кей обидел. Невинность вы ей не вернете, а вот за убийство вздернут вас, хоть вы и профессор, и богатей. Лучше найдите его и мне отдайте. Я разберусь.

- Сильно сказано, Стивен. Пожалуй, теперь и я тебе поверил. Только вот из меня – доктора и хирурга, - убийца куда лучше выйдет, чем из тебя. Ты ж только в морду бить умеешь, а как улики скрыть да алиби обеспечить – не подумаешь.

Стив насупился.

- Ладно, ладно, не сердись. Давай так. Я его найду. И тогда мы с тобой вместе решим, как быть. Договорились?

- Договорились, сэр Гай, - и Стив, чуть помедлив, пожал протянутую руку.

Глава 3

Всю обратную дорогу Стив не прошел, а, почитай, пробежал, крепко прижимая рукой карман с деньгами, а их – от щедрот профессора и его сына – оказалось больше, чем парень рассчитывал. Надо было поскорее добраться до Крошки Кей, порадовать ее.

Вот только так хорошо заготовленная речь про умершую тетку напрочь вылетела у Стива из головы, когда он поднялся к подружке и увидел ее, принаряженную, готовую выходить на работу.

- Нет, - мотнул головой Стив. – Никуда тебе больше не надо идти. Вот!

И вывалил на стол мятые купюры и монетки.

- О Господи! Ты ограбил кого? Боже мой, Стив, скажи правду!

- Нет, нет. С чего ты взяла? Это мое. Честное…

Запинаясь, путаясь в словах, Стив поведал про скончавшуюся тетку Анни. Да, нехорош он был племянник, не навещал родную душу. А она, хоть и была сама небогатой, все-превсё ему отписала. Только за последнюю неделю за жилье пришлось отдать, а остальное – ихнее. Насовсем. И теперь Кей не надо ходить на улицу. Она может шить-вышивать, а он продавать будет. Вот только закупить все потребное для работы, и все у них наладится. А кому продавать, про то теткина Аннина соседка рассказала. Барышни приличные, им кружева да платочки завсегда нужны.

Кей отказываться принялась, дескать, да не ее это тетка была, да она сама на жизнь заработает, да как же можно, Стив ведь сам беднота да голь. А потом, как поняла, что не переуговорить друга, села на стул и заплакала.

Стив только руками развел.

- Сестренка, да ты что? Ну что ты, милая моя?! Все же теперь хорошо будет.

А Кейси плачет и бормочет сквозь слезы:

- Пропащая я! Не заслуживаю! Ты бы лучше на эти деньги хорошую девушку нашел, женился по-честному.

Стив аж рассердился, кулаком по столу стукнул.

- Не нужна мне никакая другая девушка! Ты у меня есть – и все тут. И не спорь с дружком. Сказал – будешь шить, а не пиздой трясти, значит, так тому и быть.

Тут Крошка Кей зарыдала так, что Стив испугался, побежал воды налить.

Еле-еле успокоил: сидел рядом, по голове гладил. А она воду пьет и аж зубами по чашке стучит, от нервов, видать. Боялся, что придется доктора звать, а доктора в Ист-Энде до денег злющие: вытянут все, что есть, и прощай-прости шитье-вышивка.

Но Кей вроде ничего, оправилась. Слезы утерла. Посопротивлялась еще маленько (чтоб политесы соблюсти), а потом согласилась, что новая работа лучше старой будет.

С девицами Стив договорился запросто. И старуха Мэри, и косорылая Энн, и милашка Сью – кто раньше из приличных был и в дамском рукоделье разбирался – согласились помочь, подсказать, куда готовые кружева и вышивки нести. А уж в том, что ни одна из них Крошке Кей не проговорится, у Стива сомнений не было. В Уайтчепеле и пострашней секреты сберегали: никто и словечком не обмолвится, ежели надо.

Дело у мисс Кейси пошло. Рукодельницей она была знатной, как барышне и положено, заказчицы частенько сверху оговоренного давали, а лавочницы и приказчики, как увидят нежную девицу на костылях и при ней брата-помощника, проникались сочувствием и скидки предлагали.

Сэр Гай тоже сдержал слово: раз в неделю Стив встречался с ним где-нибудь в городе – в кондитерской или другом пристойном месте – и получал вспомоществование на дочку. Стив честно, всё до цента, подружке отдавал, себе даже на выпивку не оставлял. Да и охота пить у него пропала: негоже с похмельной рожей к дамам заказы относить, да «сестру» по магазинам провожать.

Профессор поначалу предложил деньги через почтовые отправление отдавать: не потому, что брезговал дочкиным дружком, а для секретности, чтобы Кейси чего не узнала. Только Стив засомневался, что ему – такому – почтовые сотрудники всё отдадут, не зажмут ли чего. Да и не хотел парень с почтой связываться: там документ показывать надо, а документ у Стива подмоченный, как и биография, только хуже может выйти. Поэтому решили, что будут встречаться каждый раз в разном месте и в то время, когда Кей дома работой занята.

Стив вроде как радовался, что Крошка Кей больше по ночам ко всяким пакостникам не ходит, но и огорчался, да и перед профессором неловко было. Парень так и не придумал, как ловчее к главному разговору подойти.

Так напрямик мистеру Ричардсу и сказал в одну из встреч.

- Не обучен я, сэр Гай, вашим тонким премудростям. Не умею красиво говорить. Боюсь, брякну что неподходящее разом, а Крошка… то есть мисс Кейси еще больше испугается. Не дай Бог, опять решит уйти.

- Ничего, ничего, Стивен, я все понимаю. Не торопись. Что-нибудь придумаем со временем… Боюсь, мне тоже нечем похвастаться. В голову не возьму, кто мог над больной девицей надругаться. Да не какой-то уличной побирушкой, а моей дочерью.

- Сказал бы, что не со зла, а похоть мозг затуманила, если б кто из простых был. А тут… Конечно, Кейси – девица видная, ее, чай, много кто в жены хотел. Но чтобы так!.. Знаете что, сэр Гай, я в этих ваших науках психологиях не силен, но дурного человека раскушу, уж не сомневайтесь. Расскажите-ка мне, кто был в палату к девочке вхож?

- Ох, Стивен, не знаешь ты, сколько бывает масок у «приличных» людей, и как они с кожей срастаются – не отдерешь. Но давай попробуем. Мы ничего не потеряем, а, может, что и приобретем.

Льюис Бейбридж был профессором уже в те времена, когда молодой Гай Ричардс только начинал карьеру. Разглядев в нескладном студенте талант и трудолюбие, профессор приблизил молодого человека, сделал своим ассистентом, убедил уехать в колонию («В науке это тебе, сынок, не поможет, да и времени не будет с микроскопом возиться, зато руку набьешь, хорошим практиком станешь. А как вернешься – тут у тебя уже и репутация на блюдечке, и средства есть, чтобы посвятить себя тому, к чему душа лежит»), по возращении Ричардса в Лондон помогал, поддерживал, предоставил свою лабораторию, был в числе тех, кто продвигал научные труды и самого молодого доктора в Королевское общество.

- Бейбридж – удивительный человек, Стивен! Невзирая на более чем почтенные годы, по-прежнему трудится в госпитале, занимается исследованиями, лично ведет занятия с самыми способными студентами. Не утратил с годами ни хирургических навыков, ни твердости руки. Он ассистировал мне во время операции Кейси. Никаких отказов не слушал, сказал: «Сынок, это твоя дочь. Позволь мне помочь. Мало ли, какое осложнение выйдет, или рука дрогнет свою плоть и кровь резать. А я рядом буду». Нет, нет, мистер Бейбридж вне подозрений. Он – Человек с заглавной буквы.

- Ну да, ну да. Тут вы, сэр Гай, правы. Да и я так понимаю, этот ваш профессор уже не в тех годах, чтобы на девиц заглядываться.

- Зачем ему девицы, когда у него супруга всего на пару годков постарше Кейси. Первая-то жена двадцать лет назад умерла, дети выросли. Несколько лет тому, не припомню – пять или шесть – профессор Бейбридж женился вторично. Они с леди Маргарет очень привязаны друг к другу.

- Ясно-понятно. А еще кто рядом с мисс Кейси был?

Доктора Марлоу сложно назвать приятным джентльменом. И резок он, и к беднякам, что изредка в госпиталь попадают, если рядом были, а в другое место не довезти, суров: покрикивает, обругать может. Да и к успехам коллег ревнив. Дважды сэру Гаю черные шары в клубе клал, а после, узнав, что доктора все одно приняли, неделю при встречах отворачивался, руки не подавал, делал вид, что не видит.

- Так, может, этот ваш доктор и напакостил, коли уж с клубом не вышло?

Сэр Гай вздохнул, развел руками.

- Видишь ли, Стивен, по первому, да и по второму впечатлению так и выходит. Только вот, полагаю, не такой он человек, чтобы через невинную девицу отцу мстить. Да и уж больно низкий способ выбран. Если мистер Марлоу что задумает, так скорее мою научную статью разгромит, постарается успех принизить, слабые места найти.

- У вас? Да вы ж, простите на нескладном слове, и в обществе член, и профессорское звание имеете, и сэром вас Ее Величество назначила.

- Слабые места у всех найти можно. Особенно в науке, в тех ее областях, где мы только первые тропки торим, а конца пути, да что там – даже лучика света – не видим. А доктор Марлоу настоящий ученый. Жаль, свои таланты на критику тратит, а не на сотрудничество с коллегами.

- Не нравится мне этот ваш доктор, пусть и ученый он. Ну а третьим кто был?

Третьим, к немалому удивлению Стива, оказался Берт – сын мистера Ричардса. Еще в Итоне мальчик проявлял незаурядные дарования в биологии, увлекался медициной, во время каникул работал в госпитале братом милосердия под присмотром отца, помогал во время операций, однако после болезни матери решил посвятить себя лечению умственных расстройств. На будущий год Берт планировал пойти в ученики к профессору Лайзу, тому, что лечил миссис Ричардс после контузии и содержал частную психиатрическую лечебницу.

- Нет, ну на малого вашего я бы никогда не подумал! – замотал головой Стив. – Хороший он парень, это сразу видно. А уж что убогим желает помогать – это прям хоть в святые его пиши.

- Так я и говорю, Сивен: нет у нас подозреваемых. Ни одного!

- Но кто-то же малышку Кей обидел. Она врать не будет!

- Понимаю и это. И все же… все же… Человеческая натура способна на, казалось бы, невозможные поступки. Видишь, тебе же, хоть и живешь среди непристойных девиц, и насмотрелся всякого, дико то, что кто-то может безногую пожелать. А сам говорил: находятся такие выродки, и немало.

- И среди ваших ближников тоже нашелся! Чтоб гореть ему в аду! Послушайте, сэр Гай, а может такое быть, что кто-то чужой в палату зашел?

- С кем другим могло быть, да. Но не с Кейси. Ее же ни на минуту одну не оставляли: если меня или другого доктора рядом не было, всегда сестра-сиделка дежурила. Нет, нет, это кто-то из своих. Хоть мне это и представляется невозможным… Ладно, подумаю еще, как на след негодяя выйти.

С тем и расстались. Профессор пролетке махнул, хотел было и Стиву вызвать – разговор-то почитай ночью случился (у доктора Ричардса срочная операция была, он и на встречу опоздал, спешил, боялся, что Стив не дождется), - но парень отказался. Не всякий извозчик возьмется в такое время в Уайтчепел ехать, да и больно подозрительно будет, если Стив кого знакомого встретит.

Так что пришлось дружку Крошки Кей чапать пешком. Хорошо, в Ист Энде полицейские к ночным шатунам не цепляются.

Фонари, понятное дело, побиты, в переулках – хоть глаз выколи, но Стив в родных местах не заплутает, ослепнет – и то ноги сами доведут.

Парень все раздумывал, кто же из докторов Кейси обидел? Сэр Гай-то на них одними глазами смотрит, а Стив – другими. Вот того же профессора Бейбриджа взять. Раз у него жена молодая, значит, старичок еще бодрячок. Чего бы на красивую девицу не позариться? Да, потом, может, со стыда сгореть был готов, но в тот раз против натуры не устоял.

И другой доктор, Марлоу. Скользкий, противный, чистая вошь. Это ж разве можно так: кто тебя в науке обскакал, того в клубе прищучить или критику на открытие навести. Нет, чтобы вместе на благо прогресса работать. Ему и девицу-инвалидку обидеть ни во что не встанет. Небось, как плюнуть и растереть.

Вот кто точно не виноват, так это мальчишка Берт. Когда с сестрой беда случилась, он, небось, еще и не понимал толком, зачем ему писюн, кроме как поссать. Нет, Берт точно не при чем.

На темной улочке над распростертым телом стоял приличного вида господин.

Стив хотел было мимо пройти – неприятности ему ни к чему, - но тут луна из-за тучек выглянула, и лицо лежащего осветила.

- Ох ты ж мать моя негулящая! Это ж старушка Мэри!

- Знаете ее? – господин обернулся. – Вы бы не уходили пока. Вдруг помощь понадобится.

- Да какая помощь! – усмехнулся Стив. – Только помолиться за упокой души грешной.

- Да, может, жива она, - господин трясся, как в лихорадке, да так, что, небось, всю Темзу взбаламутил. – Я… понимаете, подзадержался немного. В гостях засиделся.

«Ага, ага, понятно, какие у тебя гости были!»

- Так вот, иду себе, да чуть не споткнулся об нее. А с другой стороны еще джентльмен подходит. Мы подумали, над дамой насилие учинили – юбка-то у нее задрана была, а, панталон, извините, не было.

«Во дурень-то! Гулящим панталоны носить не с руки. И не с чего прочего тоже».

- …Так я тут остался, а джентльмен за помощью поспешил.

- Хорошо, если за помощью, а не сдриснул куда подальше.

- Нет, нет, вон они! – господин махнул рукой.

В свете ручного фонаря Стив разглядел высокую усатую фигуру в каске, рядом еще одну – пониже да пожиже.

Констебль Нейл подошел ближе.

- Кто это у нас тут? Клиентов, что ли, много было, напилась на радостях?

- Старушка Мэри как лошадь: сколько не выпьет, все одно везет. Только боюсь я, констебль, что оттанцевалась наша Мэри.

- Что? Как? – вскрикнул Нейл.

Луч фонаря скользнул по опущенной добрыми господами (приличия надобно соблюдать) юбке, по небольшому темному пятну на мостовой, сдвинулся к лицу. Горло миссис Мэри Николс пересекали две красные линии: словно раскрытые рты, но не на лице, а на шее.

Глава 4

Стив бежал домой со всех ног. Констебль Нейл отпустил его за просто так: и знакомы не первый день – знает полисмен, что Стив на убийство не пойдет, да и джентльмены хором подтвердили, что парень подошел уже позже, когда они бедняжку Мэри нашли. Хорошо, что обошлось, а то вдруг алиби бы спросил, так не доктора Ричардса же пристегивать. И Крошка Кей, опять же, беспокоиться будет.

Вот же беда какая! Только жизнь на поправку пошла, и на тебе!

Но кто ж такое ужасное дело совершил? Точно не Джок! Он, конечно, мудозвон известный, а как выпьет, так и на руку горяч – частенько колачивал подружку, - но чтоб ножом по горлу! Нееет, не Джоковых рук это дело.

Но кто тогда? В Уайтчепеле все друг друга знают: ни у воришек, ни у тех, кто темными ночами одиноких дурачков, до девиц лакомых, подстерегает, чик-чик – и нет человека, - на Мэри рука бы не поднялась. Залетный, может? Да вроде не слыхал Стив про гастролеров.

Ох, беда, беда!

И Мэри жалко. Она доброй бабой была, только на выпивку и передок слаба, потому и докатилась до Уайтчепела.

Да, неладно что-то в королевстве бабушки Вик! Вон, весной Лизбет пришили, пару недель назад Марту, а теперь и Мэри.

Не хочется Крошке Кей говорить, но уж лучше он, чем кто другой. А что шило в мешке не спрячется, и так понятно.

Стив остановился, подумал чуток и, развернувшись, поспешил к дому подружки.

Кейси, как услышала про ночное происшествие, расплакалась сразу. Добрая душа, всех любила, всем помочь старалась: как лишний пенни заработает, так сразу тем девицам отдает, кто постарше да на рожу некрасив. И старушка Мэри, небось, на том свете, Крошку добрым словом вспоминает, хотя к чему ей теперь пенни да булочки с маслом.

Стив подождал, пока Кей выплачется, поутешал, сколько положено, а потом и говорит:

- Слышал я, барышни в меланхолии по магазинам любят ходить. Может пойдем, прикупим чего для работы. Я как раз денег за твои кружева принес, - и вытряхнул на стол, что от сэра Гая получил.

Кейси еще чуток носом пошмыгала, потом умылась, принарядилась, костыли взяла:

- А пойдем! Купим красивых тканей, ниток. Я для Мэри платок с кружевами сделаю.

Стиву не больно понравилась, что Кейси опять об убитой вспомнила, но уж лучше так, чем плакать.

- Вот и ладно. И пошли.

Возле дома по утреннему времени никого не было, но, когда за угол поворачивали, Стиву показалось, будто идет за ними кто-то. Парень обернулся – никого.

«Почудилось, верно! Еще бы, ночь не спать, да на зарезанных покойниц смотреть».

Пока до лавки шли, Стиву еще пару раз чудилось, что за ними следят. Народу уже побольше, да и квартал приличный: не углядишь, кто да что. Но в душе беспокойно стало.

В лавке, пока мисс Кейси с хозяйкой и помощницей выбирали ткани на платок и нитки к ним прикладывали – то один моток, то другой, какой лучше смотрится, - Стив все головой по сторонам вертел. И довертелся.

Подошел к нему приличный господин в цивильном, высокий, с бакенбардами и усищами, и тихонько так:

- Сэр Ричардс ждет вас сегодня вечером. Домой пожалуйте, как темнеть начнет. Сторожко, чтобы не углядел никто.

И тут же вышел быстрым шагом.

А Стив не сразу и сообразил, что это выездной лакей профессора был. Парень его видел-то всего одни раз, да в ливрее, потому и не признал.

Вот кто, оказывается, за ними от самого дома шел. Что ж такое случилось, ради чего сэр Гай Стива домой зовет? Может, нашелся тот негодник, что Кейси обидел?

Вот и хорошо бы! Уж Стив с ним разберется по-свойски, мало не покажется. И никакая полиция не испугает!

Наказав Крошке Кей сидеть дома и шить, что там она задумала, и, главное, на улицу носа не казать и никого не впускать, даже если голос знакомым покажется («А то вдруг этому мерзавцу еще кому горло перерезать захочется!»), Стив поспешил к мистеру Ричардсу.

Парня сразу же провели в кабинет. Сэр Гай пригласил Стива садиться, распорядился подать кофе.

- Прости, что пришлось приглашать тебя таким рискованным способом, Стивен.

- Да я уж понял, сэр Гай, что дело срочное. И Берта, смотрю, нет. Никак отыскали вы того, кто Кейси снасильничал?

- Увы, пока нет. Но я обещал тебе, Стивен, и повторю: не успокоюсь, пока не узнаю, кто моей дочери жизнь поломал… Дело в другом.

Дождавшись, пока дворецкий поставит поднос с кофейником, чашками и сливками на низкий столик возле дивана («Эк у этих богатых все закручено! В гостиной горняшка чаи подает, в кабинете – дворецкий. Надо будет осмелиться, расспросить господина профессора, в чем тут этикет»), сэр Гай налил гостю кофе и пригласил садиться. Сам же отошел к окну, запыхтел сигарой.

Окно, как полагается, было задернуто тяжелыми темными шторами, разглядеть за ним что-нибудь не представлялось возможным, поэтому Стивен, догадавшись, что профессор решает, как лучше подступиться к разговору, терпеливо сидел и ждал.

Наконец сэр Гай подошел к рабочему столу, взял несколько листов бумаги – по серому цвету и толщине Стив догадался, что это дагерротипы, - и присел на диван рядом с парнем.

- Сегодня я был в морге. Помогал доктору Филиппсу при осмотре тела Мэри Николс. Ты ведь был там, когда ее нашли?

- Да. Только я ее не находил, сэр Гай, я потом пришел.

- Да, да, я читал полицейские отчеты. Скажи, что ты думаешь?

- Да где ж мне… Я ж не полисмен, не врач…

- Что думает врач, он тебе потом скажет. Сейчас я хочу услышать, что думает Стивен – обитатель Уайтчепела и знаток ночной жизни квартала.

- Эх, попробую. Если что не так, уж не обессудьте.

Профессор Ричардс кивнул.

- Так я поначалу на Джока подумал. Это, знаете, дружок Полли был. Джок – он нрава дикого, поколачивал ее часто. Но только это не он. Морду набить – завсегда пожалуйста, а чтобы ножом полосовать – такого за ним не водилось. Да и к чему ему свою же девочку убивать, прибытка лишаться?

- Точно. Полиция тоже на Джока не думает. Его уже допросили. А другие мысли есть?

- Не наши это, сэр Гай, слово даю. Может, приезжие какие или из другого квартала. Ист Энд, сами знаете, большой, бандитов хватает. Я еще про Лиз с Мартой подумал: их ведь тоже порешили, почитай, ни за что. Может, ограбить хотели. Только что с бедных девок взять? Если и были какие пенсы, так дружки забрали. Наши девочки с деньгами не ходят. Оно спокойнее.

- Марту Тэбрем помню. Да, почерк схожий. А Лиз – это кто?

- Ох, так Лизбет она, значится, Элизабет. А больше не знаю ничего. На улицах видел, только она в «Колокольчики» не заходила, не из нашей компании была. Весной ее грохнули.

- Элизабет? Смит, кажется. Да, вспомнил. Нет, там другое. Совсем другое. Ее избивали несколько человек, она даже успела сказать: то ли трое, то ли четверо. А вот Марта и Мэри, думаю, сестры по несчастью. Выводы делать рано, но, сдается мне, их убил один человек.

- Почему вы так думаете, сэр Гай? По-научному нашли что?

- Именно так. Вот, взгляни… - мистер Ричардс разложил на столике фотографии.

Стив только взгляд бросил на истерзанную плоть и тут же зажмурился.

- Уж простите, сэр Гай, а без этого никак? Я старушку Мэри одетую видел – и то, скажу вам, неприятно было на такое глядеть. Негоже это, когда даже самая пропащая душа раньше времени к Господу отходит.

- Ах да, извини, пожалуйста. Не подумал, что ты все-таки не врач, да и не большой знаток убийств.

Доктор зашуршал листами, встал, прошелся, потом вернулся. Стив выдохнул и осторожно открыл глаза: жутких картинок на столе не было.

- Еще раз мои извинения, Стивен. Попробую рассказать словами, но, боюсь, это тоже будет неприятно. Выпей кофе. И закуривай.

Стив послушно глотнул: рот обожгло горечью (и чего только в нем богатеи находят?), но мысли прояснились, - закурил.

- Обе женщины – и Марта, и Мэри - были убиты ножом или другим острым инструментом.

- Другим – это каким же?

- Ну, например, хирургическим скальпелем.

- Да откуда же в Уайтчепеле медикам взяться? Господа доктора, если к девочкам и ездят, так в дорогие заведения, на улицах не ищут.

- Погоди, Стивен, дослушай… Марту убивали страшно: порезали горло, проткнули оба легких, ударили в сердце. На ее теле было тридцать девять ран. Понимаешь? Тридцать девять! Может показаться, что ее убивали в ярости, преступник тыкал ножом, куда придется, не мог остановиться. Но! – профессор поднял палец и выдержал многозначительную паузу. – Все удары приходились по жизненно важным органам. Как я уже сказал, легкие, сердце, а еще печень, селезенка, желудок и половые органы. Именно по этим причинам полиция заподозрила, что мотив убийства был личным, возможно, связанным с сексуальными извращениями, а совершил его безумный, помешанный на ненависти то ли к женщинам в целом, то ли к продажным женщинам.

- Так нашли его?

- Нет, Стивен, не нашли. Одержимые, пока не затронута их идея фикс, могут выглядеть и вести себя как обычные люди, как мы с тобой. Может случиться и так, что после приступа безумия они сами не помнят, что натворили. Такого человека очень сложно вычислить. Его можно поймать только на месте преступления.

- То есть… Простите, сэр Гай, если скажу неладно. Вот супруга ваша или кто другой из ее лечебницы мог такое сотворить?

- Нет, бедная Мод не могла. Ее безумие очевидно любому. Даже не будучи врачом, не зная Мод, посторонний человек быстро поймет, что имеет дело с психическими нарушениями. Здесь же действовал совсем другой тип. Ты встретишь его на улице и увидишь приветливого, симпатичного, спокойного доктора, студента-медика… хммм, а почему бы и не священника… Многие священники обладают потребными медицинскими навыками.

- Или мясника.

- Интересная идея. Да, мясник тоже подойдет… В общем, этот монстр выглядит и ведет себя как добропорядочный член общества ровно до того момента, пока не встретит подходящую женщину. И она – словом ли, жестом, походкой, улыбкой, да Бог его знает, чем, - не пробудит в человеке монстра.

- А старушка Мэри? У нее было перерезано горло. Два раза. Я сам видел.

- Ох, Стивен, если бы только горло. На ее животе было несколько резаных ран. Причем, что самое ужасное, нанесены они были уже после смерти. То есть монстр не удовольствовался тем, что убил бедняжку. Он желал также искалечить ее тело.

- Да, да, правда же! – Стивен вскочил и принялся расхаживать по кабинету, как раньше профессор. – Я видел пятно под ней, но не подумал про кровь, да и темно было, всего один фонарь. И юбка была задрана: этот мерзавец живот ейный полосовал. А те, ну кто ее нашел, джентльмены, они еще подумали, что над дамой насилие учинили… Ой, а это не мог быть кто-то из них? Или оба сразу?

- Нет, что ты. Оба мужчины – извозчики, шли рано утром на работу.

- Но вы же сами сказали, сэр Гай: безумного просто так не опознать.

- Да, разумеется, но, согласись, сложно предположить, что извозчик обладает достаточными хирургическими навыками, чтобы так порезать тело.

- Да, это я маху дал, простите.

- Ничего, ничего… Но я не рассказал тебе самого главного. Ни Марта, ни Мэри не имели полового контакта… - увидев, как Стивен выпучил глаза, профессор пояснил, - …не любились эти дамы со своим убийцей. Не трогал он их: ни по доброй воле, ни силой, ни живых, ни мертвых.

- То есть как – мертвых? – Стива снова замутило.

- Есть, есть любители, уж поверь.

- Ужас какой! – Стив машинально перекрестился. – Это ж нелюди какие. Хуже тех, кто на Крошку Кей зарился.

- Это как сказать, Стивен. Если подумать, может, в некрофилах, тех, кто покойниц желает, зла меньше. С медицинской точки зрения это, безусловно, безумие, но самой покойнице от того, что с ней совокупляются, не горячо, не холодно. А вот страдания живого человека…

Мистер Ричардс вздохнул, отвернулся. Стиву показалось, что глаза профессора как-то подозрительно заблестели.

«О дочке переживает, - подумал парень. – Отвлечь бы его».

И, решившись, спросил:

- Сэр Гай, но вы сказали, что тот, кто Марту и старушку Мэри прикончил, с ними не любился?

- Да, так. Здесь мы имеем дело с иным нарушением работы мозга. И, боюсь, этот монстр, кто бы он ни был, не остановится. Будут еще жертвы. Поэтому прошу тебя: смотри в оба, не оставляй Кейси одну. Там, в Уайтчепеле, ей не на кого опереться, кроме тебя.

- Да я… да разумеется, сэр Гай. Буду беречь, как родную сестренку. Да и то сказать, сейчас малышка на улицы больше не ходит, а днем, если куда надо, так я завсегда рядом.

- Вот и хорошо. И постарайся все же придумать, как уговорить Кейси вернуться домой. Сейчас мне еще больше, чем прежде, хотелось бы, чтобы она была тут, под надежной защитой.

- Да не знаю я, как. Всю голову уже изломал, ничего придумать не могу.

- А что если… - теперь уже профессор заходил по кабинету, как давеча Стив. – Кейси всегда была прямой, честной девочкой. Полагаю, такой и осталась. Скажи ей правду.

- А не испугается, не сбежит опять? Сами ж опасались…

- А ты попробуй. И постарайся – что бы она ни ответила – быть рядом, чтобы не сбежала.

- Попробую, да… Сэр Гай, а вот спрошу вас, уж не поймите превратно. Опасно у нас стало, коли такой монстр по улицам бродит. Вы бы мне револьвер какой не могли дать? На всякий случай.

- Дать-то могу, - улыбнулся в густые усы профессор. – И кольт, и смит-вессон имеется. А ты обращаться с ним умеешь?

- Ох, вот тут подловили вы меня. Ни разу не пробовал.

- Я так и думал. То-то и оно, Стивен. Что толку с оружия, когда стрелять не обучен.

- Ну и ладно, ну и пусть. Ножик выкидной всегда под рукой, - Стив похлопал по карману куртки. – Уж с ним-то не оплошаю. Папашка мой мясником был, так я еще мальцом баранов да коров резать помогал. И даже, где печенка с легким у скотины, понимаю… Вот только не знаю, смогу ли нож в живого человека воткнуть.

- Дай Бог, не понадобится. Ну все, иди. Час поздний, а до Уайтчепела не близко. Береги Кейси.

- Уж постараюсь. Прощайте.

Домой Стив шел, будто пьяный. То побежит со всех ног, то остановится, примется кренделя вокруг фонарей выписывать, и всё бормочет под нос что-то, руками машет. На него уж пару раз констебли, что улицы патрулировали, нехорошо поглядывали.

Тут Стив оправился, вернулся в разум, поспокойнее пошел.

А попробуй поспокойнее, когда вокруг такие дела творятся, а в голове мысли, ровно тараканы в трактире у толстяка Хью бегают.

Не столько страшно, что безумный решится Кей убить. Не выходит она больше по ночам, а днем даже в Уайтчепеле такому монстру не разгуляться – народу на улицах полно. Да и Стив всегда рядом. И еще одно спасает: как ни крути, а Крошка Кей – калечная. А тот монстр, если профессору верить (он умный, все по науке знает), против женщин или гулящих. А Кей ни то, ни другое нынче. Да и не женщина она для такого. Не тронет он ее.

Тут другое хуже. Если мисс Кейси домой, к батюшке да брату вернется, как же он, Стив, без нее будет? Сейчас оно, может, и несладко им обоим, только рядом они. А как девица станет в отчем доме жить, так «сэру Стивену» туда путь заказан. Все, сделал, что просили, гуляй теперь!

Никто уж на чай в гостиную не позовет, сигару не предложит.

А он не сможет, нет, никак не сможет без Крошки Кей жить. Такого лучика в темном царстве ему больше не отыскать.

И нет, не надо Стиву ни в койку Кей заваливать, ни жениться с ней по-честному. Чай, не уродец он какой, чтобы с калекой жить. Только б рядом была, улыбалась да смотрела ласково – и довольно.

Думал Стив такие мысли, передумывал, да и рукой махнул.

Уж если кончать дело – то разом. Чего коту хвост по кускам рубить. Не будет он до утра ждать, сейчас к малышке пойдет и все ей выложит. И гори оно огнем!

Возле дома, где жила Кейси, Стив остановился, перевел дыхание. Понадеялся, что в окошке ее темно будет, спать легла, да нет – и тут не свезло: сидела малышка возле лампы, кружева плела. Небось, на поминальный платок бедняжке Мэри.

И дверь сразу отворила, словно ждала, что придет.

Только Стив входить не стал, на пороге уперся, как баран, которых папашка на бойню водил.

- Малышка, милая, мне сказать тебе надо… Батюшка твой…

- Знаю, все знаю, Стивен, - и за руку взяла, в комнату завела. – Давно знаю.

- Откуда же?

- В ту ночь, помнишь, как ты Берта чуть за меня не прибил, я смотрела, как ты из дома выходишь. Видела, как вы разговаривали и ушли вместе… А потом… Прости, Стивен, видела тебя возле нашего дома. Нет, нет, я не следила. Но ты ушел, а я хотела, помнишь, как раньше… постоять там, посмотреть, вдруг папеньку или Берта увижу мельком. А увидела тебя, и как вы с братом встретились, и он тебя в дом завел… А после… Стивен, милый, я же много с нашими девицами говорила, знаю, сколько белошвейки за свою работу берут. Не могло у нас столько денег разом случиться, никакая лавочница или дама не заплатит столько, пусть и из сострадания к убогой.

Стив так на кровать и сел.

- А что ж ты молчала?

- Не хотела тебя тревожить. Да и папеньку с братом жаль. Они ж, бедные, только-только меня нашли.

- Но ты не уйдешь снова? – Стив схватил Кей за руку, усадил рядом. – Скажи, что не уйдешь.

- Да куда я денусь. Они, может, и не найдут, а вот ты не отпустишь.

- Не отпущу!

Стив обнял Кей за плечи, прижал к себе. Она подняла руку, ласково погладила его по волосам, а потом – у Стива аж дыхание замерло – поцеловала в щеку.

- Никуда я от тебя не уйду, милый. Хоть и знаю: к беде это. Нашей беде – и твоей, и моей. Не будет у нас ни семьи, ни детишек, ни радости. Нельзя нам. Калека я. Да и гулящая. Пропащая.

- Не смей так говорить. Не виновата ты ни в чем! Что было – то забудется. Вот вернешься к батюшке, снова барышней станешь. Будешь в каретах разъезжать, на званых обедах да в парках разгуливать.

- Ну ты сказал, - рассмеялась Кей. – Еще про балы с танцами забыл.

- Малышка, да я…

- Не смогу я вернуться, Стивен. После всего, что было. А ну, как встречу в доме отца того, кто обидел меня, там, в больнице? Не помню его лица, рук не помню. Все как в тумане было. Но он-то меня узнает. Нет, не смогу. Страшно там, в той жизни. Здесь лучше, проще, понятнее.

- И жрать нечего. И мерзавец какой-то девок по улицам убивает. А папаша твой, сэр Гай, то есть, говорит, что не остановится он. Еще убивать будет.

- На все Божья воля. А мне идти некуда. Думала я было в монашки, да нет той веры, какая там нужна. И в сестры-сиделки в госпиталь не пойдешь. Куда мне, калеке, другим калекам помогать. Самой бы пройти и не шлепнуться.

- И что делать будем?

Кейси только руками развела.

- Давай чаю выпьем. Я пирог с яблоками испекла.

И тут в дверь постучали. Не так, как кто из девиц – будто мышка скребется, или полисмен – строго и сурово, как по закону положено, а забарабанили так, что дверь ходуном заходила. То ли безумный, то ли отчаявшийся.

- Не открывай! – всполошилась Крошка Кей. – Я боюсь. С добром в такое время не ходят.

- Откройте, откройте же! Стив, Крошка, пустите, Господом прошу! – кто-то бросался на дверь всем телом, ломился так, что доски затрещали.

Стив встал с кровати, вытащил нож, подошел к двери и распахнул ее. В комнату не вошла, нет, почти упала женщина – Стив еле успел подхватить.

Глава 5

В тот день профессор Ричардс пришел на занятия с опозданием, чего раньше с ним не случалось. Галстух его был повязан небрежно, волоса встрепаны, а, объясняя студентам строение руки, сэр Гай допустил ошибку в латинском названии дельтовидной мышцы.

Впрочем, заметили это лишь трое юных медиков, не осмелившихся поправить любимого учителя, да доктор Бейбридж, зашедший за какой-то надобностью в морг.

После окончания занятий Бейбридж, подождавши, пока разойдутся студенты, подхватил мистера Ричардса под локоть и повел в свой кабинет выпить чаю, не слушая отговорок.

Сэр Гай полагал, что старший коллега желает обсудить некий сложный случай в практике, но мистер Льюис, разливая принесенный сестрой чай, вел невинные беседы об успехах юного Берта; пригласил мистера Ричардса на обед в ближайшую среду; сияя от счастья, под большим секретом сообщил, что леди Маргарет ожидает первенца (с чем сэр Гай от души поздравил доктора Бейбриджа). Лишь заметив, что бывший ученик успокоился, а глаз его перестал нервически дергаться (тик, коего сэр Льюис раньше не замечал), ласково спросил:

- Ну-с, сынок, что случилось?

Доктор Ричардс пытался было отговориться усталостью и напряженной работой, но мистер Бейбридж лишь покачал головой.

- Сынок, меня тебе не обмануть. Не первый год знакомы.

Понимая всю неразумность своего поведения, памятуя о слове, данном Стивену, но не в силах сдерживать себя, мистер Ричардс – всегда столь спокойный – разрыдался и, перемежая рассказ всхлипываниями и сморканиями, поведал учителю о несчастной судьбе дочери, о свершенном над нею насилии, о том, как спустя шесть лет Берту волею случая удалось найти сестру, о тех ужасных условиях, в которых живет бедная девушка, о ее постыдном ремесле и единственном защитнике – дружке, на удивление честном и прямом молодом человеке, - и о том ужасе, который охватывает сэра Гая, когда он думает об опасностях, коим, возможно, прямо сейчас подвергает Кейси, оставаясь в Уайтчепеле.

Окончив свою печальную историю, сэр Гай поднял глаза и посмотрел на учителя с надеждой, словно полагал, что мистер Бейбридж разрешит проблему так же легко, как в прежние годы разрешал сложные клинические случаи, и найдет средство сей же час вернуть Кейси в отчий дом.

Сэр Льюис покрутил седой ус, - уже не столь воинственно закрученный, как раньше, - покачал головой.

- Печальные дела творятся. Бедная девочка, да хранит ее Господь! Гай, я понимаю, ты отец, у тебя болит сердце за дочку, но попытайся мыслить здраво, отринь эмоции, успокой нервы. Есть кое-что в твоем рассказе, что вызывает у меня сомнение.

- Что же?

- Этот юноша, покровитель… ты сказал «дружок»… Заслуживает ли он доверия?

- Рассуждая здраво, сэр Льюис, безусловно, нет. Его сомнительное прошлое: кое-что о нем мне удалось узнать в полицейском управлении, - его заработок – несомненно низкий и подлый, - да, все это говорит против него. Но вы сами сказали, учитель, я отец. В глазах этого парня я прочел любовь к моей дочери, решимость защитить ее от всех бед.

- Вот о любви-то я и хотел поговорить с тобой. Возможно ли, что чувства такого юноши так чисты, как он утверждает? Может быть, именно он причиной тому, что твоя дочь перестала быть невинной девицей? Ведь ты слышал историю о насилии над ней только от этого парня, Стивена. Подтверждения самой Кейси у тебя нет.

- Но он с таким отвращением говорил о мужчинах, покупающих… - лицо сэра Гая исказило страдание, - …мою дочь. Так возмущался тем, что находятся желающие любиться с калекой. Нет, сэр Льюис, Стивену я верю.

- Я не обвиняю парня во лжи. Однако возможно, что поначалу он отнесся к твоей дочери как к любой другой уличной девице. Дружкам ведь свойственно бесплатно получать то, за что прочие мужчины платят этим несчастным созданиям. И лишь позднее, узнав Кейси получше, он проникся к ней жалостью, полюбил ее, прекратил позорные отношения и сам поверил в им же выдуманную историю. Прости меня, сынок, но ты знаешь на примере бедной Мод, какие кунштюки может выкинуть человеческая психика. Да, и еще. Мы оба знаем, что никто чужой не проник бы в палату к Кейси, а обвинить меня или доктора Марлоу тебе не позволит совесть.

- Все так, сэр Льюис, все верно. Но у меня нет возможности поговорить с дочерью: я боюсь, что мое появление напугает ее, пробудит чувство вины, заставит снова бежать из Уайтчепела.

- Рассмотрим иной вариант, сынок. После тяжелой операции, под воздействием хлороформа, терзаемая болью, Кейси сама придумала эту историю. Бог весть почему, но не исключено, что катастрофа на железной дороге могла вызвать нарушения и в ее психике. Сознание того, что она более не юная прекрасная девушка – желанная и любимая, - а инвалидка, обуза для семьи, навсегда лишенная счастья стать женой и матерью, могло довести ее до мысли, что она – ничтожное, падшее создание, единственный путь которого – ночные улицы. А нападки несчастной Мод снова пробудили эту раз мелькнувшую мысль и привели к последующим печальным событиям… Увы, теперь уже не вернуть бедной девочке прежнюю беспечальную жизнь, да и вряд ли ты и Стивен (если предположить, что он правдиво передал тебе слова Кейси) сумеете дознаться, как оно случилось на самом деле. Но послушай меня, сынок. В твоей жизни уже было много горя, сейчас его стало еще больше. Не терзай себя: никто не свершал насилие над Кейси. Среди нас нет мерзавцев, способных учинить такое с беспомощной больной, тем паче, дочерью одного из коллег. Отбрось это подозрение: оно лишь спутывает твои – прости, - и так не столь ясные мысли. Надобно сосредоточиться на том, как вытащить девочку из того ужаса, в котором она живет. В этом я согласен с тобой: если уж нельзя убедить Кейси поскорее вернуться домой, надо сделать все, чтобы она оказалась в безопасности. Удалось узнать что-то новое о том монстре, что убивает гулящих девиц?

- Пока нет. Полицейский врач согласен с моим мнением, что Мэри Николс и Марту Тэбрем убил один человек. Но пока у них нет ни описания, ни достаточных улик. Уайтчепел – не самый благополучный квартал, убивают там часто. Даже окажись поблизости свидетель, слышавший крики жертв или видевший нечто подозрительное, его не так-то просто найти, а найдя – разговорить.

- Это, безусловно, осложняет дело. Думаю, я смогу поговорить с начальником криминального департамента и убедить его внимательнее отнестись к этому делу.

- Хорошо бы еще увеличить количество бобби, патрулирующих улицы Уайтчепела, особенно в ночное время.

- Да, я тоже думал об этом. Но в Лондоне не так много свободных констеблей, а Уайтчепел – не тот район, куда старшие охотно посылают своих подчиненных. Подумаю, как лучше завести об этом речь. А сейчас ступай, сынок. И будь повнимательнее на лекции. Студенты – народ языкастый. Ошибешься, скажут, что я заразил тебя старческим маразмом.

Помимо своей воли сэр Гай улыбнулся и, поблагодарив профессора Бейбриджа за утешение и обещание помощи, вышел – если не более счастливым, то более спокойным.

6.

Побои не только гулящих девиц дружками, но и любящих жен – преданными мужьями были в Ист Энде в порядке вещей, потому-то Стив и Крошка Кей были немало удивлены, когда спустя два дня к ним пришел не только констебль, но и вежливый джентльмен в цивильном и принялись дотошно расспрашивать о той ночи, когда к Кейси прибежала избитая бедняжка Энн, спасавшаяся от Буянки Сью.

- Да откудова ж нам знать, господин полицейский, из-за чего сыр-бор случился, - Стив робел полицейского начальника, но старался держаться уверенно. – Только Энн, она задиристая да скандальная, потому как больная. Чахотка у нее, господин полицейский. А Сью – баба здоровая, ей Энн в глаз дать, как поссать сходить… Ой, извините, ляпнул не подумавши.

- Так вы уверены, что это именно Сью избила Энн?

- Конечно, господин следователь, - встряла Кейси, поначалу молчавшая. – Энн сама сказала. Да и лицо у нее все расцарапанное было: не мужских рук такое дело.

- Ну, синяк под глаз поставить и мужчина мог. Только, боюсь, не тот, кого мы ищем.

- Вы… простите, что спрашиваю, господин следователь, - Кейси от волнения руки на груди стиснула. – Вы ищете того, кто бедную Мэри убил, верно?

- Верно, барышня. Только болтать об этом ни вам, ни дружку вашему не след.

- Да, да, конечно, мы понимаем. А скажите еще, когда можно будет Мэри забрать морга? Мы… мы все хотим бедняжку похоронить, как положено.

- Неужто? – следователь вроде как удивился, но тут же принял равнодушный вид. – Да хоть сегодня забирайте. Доктора и эксперты с ней уже закончили. К двум часам приходите, и тележку какую-нибудь прихватите. Не на себе ж тело нести.

Полицейский поднялся, махнул рукой стоявшему у дверей констеблю.

- Пойдемте, Паттерсон, поговорим с Буянкой Сью. Знаете, где ее искать?

- Конечно, сэр.

- А вам спасибо, что все так хорошо рассказали. И вот, возьмите. На похороны подружки вашей.

Полицейский начальник слегка поклонился окончательно растерявшимся Стиву и Кейси, нарочито небрежно бросил на стол купюру и вышел.

На похороны Мэри пришли все, даже Буянка Сью. Следователь допросил и ее, и Энн, задерживать не стал, однако вынес строгое предупреждение: дескать, будете драться, заарестую обеих.

Сейчас недавние врагини, обнявшись, плакали над дешевым гробом. Возможно, причиною их примирения было и полученное предупреждение, и опасения за свои жизни, и, в немалой степени, выпитое «за упокой гулящей души» виски.

Крошка Кей не плакала, лишь печальными глазами смотрела на бывшего мужа Мэри и ее детишек.

- Бедные малыши! – шептала Кейси Стиву. – И бедная Мэри! Посмотри, ведь все же у нее было: семья, дети. Вот до какой беды выпивка доводит. И Энн доведет, помяни мое слово.

- Энн уж и так недолго осталось, - вздохнул Стив. – Глядишь, скоро еще на одни похороны собирать будем.

- Упаси Господь! – Кейси перекрестилась.

Священник что-то прочитал из Священного писания, начал было прощальную проповедь, но полил дождь, и речь святого отца кончилась, не начавшись.

Мистер Николс поспешно увел детей, остальные пошли помянуть Мэри в «Колокольчики».

Кейси же, покачав головой и сославшись на недоделанную работу, отказалась. Стив, кляня приличное воспитание девушки, поплелся за ней. Сегодня парню хотелось выпить как никогда раньше.

Темнело, однако, вопреки обыкновению, по улицам уже вышагивали констебли. Стиву показалось, что сегодня их больше, чем обычно, но не пересчитывать же, в самом деле.

Дома Кейси приготовила чай, достала поминальный пирог, немного дешевой ветчины и сыра, вытащила из буфета бутылку скотча.

- Выпей, утешься. Я же знаю, тебе хочется.

- Не буду! – упрямо мотнул головой Стив. – Сама сказала, до добра не доведет. Мне сейчас надо трезвым быть, при полном разуме.

- Папенька боится за меня? Просил беречь, охранять?

- Боится. И я боюсь, - буркнул Стив и отвернулся, не желая, чтобы Крошка Кей видела его расстроенное лицо. - Пойду, пожалуй. А ты запрись и не открывай никому. И Энн не открывай.

- Да с чего бы ей сегодня приходить?

- А кто ее знает. На кладбище обнималась со Сью, а как выпьет, небось, старые обиды вспомнит. Обратно драться примется.

И, уже стоя в дверях:

- Кейси, милая. Богом прошу, не упирайся. Возвращайся к папаше с братом. Ждут они тебя, тревожатся.

- Не могу.

- Сейчас «не могу», а завтра вдруг да сможешь. Обещай хотя бы подумать: хорошенько-хорошенько. Вот всерьез подумать.

- Обещаю, - Кейси подошла к двери, потянулась было поцеловать Стива, но лишь коснулась его щеки своей. – Иди уже, пока дождь перестал.

Глава 6

Сэр Гай Ричардс стоял на растерзанным телом Энн Чепмэн, слушал доктора Филлипса, делившегося с коллегой предположениями и выводами, но не слышал ни единого слова.

Профессор видел не только тело бедняжки Энн, но и разложенные на соседних столах внутренности в пакетах, и фотографии, сделанные дрожащей рукой ко многому привычного полицейского фотографа.

В голове несчастного отца билась одна мысль: «Увезти, увезти ее оттуда! Не добром, так силой!»

- …я почти уверен, сэр Гай, такие разрезы нельзя произвести ничем, кроме скальпеля: так тонко и ровно не разрежет ни один, даже самый острый нож.

- Что вы сказали? – мистер Ричард словно очнулся от обморока. – Простите, я задумался. Такое ужасное дело!

- И не говорите, - согласно кивнул доктор Филлипс. – Так я сказал, что убийца – медик, почти наверняка.

- Почему? Приобрести скальпель может любой.

- Сколько, по-вашему, потребуется времени, чтобы осуществить такое грамотное и аккуратное препарирование?

Сэр Гай еще раз внимательно осмотрел разрезы на теле.

- Полчаса, не меньше.

- Мои мысли сходны…, - кивнул доктор Филлипс. - А теперь представьте: ночь, уличные девицы бродят в поисках клиентов, рядом таятся дружки. Окна близлежащих домов не имеют ставень, а часто и стекол. В домах идет бурная ночная жизнь. Раз в полчаса по Ханбери-стрит проходит констебль. Убить – дело минуты, даже меньше. А вот препарировать в темноте, постоянно оглядываясь, не идет ли кто мимо, вздрагивая от случайных шагов и пьяных криков. Никакой мясник, никакой иудей, желающий свершить ритуальное убийство, - а господин следователь Хобсон, как я слышал, подозревает и их, - не смог бы сделать свое черное дело так аккуратно. Нет, монстр – человек из общества, наш с вами коллега.

- Или студент-медик.

- Да, и это возможно.

- Не думаю, что такой опытный следователь, как мистер Хобсон всерьез рассматривает версию с ритуальными убийствами.

Голос прозвучал так неожиданно, что оба доктора вздрогнули, а мистер Филлипс уронил скальпель в разверстое чрево Энн Чепмэн.

Кристофер Марлоу, как обычно, безупречно одетый и причесанный, подошел к коллегам.

- Добрый день, господа. Сэр Гай, окажите мне честь отобедать с мной.

Доктор Ричардс ничем не выказал своего удивления, а вот мистер Филлипс, знавший, как и все в Лондоне, о неприязненном отношении доктора Марлоу к профессору, выпучил глаза и растерянно воззрился на молодого врача, позабыв, что ему необходимо вынуть рабочий инструмент из трупа.

- Извольте, - сэр Гай слегка поклонился. – Я более не нужен вам, доктор Филлипс?

- Нет, благодарю.

Мистер Марлоу и мистер Ричардс вышли из морга, оставив мистера Филлипса наедине с Энн, утерянным скальпелем и неудовлетворенным любопытством.

Обед – в отдельном кабинете прославленного «Рулз» - был съеден в гробовом молчании. Сэр Гай чувствовал, что доктор Марлоу желает сказать ему нечто – важное или секретное, а, возможно, и то, и другое разом, потому и не торопил коллегу, давая ему возможность собраться с духом.

Наконец – к выдержанному скотчу и сигарам - Марлоу решился.

- Сэр Гай, прежде всего, хочу попросить у вас извинения за те неприятности, которые вам пришлось пережить по моей вине. Я был молод, глуп, амбициозен. Признаюсь, ревновал к вашим успехам.

- Ну что вы, что вы, Кристофер, перестаньте. Я тоже в молодости не был образцом добропорядочного поведения. К тому же вы не причинили мне серьезного вреда: так, пару раз наступили на мозоли. Давайте считать, что все плохое в прошлом. Вы хотели сообщить мне что-то, не так ли?

- Да. Я дружен со мистером Хобсоном, мы вместе ходили в школу. Он поделился со мной догадкой, нет, почти уверенностью, и просил пересказать вам то, что ему, волею случая, удалось узнать. Хобсон полагает, это будет радостная для вас весть. Он нашел вашу дочь.

- Кейси? Но каким образом?

- Несколько дней назад он опрашивал девиц из-за драки, случившейся между бедняжкой, которую вы с доктором Филлипсом осматривали в морге, и некоей Буянкой Сью. Одна из девиц… прошу простить меня, сэр Гай… В общем, ваша дочь проживает в Ист Энде, под надзором некоего Стивена Бернса, лица без определенных занятий. Вы понимаете, что это значит?.. Я знаю, как больно вам слышать это, но вы даже представить себе не можете, как больно было услышать это мне.

- Вам, Кристофер? Но почему? Мы не ладили, и я полагал, что члены моей семьи…

- Сэр Гай, как вы могли такое подумать?! Я мог, да и вправду завидовал вам, но причем тут ваши домашние? Поверьте, мне было тяжело услышать о несчастье с миссис Ричардс. А Кейси…

- Что Кейси?

- Мы… мы любили друг друга, сэр Гай. Но бывшие между нами недоразумения на позволяли мне просить ее руки – честно и открыто. Мы обручились втайне, надеясь дождаться более благоприятных времен. А потом случилась та беда на железной дороге. И ваша дочь, едва выйдя из госпиталя, вернула мне кольцо и письма. Она сказала, что между нами все кончено: она не допустит, чтобы я всю жизнь был обречен провести рядом с калекой.

- И вы молчали! Кристофер, вы столько лет молчали! А я искал и не знал, с кем поговорить о потерянной, как мне казалось, навсегда, дочери. Как это жестоко!

- Простите меня, сэр Гай, простите… Я боялся… Не хотел, чтобы вы подумали, будто я искал руки вашей дочери лишь бы примириться с вами, открыть через нее пусть к вершинам науки и славы. Поверьте, мне тоже было очень одиноко. Много раз я порывался… но так и не решился. И лишь сейчас, узнав, что Кейси жива…

- Я знаю, Кристофер.

- Откуда? Хобсон уже уведомил вас? Но зачем он тогда…

- Нет, нет, ваш друг полицейский ничего мне не говорил. Берт случайно увидел Кейси на улице и проследил за ней. Тот парень, Стивен Бернс, бывал у нас в доме. Мы встречаемся с ним, я втайне помогаю им деньгами.

- Но почему вы не забрали дочь домой?.. А, понимаю… Она разорвала с вами связи так же, как со мной. Она не хотела быть в тягость близким… Бедная моя малышка.

- Вы ничего не знали, но сказали верно. Теперь я верю, что вы действительно любили мою дочь.

- Я и сейчас…

Кристофер вскочил, забегал по кабинету, остановился у окна, ломая руки. Помолчал некоторое время, потом, решившись, обернулся. Глаза его горели мрачным огнем.

- Сэр Гай, здесь и сейчас, зная многое дурное и догадываясь о еще худшем, я прошу у вас руки вашей дочери. Если я сумею вернуть ее домой, дадите ли вы согласие, позволите ли ей стать моей женой?

Доктор Ричардс прикрыл лицо рукой: на глаза его навернулись слезы, и профессор не хотел, чтобы молодой коллега заметил это.

Вернув себе душевное спокойствие, сэр Гай отнял руку от лица, встал и обнял Кристофера Марлоу.

- Я готов дать свое согласие на ваш брак. Но, сынок, Кейси не пойдет за тебя. Опасаюсь, что даже уговоры Стивена – самого близкого ее друга в последние годы – не помогут. Она не хочет возвращаться.

- Я пойду к ней сам, уговорю! Увидев меня, она вспомнит о связывавших нас чувствах.

- Нет, Кристофер. Она вспомнит, что любила тебя, будучи чистой, невинной девушкой, здоровой и счастливой, а не убогой калекой, уличной девицей. Встреча с тобой принесет ей только боль, но не радость воспоминаний о былой любви.

- Тогда я поселюсь рядом, буду охранять ее – от негодных мужчин и того мерзавца, что убивает гулящих. Я смогу защитить ее, поверьте.

- Ее защищает Стивен. Думаю, вдвоем вы не сможете сделать большего, чем он один.

- Да кто такой этот Стивен! Дружок, наживающийся на падших женщинах! Он ведь тоже… с ней… Я… Я убью его, Богом клянусь, убью! – доктор Марлоу схватил со стола бокал и швырнул его в стену.

Прибежавший на шум официант быстро заменил бокал, собрал осколки и, повинуясь властному движению руки мистера Ричардса, вышел.

- Кристофер, сядь, успокойся, или я больше ничего тебе не скажу… Вот так, хорошо. Выпей… А теперь послушай меня. Стивен Бернс – хороший, добрый парень, он искренне любит Кейси и не даст ее в обиду. Да, да, сынок, вот такой у тебя соперник. А еще он очень вспыльчив. Его отец, мясник, был человеком буйного нрава, напившись, избивал домашних. Когда Стивен подрос, он исколотил отца так, что тот месяц не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой. По малолетству это сошло парню с рук, но позднее, живя в Уайтчепеле, он несколько раз задерживался полицией за драки. Весьма вероятно, что нрав отца передался по наследству сыну. Да и житье в Ист Энде вынуждает к умению постоять за себя кулаками… Ваша встреча не приведет ни к чему хорошему.

- Да, да, я понимаю. Но не на дуэль же его вызывать… такого…

- Ну какая дуэль? О чем ты? Подумай и о том, какую боль принесет Кейси гибель или увечье любого из вас: и того, кого она любила, и того, кто стал ей другом в тяжелые годы. Оставь все, как есть. Мы, боюсь, уже ничего не сможем изменить. Даже Стивен не в силах убедить Кейси вернуться, что уж говорить о тебе или обо мне.

- А Берт?

- Берт слишком молод. Мой несчастный сын может только плакать и горевать, ведь он потерял мать и сестру в самом юном возрасте, когда характер его еще не сформировался.

- Но надо же что-то делать! Нельзя допустить, чтобы моя милая и дальше оставалась в этом ужасном месте.

- Кристофер, мы можем только положиться на Стивена. Он не устанет снова и снова уговаривать мою дочь вернуться. Надо ждать.

- А тот безумный? Вдруг он нападет на Кейси, когда она… она…

- Не беспокойся об этом. Неужели ты полагаешь, что я настолько дурной отец, что позволяю наконец обретенной дочери зарабатывать на хлеб, торгуя своим телом? Я даю им достаточно денег. Кейси выходит на улицу лишь днем и вместе со Стивеном. Она думает, что ее друг получил небольшое наследство, которое позволило ей переменить занятие: она шьет, вяжет кружева, а Стивен их продает.

Сэр Гай разлил по бокалам скотча, добавил содовой. Одни бокал взял себе, второй протянул доктору Марлоу. Тот мотнул было головой, отказываясь, но, заметив в глазах старшего коллеги некий, еще не высказанный вопрос, взял бокал и отпил немного.

Сам мистер Ричардс тоже сделал глоток, отошел, как ранее Кристофер, к окну, помолчал немного, потом сказал:

- Кристофер, прости меня, но я должен задать тебе ужасный вопрос. Поверь, причиной тому не праздное любопытство… Скажи, не выходили ли ваши отношения с моей дочерью за рамки дозволенного?

Доктор Марлоу покраснел от гнева, но, посмотрев на несчастного отца, чьи глаза, казалось, прожигали его насквозь, сдержался.

- Нет, что вы, сэр Гай. Я безумно любил Кейси, люблю ее и сейчас. И ничто в мире не изменит моих чувств. Я хотел видеть ее своей супругой, и никогда не позволял себя малейшего неуважения, не говоря уж о чем-то оскорбительном. Клянусь, мои губы даже не касались ее щеки! Только дважды я рискнул поцеловать ей руку, за что и был наказан искренним негодованием.

Мистер Ричардс, смотревший на доктора Марлоу не отрываясь, кивнул.

- Хорошо. Еще раз приношу свои извинения, но мне было важно услышать ответ.

- Не знаю причины, по которой вы решились так оскорбить меня, свою дочь и мое чувство к ней, но клянусь вам: между нами не было ничего подобного.

- Я тебе верю, - тихо сказал сэр Гай.

И еще тише, так, что Кристофер не смог разобрать слов, добавил: «Почти. Но тебе лучше не знать об этом».

- Сэр Гай, могу ли я… мне хочется увидеть Кейси. Вы позволите мне? Обещаю, я буду очень осторожен.

- Опасаюсь, что ты не сумеешь быть достаточно благоразумен. Все влюбленные – безумцы. Но не смею запретить тебе. Полагаю, тебе – от твоего школьного друга - известен адрес моей дочери?

- Да. Даю слово: она не увидит и не услышит меня. Я буду очень осторожен

И Кристофер Марлоу, позабыв шляпу, выбежал из кабинета.

- Боюсь, не сумеешь, - вздохнул доктор Ричасрдс.

И, снова взяв со стола бокал, покачал его в пальцах.

- Кто-то из них лжет. Но который?

Глава 7

Приличного молодого джентльмена приятной наружности Стив заметил в первый же день. Джентльмен как привязанный ходил за парнем и Крошкой Кей по лавкам, смотрел, как парочка покупала нитки, шитье, еду: держался в отдалении, но глаз с малышки не спускал, смотрел эдак пристально, со страданием во взоре.

Стив, заподозрив в джентльмене очередного любителя калечных девиц, приосанился, метал грозные взгляды, но тот не отставал, проводил до самого дома, а там застыл, как столб, на другой стороне улицы.

- Ну погоди, я тебе ужо все зубы повыбиваю…- бормотал Стив, спускаясь по лестнице и сжимая кулаки.

Но когда парень вышел на улицу, там никого не было. Только подслеповатый фонарь подмигивал подбитым глазом.

Представив на месте фонаря давешнего джентльмена, Стив усмехнулся, еще раз сторожко огляделся по сторонам и лишь потом пошел к себе.

Молодой джентльмен появился и на следующий день, и через день. Как на работу, он ходил в Уайтчепел, к дому Кейси, вставал под фонарем, терпеливо ждал, когда Стив и Крошка Кей выйдут по делам, и следовал за ними, как тень. Впрочем, Стив находил эту тень слишком плотной и зримой, и уже всерьез подумывал, не начистить ли личико порядочному господинчику, который в мыслях парня уже слился с неведомым монстром, что потрошил гулящих.

На восьмой день джентльмен не явился. Стив вздохнул было с облегчением, тут же заподозрил хитрость, принялся вертеть головой по сторонам, но так никого похоже не заметил.

В тот вечер, идя на встречу с профессором Ричардсом, парень тревожился более обычного. Кто знает, не придет ли в голову этому ненормальному добраться до Кейси, пока Стив не будет рядом?

Потому-то, уходя, он и наказал подружке накрепко запереть дверь и никому не открывать.

Однако в кофейне парня ждал не только сэр Гай, но и большой сюрприз: за столиком доктор был не один, рядом с ним сидел тот самый джентльмен.

- Я подумал, будет лучше, если вы познакомитесь по–доброму, чем дожидаться, когда устроите драку за мою дочь, - сказал профессор. – Стивен, это доктор Кристофер Марлоу, бывший…

- Нет! – выкрикнул джентльмен.

- Хорошо, хорошо, не сердись… Жених моей дочери. После трагедии Кейси разорвала помолвку и, так же, как и я, Кристофер все эти годы считал ее погибшей.

- Марлоу? Уж не тот ли, что пакости вам учинял?

- Увы, так. Но я извинился за свое непростительное поведение перед профессором, и сэр Гай принял мои извинения. Прошу также простить меня, мистер Бернс, за преследования последних дней. Мне невыносимо было знать, где сейчас обретается моя невеста, и не видеть ее. Теперь я, как и профессор, верю, что вы на стороне Кейси и не дадите ее в обиду.

И Кристофер Марлоу протянул Стиву руку. Тот, несколько помедлив, пожал ее.

- Хорошо, что мы познакомились, доктор Марлоу. А то я уж намеревался вам по-свойски объяснить, куда идти и каким путем.

- Я догадывался, Стивен, что твоего терпения надолго не хватит, - улыбнулся сэр Гай, - потому и предложил Кристоферу пойти сегодня со мной… А теперь садитесь. Джентльмены, я хочу поделиться с вами важной информацией и прошу сохранить ее в секрете. Сведения верные, получены мной утром от господина следователя Хобсона.

- Господь всемогущий! – не сдержался Стив. – Неужто еще кого-то убили?

- Увы, так. Как вы знаете, господа, газеты подняли шумиху вокруг убийства несчастных девиц. По распоряжению господина министра к расследованию присоединились лучшие сыщики Скотлэнд Ярда; для изучения свидетельских показаний и полученных признательных писем выделены специальные сотрудники?

- Каких признательных писем? Какой же ненормальный решится в таком ужасе признаться? Это же верная виселица!

- Стивен, у безумных – а то, что эти убийства совершены безумным, не может быть никаких сомнений, - своя логика. С одной стороны, признание в убийстве позволит сумасшедшему встать на пьедестал, получить известность, поднять свою значимость в глазах общества, и, что куда важнее, в собственных глазах. Безумного не пугает ни виселица, ни закрытая лечебница для преступников. Он станет известен, вот главное!

- Возможно предположить иное, - добавил доктор Марлоу. – Некоторые из писем написаны истинным убийцей. Он желает раздразнить полицию, показывает всем, что ничего не страшится, тщеславится своей властью и безнаказанностью.

- Всё так, - кивнул сэр Гай. – Но, увы, понять, какие из этих посланий – истинные, пока не представляется возможным. А бедные женщины гибнут.

- Но кого же убили? – не выдержал Стив. – Я вчера ближе к ночи заходил в «Колокольчики»: девицы все были в сборе.

- Все ли?

- Нет, погодите… Не было Буянки Сью и Длинной Лиззи.

- Элизабет Страйд?

- Да что б я знал, сэр Гай, как ее кликали в прошлой жизни… ну, до того, как она в Ист Энд попала.

- Я знаю, - профессор встал, нервически заходил по кабинету. – Тело Элизабет Страйд было найдено сегодня ночью на Бэрнер-стрит. У нее было перерезано горло и отрезана мочка уха.

- Это он! Тот самый монстр! – вскричал Стив.

- Стивен, успокойтесь, прошу вас. Не надо сообщать urbi et orbi, что мы здесь занимаемся своим расследованием, мимо полиции.

- Уби…чего?

- Неважно. Я еще не закончил. Спустя час констебль Смит, обходя вверенный ему участок, нашел еще одно тело.

- Еще одно? – ахнул доктор Марлоу.

- Да. Тело Кэтрин Эддоуз лежало в переулке возле стены синагоги, той, что выходит на Митр-сквэр.

- Неужто это все поганые жиды творят?

- Думаю, нет. Но дослушайте, господа. Тело мисс Стрэнд не было препарировано, так что можно было бы посчитать, что ее убил кто-то другой, не наш монстр. Однако, - доктор Ричардс назидательно поднял кверху палец, - в одном из писем, полученных полицией, сказано: «По делам их узнают их. Да лишатся глаз те, кто мог видеть, но не видел, и ушей – те, кто мог слышать, но не услышал Гласа Всемогущего».

- Глаза он тоже вырезал? – деловито спросил доктор Марлоу, чье медицинское любопытство, видимо, победило естественный человеческий страх, вызванный жуткими преступлениями.

- Нет, глаза на месте. По мнению доктора Филлипса, с которым я готов согласиться, монстр убил Элизабет Стрэнд, отрезал ухо и планировал вырезать также и глаза, но был спугнут случайным прохожим, который и нашел тело.

- А, может, этот прохожий и есть убийца? – спросил Стив.

- Нет, это обычный господин, пожелавший развлечься с девицей. Искал подходящую, по его собственным словам: «помоложе и чтоб не пьяная была». Но нашел нечто иное… Продолжим. Убийца, спугнутый любителем женской ласки, бросился бежать, оказался за пределами Уайтчепела и, терзаемый неудовлетворенностью и желанием завершить начатое, напал на Кэтрин Эддоуз. Тут у него времени было в достатке: он не только убил несчастную женщину, по обычаю перерезав ей горло, но и препарировал чрево и извлек почку, часть которой сегодня утром была получена комиссаром полиции вместе с новым письмом. На сей раз не может быть сомнений в том, кто его отправил. Монстр приложил, так сказать, визитную карточку.

Я видел оба тела в полицейском морге. Все раны, как и прежде, нанесены очень острым орудием с тонким лезвием, вскрытие тела мисс Эддоуз и извлечение внутренних органов проведено профессионально. Так, как провел бы его я. Или доктор Марлоу.

- Сэр Гай, зачем вы говорите такие ужасы? Да я ни на миг не подумал, что это вы или мистер Кристофер!

- И напрасно, Стивен, - мистер Марлоу покачал головой. – Уже не вызывает сомнений, что этот монстр – медик, то есть наш с профессором коллега. В сложившихся обстоятельствах любой может оказаться под подозрением. Никто не чист.

- А это, как его… алиби, вот. Вы же приличные джентльмены, у таких завсегда найдется алибщик, ну тот, кто вас видел в нужное время.

Несмотря на весь ужас происходящего, профессор Ричардс улыбнулся.

- Нет, Стивен, не всегда. Дело происходило ночью. И я, и Кристофер не имеем ни супруг, ни любовниц, готовых подтвердить, что в означенный час мы находились в постелях. А слуги спали в своих комнатах и могли не слышать, как мы входили или выходили из дому. Так что мой молодой друг прав: под подозрением мы все. Скажу еще одно: тот, кто совершает эти жуткие убийства, анатом высочайшего класса. То есть я, как профессор, подозрительнее, чем Кристофер.

- В таком случае, - улыбнулся и доктор Марлоу, - еще подозрительнее профессор Бейбридж.

Стив затряс головой: умные мысли докторов свернулись у него в голове в запутанный клубок и никак не желали раскладываться по полочкам.

- Да что ж вы говорите-то такое, господа? Вам держаться друг за дружку надо, чтобы этого безумного поймать, а вы, вона, оговорами занимаетесь.

- Нет, Стивен, мы просто показываем тебе, как легко обвинить любого медика в Лондоне. И чем лучше он делает свою работу, тем больше вероятность, что именно на него падет подозрение.

Это было слишком сложно для Стива, так что парень кивнул и вернулся к вопросу, который занимал его куда больше.

- Сэр Гай, давайте же что-то придумывать, чтобы Кейси домой вернуть. Мы ж среди самых ужасов живем.

Профессор сморщился, как от лимона, в отчаянии махнул рукой.

- Да не знаю я, как ее уговорить. Ладно бы не домой, так хоть переехала бы куда поспокойнее!

- А, может, вы, как папаша, проявите отцовскую власть - явитесь и заберете?

- Нет, нет, - обеспокоился Кристофер. – Так нельзя. Бедняжка Кейси уже пережила страшную душевную травму. Еще одна может привести к ужасным последствиям. Стивен, вы же не хотите, чтобы сэр Гай и я навещали ее в той лечебнице, где находится несчастная миссис Ричардс?

- Думаете, до этого может дойти? Крошка Кей рассудком крепка, тут не усомнюсь.

- Стивен, - профессор встал, положил руку парню на плечо, - девочка уже пережила немало потрясений. Откуда нам знать, не сломается ли что-то важное в ее мозге, если случится еще одно?

- А эти убийства, по-вашему, не потрясения?

- Не знаю. Но хорошо хотя бы то, что Кейси не видела своих бедных подруг, не знает, что с ними сделали.

- Не видела, правду говорите. Только я вот что вам скажу, сэр Гай: она ни одной газетки, даже самой завалящей, не пропускает. Даже шитье иногда бросает, как новости приходят. Читает, читает без перебою, а потом сидит, бледная такая, бормочет что-то, как не в себе: про грех да про выпивку, что девиц до смерти доводят. Мне аж страшно делается.

- Нехороший это признак, Стивен прав. Сэр Гай, может и вправду переселить Кейси куда подальше от Уайтчепела. А потом уж можно будет подумать, как ее домой вернуть.

- Правильно сынок ваш неслучившийся говорит. Уж об этом я попробую Кей обсказать, не сомневайтесь. Совсем у нас дурно стало. Девки на работу по ночам боятся выходить, сидят по ночлежкам да кабакам. А коли девок нет, так этому безумному убивать некого. Совсем он от голода сбесится, примется днем злодейства чинить. Я, конечно, завсегда рядом, да только ж этот монстр небось тоже не веревкой подпоясан, улучит момент.

- Сэр Гай, позвольте мне тоже быть рядом с вашей дочерью? Вдруг Стивен не справится в одиночку?

- Кристофер, мы уже говорили об этом. Ни к чему хорошему это не приведет. Хорошо, если Кейси не заметила тебя, пока ты за ней и Стивеном хвостом ходил… Прошу тебя, возьми себя в руки. Сейчас нам нельзя допускать ошибок.

Обратно в Уайтчепел Стив не шел – бежал, боясь, как бы с Крошкой Кей не случилось чего страшного. И в комнатушку ворвался, едва постучавшись, не дожидаясь ответа.

Кейси сидела у стола и вязала кружева.

- Стивен! Ах ты, Господи, что ж ты такой встрепанный, как воробей после лужи. Садись, охолони, я чаю приготовлю.

- Нет, малышка, не время сейчас чаевничать. Давай-ка собирайся быстренько… хотя и брать отсюдова нечего – и поехали к папаше твоему.

- А, - горько усмехнулась Кейси. – С папенькой виделся? Что, боится он за меня? И Кристофер, чай, тоже там был?

- Откуда ты…

- Да оттуда же, откуда и ты. Увы, милый Кристофер не умеет играть в сыщика. Только слепой его не заметил бы. Ты же увидел, верно? Так и я не слепая.

Стив сжал кулаки, скрипнул зубами.

- Любит он тебя, сильно любит, - через силу вытолкнул тяжкие слова. – И папаша переживает. Шла бы ты домой, малышка, всем было бы спокойнее.

- И тебе?

Крошка Кей поднялась со стула, подошла к парню близко-близко, снова, как давеча, коснулась его щеки своею.

- Про меня нечего говорить, - Стив прикрыл глаза: голова кружилась от близости Кей, от запаха, что шел от ее одежды, волос. – Надобно сделать, как тебе лучше будет.

- А если мне здесь лучше?! – выкрикнула Кейси. – Вы все заботливые такие, за меня решаете, где бедной девочке лучше будет! Нет, нет больше бедной девочки, милой мисс Кейси Ричардс. Есть убогая калека, гулящая девица – Крошка Кей. И ничегошеньки нельзя поделать, чтобы это изменилось! Понимаешь, ни-че-го-шень-ки!

- Да что же ты так… - забормотал Стив. - Да мы ж хотим, чтоб тебе хорошо было.

Кейси уткнулась головой ему в плечо и разрыдалась. Парень растерянно гладил ее по голове, несмело коснулся рукой плеча, спины. Позабыв обо всем, крепко обнял, прижал к себе.

- И ты, - донеслось до него сквозь всхлипывания, - и ты хочешь, чтобы я уехала?

- Нет, конечно, нет, милая. Ты же знаешь, что я…

Кейси подняла голову, посмотрела на Стива так, что у него мурашки по всему телу забегали. Потом вытянулась вверх, отбросила костыли и, обхватив парня за плечи, поцеловала. По-настоящему, всерьез.

Не в силах более сдерживать себя, Стив поднял девушку на руки и понес к постели.

В голове мелькнула мысль: «Что я творю, урод эдакий!», - но тут же пропала. Пропал и весь мир. Остались лишь нежные, ласковые руки, теплые губы и сияющие как звезды глаза. Глаза его любимой.

После они лежали на постели, обнявшись.

- О чем ты думаешь? – спросила Кей, гладя Стива по щеке. – Я же чувствую. Ну, говори.

- Малышка, я…

- Говори, кому велено!

- Эх… Ты только не серчай, ладно. Я вот про Кристофера, то есть доктора Марлоу спросить хотел?

Кейси засмеялась.

- Неужели до сих пор ревнуешь? Даже сейчас?

- А то ж! – Стив сел на кровати, горячо заговорил:

- Кто я и кто он? Умный, воспитанный. Джентльмен! Доктор! Ученый! Да и папаша твой к нему благоволит. И ты с ним когда-то… - Стив сглотнул, оборвал, не закончив.

- Милый, это было семь лет назад. Мне было всего шестнадцать. Да, я была влюблена, и, не случись той беды, вышла бы замуж за Кристофера и была бы ему верной и доброй женой. Но прошло столько лет. Я изменилась, всё изменилось.

- Но доктор и сейчас хочет тебя в жены взять. Сам сказал. И серчал шибко, когда сэр Гай его бывшим женихом назвал.

- Кристофер благородный человек. Он полагает, что должен жениться на мне, как обещал, спасти. Он не меня любит, Стив, а свою мечту. А я – живой человек, я не смогу забыть то, что со мной было, не смогу стать прежней. Мы не будем счастливы… И с тобой, милый, тоже. Мне нигде нет места.

- Зачем ты так говоришь, милая? Хочешь, давай уедем из Лондона. Поселимся где-нибудь в деревне. Я работать пойду. Думаешь, не смогу? – Стив развернулся, показал Крошке Кей ладони – тяжелые, большие. – С тобой я все смогу. Поженимся по-честному.

- Детишек нарожаем… - вздохнула девушка. – Нет, не выйдет ничего. Ты работать будешь, домой возвращаться. А дома жена – калека, дети некормленные, дела несделанные. За всех трудиться придется. Даже здесь я никому не нужна. Они, – Кейси махнула рукой куда-то в окно, - Мэри, Энн, Лиз, и все, кто еще будет после…. Они – истасканные, гулящие, пьяницы, и все-таки женщины. За это их и убили. А я – калека, убогая. Я ненавижу их всех, завидую, до злости, до припадков завидую! Понимаешь?

И Кейси снова разрыдалась.

Глава 8

Стив полагал, что уже забыл, какое оно - счастье. Но каждый вечер, отработав полный день рубщиком в лавке мясника, он возвращался в Уайтчепел – домой (да, теперь домой!) уставшим, но безумно счастливым.

Пожалуй, последний раз он был так безоблачно, беззаботно счастлив лишь в детские годы, когда играл с сестренками и соседскими мальчишками во дворе или на лугу. Тогда для счастья хватало радостных криков и смеха друзей и взлетавшего в воздух замызганного тряпичного мячика.

Немного нужно для счастья – и тогда, в давние годы, и сейчас. Открывая дверь жалкой комнатенки в доме нумер тринадцать по Миллерз Корт, Стив видел прибранную кровать – их общую кровать, - накрытый к ужину стол и Кейси, сидевшую на диване с шитьем или вязанием в руках.

Множились газетные статьи о жутких убийствах; все больше констеблей патрулировали улицы Ист Энда ночами; гулящие боялись выходить на работу и заливали свой страх дешевым пойлом в «Колокольчиках»; приличные господа подозрительно оглядывались друг на друга на встречах в ресторациях и собраниях в клубах; в кабинетах следователей Скотлэнд Ярда сутками не гас свет. А Стив и Кейси были просто счастливы.

Только одного боялся Стив, забывший даже о жутком монстре, подстерегавшем девиц Уайтчепела: боялся, что однажды, внезапно – это счастье рухнет, как карточный домик; не станет никакого «мы», а снова - «он» и «она». Боялся, что Крошка Кей лишь прикидывается довольной, а на самом деле не может отринуть переживания и боль, что тянулись за ней из далекого прошлого, опутывали паутиной сомнений, терзали душу и сердце.

Стив не знал, чему верить: спокойствию Кейси или тем ее полным боли словам, что вырвались у девушки, возможно помимо ее воли, в день, когда она впервые была с ним. Что-то таилось в душе бедняжки, что-то, о чем она молчала, встречая любимого улыбкой и лаской.

Теперь, после всего случившегося, парню было неловко брать деньги у профессора Ричардса, потому он, не осмеливаясь поведать правду несчастному отцу, открыл в банке счет на имя мисс Ричардс и сдавал туда всё получаемое.

Мистер Марлоу также изъявлял желание помочь невесте, но Стив, проявив не свойственную ему хитрость, отговорил молодого доктора тем, что Кейси может заметить, как сильно выросли их доходы от продажи шитья, и заподозрить неладное. Парню было неловко видеться с Кристофером, но придумать, почему бы доктору Марлоу не надо приходить на их встречи с сэром Гаем, Стив так и не смог.

Дважды Кристофер приглашал Стива пообедать вдвоем, и парень не нашел в себе смелости отказаться, хоть эти встречи и пугали.

Слушать рассказы мистера Марлоу о том, какой была Кейси до той ужасной аварии на железной дороге, какую музыку любила, какие книжки читала, как мечтала после свадьбы с доктором помогать ему в медицинских трудах - было невыносимо тяжко. Приходилось сидеть на мягком диване в отдельном кабинете дорогущей ресторации, рассказывать про житье-бытье Крошки Кей и следить, как бы ни словом, ни жестом не выдать тайну, соединявшую бывшую уличную девицу и ее дружка.

А от разглагольствований Кристофера про то, как они вместе спасут мисс Ричардс с общественного дна, как уговорят вернуться к отцу и брату, как, наконец, мистер Марлоу женится на своей любимой, и все обретут счастье, Стиву становилось так тошно, что хоть в петлю лезь.

«Понятное дело, - думал парень, возвращаясь по темным улицам в Уайтчепел, - этот прилизанный докторишка ей куда больше пара, чем я, мясницкий сын. Где уж мне профессорскую дочку в жены брать!»

Но дома его ждал ужин, укрытый полотенцем, чтоб не простыл, и Крошка Кей – ее нежные руки, губы, глаза, ее тихий голос и ласковые слова: «Милый, ты устал, верно?» - и Стив, отринув сомнения, шептал, пока подружка поливала ему водой над рукомойником: «Черт с ним совсем! Хоть день – да наш!»

Беда, как водится, явилась внезапно.

В тот клятый день хозяин лавки повредил руку, не успел нарубить мяса для завтрашних покупателей, и Стиву со вторым помощником пришлось задержаться допоздна. Опасаясь обеспокоить Кей, парень сунул два пенса сынишке мясника и попросил мальца сгонять до их жилья, обсказать Кейси, что случилось, да попросить ключ, чтобы ее в ночи стуком не тревожить.

Мальчишка вернулся еще до полуночи, принес ключ и завернутый в чистую тряпицу холодный ужин для Стива и его напарника.

- Заботливая у тебя женушка, - одобрительно крякнул тот, уписывая мясо с краюхой хлеба. – Видно, любит тебя. Дай Бог и мне такую.

- Боюсь я за нее, - вздохнул Стив. – Мы в Ист Энде обитаем, страшно там ночами-то.

- А то ж! – кивнул напарник. – Слыхал я про того безумного, что гулящих потрошит. Но ежели твоя милая дома сидит, так он ей не страшен.

Страшен – не страшен, но домой - уже под утро – Стив чуть не бегом бежал, хоть ноги-руки и тряслись после тяжкой работы.

Не зря бежал, как оказалось! Еще с начала улицы углядел толпу, а среди гулящих да их дружков – полицейских в форменной одежде. Рванул, что было сил, да тут его кто-то за рукав схватил.

Стив развернулся, вырваться хотел, и увидел доктора Марлоу.

- Что вы делаете здесь? Или с Кейси что неладно?

- Не знаю, Стивен, - Кристофер глянул на толпу, побледнел. – Пойдемте, посмотрим, что там.

Пока шли к дому, торопливо рассказывал:

- Я вас уже час как ждал на соседней улице, перехватить хотел. Беда случилась, Стивен, с сэром Гаем, беда.

- Какая еще?

- Берт, как вы знаете, желал посвятить себя психиатрической науке, пошел в ученики к профессору Лайзу, тому самому, что владеет клиникой, где содержат несчастную миссис Ричардс. Мальчик часто навещал мать, разговаривал с ней, пытался пробудить воспоминания о доме, об отце, о себе. И вот вчера, во время такого посещения, у бедной миссис Мод случился приступ ярости. Не помня себя, она изо всей силы толкнула сына, а когда он, ударившись о стену, лишился сознания, принялась душить его. Когда санитары вырвали бедняжку из рук безумной, было уже поздно помогать мальчику.

Стив резко остановился, замер посреди улицы, как столб.

- Неужто убила?

- Увы, так.

- Но она же дама! Да и нездоровая.

- Во время припадков в безумных просыпается сила, в несколько раз большая, чем сила взрослого мужчины. К тому же Берт, возможно, не противился нападению, боясь нанести матери вред.

- Вот горе-то! Что ж сэр Гай?

- Потому я и пришел к вам, Стивен. Сэр Гай, которому телефонировали о несчастье, немедленно бросился в клинику, но в пути с ним случился удар. Боюсь, часы его сочтены. Мы должны убедить Кейси повидаться с отцом, пока он еще жив.

- Как бы с ней самой чего не сталось! – Стив снова припустил к дому.

Доктор Марлоу поспешил за ним.

Пробравшись через толпу, собравшуюся у входа, Стив и Кристофер увидели, что комната на первом этаже полна полиции. На крыльцо вышел господин следователь Хобсон. Увидев знакомого, махнул рукой и, отойдя в сторонку, подальше от собравшихся, негромко сказал:

- Монстр вернулся.

- Кто?! Кого…? – задохнулся Стивен.

- По словам домовладельца, в этой комнате проживала уличная девица Мэри Джейн Келли.

- А, Красотка Мэри!

- Знаете ее?

- Да, девица видная была. И брала недешево.

- Увы, не могу оценить, насколько она была видной. На сей раз у убийцы было достаточно времени. Он не только, по обычаю, перерезал жертве горло и вскрыл чрево, но и до неузнаваемости изуродовал лицо бедняжки, вынул глаза, отрезал уши, язык, обнажил мышцы и кости на конечностях, а внутренние органы разложил на столе.

Стива замутило, он схватился за горло, пошатнулся

- К сожалению, - продолжал мистер Хобсон, - тело в таком состоянии, что не представляется возможным с точностью установить личность жертвы. Опознать то, что от нее осталось, не сможет даже родная мать.

Стив и доктор Марлоу переглянулись и, не сговариваясь, бросились обратно к дому.

Дверь в комнату, которую Стив последний месяц делил с Кейси, была открыта; внутри все перевернуто, словно там случилась драка. На кровати лежало разрезанное платье, перепачканное кровью, на столе – набор окровавленных хирургических скальпелей, а на буфете стояло блюдо с человеческим сердцем.

И никаких следов Крошки Кей…

На этом месте, уважаемый читатель, рукопись обрывается.

Что я могу тебе сказать о печальной судье участников этой грустной истории?

Из газет узналось, что спустя два дня после гибели Мэри Джейн Келли доктор Кристофер Марлоу застрелился. Записки он не оставил, потому и смерть его вызвала во врачебных кругах лишь недоумение, до сего дня неразрешенное.

Тело Стивена Бернса – лица без определенных занятий, по слухам, покровителя уличных девиц, – прибило к берегу недалеко от доков. В спине его торчал узкий острый нож. Вероятно, парень погиб во время драки с другими дружками.

Жуткие убийства с препарированиями в Уайтчепеле прекратились, но еще многие месяцы падшие создания опасались выходить на работу в ночное время.

Что касается мисс Кейси Ричардс, то ее не было на многолюдных и печальных похоронах ее несчастного отца и брата, однако спустя два месяца она востребовала наследство из Швейцарии, где все шесть лет после ужасной аварии на железной дороге проходила лечение от нервического расстройства. В Лондон мисс Ричардс так и не вернулась.

Интересный случай. Глава 1

- Пожалуйста, доктор Марроу, поспешите! Хозяин понимает, что час уже поздний, но госпоже очень плохо. Опасаемся, что с ней случился удар. Экипаж ждет.

Доктор Марроу, безусловно, никуда спешить не хотел. Он вообще не хотел выходить из гостиной, где на столе стояла бутылка виски, сифон с содовой и лежал последний выпуск «Британского медицинского журнала» со статьей, посвященной «операции, проведенной доктором Марроу, - поистине непревзойденному достижению в области краниотомии».

Упомянутая операция была проведена доктором семь лет тому, но до сих пор никто так и не смог повторить ее во всей полноте и с теми же результатами.

Увы, чтение хвалебного разбора очередной работы доктора, в которой он делился с коллегами статистическими выкладками и результатами наблюдений за пациентом, придется отложить на завтра. Невозможно отказать в настойчивой просьбе мистера Хэрроу – отца той самой юной леди, которой доктор когда-то спас жизнь, а она, со своей стороны, стала причиной заслуженной известности мистера Марроу в мире медицины.

Покачивая головой, доктор сел в карету. Кучер щелкнул кнутом, и лошади сразу взяли в галоп.

Что могло послужить причиной удара у несчастной миссис Хэрроу? Она достаточно молода и всегда отличалась крепким здоровьем. Возможно, дело в какой-нибудь выходке малышки Алисы? Но между ставшими уже привычными приступами девочка всегда вела себя примерно: случайный человек и не заподозрил бы, что бедняжка страдает лунатизмом. Впрочем… Как же он мог забыть! Не далее как вчера он послал ассистента в дом Хэрроу: сделать необходимый в известных случаях эфирный наркоз. Да, да, действительно! Сам доктор Марроу еще не до конца оправился от инфлюэнсы, потому и вынужден был поручить дело юному Смиту. Но будущий медик не раз присутствовал при подобных процедурах, отличался внимательностью и аккуратностью: он не мог допустить ошибки или небрежности.

Неужели здоровое до сего дня сердце матери не выдержало? Несчастная миссис Хэрроу! Несчастная Алиса!

А ведь поначалу доктор Марроу так гордился своим успехом. Впрочем, основания для гордости есть и сейчас. Несмотря на незначительные отклонения в поведении девочки, не позволяющие отнести ее к полностью здоровым людям, операция была проведена успешно, пациентка не только осталась в живых, но и сумела вернуться к нормальной жизни в семье и общению с близкими. Безусловно, Алиса никогда не сможет, как то подобает юной девушке, со временем стать женой и матерью и вести светскую жизнь, однако, за исключением небольших ограничений, вызванных неисправимыми последствиями травмы, жизнь мисс Хэрроу можно счесть счастливой, спокойной и почти нормальной.

Во всяком случае, нет нужды заключать бедняжку в лечебницу для страдающих лунатизмом, что стало бы серьезным ударом и для самой Алисы, и для ее любящих родителей.

Доктор посмотрела в окно: экипаж как раз въезжал в ворота знакомого особняка. Кто-то, не дожидаясь остановки картеры, распахнул дверцу.

Марроу с изумлением увидел своего давнего знакомого, почитай, друга, - мистера Хэрроу.

- Боже мой, вот и вы! Прошу, скорее! Может быть, еще не поздно! – мистер Хэрроу чуть не плакал.

На ходу скинув пальто, подхваченное швейцаром, доктор быстрым шагом проследовал в спальню миссис Хэрроу. Одного взгляда на женщину хватило, чтобы понять: бедняжке уже не помочь.

Раздумывая, как ловчее сообщить печальную весть супругу, доктор сделал вид, что осматривает пациентку: пощупал пульс на руке (судя по всему, миссис Хэрроу скончалась около получаса назад. Смерть была если не мгновенной, то очень быстрой. Вероятно, это случилось как раз тогда, когда за доктором послали), поставил чемоданчик на прикроватную тумбочку, открыл его, достал стетоскоп, откинул упавшие на лицо волосы и уже намеревался «послушать» сердце покойницы, как рука мистера Марроу замерла в воздухе.

Шею миссис Хэрроу пересекала тонкая полоса иссиня-красного цвета.

Аккуратно прикрыв следы ужасного преступления воротом пеньюара, доктор Марроу отошел к двери, взял под руку мистера Хэрроу и вывел его из супружеской спальни.

- Дэвид… Мне очень жаль…

- Нет! – мистер Хэрроу вырвался, заломил руки. – Джек, скажи, умоляю, что это неправда!

- Увы… - доктор Марроу сделал горничной знак: поднес руку ко рту и сделав вид, что пьет.

Та понятливо кивнула головой и убежала, вскоре вернувшись со стаканом и графином с водой.

Доктор налил ровно половину стакана, затем недрогнувшей рукой отмерил успокаивающих капель и дал выпить безутешному вдовцу, рыдавшему на диване. Вскоре истеричные всхлипывания сменились жалобными стонами, бессвязным бормотанием и полушепотными сожалениями.

Прикрыв мистера Хэрроу пледом, доктор вернулся к спальне, запер дверь, положил ключ в карман и, выйдя в прихожую, отправил лакея за полицией. Тот выпучил глаза, открыл было рот, чтобы спросить, но под суровым взглядом мистера Марроу поперхнулся и выскочил из дома.

Вызвав дворецкого, доктор, увы, имевший некоторый опыт в делах подобного рода, приказал дворецкому собрать всю прислугу в малой гостиной, никого никуда не выпускать, к мистеру Хэрроу приставить горничную на случай, если хозяин проснется (чего, с большой вероятностью, случиться было не должно), а сам прошел в комнату мисс Алисы.

Девочка уже спала. Рядом с кроватью на стуле сидела старая нянюшка и вязала чулок.

- Добрый вечер, милая Дорис. Как наша юная леди? – движением руки мистер Марроу остановил нянюшку, собравшуюся было встать и поклониться.

- Да, спаси Господь, господин доктор, все уж привычное, - зашептала нянюшка, опасаясь разбудить Алису, хотя та всегда спала крепко. – Вчерась, значится, от вас господин Смит приходил, сделал эфир, как всегда. Опосля того, как барышня заснули, парикмахера пригласили. Он барышне волоса помыл, расчесал да колтуны состриг. После и ушел. А господин Смит остался, был при барышне все время, как она в чувство приходила. И успокаивающее, какое надо, уколол, чтобы, значит, Алиса в буйство не впала.

- Смит мне рассказал, что мисс Алиса сильно волновалась вчера. Верно ли?

- Не скажу, чтоб шибче обычного, но было, было. Покричала чуток, дескать, смерть идет неминучая, гореть в горе сердечном дому сему. Помните, то же, что в феврале было? И до того, перед Рождеством?

- Да, да… помню… Еще что-то?

- Нет, более ничего. Покричала, пошумела, после поплакала чуток. А потом успокоилась, позволила себя раздеть и в кроватку уложить. Маменька книжку ей на ночь почитала, где-то с полчасика. После вышла, говорит: «Уснула девочка наша. Теперича долго проспит, как всегда после эфиру бывает». Ну и я тогда тоже спать пошла.

- А сегодня что?

- Да все прилично было, ровно вчера и не случалось никакого припадка. Утром с учительницей занималась, после с маменькой в саду гуляла – погода-то солнечная, теплая, самое времечко гулять. Вечером пообедала со мной, потому как к господам гости пришли, а вы сами знаете, Алису к гостям не допускают. Ну и вот… Маменьке доброй ночи пожелала, да и спать пошла.

- Хорошо, хорошо, - доктор Марроу рассеянно покивал головой. – Дорис, милая, я знаю, вы давно в доме. Мисс Алису и миссис Хэрроу как родных любите… Беда случались…

- Никак госпоже плохо? Слышала я суматоху за дверью, да и вы, я чай, не просто так в ночи приехали! Что, сильно захворала маменька наша?

Мистер Марроу подошел к нянюшке, обнял ее за плечи.

- Крепитесь, милая. Нет больше у Алисы матери. Только вы и остались.

- Да как же… Да что же это… - по щекам нянюшки побежали слезы. – Неужто девочка наша и впрямь смерть сердечком своим чует?

Доктор поморщился, отвернувшись, чтоб старушка не заметила.

Ох уж эти выдумки суеверной прислуги! Никак им не вдолбишь и не объяснишь, что галлюцинация, вызываемые эфиром, - явление обыкновенное и давным-давно в медицине описанное. Увы, несмотря на несомненную пользу для медицинских (или, как в случае с Алисой, гигиенических процедур) целей эфирного сна, мечтания в таком сне приходят чаще всего ужасные, связанные со смертью и явлением нечистой силы. Потому-то нет ничего удивительного, что несчастная девочка тоже видит нечто кошмарное, что и проявляется в ее обрывочных словах. К счастью, такие галлюцинации кратковременны, и уже через день-другой в памяти пациента от них не остается ни малейшего следа.

То же, что спустя день после одного из «предсказаний» Алисы погиб рабочий, неосторожно перебегавший улицу перед быстро едущей, тяжело груженой повозкой, а после другого – умерла кошка, - не более чем совпадение.

Дверь осторожно приоткрыли.

- Доктор, доктор, - в щель просунулась голова дворецкого. – Полицейский чиновник прибыл. К себе просит.

Доктор Марроу склонился к нянюшке, платком отер ей слезы.

- Милая Дорис, не плачьте. Увы, ничего уже не поправить. Подумайте лучше, как бережно, чтобы не напугать, сообщить мисс Алисе о случившемся. И берегите ее. Теперь вы ее мать.

- Конечно, конечно, доктор. Уж положитесь на меня, не подведу.

Мистер Марроу тяжело вздохнул, погладил по голове спящую девочку и вышел.

Полицейский следователь, представившийся мистером Райаном МакКенли (ого! Скотланд Ярд самого прославленного детектива отрядил!), оказался довольно молодым мужчиной: высоким, рослым, с отличной мускулатурой и без брюшка, имевшегося у большинства представителей мужеского пола возрастом за тридцать. Легкие залысины делали и без того высокий лоб следователя еще выше, а длинный крючковатый нос придавал ему сходство с хищной птицей.

- Добрый вечер, хотя какой уж он добрый… Вот ключ от спальни, - доктор сразу перешел к делу. – Понимаю, мистер МакКенли, вам было бы желательно поскорее допросить мистера Хэрроу, но он был в таком горе, что я не только не стал сообщать ему о своих подозрениях о насильственной смерти супруги, но и вынужден был дать сильное успокаивающее. Прошу вас не будить его до утра.

- Знаю вашу превосходную репутацию, мистер Марроу, - следователь слегка поклонился, - но дело весьма деликатное. Приличный дом, достойные люди… На чем основываются ваши подозрения?

- А вот извольте сами взглянуть, - доктор пропустил полицейского в спальню.

Мистер МакКенли подошел к кровати, оглядел миссис Хэрроу, лежавшую в самой спокойной позе на кровати, взглянул на руки, ноги, поднес свечу поближе к лицу, шее… и присвистнул.

- Дааа, дела… Боюсь, придется все-таки потревожить мистера Хэрроу.

- Толку от него сейчас не будет, даже если и разбудите. Поверьте моему слову. Поговорите пока с прислугой… И еще одно. Я вас очень прошу не расспрашивать юную мисс Хэрроу. Девочка, увы, нездорова.

- Что с ней? – в глазах следователя загорелся профессиональный огонек.

Доктор Марроу замялся.

- Нет, не в том дело… Вы сказали, что наслышаны обо мне. Позвольте узнать, что именно вам известно?

- Я слышал, что семь лет назад вы проверил блистательную операцию, срастив полностью отделенную черепную крышку. После операции пациент – а я знаю, что это был ребенок, - не только остался в живых, но и не лишился рассудка. Также мне доводилось читать ваши статьи, в которых вы сообщали коллегам подробности о последующих годах жизни этого дитяти, его умственном развитии и успехах в обучении.

- Весьма польщен, что мои скромные труды известны и в Скотланд Ярде… Сейчас я нарушу врачебную тайну, мистер МакКенли, но рассчитываю на вашу скромность и порядочность. Дознанию эти факты пользы не принесут, но если они выйдут за пределы этого дома, могут нанести вред репутации и всему будущему мисс Алисы Хэрроу. Она и есть то самое дитя, о котором вы читали.

- О Господи! Как же такая беда могла случиться с девочкой из приличной семьи? Я полагал, речь идет о несчастном ребенке какого-нибудь бедняка или рабочего. Клянусь, я буду нем.

- Увы, это тот самый несчастный случай, в который так мало верят полицейские и с которыми так часто сталкиваются доктора. Мисс Алиса была самым обычным ребенком: веселым, игривым. Ее детская непосредственность и шалости и стали причиной трагедии. Матушка, - доктор Марроу указал на тело миссис Хэрроу, - утомившись тем, что волосы Алисы были постоянно растрепаны, что, естественно, недопустимо для юной особы достойного звания, принуждена была надеть на девочку сеточку для волос, закрепленную по краю резинкой. Да, да, обычной резинкой. Но ночью, когда девочка спала, резинка так сильно впилась в кожу, что пропорола ее, ткани и даже прорезала кости черепа. Слава богу, ребенка вовремя успели привезти в госпиталь и, хоть надежды на удачный исход было мало, мне удалось спасти Алисе жизнь.

- Вы кудесник, доктор!

- О нет, всего лишь хороший хирург.

- Наслышан, что и психиатр.

- Психиатрию и различные случаи нарушений умственной деятельности я начал изучать, чтобы быть полезным Алисе, ежели бы такая необходимость возникла. К счастью, умственные способности девочки сохранились: она под руководством гувернантки изучает все полагающиеся науки, скромна и благовоспитанна, как подобает девице из хорошего дома. Также к счастью, она не помнит ничего о том трагическом происшествии. Единственное психическое нарушение, которое мне пока не удалось победить, заключается в том, что девочка не позволяет никому прикасаться к волосам, причесывать себя, стричь и мыть. Для того, чтобы поддерживать волосы юной леди в приличном состоянии, приходится раз в месяц приглашать парикмахера, который и делает все потребное после того, как я усыпляю пациентку эфиром. Выход из наркотического сна - процедура долгая и нелегкая. К тому же, мистер МакКенли, психика Алисы так хрупка: случайно сказанное слово, кажущийся вам невинным вопрос могут привести к ужасающим последствиям.

- Я понимаю, доктор Марроу. Полагаю, никакой необходимости расспрашивать мисс Хэрроу и не возникнет. Да и будь она вполне здорова… Я сам отец, а бедная девочка только что стала сиротой. И при каких ужасных обстоятельствах!.. Да, да, доктор, можете ничего не говорить. Мне бы и в голову не пришло рассказывать ребенку, какой ужасной смертью умерла ее мать. А сейчас позвольте откланяться: мне нужно переговорить с прислугой.

- Моя помощь вам не нужна?

- Сейчас нет, благодарю вас. Поезжайте домой. У вас и так выдался нелегкий вечер.

Вернувшись к себе, доктор Марроу, - надо признать, немало шокированный и обеспокоенный происшедшим, при том, что он даже предположить не мог, кто в доме Хэрроу способен был совершить такое ужасающее преступление, - выпил почти полный бокал виски без содовой и, будучи человеком умеренных привычек, сразу лег спать и благополучно проспал до восьми часов утра, когда был разбужен экономкой.

- Простите, доктор, - экономка - миссис Стедвик - старательно отводила глаза от распахнутой на волосатой груди мистера Марроу ночной сорочки, - но там из дома Хэрроу горничная прибежала. В расстроенных чувствах, бедная, плачет. Шляпка набок, пальто расстегнуто. Совсем не в себе девица. Просит вас немедленно пожаловать.

- Что у них там еще стряслось? – недовольно ворча, доктор накинул халат и вышел в гостиную.

- Ах, доктор, доктор, скорее поехали к нам, - рыдающая молодая особа, которую мистер Марроу имел удовольствие встречать у мистера и миссис Хэрроу, и которая, действительно, вид имела совершенно растрепанный и расстроенный, позабыв все приличия, схватила доктора за рукав и потянула.

- Успокойтесь, милочка. Сьюзан, верно? Прошу вас, Сьюзан, присядьте. В таком виде, - доктор поплотнее запахнул полы халата, - я все равно никуда поехать не могу. Мне нужно одеться. А вы пока выпейте чаю. Миссис Стедвик посидит с вами.

- Да, да, я подожду. Но, умоляю, скорее! Хозяина арестовали.

Мистер Марроу, уже стоявший в дверях спальни, резко развернулся.

- Дэвида?! За что?!

- За убийство хозяйки, - и Сьюзан снова разрыдалась.

Глава 2

Будучи человеком строгих правил, доктор Марроу, прежде чем предпринимать какие-либо действия, предпочитал составить план, коему в дальнейшем и следовал неукоснительно. Сейчас составление плана осложнялось двумя обстоятельствами: галстухом, никак не желавшим завязываться как подобает, и отсутствием в практике доктора аналогичных случаев, к коим можно было прибегнуть для облегчения задачи.

За прошедшие семь лет семья Хэрроу стала для мистера Марроу куда ближе, чем прочие пациенты. И причина этого крылась не только в том внимании, которое Марроу в качестве доктора оказывал бедняжке Алисе, не только в потраченном на достижение полного исцеления времени, не только в статьях, подпитывавшихся успехами или сложностями в состоянии девочки. Куда важнее для самого доктора была искренняя, душевная привязанность и к добряку Дэвиду Хэрроу, и к несчастной матери, и к самой Алисе – исключая приступы лунатизма под воздействием эфирного наркоза, - такой славной, очаровательной и умненькой. Даже старушка-нянюшка уже стала для доктора как бы членом семьи. Невозможно было оставить их всех без помощи в нынешней ужасной ситуации.

Перевязывая в четвертый раз галстух, мистер Марроу наконец принял, как ему казалось, верное решение.

Выйдя в гостиную, где в обществе миссис Стедвик сидела уже успокоившаяся Сьюзан, доктор сообщил горничной, что прежде всего отправится в Скотланд Ярд, чтобы лично узнать у полицейского следователя МакКенли все подробности случившегося. Сама же Сьюзан должна вернуться домой, успокоить остальную прислугу и передать строжайшее распоряжение доктора: ничего самим не предпринимать, не болтать, вести себя так, словно ничего не произошло, и ни в коем случае не пугать юную мисс Алису. Доктор же сразу после посещения полиции обещался приехать в дом Хэрроу.

Сьюзан, очевидно довольная тем, что нашелся кто-то, способный принять на себя обязанности хозяина, присела, как должно, и пообещала все в точности передать дворецкому.

Мистер Марроу вышел вместе с девицей на улицу, махнул кэбу для горничной, сам же сел в коляску и отправился в Скотланд Ярд.

Инспектор Райан МакКенли, несмотря на раннее время, был у себя в кабинете. Он сердечно приветствовал доктора и пригласил садится.

- Нет нужда спрашивать, почему вы здесь, – проницательно заметил полицейский чиновник. – Так что сразу перейду к делу. Нет, лично я не подозреваю Дэвида Хэрроу в жестоком убийстве супруги. Но косвенные улики столь многочисленны, что, не прими я полагающихся в таких случаях мер, мой начальник счел бы меня недобросовестным полицейским, принял бы эти меры сам, а дело передал другому следователю. Не беспокойтесь, доктор, ваш друг помещен в приличную камеру, у него есть все необходимое, сторожу велено обращаться с заключенным вежливо и почтительно. Посещения – до первого официального допроса и посещения назначенного или приглашенного подозреваемым адвоката – запрещены, однако вы сможете повидаться с мистером Хэрроу через два-три дня.

- Прошу меня извинить, мистер МакКенли, я мало знаком с порядком проведения следственных действий. Можно ли мне узнать, о каких уликах идет речь, или это запрещено правилами?

- Запрещено, запрещено, - улыбаясь, покивал следователь. – Однако я не сомневаюсь, что прислуга в доме Хэрроу не преминет поделиться с вами всеми подробностями, так что предпочту, чтобы вы все услышали от меня. Так вы получите подлинные сведения, не отягощенные сплетнями и домыслами.

- Благодарю вас, инспектор.

- Гости, бывшие у четы Хэрроу - мистер и миссис Летук, профессор Гардинг и леди Аннабел Уайт, все люди почтенные и известные в обществе, - разошлись около десяти часов. Миссис Хэрроу поспешила в спальню, чтобы попрощаться на ночь с дочерью. Время было позднее, девочке, принимая во внимание, что она еще не вполне поправилась после приступа накануне, пора было ложиться спать. Ритуал прощаний был пересказан мне уважаемой Дорис. Полагаю, вам он знаком.

- Безусловно. Миссис Хэрроу переодевалась в ночную одежду, ложилась на кровать, а Алиса прибегала к матери, укладывалась рядышком, и где-то в течение получаса они разговаривали о приятных мелочах прошедшего дня.

- Именно так. Затем Алиса с няней вернулась к себе, так что на какое-то время миссис Хэрроу осталась в спальне одна. Спустя несколько минут горничная Мэри пришла к госпоже, чтобы помочь ей завершить вечерний туалет, увидела хозяйку, неподвижно лежащую на кровати, а не сидящую перед туалетным столиком, решила, что та лишилась чувств, выбежала и подняла шум. Разумеется, никакой полосы от удушения она не заметила.

- Полагаю, ей и в голову не пришло осматривать хозяйку внимательно. Молоденькие горничные склонны сразу кричать и рыдать. В случае надобности помощи от них никакой.

- Именно так. Мистер Хэрроу вбежал в спальню, бросился к супруге, попытался привести ее в чувство с помощью нюхательной соли, стоящей на столике, не достиг успеха и послал за вами. Утверждает, что был так обеспокоен неподвижностью и бледностью жены, что также не заметил ничего необычного.

- Прошу меня извинить, инспектор, но пока я не услышал ничего, что могло бы послужить обвинением против бедняги Дэвида.

Мистер МакКенли назидательно поднял вверх палец.

- Перед самым обедом между супругами случилась ссора. Это было в кабинете мистера Хэрроу. Ссору слышали та же горничная Мэри, дворецкий и проходивший мимо закрытой двери официант. Поскольку все слуги единодушно утверждают, что мистер и миссис Хэрроу были примерной парой, а несчастье с дочерью сблизило их еще более, скандалов в доме не случалось. Свидетели были весьма шокированы происшедшим, потому так хорошо и запомнили его.

- Из-за чего случилась ссора?

- Мне передали одну или две подслушанные (О, разумеется, невольно!) фразы. «Это для ее же блага» и что-то похожее на «Решение принято. Тебе меня не переубедить».

- Не могу сказать с уверенность, о чем шла речь, но предполагаю, о будущем Алисы. Я уже несколько раз предлагал перевезти девочку в лечебницу для страдающих лунатизмом. Надежд на полное излечение Алисы, к несчастью, почти нет. Она вряд ли сможет избавиться от своих страхов, а, значит, никогда не сможет вести жизнь, обычную для особы ее звания и воспитания. Согласитесь, инспектор, девицу, не желающую приводить в порядок волосы и вынужденную подвергаться эфирному наркозу для совершения гигиенических процедур, нельзя вывезти в свет, представить молодому человеку, выдать замуж. А если и найдется мужчина, пожелавший взять мисс Хэрроу в жены, невозможно предположить, какое влияние на Алису окажет семейная жизнь, беременность и материнство. Все эти и другие медицинские резоны я много раз объяснял мистеру и миссис Хэрроу, и наконец мне удалось уговорить Дэвида. Разумеется, Алиса была бы помещена в прекрасную частную лечебницу, при ней осталась бы няня и горничная, да и я сам продолжал бы наблюдение за девочкой. Ей было бы позволено гулять в саду, играть, читать, продолжать занятия с гувернанткой. Родители могли бы навещать ее два-три раза в неделю, но их собственная жизнь стала бы спокойнее и приятнее.

- Да, да, я понимаю, доктор. Вам удалось уговорить отца, но не победить сердце матери… Однако мне сложно предположить, что подобная ссора могла стать причиной преступления. К тому же и присутствовавшие за обедом гости, и слуги утверждают, что ничего необычного в поведении мистера и миссис Хэрроу не заметили.

- Если это все, то, на мой взгляд, улик недостаточно.

- Вы правы, доктор. Однако других подозреваемых у нас нет. Никто посторонний не мог проникнуть в дом в тот короткий промежуток времени, когда миссис Хэрроу оставалась одна в спальне.

- Не могу с вами не согласиться, мистер МакКенли. Понимаю, что вы обязаны был выполнить свой служебный долг, однако верю, что вам удастся найти истинного преступника, а бедный Дэвид сможет вернуться домой, очищенный от ужасного подозрения.

- Благодарю вас, доктор Марроу. Могу ли я узнать, что вы намерены предпринять? Уверен, будучи домашним доктором и другом семьи Хэрроу, вы не пожелаете остаться в стороне.

- Для начала постараюсь успокоить напуганную прислугу и объяснить, что, без сомнения, произошла ошибка, которая вскоре будет исправлена, так что следует поддерживать порядок в доме и не болтать лишнего с посторонними. Затем, - и это главная моя цель, - надобно позаботиться о бедняжке Алисе.

- Да, это очень важно. Желаю вам удачи, доктор Марроу. И, как и вы, надеюсь, что недоразумение с мистером Хэрроу вскоре разрешится.

Несколько успокоенный вежливым обхождением полицейского инспектора МакКенли (однако не до конца) и его здравыми рассуждениями, мистер Марроу приехал в дом Хэрроу.

Дворецкий, питавший к доктору уважением и почтение, доложил, что все распоряжения, переданные через Сьюзан, выполнены. Он сам также приложит все усилия, чтобы в доме был порядок, а слуги вели себя подобающим образом.

- Надеюсь, Квинси, мисс Алиса не знает о случившемся?

- Что вы, доктор, как можно! Никому, даже Мэри, отличающейся некоторым, впрочем, вполне извинительным в ее возрасте легкомыслием, не пришло в голову ничего рассказывать юной хозяйке. По совету мисс Чедвик Дорис сказала мисс Алисе, что папенька и маменька уехали по срочному делу в поместье, несколько дней их не будет.

- Очень хорошо. Что она делает?

- Занимается французским языком с мисс Чедвик.

- Прекрасно. Квинси, я полагаю, что мисс Алису нужно на какое-то время увезти из дома. Полагаю, вы знаете о том предложении, которое я неоднократно делал родителям мисс Алисы?

- Да, сэр.

- Мне будет проще присматривать за девочкой и, в случае надобности, проводить лечение. Я надеюсь, что такой надобности не возникнет, но как врач, обязан предусмотреть все возможные осложнения.

- Да, сэр.

- Мисс Алиса поедет, как мы и планировали с мистером Хэрроу, в частную лечебницу. Зная вашу привязанность к семье, где вы служите уже много лет, потому и желаю уверить вас, что барышня будет жить в лечебнице как бы в собственном доме. Разумеется, с ней поедет Дорис и, если мне удастся уговорить мисс Чедвик, она также. Прошу вас дать распоряжение горничным собрать все необходимые девочке вещи, а также выбрать среди них наиболее подходящую для услуг особу. Она должна, разумеется, знать свое дело, быть расположенной к нашей юной леди и обладать стойкой нервной системой, так как нельзя исключать возможность случайной встречи с обитателями лечебницы, хотя я, со своей стороны, приложу все усилия, чтобы подобное происходило как можно реже.

- Полагаю, Сьюзан прекрасно справится. Она могла показаться вам немного огорченной сегодняшним утром, но, поверьте, случившееся способно огорчить любого.

- Да, да, Квинси, понимаю. Пусть Сьюзан займется сбором вещей, а я пойду поговорю с мисс Алисой и мисс Чедвик.

Разговор, который, надо признать, доктор несколько опасался начинать, прошел без затруднений. Алиса, давно знавшая и любившая мистера Марроу, с удовольствием согласилась пожить в его загородном доме, пока родители находятся в поместье. Узнав же, что ей позволено взять с собой не только любимые платья, игрушки и книжки, но и домашнюю соню, а еще, что с ними поедет Дорис и мисс Чедвик (гувернантка на вопросительный взгляд доктора кивнула и тут же отвела глаза, чтобы скрыть невольно блеснувшие слезы), и еще Сьюзан, девочка вприпрыжку убежала собираться.

- Надеюсь, мисс Чедвик, я не позволил себе лишнего, за вас решив столь важный вопрос?

- О нет, нет, доктор. Вы все сделали правильно. Я не смогла бы оставить Алису сейчас без присмотра. Как я понимаю, мы едем в лечебницу.

- Да, но не беспокойтесь. Вы будете жить в отдельно стоящем домике, с огороженным садом. Никто вас не побеспокоит. Случайная встреча с больными может произойти лишь у Сьюзан, если ей понадобится выйти. Но Квинси поручился за нее. Надеюсь, вы еще разъясните и ей, и уважаемой Дорис, как нужно себя вести, чтобы у Алисы не возникло ни малейшего подозрения.

- Конечно, мистер Марроу.

«Гостевой дом» доктора и впрямь оказался светлым и уютным. Увидев свою новую комнату: с бежевыми, украшенными шитьем шторами, с удобной кроватью под шелковым пологом, с изящным туалетным столиком, с мягким ковром на полу и французским окном, открывавшимся в ухоженным сад, Алиса запрыгала от восторга и, схватив нянюшку за руку, потащила ее смотреть всё-всё вокруг.

Мисс Чедвик, отложив разбор чемоданов на более позднее время, изъявила желание вместе с доктором и Сьюзан осмотреть лечебницу и узнать, что где находится.

Мистер Марроу, в очередной раз подивившись рассудительности такой молодой особы, не посмел ей отказать.

В главное здание клиники, где находились врачебные кабинеты и помещались больные, доктор, разумеется, дам не повел, однако показал окно своего кабинета, прибавив, что пока мистер Хэрроу не вернется домой, сам мистер Марроу будет приезжать в лечебницу каждый день, чтобы быть рядом, если возникнет надобность. Он также пообещал гувернантке и горничной, что непременно изыщет время, чтобы навещать свою подопечную.

Готовую еду нужно приносить с больничной кухни («Видите, вон там, в конце липовой аллеи, розовое здание в один этаж. И не беспокойтесь, вам не придется привыкать к грубой больничной пище. Для платных пациентов наш повар готовит превосходные блюда»), а чай можно сделать самим в небольшой кухне, в правом крыле домика. («Это рядом с вашей комнатой, милая Сьюзан»).

Белье в стирку можно относить в прачечную («Это здесь, недалеко от ворот»), а по утрам будет приходить прибирать поломойка из лечебницы.

- Увы, наша прислуга приучена больше к грубой, самой простой работе, так что вам, милая Сьюзан, придется самой вытирать пыль и мыть чайные чашки.

- Да это ничего, для милой мисс я на все готова. А вот барышнина соня… Ей-то где еду брать?

- Да там же, на кухне. Дадут вам и яблок, и семечек. Вообще обращайтесь без стеснения, просите, что нужно. Я распоряжусь, чтобы вам не отказывали. Если, не дай бог, мисс Алиса заболеет или вдруг случится нервное расстройство, а меня рядом не случится, смело просите любого доктора или санитара: за мной тотчас пошлют.

- Извините, доктор… - мисс Чедвик слегка покраснела, опустила глаза, но тут же оправилась и продолжала. – А каким целям служит тот дом, где нас поселили? Там раньше тоже жили… лунатические больные?

- Да, это так, мисс Чедвик. Все же это больница, а не частный дом. Там поселяли больных, чьи родные платили за пребывание в лечебнице, и кому было показано уединение и покой. Последняя, скажем так, гостья, миссис Барнаби, покинула свое здешнее жилище еще год назад. Сегодня утром я распорядился, чтобы там прибрали и протопили.

- Она поправилась?

- Увы, нет, она покинула не только нашу лечебницу, но и этот мир. О, не пугайтесь, дорогая мисс! Миссис Барнаби была дамой преклонного возраста, очень милой и тихой, но совершенно впавшей в детство. Последние месяцы она уже никого не узнавала и не вставала с постели. Она и скончалась во сне.

- Вы меня успокоили. Я понимаю, доктор Марроу, вы сделаете все, чтобы нам с Алисой было хорошо, Но мне жутко представить себе этих несчастных, содержащихся здесь, в закрытых комнатах, с решетками на окнах. Возможно, совсем безумных. Нет ли опасности…

- Ну что вы! Буйные безумные содержатся в отдельном крыле, самом дальнем от вас. Там днем и ночью дежурят санитары – всё молодые, крепкие мужчины. Двери всегда на запоре, ключи только у персонала. Никакой безумный, даже в порыве ярости, не сможет взломать дверь или решетку. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

Вернувшись в дом – да, теперь уже их дом, пусть и неведомо, на какое время, - мисс Чедвик, Сьюзан и доктор нашли Алису довольной новым обиталищем

Девочка под присмотром милейшей Дорис играла на лужайке с соней.

Еще раз повторив распоряжения, куда обращаться в случае какой надобности, мистер Марроу оставил дам и направился в лечебницу: провести осмотр своих постоянных и, увы, не столь невинных, как Алиса, больных.

Глава 3

Ночь у доктора Марроу выдалась беспокойная. Пришлось провести ее в лечебнице, а не дома: как потому, что некоторые больные тревожились из-за приближающегося полнолуния, так и по причине того, что днем к Алисе приходил парикмахер, а после эфирного наркоза девочка впадала в состояние лунатизма, страдала галлюцинациями и беспокоилась. Теперь, когда бедной миссис Хэрроу не было в живых, а мистер Хэрроу все еще находился в заключении, доктор почитал своим долгом опекать их дочь как родную.

Итак, не выспавшийся и потому пребывавший в некотором расстройстве чувств (обычно не свойственному доброму и мягкосердечному мистеру Марроу), доктор весьма неласково встретил прибывшего во время завтрака полицейского инспектора. Мистер МакКенли понял несвоевременность визита и устроился в углу кабинета, закрывшись газетой.

Спустя четверть часа доктор, также чувствовавший себя неловко и понимавший, что без важной причины мистер МакКенли не пришел бы, предложил инспектору присоединиться к утреннему кофе.

- Прошу меня извинить, инспектор, за неучтивость. Пришлось работать почти до утра, поспать удалось всего пару часов.

- И вы меня простите, уважаемый доктор. Но дело чрезвычайной важности привело меня сюда.

- Догадываюсь, - мистер Марроу протянул полицейскому коробку с превосходными сигарами. – Рассказывайте.

- Сначала позвольте вопрос. Мистер Смит, ваш ассистент - кстати, весьма приятный и преданный вам молодой человек: представьте, он долго препирался со мной, не хотел пускать к вам… Молодчина! Да, так вот вон сказал, что нынче ночью некоторые из ваших опасных пациентов вели себя беспокойно.

- К сожалению, более чем беспокойно. В двух случаях мне даже пришлось прибегнуть к помощи санитаров, которые удерживали несчастных, пока я делал успокаивающие уколы. Увы, у многих больных припадки совпадают с фазами луны. К тому же особого внимания требовало и состояние мисс Хэрроу. Я бы с радостью повременил с гигиеническими процедурами, но последние дни девочка много бегала, играла, и почтенная Дорис с мисс Чедвик в один голос сказали, что долее ждать невозможно: волосы Алисы были в ужасном состоянии.

- Я понимаю, доктор. Прошу позволения задать вам вопрос, ответ на который для меня почти очевиден. Не могло ли случиться так, что кто-то из ваших подопечных сегодня ночью хоть ненадолго покидал лечебницу?

- Нет. Двое порывались свершить побег – каким-то образом двери их комнат были открыты, - но уже в коридоре были остановлены санитарами. Да и пусть бы им удалось пройти на улицу, потребовалось бы пересечь парк, где по ночам дежурят сторожа с собаками, открыть сначала калитку в стене, отделяющую один корпус от другого, а затем вторую – во входных воротах. А ведь обе они тщательно охраняются, особенно в темное время суток.

- Да, мистер Смит уже рассказал и показал мне меры предосторожности, увы, необходимые в таком учреждении. То есть все ваши больные были и есть на положенных местах – в палатах? Вы можете утверждать это с уверенностью?

- Могу… Простите, мистер МакКенли, вероятно, я снова вторгаюсь в те сферы, куда вторгаться не должно… Сегодня ночью случилось нечто… криминальное?

- Увы, это так… Точное время совершения преступления нам пока неизвестно – медицинские эксперты еще не закончили работу, - но убийство проищошло между девятью часами вечера и полуночью.

- И кто же жертва?

- Миссис Джоанна Стаут.

- Кто?! Боже мой, несчастное дитя! Поверить не могу!

- Вы знали ее?

- С детства. Я много лет был – и остаюсь – врачом мистера и миссис Летук – родителей Джоанны. Полгода назад она вышла замуж за Питера Стаута – прекрасного молодого человека, очень достойного и приличного. В последние месяцы я навещал молодую пару чаще обычного: Джоанна готовилась стать матерью.

- Ужасно… Теперь я понимаю, почему отчаяние мистера Стаута было так велико: потерять и любимую супругу, и нерожденное дитя… Ей ведь было всего шестнадцать?

- Да… Но как это случилось? Почему вы подозреваете моих больных?

- Перед сном молодая дама вышла прогуляться в сад, поскольку чувствовала себя не совсем здоровой и нуждалась в свежем воздухе. Когда через полчаса она не вернулась, мистер Стаут забеспокоился, что супруге сделалось дурно, и пошел ее искать. Не найдя, позвал в помощь слуг. Тело бедной женщины было найдено в самом темном уголке парка, в беседке. Она была задушена так же, как миссис Хэрроу. И, как в том случае, орудие преступления не было найдено возле тела.

Никто посторонний не мог войти через ворота: они уже были закрыты на ночь, так же, как и садовая калитка. Стена, ограждающая сад, довольно высока, перелезть через нее непросто. Обычный человек не мог бы совершить этого, не произведя шума и не привлекая ничьего внимания. А ваша лечебница находится всего в получасе ходьбы от дома Стаутов.

- Да, да, понимаю вас, инспектор. Действительно, психические больные в состоянии ярости или во время припадка обладают силой и ловкостью, превышающей силу и ловкость здорового человека. Но я под присягой готов подтвердить: все мои пациенты на своих местах и не покидали их ночью.

- Я вам верю, доктор Марроу. Однако долг службы…

- Да, да, конечно. Вы можете ходить по всей лечебнице, расспрашивать персонал. Если возникнет нужда, вам даже покажут тех больных, у кого ночью случились припадки. Но только через окошко в двери палаты. Поговорить с ними вы все равно не сможете, а появление незнакомого человека может лишний раз их возбудить.

- Спасибо, доктор. Не премину воспользоваться вашей любезностью.

- Это не любезность, уважаемый инспектор. Я так же, как и вы, желаю, чтобы жуткое преступление было раскрыто как можно скорее.

- Надо сказать, хоть это и звучит бессердечно, в смерти миссис Стаут есть и хорошее. Для вашего друга мистера Хэрроу. Поскольку преступления обладают схожим почерком, велика вероятность, что совершил их один человек. И это не мог быть мистер Хэрроу – он до сего дня находился в полицейском управлении. А выбраться оттуда еще сложнее, чем из вашей лечебницу.

- До сего дня? Значит ли это…

- Да. Я уже отдал распоряжение отпустить мистера Хэрроу домой. Разумеется, до окончания следственных действий на его передвижения будут наложены некоторые ограничения, но это все лишь предусмотренная правилами предосторожность. Повторю: я не считаю мистера Хэрроу виновным.

- Благодарю вас, мне отрадно слышать, что в этом вопросе мы едины. Полагаю, мистер Хэрроу захочет повидаться с дочерью… Извините, мистер МакКенли, мне нужно навестить Алису.

- Да, разумеется. А я, с вашего позволения, пройдусь по лечебнице.

День был солнечный и ясный, но на душе у мистера Марроу было пасмурно, а в сердце клубились черные грозовые тучи. Идя через огород с прекрасно устроенными теплицами, где смирные больные лечились спокойным сельским трудом, доставляя, в то же время, полезные овощи и вкусные ягоды к общему столу, доктор хмурился и, разговаривая сам с собою, покачивал головой.

За прошедшие две недели он уже трижды с позволения полицейского инспектора навещал мистера Хэрроу, утешал его, подбадривал. Опечаленный вдовец и обеспокоенный отец внимал, как гласу Божьему, рассказам доктора об Алисе, читал писанные детским почерком и разрисованные цветами и ракушками листочки «любезным папеньке и маменьке», ронял над ними скупые слезы, а затем, собравшись с духом, писал дочке о том, как скучает без нее, как внезапная болезнь миссис Хэрроу задерживает их в поместье, но они не теряют надежды вскоре вернуться домой.

Ни доктору, ни бедному, невинно обвиненному отцу не могло и в голову прийти сообщить Алисе правду о смерти матери.

От этого печального происшествия мысли доктора перешли к новому, не менее ужасающему и печальному. Как он и говорил полицейскому инспектору, не было ни малейшего сомнения, что никто из опасных безумных пациентов не мог выбраться на свободу и свершить что-то неподобающее. Да, преступление (точнее, оба преступления), без сомнения, было совершено человеком безумным: убить без всякой на то причины двух женщин, конечно, принадлежащих к одному обществу и находившихся в дружеских отношениях, но проживавших в разных домах, различного возраста – такое мог сделать только безумец. Хотя… Возможно, убийца ненавидит замужних женщин, испытывает к ним непреодолимое влечение, смешанное со страхом, терзается невозможностью – в силу ли бедности или нездоровья – семейной жизни для себя самого. Почему бы нет?

Но безумцев с подобными маниями доктор Марроу не знал. Ни в своей лечебнице, ни в других местах.

Возможно, болезнь это человека еще не выявлена и среди родных и друзей он слывет разумным, добрым, здоровым? Но как тогда найти его среди множества жителей Лондона?

Как честному гражданину и верноподданному ее величества мистеру Марроу, безусловно, хотелось, чтобы преступник был пойман как можно скорее. Да и как ученый он был бы рад исследовать такой интересный случай. Да, рад. Если бы не ужасные обстоятельства, сопутствующие этому случаю.

Доктор еще раз вздохнул, провел рукой по лицу, словно стирая с него волнения и тяжкие думы, и постучался в дверь домика Алисы.

Этот интересный случай был куда приятнее в изучении, да и мистер Марроу не утратил надежды на окончательное излечение юной мисс Хэрроу.

На стук вышла мисс Чедвик.

- Доброе утро, - улыбнулся доктор. – Как наша подопечная?

- Такая же соня, как и ее питомица, - улыбнулась в ответ гувернантка. – Алиса встала только полчаса назад и сейчас завтракает вместе с Дорис.

- Как она?

- Вчера была тревожна, впрочем, как всегда после эфира. Мистер Смит был с ней до тех пор, пока за ним не прислали из лечебницы. Что-то случилось?

- Да, потребовалась его помощь с некоторыми больными. Увы, вчера было тревожно не только Алисе. Так что она?

- После укола, сделанного мистером Смитом, она, как обычно, поплакала, поговорила о каких-то ужасах и смертях, которые вставали перед ее внутренним взором, порывалась встать, бежать спасать кого-то, кому грозила опасность. Но мы с Дорис и Сьюзан – частью уговорами, частью силой, удержали ее. Наконец, ближе к девяти часам, она успокоилась и уснула. Бедная Дорис – а она ведь уже немолода – так умучилась, что прилегла рядом с девочкой, да так и осталась на всю ночь. Мы со Сьюзан не хотели ее тревожить.

- Правильно. Как самочувствие самой Дорис? Не нужны ли ей мои услуги?

- О нет, нет, с ней все в порядке. Они с мисс Хэрроу прекрасно выспались и отдохнули.

- А вы сами, дорогая мисс Чедвик? Вы выглядите усталой и бледной.

- Это от беспокойства, доктор. Сегодня утром, выходя за завтраком, Сьюзан заметила, что калитка в нашем саду не была закрыта. Поначалу я подумала было, что сама Сьюзан забыла запереть ее за мистером Смитом, но она клянется, что это не так. А, поскольку ночью у вас там… - мисс Чедвик махнула рукой в сторону здания лечебницы, где содержались буйные больные, - было беспокойно, я и заопасалась, не проник ли кто к нам тайком. Мы со Сьюзан осмотрели сад и ничего подозрительного не нашли, кроме…

- Кроме чего?

- Банта, которыми украшают дамские шляпки. Вот он. И нет, он не со шляпки Алисы.

- Готов поклясться, что никто из наших больных не покидал здания. Но понимаю и разделяю ваше беспокойство, дорогая мисс Чедвик. Давайте мне бант, я попытаюсь узнать, чей он. И попрошу сторожей внимательнее смотреть за этой частью сада… А вы возвращайтесь в Алисе и скажите, что, несмотря на болезнь миссис Хэрроу, оставшейся под присмотром умелого доктора и надежной прислуги в поместье, мистер Хэрроу счел возможным на пару дней вернуться в город, чтобы обнять свою дорогую девочку.

- Его отпустили? Боже мой, я так рада.

- Ну идите, порадуйте и вашу ученицу.

Мисс Чедвик, совершенно успокоенная, убежала в дом, а мистер Марроу направился обратно в лечебницу, размышляя над необъяснимым случаем с открытой калиткой: в дотошности и надежности Сьюзан, не меньше Дорис и мисс Чедвик опасавшейся пациентов лунатической клиники, можно было не сомневаться. А также над другим случаем, о котором доктору поведал утром один из сторожей, но доктор, огорченный печальным происшествием с миссис Стаут, совсем о нем позабыл.

Посреди ночи сторож, охранявший калитку входных ворот, услышал скрип и, выбежав из сторожки, заметил, что дверца открыта. Быстро прикрыв ее изнутри, сторож позвал напарника и попросил его выйти и осмотреть улицу за воротами, сам же включил потайной фонарь и осветил подъездную аллею и кусты по обеим ее сторонам, но ничего не увидел. Вскоре вернулся и другой сторож, также никого не нашедший на темной пустой улице.

Оба служащих заперли калитку на замок и засов и еще раз, уже вместе с обученной собакой, тщательно обыскали окрестности, но все было спокойно.

Доктор Марроу подумал, что следует сообщить об обоих, возможно, незначительных, но необъяснимых случаях, полицейскому инспектору, и направился к главному зданию лечебницы, где у самых дверей и встретился с мистером МакКенли, как раз выходившим.

- Что это, доктор? Откуда это у вас? – воскликнул полицейский чиновник с несвойственной ему горячностью.

- Что? Ах, это! – мистер Марроу взглянул на бант, который, задумавшись, не убрал в карман, а так и нес в руке. – Это сегодня утром нашли в саду при домике, где живет мисс Хэрроу. Надо признать, и гувернантка, и горничная были напуганы, подозревали что-то нехорошее, так что я забрал у них бант и обещал выяснить, кому из работающих в лечебнице дам он принадлежит.

- Боюсь, опасения их небезосновательны, доктор, - мрачно сказал мистер МакКенли. – Это бант со шляпки несчастной миссис Стаут.

Глава 4

К себе в кабинет доктор вернулся еще более огорченным. Не оставалось сомнений, что преступник если и не находился постоянно в лечебнице, то имел туда доступ.

Мистер Марроу не обладал навыками полицейского следователя, однако многолетняя работа на медицинском поприще и научные занятия позволили ему выработать привычку к строгому и логическому мышлению. И сейчас, усевшись за стол, доктор положил перед собой чистый лист бумаги и принялся составлять список подозреваемых так, словно был мистером МакКенли.

Учитывая происшествие с открытыми калитками, нельзя исключать возможность, что убийство (скорее всего, оба убийства) были совершены сбежавшим безумцем. Даже не зная о случившемся в ночь, ни сторожа, ни санитары не признаются, что такое могло произойти: правила в лечебнице строги, за вольно или невольно упущенного больного грозит немедленное увольнение без выходного пособия.

Итак, безумные. Пункт один.

Пунктом два можно записать любого посетителя, коих бывает немало. Любящие мужья, не теряющие надежды на излечение супруги, молодые родственники, огорченные расстройством памяти у отца или деда, парочка наследников, мечтающих о скорейшем окончании жизненного пути наследодателя. Увы, в лунатической лечебнице содержались и они. Ставшая уже привычной, такая практика была не по душе доктору Марроу, но и плыть супротив течения он не рисковал, лишь старался по мере сил облегчить условия пребывания в госпитале для здоровых пациентов.

Итак, посетители. Вчера, согласно записям в журнале, их было двадцать семь человек – все люди доктору Марроу известные, по большей части из приличного общества. В числе прочих заходил и дворецкий дома Хэрроу – Квинси.

Перспективный подозреваемый, как наверняка сказал бы мистер МакКенли. Возможность имел, мотив найти несложно: достаточно вспомнить о том, что Квинси не расположен к женскому полу, живет холостяком, отличается чрезмерной строгостью к молоденьким горничным, - и сложить это с утренними рассуждениями доктора о природе преступлений.

Пунктом три, без сомнения, можно записать всех работающих в лечебнице: от кухарки и поломойки до юного Смита и самого мистер Марроу. Научная теория о том, что безумие заразительно, пока еще не получила твердых подтверждений, однако и твердых опровержений также. Господин полицейский следователь вполне может счесть подозреваемым санитара или лечащего врача: по роду деятельности оба часто входят в близкое соприкосновение с пациентами.

Нельзя также исключать возможности, что преступление было совершено дамой, хоть все натура доктора Марроу и противилась этому предположению. Мисс Чедвик, Сьюзан, да даже почтенная Дорис вполне в силах затянуть шнурок или поясок (кстати, мистер МакКенли не упомянул об орудии убийства: возможно, его не удалось найти) на шее жертвы. Вот вам и пункт четыре.

Невиновной можно счесть одну лишь Алису: во время совершения обоих убийств девочка крепко спала после успокоительного укола.

Итак, подозрительны все.

Придя к такому неутешительному выводу, мистер Марроу со вздохом отодвинул листок, взял из стопки чистый и достал из ящика стола историю болезни Алисы. Сейчас как никогда важно постараться вернуть юную мисс Хэрроу в мир здоровых людей. А значит, следовало составить грамотный доклад для представления в Королевское общество – на суд и совет коллег-медиков.

Спустя два часа доктор, довольный и написанным докладом, и формулировками предложенных в нем вопросов, поставил последнюю точку, как в дверь постучали.

Это был мистер МакКенли. Будучи человеком дотошным и внимательным, он побеседовал не только с врачами и санитарами, но и прислугой и сторожами, а также посмотрел на безумцев, действительно, имевших внешность зверообразную и характер дикий, потому идеально подходивших на роль подозреваемых. Впрочем, все они были накрепко заперты в своих комнатах, одеты в смирительные рубахи, а некоторые даже в металлические ошейники, прикованные цепью к стене.

Доктор Марроу, не тратя лишних слов, предложил инспектору садиться и протянул составленный утром список.

- Вам надобно идти к нам в Скотланд Ярд, - сказал мистер МакКенли, изучая заметки. – Вы прекрасно обосновали, почему тот или иной человек мог совершить преступление, причем не только с позиции алиби и закона, но и психологических мотивов. Вы позволите воспользоваться этой бумагой при составлении моего отчета?

- Конечно, пожалуйста.

- И себя, смотрю, вписали, - улыбнулся полицейский чиновник.

- Я очень подозрителен, мистер МакКенли, - улыбнулся в ответ и доктор. – Вхож в обе семьи, не имею алиби на время второго преступления. На время первого мое пребывание дома может засвидетельствовать лишь миссис Стедвик, а она работает у меня много лет и привязана ко мне. К тому же, я вполне мог позаимствовать некоторые безумные идеи от своих подопечных.

- Извините, доктор, но в теорию заразности безумия, как, например, инфлюенсы или тифа, я не верю.

- Я тоже не верю, так как ни разу не видел ее подтверждения на практике. Но пока она не опровергнута окончательно, ничто не мешает нам держать ее в потайном кармане.

- Но только в потайном… Признаюсь, я пришел к схожим выводам, за одним важным исключением. Даже если предположить, что ваши сторожа побоялись сказать правду, и нынешней ночью кто-то из лунатических больных действительно смог выбежать на улицу, это произошло лишь на короткое время. Потом он был пойман, так как утром все ваши пациенты были на своих местах. Да и как безумный, одетый в одну рубаху или халат, не понимая, где именно он находится, добрался бы до дома Стаутов? Что побудило его перелезать через забор именно этого дома? Почему бы ему было не наброситься на любого встреченного им на улице человека?

- Согласен с вами, инспектор. Слишком много условий, которые должны идеально сложиться в одно, чтобы помочь безумцу. Но тогда получается…

- Именно. Потому-то я и пришел. Получается, что преступление совершено человеком здоровым.

- Или тем, кого мы считаем здоровым.

- Согласен… Доктор Марроу, у меня к вам деликатная просьба.

- Чем могу быть полезен?

- Мне бы хотелось поговорить с гувернанткой, няней и горничной мисс Хэрроу. Но так, чтобы не напугать и самих дам (а пока у меня нет никаких оснований подозревать их в чем-то), ни юную леди.

- Полагаю, это несложно сделать. Мы вместе пойдем в гостевой дом, я объясню все мисс Чедвик. Она разумная молодая дама, найдет такое место для беседы, где Алиса вас не увидит. И не бойтесь напугать ни ее, ни Сьюзан. Они обе наверняка будут рады поделиться с вами подробностями утреннего происшествия.

- Благодарю вас. Да и мне совсем не обязательно посвящать их в то, кому принадлежал найденный бант. А что вы скажите о няне Дорис?

- Не думаю, что разговор с ней принесет хоть какую-то пользу. Да, я включил ее в список подозреваемых, но больше из любви к порядку. Я знаю Дорис много лет. Это простая женщина, очень добрая, ласковая. Она безумно любит Алису и привязана ко всем обитателям дома Хэрроу. Вся ее жизнь заключена в милой питомице.

- Спасибо, доктор, я приму все это во внимание. Однако согласно порядку, мне придется задать уважаемой Дорис несколько вопросов. В прошлый раз я не стал ее тревожить, но сейчас это необходимо.

- Ну что ж, пойдемте.

Картина, представшая взорам доктора и полицейского чиновника через окно домика Алисы, была мирной и милой, как рождественская открытка. Мистер Хэрроу сидел на диване в гостиной и читал дочери вслух. Соскучившаяся Алиса нежно прижималась головкой к плечу отца.

Мисс Чедвик, сидя в кресле возле окна, вышивала. Подняв глаза, она увидела подошедших мужчин и по знаку мистера Марроу вышла на улицу.

Будучи уже знакомой с мистером МакКенли и имея, к несчастью, опыт общения с полицией, мисс Чедвик сразу поняла, что от нее требуется и, под каким-то предлогом вызвав Сьюзан и Дорис, увела их и следователя к скамейке в дальнем углу сада.

Доктор Марроу прошел в гостиную, где его тепло приветствовал мистер Хэрроу. Несмотря на долгое пребывание в тюремной камере, мистер Хэрроу не утратил своего благодушия и приятности в общении. Только непроходящие воспоминания о случившейся трагедии наложили неизгладимый след на его лицо: на высоком лбу прорезались первые морщинки, в волосах появилась седина, а в глазах затаилась грусть.

Алиса же, напротив, была весела и беззаботна. Девочка искренне верила, что здоровье матери не внушает опасений, болезнь ее не опасна, и скоро, о, очень скоро, любимая маменька вернется в Лондон, и все они соберутся за столом в гостиной: играть в фанты или в пикет.

Сейчас Алиса торопила отца продолжить чтение.

Мистер Марроу уселся в то кресло, где прежде сидела мисс Чедвик, и принялся наблюдать за своей подопечной, делая пометки о малейших чувствах, отражавшихся на лице девочки, записывая ее слова, обращенные к отцу, ловя замечания, отпускаемые по поводу прочитанного.

Так и нашел их спустя некоторое время вернувшийся полицейский следователь.

Мистер МакКенли подчеркнуто уважительно поклонился мистеру Хэрроу и, извинившись, увел доктора Марроу в сад.

- Вижу, вы чем-то огорчены, инспектор. Можно ли узнать…

- Да, разумеется, - полицейский чиновник был так расстроен, что даже позабыл извиниться за то, что прервал собеседника. – Боюсь, дорогой доктор, в нашем – а я льщу себя надеждой, что вы не оставите меня без помощи, - да, в нашем деле возник крайне неприятный поворот.

- Какой же?

- Мисс Чедвик и Сьюзан очень толково рассказали мне про утреннее происшествие, показали и куст, на котором был найден бант со шляпки. Куст этот растет примерно на равном расстоянии как от спальни мисс Хэрроу, так и от французского окна в гостиной, возле которого вы сидели.

- Вы подозреваете мисс Чедвик или Сьюзан? Или, боже упаси, почтенную Дорис?

- Пока что у меня недостаточно данных для обоснованных подозрений. К тому же обе женщины, хотя я и согласен с мнением, что женщина в состоянии совершить преступление не хуже мужчины, а, возможно, и лучше… так вот, ни одна из здешних дам не производит впечатления преступницы или безумной. Однако должен заметить, что куст с бантом навел меня и на другую мысль: возможно, убийца не вышел из этого дома, а желал в него войти, но что-то или кто-то помешало ему.

- Боже мой! И кто же должен был, по вашему мнению, стать жертвой?

- Боюсь, в опасности ваша юная подопечная.

- Алиса?! Но почему?

- Мисс Чедвик рассказала мне сегодня, что после несчастного случая семь лет назад девочка долгое время была лишена общества подруг и ровесниц. Позднее, когда состояние здоровья мисс Хэрроу улучшилось, вы разрешили навещать ее некоторым другим девочкам, с которыми Алиса была дружна прежде.

- Да, но какое отношение… О Господи!

- Именно так, доктор. До замужества мисс Джоанна Летук была самой близкой подругой Алисы и часто бывала у нее в гостях, так как сама Алиса не выезжала… Итак, уже две несчастные женщины, дорогие милой мисс Хэрроу, были убиты. Теперь я убежден, что убийцу нужно искать или в приличном обществе, или среди прислуги. Это человек, имеющий свободный доступ в дом и хорошо знающий Алису.

Глава 5

Доклад, прочитанный доктором Марроу в Королевском обществе, был выслушан с вниманием и интересом и вызвал долгое и жаркое обсуждение о методах возможного излечения психических последствий пережитых травм. После окончания заседания некоторые из присутствующих медиков подходили к мистеру Марроу с просьбами о возможности детально изучить случай мисс Алисы Хэрроу и спрашивали разрешения лично понаблюдать за пациенткой. Судьба несчастной юной особы, выжившей благодаря хирургическому искусству доктора, однако до сего дня не имеющей возможности полностью вернуться к нормальной жизни, затронула и профессиональные, и человеческие струны в душах многих врачей – не только целителей, но и отцов, способных понять, как переживает мистер Хэрроу затянувшуюся болезнь дочери.

Доктор Марроу вернулся в лечебницу несколько успокоенный оказанной поддержкой и следующие дни посвятил подготовке материалов для коллег: перечитывал места в своем дневнике, посвященные Алисе; делал выписки из истории болезни, больше обычного наблюдал за девочкой во время игр, занятий, еды, расспрашивал мистера Хэрроу о мелочах, которые могли ускользнуть от внимания самого доктора.

В то утро мистер Марроу заканчивал краткий отчет для коллег, намеревавшихся помочь ему в излечении Алисы, когда появился полицейский инспектор.

Мистер МакКенли выглядел усталым, чуть не больным: под глазами залегли темные тени, волоса растрепаны, галстух сбился на бок.

- Вы здоровы ли, инспектор? – встревожился доктор. – Позвольте осмотреть вас.

- Благодарю, в этом нет нужды, - чиновник дернул подбородком и нетерпеливо отмахнулся. Затем уже спокойнее прибавил:

- Извините, доктор, работал, как осел на мельнице, недосыпал. Чертовски устал! А так в порядке.

- Тогда давайте выпьем чаю, и вы расскажете, какая нужда привела вас сегодня? Может, заодно и перекусите? Подозреваю, вы забывали не только поспать, но и поесть.

- Если вы настаиваете…

- Настаиваю. Это предписание врача, так что не смейте отказываться, - мистер Марроу позвонил и распорядился о чае, бисквитах и холодных закусках.

Следующие полчаса полицейский молча ел, потому что доктор строго-настрого запретил измученному работой чиновнику отвлекаться от завтрака, обсуждая дело. Мистер МакКенли повиновался, не без скрытого облегчения.

Наконец, заметив, что бледное лицо следователя порозовело и приобрело более умиротворенное выражение, доктор разлил чай и сказал, что вот теперь готов выслушать мистера МакКенли и по мере сил помочь.

- Ох, доктор, я и сам не знаю, чего хочу от вас. Может, озарения, подобного тому, что время от времени посещает людей науки, а, может, настоящего чуда. Я по несколько раз расспросил всех обитателей дома Хэрроу о события и того печального вечера, и других, предшествующих дней, добрался и до давних историй с погибшим рабочим и кошечкой, но так и не нашел ни подходящего подозреваемого, ни каких-либо мотивов, ни даже предполагаемого орудия преступления. Единственное, что связывает все убийства, если предположить, что и рабочий погиб не в результате несчастного случая (в том, что кошка мисс Хэрроу была задушена, сомнений нет) - это предсказания смертей и несчастий в после наркотическом бреде или сне Алисы. Но в подобную спиритическую чушь я не верю. Полагаю, вы тоже.

- Конечно, нет. Кошмарные видения и сны свойственны большей части пациентов, перенесших эфирный наркоз. В случае Алисы, как вы понимаете, он переносится еще труднее и вызывает бредовые видения. Я полагаю, это еще одно печальное последствие перенесенной ею операции. Именно для того, чтобы облегчить состояние девочки, я обычно и рекомендую успокаивающий укол, после которого Алиса засыпает.

- Да, да, доктор. Признаюсь, я теперь тоже несколько лучше разбираюсь в обезболивающих свойствах эфира, чем в начале этого ужасного дела.

- Вы консультировались с другими докторами?

- Надеюсь, не обидел вас этим?

- Ну что вы, что вы. И без полицейского расследования очевидно, что любое врачебное мнение нуждается в проверке.

- Благодарю вас. В общем, ничего нового мне узнать не удалось. Все врачи, с которыми я говорил, - а их было четверо, - утверждают, что слова девочки о несчастьях и последующие несчастья – не более чем совпадения.

- Так-то оно так… Однако…

- Вы хотите что-то мне рассказать, доктор?

- Хотел бы, да опасаюсь, что вы сочтете меня заразившимся от какого-нибудь пациента и позовете добрейшего Смита, чтобы упрятал меня в отдельную палату и смирительную рубашку.

- Доктор Марроу, - полицейский чиновник привстал и поклонился, - я понимаю, что вы не вполне шутите. Прошу вас, говорите. Даже если ваши идеи и выходят за рамки строгой науки, поделитесь со мной. Сейчас я буду рад любой зацепке, любой, даже самой фантастической, догадке.

- Благодарю за доверие, мистер МакКенли. Это и вправду всего лишь догадки, ничем не подкрепленные. Позволю себе сначала небольшой экскурс в прошлое. В прошлом году, незадолго до Рождества к Алисе приходил парикмахер. Я присутствовал при этом визите, делал эфирный наркоз, а после, когда парикмахер ушел, остался с моей юной пациенткой, чтобы присмотреть за ней. Воздействие эфирного наркоза, к несчастью, имеет накопительный эффект: с каждым разом требуется все большая доза, чтобы погрузить пациента в сон, и затем все большее время, чтобы очнуться. Я сидел возле кресла Алисы, время от времени проверяя ее пульс и следя за реакциями зрачков, и раздумывал, нельзя ли заменить наркотическое средство. Мне было жаль и тревожно каждый раз подвергать и без того хрупкий организм девочки столь сильному воздействию. Но чем заменить эфир? Хлороформ – средство куда более вредное и признанное устаревшим. Лауданум дает сильнейшее привыкание и воздействует на мозг, чего в случае с Алисой допускать никоим образом нельзя. Так рассуждал я сам с собой, как вдруг заметил, что глаза девочки под закрытыми веками начали двигаться, словно она видела яркий, будто реальный сон. Руки и ноги ее стали непроизвольно подергиваться, тело выгнулось. Опасаясь приступа, я крикнул Смиту, дожидавшемуся в соседней комнате, скорее принести чемоданчик. Поскольку раньше Алиса выходила из наркоза всего лишь с легкими стонами и невнятным бормотанием, в успокаивающих средствах не было нужды. Сейчас она наступила. Какое-то время я потратил на то, чтобы определить, какую именно дозу вколоть, чтобы и утишить припадок, и не повредить девочке: опыта введения успокаивающих средств столь юной пациентке у меня не было. Алиса же тем временем кричала что-то про идущую смерть, горе, ужасы, про кошмарных существ с пилами и сетками, обступивших ее кресло. Отмахивалась руками, изгибалась всем телом, так что Смит уже не мог удерживать девочку в кресле, и мы вынуждены были прибегнуть в помощи здоровяка-лакея.

Наконец я сделал укол, Алиса начала успокаиваться, и спустя десять минут уже покойно спала. Убедившись, что с ней все в порядке, я прошел в гостиную и пересказал все в подробностях миссис и мистеру Хэрроу, прибавив, что велика вероятность повторения подобных приступов, поэтому я полагаю за лучшее перевезти Алису в лечебницу, где, во-первых, нам не нужно будет так часто, как дома, подвергать ее гигиеническим процедурам, а, во-вторых, я смогу, постоянно наблюдая за ней, подобрать эффективное лечение, которое бы избавило бедное дитя и от страха причесывания, и от необходимости делать каждый раз наркоз. Я дважды повторил, что не считаю Алису лунатической больной и не сомневаюсь в ее рассудке, и единственная моя цель – добиться полного излечения девочки. В лечебнице, всегда имея под рукой редкие препараты и возможность проводить исследования с помощью самых новейших медицинских приборов, я добился бы больших успехов, чем навещая больную время от времени.

Мистер и миссис Хэрроу, поначалу шокированные, обещали подумать над моим предложением и начали было задавать разные вопросы о лечебнице и условиях содержания в ней, как в комнату вбежал Квинси с криком: «Доктор, помогите!».

- Да, да, дворецкий рассказывал мне, как прямо перед домом Хэрроу экипаж сбил то ли поскользнувшегося, то ли споткнувшегося рабочего.

- Тогда не буду утомлять вас подробностями и перейду ко второму случаю: гибели любимой кошечки Алисы. Это также случилось, когда я был в доме, и спустя не более получаса после того, как у Алисы начался припадок и я вновь был вынужден сделать ей укол. В течение четверти часа, предшествующей полному воздействию лекарства, девочка снова кричала о смерти, гибели и ужасах.

- И тоже было перед тем, как нашли несчастную миссис Хэрроу задушенной.

- И в вечер смерти Джоанны Стаут. А теперь послушайте меня, инспектор. Я много размышлял над этими случаями. Особенно много в последние дни, когда готовил материалы для коллег, пожелавших изучить интересный случай Алисы и помочь мне подобрать наилучшее лечение.

- Вы пришли к каким-то выводам, доктор?

- Да. Но не знаю, помогут ли они в вашем расследовании. Мозг человека (и, вероятно, животного, так как во втором случае мы имеем дело со смертью кошки) в последние моменты жизни, в состоянии агонии излучает некие физические, однако невидимые эманации, еще не известные науке. А мозг Алисы под воздействием эфирного наркоза в сочетании с успокаивающим средством способен эти эманации улавливать. Этим и объясняются видения смерти, ужасов, чудовищ и якобы медиумические предсказания Алисы.

- То есть девочка способна чувствовать, когда рядом кто-то умирает?

- Именно так.

- Однако особняк Стаутов находится на порядочном расстоянии от лечебницы.

- Да, но в ту ночь скончался еще один человек. Бездомный, имени которого мы не имели возможности узнать, хоть он и находился на нашем попечении несколько месяцев. Бедняга страдал эпилепсией, последний приступ оказался фатальным… О, нет, нет, инспектор, здесь не может быть никаких сомнений: он действительно умер от эпилепсии. Если пожелаете, можете осмотреть тело: оно все еще находится на леднике. Поскольку у несчастного не было родных, тело поступит для опытов студентам-медикам.

- Воспользуюсь вашим разрешением, доктор, и осмотрю тело. У меня нет никаких оснований сомневаться в верности вашего заключения о причине смерти безумного и правдивости слов, но долг обязывает.

- Да, да, я понимаю.

- Благодарю вас. Также и за то, что поделились вашей гипотезой. Не думаю, что она поможет мне найти убийцу, но, даст Бог, поможет вам вылечить милую мисс Хэрроу.

- Мне бы очень этого хотелось. Если предположить, что моя догадка верна, и Алиса действительно способна чувствовать чью-то смерть, в этой способности нет ничего полезного. Предотвратить несчастье девочка не в силах, так к чему ж ей самой мучиться.

- Ну что ж, желаю вам и вашим коллегам успеха.

С этими словами мистер МакКенли поднялся и отправился, ведомый служебной добросовестностью, осматривать тело эпилептического больного.

Доктор же, чувствуя, что не в состоянии вернуться к спокойной работе над историей болезни Алисы, задумался над цепью смертей, окружавших бедное дитя подобно ужасному, сжимающемуся резиновому кольцу, так страшно навредившему девочке семь лет назад.

Ломая голову над ужасной загадкой, сожалея о безвинных жертвах, доктор так погрузился в свои мысли, что не заметил, как начало темнеть. В комнате сгущались сумерки, светлые шторы казались призраками, явившимися сквозь закрытые окна из сада, по стене выстукивали ритм магического танца ветви деревьев.

Очарованный помимо воли, доктор Марроу впал в странное состояние ни сна, ни яви, брел по тропинке меж реальным миром и миром грез, так хорошо знакомой многим из его больных. Казалось, разгадка происшедших ужасов близка, она сияла в конце узкой светящейся тропинке, по которой доктор сначала шел, затем бежал – быстрее, еще быстрее… Вот она уже прямо перед ним, стоит лишь руку протянуть!

Дверь без стука распахнулась.

- Доктор, скорее, скорее, случилась беда!

Вздрогнув, мистер Марроу обернулся. На пороге стояла Сьюзан.

Девушка тяжело дышала, словно ей пришлось быстро бежать. Волоса ее были не вполне в порядке, наколка сбилась на сторону.

Подхватив свой саквояж, доктор вместе со Сьюзан быстро вышел на улицу.

- Что случилось, милая? Надеюсь, это не мисс Алиса?

- О нет, нет. Это бедная Дорис.

- Что с ней?

- Она помогала Алисе одеться после дневного отдыха: ждали папеньку, и девочка хотела надеть нарядное платье и новые туфельки. Я накрывала к чаю в гостиной, мисс Чедвик, как обычно, читала у окна. Вдруг мы услышали пронзительный крик, грохот. Из комнаты выбежала Алиса – без корсажа, босая, в одном чулке. Она плакала и звала на помощь. Мы бросились в комнату. Почтенная Дорис лежала на полу. Лицо у нее стало синим и страшным.

- Вероятно, удар. Бедная женщина!

- Да, - нервы Сьюзан наконец дали себя знать и горничная на ходу завсхлипывала. – Дорис принимала все так близко к сердцу. Она была такая доообрая, такая славная!

- Прекратите немедленно! – рассердился доктор. – Будем надеяться на лучшее.

Увы, надеждам мистера Марроу не суждено было сбыться.

Едва войдя в комнату (благоразумная мисс Чедвик увела плачущую Алису к себе и не пускала к няне), доктор понял, что удар был безжалостен, а помощь – будь она мгновенной, - все равно не поспела бы.

Почтенная Дорис навзничь лежала на полу, крепко сжимая в руке подвязку Алисы. На лице нянюшки застыло выражение неописуемого ужаса.

Глава 6

Причина смерти бедной няни была очевидна, тем не менее встревоженный новым несчастьем мистер Марроу немедленно отправил Сьюзан за инспектором, уверив и без того напуганную горничную, что заходить на ледник ей не придется: можно попросить дежурившего при входе сторожа вызвать мистера МакКенли.

Сейчас доктор еще больше, чем прежде, поверил в гипотезу полицейского следователя о том, что главная цель преступника – нанести вред Алисе. Перед глазами мистера Марроу стояло искаженное ужасом лицо бедняжки Дорис. Няня увидела или услышала нечто, что и стало причиной приключившегося с ней удара. Нечто настолько жуткое, что сердце несчастной женщины не выдержало, случился прилив крови к мозгу, что и повлекло за собой все последующее.

Долгожданная встреча мистера Хэрроу с дочерью тоже не состоялась. Алиса, наплакавшись, уснула в комнате мисс Чедвик, но и во сне всхлипывала и звала няню.

Вскоре подошедший инспектор МакКенли осмотрел тело, согласно кивнул на вопрос доктора, можно ли выписать свидетельство о смерти, и уединился с мистером Хэрроу в кабинете мистера Марроу. Теперь, после смерти несчастной няни, полицейский чиновник желал еще раз подробно допросить безмерно огорченного невиданной чередой несчастий отца обо всех, кто бывал в доме, хоть однажды говорил с Алисой или расспрашивал о ней, пусть и с добрыми намерениями.

Доктор Марроу как раз завершил обход больных и вернулся к себе, когда мистер МакКенли прощался с мистером Хэрроу. Последний был обеспокоен состояниям дочери и хотел повидать ее, но доктор не позволил.

- Алиса еще не вполне пришла в себя. Проснувшись, она продолжала плакать, просила позволения увидеть еще раз милую Дорис. Мистер Смит и мисс Чедвик едва сумели уговорить девочку остаться дома. К сожалению, мистеру Смиту пришлось также сделать Алисе успокаивающий укол, иначе с ней мог случиться истерический припадок. Сейчас любые волнения, пусть и приятные, нежелательны. Простите, дорогой друг, я знаю, как вы ждали встречи с дочерью, но ее придется отложить до другого дня.

- Да, да, доктор, понимаю… Я больше не нужен вам, инспектор?

- Нет, мистер Хэрроу. Я признателен вам за помощь и еще раз приношу свои извинения за неприятное недоразумение, ставшее причиной вашего пребывания в заключении.

- Прошу вас, найдите виновного! Не допустите новых смертей! До свидания, – мистер Хэрроу крепко пожал руку доктору, поклонился мистеру МакКенли и быстро вышел, склонив голову, чтобы скрыть невольные слезы.

- Ну что, уважаемый инспектор, выяснили что-нибудь полезное? Признаюсь, мне жаль бедного Дэвида: нет конца его бедам. Так ли уж нужен был этот допрос?

- Мне тоже искренне жаль мистера Хэрроу, доктор. Но, увы, он самый важный источник полезных сведений. Допросить саму юную Алису невозможно, гувернантка и горничная наверняка ничего не видела. А мистер Хэрроу мог случайно вспомнить нечто полезное.

- Вспомнил?

- Пока не знаю: не успел еще толком обдумать все рассказанное. Полагаю, вы тоже считаете, что несчастная няня, возможно, и мисс Хэрроу, увидели кого-то, кто и напугал их: Дорис до смерти, а Алису – до нервического припадка.

- Так и было. Как врач я бы не стал с уверенностью утверждать, что припадок Алисы вызван испугом от встречи с кем-то. Возможно, причина в беспокойстве за няню, огорчение от зрелища внезапной смерти, коей девочка нечаянно стала свидетелем. Но, думаю, такие детали не важны для расследования.

- Именно… Скажите, доктор… - тут мистер МакКенли замялся, словно хотел спросить о чем-то очень личном. – Извините меня, если я вторгнусь в ваши профессиональные сферы и задам вопрос, на который вы не имеете права дать ответ.

- Как полицейский, вы, полагаю, можете меня принудить к этому.

- Признаюсь, могу. Но мне бы не хотелось разрушать наше сотрудничество бестактностью, впрочем, вызванной лишь желанием отыскать правду и найти убийцу.

- Задавайте ваш вопрос, мистер МакКенли. Я постараюсь ответить на него так откровенно, как смогу.

- Благодарю вас. Скажите, несчастная миссис Джоанна Стаут была очень близкой подругой Алисы?

- Скорее, единственной. До семи лет у Алисы было много подруг – всё милые девочки из порядочных семей. После несчастного случая понадобился почти год, чтобы душевное и физическое здоровье Алисы восстановилось. Еще полгода мы выжидали, опасаясь, что встреча с кем-то из прежней жизни может вызвать шок и ухудшение состояния. Потом, постепенно, стали заново знакомить девочку с друзьями мистера и миссис Хэрроу. Поначалу только со взрослыми, по одному человеку…

- Да, да, понимаю. Взрослому легче объяснить, что девочка нездорова, попросить быть к ней бережным и деликатным.

- Именно так. Спустя два с лишним года я позволил Алисе встречаться и с подругами. К несчастью, большинство родителей, раньше охотно отпускавших дочерей в дом Хэрроу, теперь изменили свое поведение. Конечно, они сами видели, что разум Алисы полностью восстановлен, но, полагаю, опасались того, чего не видели сами, но подозревали.

- Скажем прямо, доктор: друзья мистера и миссис Хэрроу считали девочку безумной лунатичкой… Не смущайтесь, вы мне ничего не говорили. Я сам пришел к такому выводу во время беседы с бедным мистером Хэрроу.

- Ну что ж, раз вы уже знаете… Не хотите ли выпить, инспектор? День сегодня выдался тяжелый.

- Не откажусь.

Доктор Марроу достал из шкафа бутылку виски, сифон с содовой и бокалы, поставил на стол, но, налив мистеру МакКенли и себе, не сел снова в кресло, а отошел с бокалом к окну.

- Мне очень тяжело говорить об этом, мистер МакКенли. За эти годы Алиса стала мне как дочь. Не будем забывать, что проведенная операция была в своем роде уникальна: ничего подобного и раньше, и до сего дня, мне больше делать не доводилось. В каком-то смысле Алиса Хэрроу – мое творение. Больно видеть, когда девочку считают куда более нездоровой, чем она есть на самом деле. Да, последние год-два она нуждается в моей помощи чаще, чем раньше, но это вызвано физиологическими изменениями организма. Полагаю, когда Алиса станет взрослой барышней – вы понимаете меня, не так ли? – все наладится… Но вы хотели узнать о Джоанне Летук. Ее родители были единственными, кто позволил дочери общаться с Алисой. Неудивительно, что девочки привязались друг к другу. Алиса была рада, что у нее снова есть подруга, а Джоанна – она… была… чрезвычайно умна и восприимчива еще ребенком… Она вела себя самым деликатным образом: не упоминая о болезни подруги, следила за тем, чтобы Алиса не переутомлялась во время игр и совместных занятий.

- Вот о занятиях я и хотел поговорить. Мистер Хэрроу сказал мне, что однажды на уроке произошел неприятный случай. Гувернантка мисс Летук, подменявшая заболевшую мисс Чедвик, сделала Алисе замечание по поводу растрепанных волос и поставила в пример свою подопечную, указав, как хорошо уложены волосы Джоанны.

- Увы, так. К несчастью, именно в тот день волосы мисс Летук были уложены под сеточку с резинкой.

- Как та, что послужила причиной несчастья?

- Да. Алиса не вспомнила об этом, но, возможно, подумала о чем-то неприятном, разрыдалась, говорила, что ее никто не любит, что она дурная девочка и не заслуживает такой прекрасной подруги, как Джоанна. Разумеется, мистер и миссис Летук сделали гувернантке строгий выговор, но после этого случая Алиса несколько месяцев не желала видеть подругу. К счастью, с помощью правильно подобранных успокаивающих средств мне удалось избавить милую мисс Хэрроу от неприятных последствий происшедшего, и до самой свадьбы мисс Летук девочки оставались добрыми подругами… Но почему вы спрашиваете об этом, инспектор?

- Сам не знаю, доктор. Пытаюсь найти хоть кого-то, способного совершить все эти убийства. И не могу.

Полицейский следователь посмотрел на доктора полными отчаяния глазами, запустил пальцы в густую шевелюру и рванул волоса так, словно желал, по обычаю индейцев, снять с себя скальп.

Доктор укоризненно покачал головой.

- Позвольте дать вам совет, мистер МакКенли. Меня так же, как и вас, занимает это дело. Но как доктор, я должен вам заметить, что вы уделяете ему слишком много внимания. Так нельзя! Позвольте своему мозгу отдохнуть: сходите в театр, в клуб, навестите друзей, в конце концов, почему бы вам не провести мирный вечер в кругу семьи?

- Я одинок. Работа полицейского, знаете ли…

- Как и работа врача. Давайте, дорогой мистер МакКенли, нынче вечером составим друг другу компанию. Приглашаю вас в Королевскую оперу.

- Но уже поздно посылать за билетами.

- Не беспокойтесь, у меня абонемент… Потом поужинаем где-нибудь вместе. Но с одним условием.

- Каким же?

- Ни слова о работе. Только высокое искусство и высокая кухня. Это предписание врача.

Божественные голоса артистов итальянской оперы, прибывших в Лондон на гастроли и дававших в тот вечер «Аиду», и прекрасный ужин в отдельном кабинете дорогой ресторации улучшили душевное состояние полицейского чиновника. Вынужденный отвлечься от дел, мистер МакКенли оказался человек мягким, любящим искусство, гурманом и прекрасным собеседником.

Доктор, решившийся на этот вояж из сочувствия к чиновнику, искренне радовался подобной перемене и приятному общению.

Увы, оно было недолгим.

Вышколенный официант, принесший кофе и сигары, вместо того, чтобы выйти, смущенно поклонился и дрожащим от негодования голосом произнес:

- Джентльмены, мне очень неловко. Вы знаете, нашими правилами не дозволяется беспокоить гостей… Однако в гардеробной находится очень настойчивый мужчина. Одет он не так, как подобает джентльмену… Он требует допустить его к мистеру МакКенли и утверждает, что это срочно. Швейцар хотел было проводить его, но мужчина показал полицейский жетон.

- Он назвал себя? – от приятного настроения и расслабленности следователя не осталось и следа.

Мистер МакКенли снова был собран и деловит.

- Смейт или Смейл… Извините, не дослышал.

На лице официанта появилась кривая усмешка: он был уверен, что полицейский чиновник из самого Скотланд Ярда немедля велит выгнать взашей назойливого приставалу, но мистер МакКенли вскочил из-за стола.

- Доктор, мои извинения. Мистер Смейт – младший следователь, очень даровитый молодой человек. Без крайней нужды он бы не рискнул беспокоить меня так поздно.

- Я пойду с вами, - мистер Марроу тоже поднялся. – И очень надеюсь, что моя помощь не понадобится.

- Да, - рассеянно заметил инспектор, натягивая пальто. – Боюсь, что так.

По просторной, ярко освещенной гардеробной нервно ходил туда-сюда высокий молодой мужчина в скромном костюме, уже известный мистер Смейт. Его порывистые движения, напряженный взгляд, нервное лицо производили неприятное впечатление на швейцара и лакеев, но мужчина не обращал на них внимания.

Увидев мистера МакКенли, мистер Смейт бросился к начальнику.

Тот вопросительно поднял бровь. Младший следователь кивнул.

- Случилось еще что-то… ужасное? – спросил доктор Марроу.

- Можете сказать, Смейт. Доктор все знает.

- Всё то же, господин следователь. Удушение, орудие убийства не найдено. Никто ничего не слышал. Жертва – мистер Алистер Берри, тридцати шести лет, владелец магазина париков и всяких дамских штучек для причесок и парикмахерского салона высшего класса. Тело обнаружила горнич…

- Берри?! – перебил мистер Марроу. – Но он же… Господи!

- Что такое?

- Это парикмахер, который приходит к Алисе.

Мистер МакКенли нахмурился, задумался на минуту. Лицо его приняло резкое и замкнутое выражение.

- Доктор, немедленно возвращайтесь в лечебницу, идите к мисс Хэрроу и будьте с ней рядом. Никуда, слышите, никуда от уходите от девочки! Смейт, распорядитесь, чтобы в госпиталь прислали пятерых полицейских для наблюдения и охраны.

Мистер Марроу выскочил на улицу, швейцар, уже понявший, что дело серьезное, свистнул наемный экипаж. Полицейские чиновники сели в другой, ожидавший возле дверей.

Доктор быстро шел через покрытый росой сад к гостевому домику. Вот и дверь: не зная, что найдет внутри, мистер Марроу помедлил на пороге, потом решительно достал универсальный ключ и открыл дверь. Внутри царила тишина и темнота.

Наощупь найдя свечу на столе в гостиной, доктор зажег ее и прошел в комнату Алисы.

Ночевавшая с девочкой Сьюзан от света и шума шагов проснулась, невольно вскрикнула, но, узнав доктора, успокоилась, лишь села на постели, прикрывшись одеялом.

Мистер Марроу подошел к кровати Алисы. Голая ножка девочка, выпроставшаяся из-под одеяла, была холодной и влажной. Слишком холодной, чтобы доктор отнес это на счет температуры в комнате, и слишком влажной, чтобы объяснить это лихорадкой или болезненным потом.

Мистер Марроу поднес свечу к лицу Алисы. Оно осталось неподвижным. На подушке виднелись алые пятна, а на голову девочки была туго натянута сеточка для волос.

Эпилог

Во все время операции, проводимой доктором Марроу и мистером Смитом, в соседней комнате дежурили полицейские из Скотланд Ярда, возглавляемые мистером Смейтом, но необходимости в них не случилось. Жизнь Алисы на этот раз спасти не удалось.

Возможно, оно и к лучшему.

Месяц в поместье Хэллоуэй. Глава 1

Вода в озере потемнела, небо окрасилось в фиолетово-багровые тона, а вязы-великаны угрожающе зашумели под порывами осеннего ветра.

Девушка, в задумчивости сидевшая на каменной скамье, вздрогнула, подняла голову, огляделась по сторонам. Она и не думала, что уже так поздно.

Ветер зашелестел страницами книги, словно упрекая, что юная леди, замечтавшись, позабыла о прекрасных стихах прославленного лорда, любовника и поэта.

Подхватив книгу, девушка со вздохом поднялась со скамьи. Пора возвращаться домой, туда, где в гостиной так уютно от приглушенного зеленым и оранжевым абажурами света ламп; где на овальном столе, покрытом тяжелой скатертью с бахромой, накрыт поздний ужин, а мисс Гейтис вяжет или вышивает, покойно сидя в кресле возле камина. Она, как обычно, неодобрительно покачает головой и негромко скажет, что молодым девушкам не подобает так поздно гулять в одиночестве, а потом, улыбнувшись, пригласит к столу.

Милая старушка! Как хорошо, что папа позаботился о ней, оставил достаточную для ее скромных нужд пожизненную пенсию, и бедняжке мисс Гейтис не пришлось искать новое место после того, как ее воспитанница уехала учиться в пансион при монастыре Сердца Христова. Папа с мамой не были католиками, да и дочь воспитывали в традициях истинной веры, но католический пансион, несомненно, был одним из лучших в этой части страны, а посещать воскресные службы в деревенской церкви пансионеркам не возбранялось.

Увы, Господь одним своим помыслом спутывает планы человеческие, и роптать на это бессмысленно и грешно, потому, хоть и тяжело было расставаться с добрейшей аббатиссой и подругами, мисс Вильгельмина Страуб покинула пансион среди учебного года, вызванная домой письмом отца, в коем сообщалось о внезапной и тяжелой болезни матери. Как ни спешила Мина, как ни понукал лошадей старый Брок, в родовом поместье девушку встретили плачущие слуги, как-то сразу постаревший отец и гроб, украшенным белыми лилиями, в домовой часовне.

Несчастье, обрушившееся на семейство Страубов и перевернувшее привычный распорядок жизни, было лишь первым в череде бед. На похоронах миссис Страуб с ее супругом случился удар, уже через несколько дней приведший к смерти несчастного вдовца. Могильщики раскопали свежую могилу (мистер Страуб желал быть похороненным вместе с любимой супругой), и отец Джон Метьюз проводил в последний путь прихожанина и друга, того, кого совсем недавно утешал, призывая жить ради дочери – такой юной и беззащитной.

Согласно завещанию, все имущество мистера и миссис Страуб переходило, - за вычетом пенсионов прислуге и памятных подарков близким друзьям, - мисс Вильгельмине Страуб. Душеприказчиком назначался отец Метьюз, в чьем доме, под присмотром самого отца Джона и его супруги – миссис Агнесс, - Мина и прожила последние десять лет. Метьюзы уговаривали девушку вернуться в монастырь Сердца Христова и завершить обучение, но Мина и слушать об этом не хотела. Все, что ей было нужно, - жить тихо и спокойно в доме священника, каждый день относить цветы на могилу родителей, заниматься рукоделием, помогать миссис Метьюз в церкви и отцу Джону – в воскресной школе. Об ином она и думать не желала.

Дни проходили, похожие один на другой, как осенние листья в саду и сверкающие снежинки на ладони, неспешно текли годы. Мина с радостью жила бы так – спокойно, размеренно, помня о прошлом и не заглядывая в будущее, - и дальше, но три дня назад священник позвал ее после ужина в свой кабинет, пригласил сесть и, заметно нервничая, произнес:

- Мина, дитя мое... Полагаю, я могу называть тебя так, ибо все эти годы ты была нам вместо дочери. Господь не дал нам с Агнесс детей, но ты вошла в наш дом и стала нам родной. Простишь ли ты старого приемного отца, если он позволит себе побеспокоиться о твоем будущем, пока жив... Тебе почти двадцать шесть лет, милая, а мы с Агнесс не становимся моложе. И я хотел... мы оба хотели бы, чтобы твоя жизнь была устроена, пока мы еще живы.

- Отец Джон, мне кажется, я догадываюсь, о чем вы хотите поговорить со мной, - Мина покраснела, смутившись своей осведомленности.

- Да, дитя мое, ты все поняла верно. Незачем смущаться... Стать женой достойного человека, быть супругой и матерью – истинное предназначение женщины. Не скрою, за те годы, что ты жила в нашем доме, многие обращались ко мне с предложениями, но я не считал нужным даже и говорить тебе о них, ибо опасался, что, хоть и были все эти мужчины настоящими джентльменами – а не мне бросать тень необоснованных подозрений на достойных особ, - но не обладали равным твоему состоянием, потому я и боялся отдать тебя человеку не любящему, но корыстному.

Мина улыбнулась:

- Что же, отец Джон, сейчас моей руки просит индийский набоб или американский деловой человек, как их принято называть?

Священник тоже улыбнулся и шутливо замахал руками.

- Нет, нет, дитя мое, я не столь неразборчив, чтобы отдать мою единственную девочку, доверенную мне дорогим другом, - золотому мешку, ни в каком смысле не являющемуся джентльменом. Твоей руки просит достопочтенный Артур Стюард... О, не надо краснеть, моя милая. Нет ничего недостойного в чувствах молодой девушки к привлекательному мужчине. И я уверен, в тех знаках внимания, которые мистер Стюард оказывал тебе, не было ничего неприличного.

- О нет, конечно. Мистер Стюард так добр и внимателен...

- Так что же мне ответить ему, милая Мина? При всей моей симпатии и уважении к достопочтенному, при всем желании пребывать в уверенности, что жизнь твоя устроена и счастлива, я не буду ни принуждать тебя, ни уговаривать. Хочешь ли ты подумать какое-то время?

- Нет, отец Джон. Я бесконечно обязана вам за тепло и заботу, которыми вы и миссис Агнесс окружали меня все эти годы. Вы заменили мне ушедших родителей, и до конца своих дней я буду благодарна вам за это. Если вы, отец Джон, считаете, что достопочтенный Артур Стюард станет мне хорошим мужем, значит, так и есть. Вы прожили долгую жизнь, вы священник, умеете понимать людей и их побуждения. Я согласна.

- Вот и славно, моя милая, - отец Джон поднялся с кресла, подошел к Мине, благословил, а после обнял и поцеловал в лоб, так, как когда-то целовал Мину отец, прощаясь с ней по вечерам.

Вспомнив об этом, а еще о том, что на ее венчании не будет ни папы, ни мамы, Мина не сумела сдержать слез.

- Ну, ну, ну, моя милая, не надо... Незачем плакать в такой радостный день, успокойся, - священник прижал девушку к себе, погладил по голове.

Мина уткнулась лицом в его старый, пахнущий табаком и воском жилет, и совсем по-детски зашмыгала носом.

- Отец Джон... Можно... можно попросить...

- Что ты хочешь, дитя мое?

- Можно ли устроить так, чтобы свадьбу назначили через месяц? Артур... мистер Стюард говорил, что хотел бы к ноябрю вернуться в свое поместье...

- Да, потому-то он и пришел ко мне сегодня. Вернуться он хочет уже с любимой женой. Времени осталось не так уж много... Зачем тебе этот месяц, дитя мое?

- Я... Мне... Вряд ли после свадьбы я смогу часто приезжать сюда. Хочу немного пожить в Хэллоуэй... побыть там... еще раз...

- Конечно, милая, я понимаю тебя. Последние годы ты бывала дома нечасто и недолго, только когда навещала мисс Гейтис и старых слуг. Тебе нужно время, чтобы попрощаться с детством, домом, обдумать грядущие перемены. Я полагаю, что смогу объяснить это мистеру Стюарду, и заранее убежден в его согласии. Мисс Гейтис присмотрит за тобой, да и в слугах я уверен, пусть их и немного осталось в доме.

На следующий же день, после церемонии обручения, получив исполненное любви и понимания, хоть и слегка приправленное вполне объяснимой досадой, согласие жениха на отъезд, мисс Вильгельмина Страуб отправилась в Хэллоуэй.

Мина сама не могла бы сказать, отчего попросила отложить свадьбу, потому и чувствовала себе неловко, словно обманула и Артура, и добрейшего пастора. Предположения, высказанные отцом Джоном о причине ее желания побывать в родном поместье, были правдивы. Но не только в них коренилась причина поездки. Будучи особой здравомыслящей, Мина понимала, что и ее возраст, и сиротство, и отсутствие надежного опекуна (мистер Метьюз был уже немолод, слаб здоровьем, потому его желание устроить судьбу опекаемой девицы вполне объяснимо) – веские причины для скорейшего вступления в брак. Достопочтенный Артур Стюард - достойный и приятный мужчина, которого любая девушка была бы рада назвать своим мужем. Да и самой Мине он не был неприятен. Однако... Что-то внутри, где-то в глубоких тайниках души мисс Страуб противилось этому браку. Вильгельмина почувствовала это в тот миг, когда отец Джон назвал ей имя жениха. Нет, еще раньше: тогда, когда она гуляла по саду, сидела в маленькой уютной гостиной в доме священника и вела совершенно невинные беседы с мистером Стюардом. Ни единого раза, ни словом, ни жестом Артур не позволил себе выйти за рамки приличий, о своих же чувствах к мисс Страуб говорил нечасто, в самых пристойных и деликатных выражениях. И все же некая темная тень, подобная траурной кисее или ночному туману, при каждой встрече ложилась на душу Мины, заставляя внимательнее всматриваться в ясные серые глаза мистера Стюарда, изучать рисунок его губ, четкий профиль, очерк скул, красивые руки с длинными пальцами, словно под кожей, внутри, были спрятаны следы смертельной болезни или тайного порока.

Разумеется, ничего подобного не было, да и быть не могло – вся жизнь достопочтенного Артура Стюарда была чиста и безупречна, - потому Мина искренне верила, что, пожив в Хэллоуэе, в обществе милой мисс Гейтис, поговорив с папой и мамой (за десять лет девушка так и не избавилась от привычки, посещая кладбище, делиться с родителями бедами и радостями, забавными случаями, случившимися с деревенскими жителями, рассказывать о прочитанных книгах, историях из писем подруг по монастырской школе, - всем, что занимало ее разум и сердце), - сумеет рассеять нелепые страхи, и она пойдет к алтарю, испытывая к будущему мужу лишь уважение и любовь, как то и подобает.

Воспитанию в себе этих чувств мисс Страуб и намерена была посвятить целый месяц. Не так уж много, чтобы разобраться в том, чего она сама не понимала, но твердо была намерена понять и с корнем вырвать из души и сердца, чтобы с честью выполнить долг жены, и, если будет на то воля Господа, матери.

Разумом Мина понимала, что было бы лучше поделиться с тем, что мучило ее, с кем-то более старшим и опытным. Но с кем же? Добрейшая мисс Гейтис, всю жизнь посвятившая обучению чужих детей и ныне жившая в довольстве и покое в Хэллоуэе, была особой образованной, но слегка ограниченной: все, что не касалось спряжения французских глаголов, арифметического счета и истории древнего Рима, рукоделия и музицирования, - казалось ей ненужным и непристойным, способным, как новейшие романы и входившие в моду женские купальные костюмы, только навредить юной леди. Гувернантка попросту не сумела бы понять воспитанницу.

Отец Джон и миссис Агнес были столь же добры и, увы, столь же ограниченны. Они отнесли бы сомнения Мины на счет естественного волнения девушки перед свадьбой, пригласили бы доктора Крачли, чтобы он выписал успокаивающих капель, и посоветовали бы милой девочке утишить беспокойство обращением к Господу.

Писать же о таком подругам, с которыми мисс Страуб не виделась уже более десяти лет, и многие из которых уже вышли замуж и обзавелись детьми, и вовсе не годилось.

Последние лучи солнца, прорвавшись сквозь низкие тучи, осветили посыпанную гравием дорожку, аккуратно подстриженный кустарник и темные решетки беседки, летом увитой розами, а сейчас оплетенной голыми, местами засохшими стеблями, и от того немного пугающей.

- Вот вы где, мисс Мина! – навстречу девушке спешила горничная Элис. – А мисс Гейтис уж беспокоилась, не случилось ли чего. Говорит, темнеет, так что барышня уж точно на скамейке не читает. Замечталась, небось, а ввечеру похолодало, да и ветер нынче неласковый. Так ты, говорит, беги, зови ее ужинать, да прихвати шаль, чтоб красавица наша перед свадьбой разболеться не вздумала. Так вот я мисс Мина, и побежала. А вы – вот она, уже идете.

- Спасибо, Элис. Нет, шаль не надо, я не замерзла. Да и дом уже близко. Пойдем скорее. Нехорошо опаздывать к ужину, мисс Гейтис огорчится.

Мина поспешила к дому – такому родному, уютному, привычному, к освещенным комнатам, вкусному ужину и горячему чаю.

У нее нет другого выхода, как разобраться во всем самой. Для того она сюда и приехала. Это ее долг – перед собой, папой и мамой, мистером и миссис Метьюз и, конечно же, перед Артуром Стюардом.

Глава 2

Задуманное требовало сосредоточенности и серьезных размышлений, чему не способствовали ни прогулки по саду, уводившие не только в дальние его уголки, но и в мечтания о будущей счастливой (иной Мина и не мыслила) семейной жизни, ни сидение возле темных вод озера (черная вода, осенний пронизывающий ветер, поднимавший высокие волны с пенными гребешками, словно желал поведать, что маленькое озеро может быть столь же коварным и опасным, как бушующее море), ни рукоделье в обществе милейшей мисс Гейтис (которая, при всей своей доброте, была излишне многословна, как то свойственно старым людям).

Потому Мина и решила найти себе занятие – не слишком сложное, не мешающее думать и разгадывать загадки, загаданные ее собственной душой. За десять лет, что мисс Гейтис прожила одна, - не считая двух горничных, кухарки, сторожа и его сына, присматривавшего за лошадьми и выполнявшего, в случае надобности, обязанности кучера, - в поместье Хэллоуэй, она, не желая даром есть хлеб и бездельничать, разобрала немалую библиотеку, собранную как покойным мистером Страубом, так и его отцом, дедом и прадедом, - и составила точный каталог.

Мине же осталось лишь разобрать бумаги отца и матери, к которым добрейшая гувернантка, разумеется, не посмела прикоснуться, хоть и была все эти годы почти что членом семьи. Девушка долго колебалась, не лучше ли бросить все в огонь, но, по некотором размышлении, решила все же сначала посмотреть, нет ли среди бумаг важных. К тому же это было как раз то занятие, которое позволяло остаться наедине с собой и со своими мыслями.

Покойные мистер и миссис Страуб отличались аккуратностью, так что Мине было несложно найти, а, найдя, собрать все бумаги, оставшиеся от отца и матери.

Родители девушки прожили всю жизнь в любви и согласии и до последнего дня, вопреки обычаю, делили одну спальню. Потому, желая, каждый – при полном доверии друг к другу, – оставить супругу место для уединения, держали в спальне лишь необходимое для совершения гигиенических процедур. Никаких записок, позабытых вееров и ошейников для охотничьих собак.

Бумаги отца хранились, как им и подобает, в кабинете: все они были сложены в ящиках стола. Принеся туда же найденные в гардеробной (опять же, вопреки обычаю, занятой лишь вещами мамы), Мина принялась за изучение, дав себе слово без нужды не читать письма и дневниковые записи.

Переписка с арендаторами, аккуратно прикрепленные к каждой пачке счета и расписки, письма нотариуса Мина сразу же сложила обратно в нижний ящик стола. Ей самой вникать в это нет нужды, а если документы понадобятся Артуру или его управляющему, пусть дожидаются своего часа, где и лежали.

В среднем ящике нашлись личные письма, также разложенные по стопкам и подписанные. Перебирая их, девушка не смогла сдержать слез: имена, надписанные на листках почтовой бумаги или приложенных визитках, напомнили ей беззаботное детство, когда в доме собирались гости - по праздникам или для охоты, – соседи из близлежащих поместий, друзья из деревни и из столицы, родные (увы, ныне все ушедшие туда, откуда нет возврата). Опасаясь расстроиться еще сильнее, будучи уверенной, что ничего полезного в этих письмах не найдется, и не желая преступать правила приличия и скромности, Мина сложила письма обратно, добавив к ним переписку матери со школьными подругами и соседками – добрыми знакомыми семьи и самой девушки.

В верхнем ящике стола нашлось несколько позабытых и давно оплаченных счетов, хранить кои не было нужды, потому Мина и бросила их в огонь, как и счета более чем десятилетней давности за новые платья и шляпки из маминой гардеробной, и книжка коричневой кожи – дневник, начатый отцом за пять лет до смерти.

Удивившись, что первая запись в дневнике приходится на тот же день, что и запись в дневнике мамы – книжке синей кожи с тиснением золотом в виде листьев и трав на обложке и переплете, - Мина отложила оба дневника, намереваясь позже изучить их. Часть ее души противилась этому поступку, но другая, напротив, побуждала узнать, в чем причина единодушия родителей и внезапно возникшей потребности доверить свою жизнь бумаге. Мисс Страуб хорошо запомнила тот день – 24 августа 18** года, - когда ее отправили в школу при монастыре Сердца Христова: куда раньше, чем начинался учебный год, почему Мине и пришлось первые дни довольствоваться обществом монашек и аббатисы, пока не начали съезжаться другие девочки.

Почтительная дочь и благовоспитанная девица, Мина отложила бы и дневники, если бы, открыв сначала одну, потом другую книжку, девушка не обратила внимание на сходство не только в датах, но и в первых записях.

В дневнике мамы было написано:

«Кристиан прав: самое лучшее, что мы можем сделать в сложившихся обстоятельствах, - поскорее отправить нашу любимую девочку подальше от дома, пока тайна не будет разъяснена и не получит естественнонаучного объяснения».

Запись в дневнике отца была короче и непонятнее:

«Alea iacta est. Мина уехала. Сара, увы, отказалась покинуть Хэллоуэй. Тревожусь за нее. Доктор Малькольм должен прибыть завтра. Будь проклята эта книга!»

О какой же книге шла речь в записи отца? И что могло быть написано внутри столь ужасающего, чтобы мистер Страуб, отличавшийся редким здравомыслием и приверженности научному знанию, применил к бумажным страницам такой неподходящий эпитет?

Мина задумалась. Сейчас, возвращаясь мыслями в то давнее летнее утро, она вспомнила и суету сборов, казалось, слишком поспешных, и слезы на глазах матери – тогда девочка отнесла их за счет естественного и объяснимого огорчения от расставания с дочерью, - и мрачный вид отца, слишком крепко обнявшего Мину на прощание, и растерянность добрейшей мисс Гейтис – не столько расстроенной, сколько испуганной.

Вот оно что! Наверняка мисс Гейтис, занимавшая себя долгими зимними вечерами разбором библиотеки и составлением каталога, преследовала какую-то иную цель, кроме любви к порядку и стремления приносить пользу. Или Мина снова склонна придавать излишнюю важность пустяковым совпадениям?

Нет, нет, ни о каком совпадении не может быть и речи: записи в дневниках ясно свидетельствуют об этом.

Мисс Гейтис знает тайну, в чем бы она ни состояла. Знает, но ни за что не расскажет, ведь за все эти годы она ни разу не обмолвилась ни словом. Отец ли, или мать Мины перед смертью заклинали гувернантку скрыть нечто ужасное от юной девушки, или мисс Гейтис сама решила сохранить случившееся в глубине души, - неизвестно. Расспрашивать же старушку бесполезно, а чрезмерная настойчивость лишь принесет ей огорчение.

Значит, придется Мине самой дознаваться, о какой книге идет речь. Но вдруг она уничтожена или увезена неизвестным доктором Малькольмом?

Это можно проверить, изучив составленный мисс Гейтис каталог.

Придя к такому решению, Мина направилась в библиотеку и, взяв лежавший на старинной – еще прадедушкином – пюпитре – каталог, покойно уселась в кресло и принялась старательно водить шпилькой по строкам в надежде то ли отыскать, то ли нет – этого Мина и сама не могла бы сказать с уверенностью – загадочную книгу.

Мольер и Шекспир, Джон Донн и Вольтер, Джейн Остин и Гёте, труды Лавуазье, Лапласа и Галилея, книжка Чарльза Дарвина (Мина поморщилась: зачем папа приобрел этот опус, отвергающий теорию Божественного сотворения человека), Руссо и Борромео, Лафатер и Ломброзо (Мина улыбнулась, вспомнив, как много лет назад на празднике в честь маминого дня рождения собравшиеся гости, забавляясь, измеряли головы друг друга, вычитывали подходящие строки, дополняя их собственными фантастическими смешными теориями).

Внезапно Мина охнула, резко дернула рукой, так что каталог упал на пол.

Откуда в их собрании Сведенборг и Папюс, Бёме и Леви, и безумная Блаватская, и тома Сен-Мартена, и записи Хьюма? Мина подошла к нужному шкапу, на котором, как и в каталоге, была четким почерком мисс Гейтис выведена цифра 9. Перечисленные авторы обитали на самой верхней полке, куда добраться можно было лишь с помощью лестницы, что Мина и сделала, поудобнее устроившись на площадке. К немалому удивлению девушки, рядом с трудами оккультистов, спиритуалов и мистиков на полке стояли книги де Сальверта, Крукса, лежали журналы Общества психических исследований, аккуратно собранные и подшитые статьи мистера По, и тут же, рядом – альбом с репортажами американских и французских журналистов о спиритических сеансах и разоблачениях медиумов, и даже подшивка русских журналов «Ребус» со словарем.

Неужели тайна, которую желала и опасалась разгадать Мина, была так ужасна, что бедный папа, не довольствуясь изданиями на известных ему языках, обратился и к публикациям на русском и, мучаясь, читал их, разыскивая одно слово за другим в словаре?!

Мина спустилась с лестницы, решительно направилась к пюпитру и подняла лежавший на полу каталог. Дрожащими, вялыми, словно написанными старцем или пьяным буквами на последней странице было выведено:

«История поместья Хэллоуэй – от давних времен до дня сегодняшнего, записанная сестрой Марией со слов сестры Агаты, да покоится она с миром и да отпустит ей Милосердный Господь все грехи, удостоверена подписями духовника отца Патрика и матери-настоятельницы Терезы, в год от Рождества Господня 1542».

Мина так растерялась, что выпустила из рук каталог, и он с легким шелестом снова упал на пол. 1542 год? Но эти пустынные земли были куплены, а поместье построено прадедом мисс Страуб лишь в конце прошлого века; он же и дал ему Хэллоуэй по девичьей фамилии супруги. Вероятнее всего, речь идет о литературной мистификации, в последние годы модной среди так называемых прогрессивных литераторов, озабоченных не сколько самой литературой, сколько стремлением оригинальничать и критиковать все, что было создано великими до них. Конечно, папа купил эту книжицу в качестве курьеза, привлеченный случайным совпадением названия. И, конечно же, мистеру Страубу и в голову не пришло бы показывать подобное низкопробное чтение юной дочери или уважаемой жене, дабы не оскорбить их предположением, что эта книга может привлечь их внимание.

Поступок нехарактерный для папы, но вполне объяснимый. Вряд ли творение начинающего модного литератора, укрывшегося под псевдонимом «сестра Мария», могло быть названо «проклятым». Однако было бы любопытно его прочитать. Понимая, что совершает поступок, который, без сомнения, осудили бы и папа с мамой, и мисс Гейтис, но успокаивая себя тем, что она уже взрослая и почти замужняя женщина, которая может позволить себе маленькую шалость, Мина вернулась к полке с цифрой 9, снова взобралась по лестнице и в самом дальнем углу, под старыми, покрытыми пылью и паутиной газетами нашла небольшую, переплетенную в темную потрескавшуюся кожу книгу без указания автора и названия на обложке. Открыв ее и перелистнув пару страниц, девушка убедилась, что это та самая вымышленная история поместья Хэллоуэй, бог весть кем и когда написанная.

Надо признать, типографы и художники, вероятно, побуждаемые стремлением привлечь внимание читающей публики, потрудились на славу. Шрифты были выбраны старинные, переплет нарочно состарен, листы по обрезам местами покоробились, а в нижней части были покрыты разводами и пятнами, портрет же молодой женщины в монашеском одеянии, украшавший оборот форзаца, кое-где был заляпан темно-бурыми пятнами, напоминающими кровь.

Восхитившись отменным качеством издания (наверняка представлявшего собой низкопробные гран-гиньольные ужасы вперемешку с мистикой), Мина вышла из библиотеки и вернулась в свою комнату. Девушка уже намеревалась убрать книгу в стол, к дневникам родителей, которые она собиралась изучить, но какая-то смутная мысль заставила ее снова открыть «Историю», а открыв, отшвырнуть от себя, как ядовитого гада.

Монахиня, изображенная на портрете, была точной копией мисс Вильгельмины Страуб.

Глава 3

Ночью Мина спала неспокойно. Поиски и открытия прошедшего вечера ли, смутное ли состояние души, размышления о тайне, которую она еще не успела разгадать, были тому причиной, но девушке, пребывавшей на самой границе мира грез и реального мира, чудились странные звуки: то ли ветка царапала по стеклу, то ли некто невидимый в темноте пытался открыть окно, - под чьими-то ногами поскрипывали половицы, сама собой щелкала и поворачивалась ручка незапертой двери, кто-то вздыхал и стонал возле самой постели, касаясь лица Мины легкой, почти невесомой мохнатой лапкой.

Неудивительно, что к завтраку девушка спустилась столь же уставшей, как накануне вечером. От добрейшей мисс Гейтис не укрылись покрасневшие глаза и бледность любимой воспитанницы, потому гувернантка принялась расспрашивать Мину, как та провела ночь.

Не желая без нужды огорчать мисс Гейтис, Мина отговорилась печалью, навеянной старым домом и воспоминаниями о папе с мамой.

К утру распогодилось, день выдался теплый, и гувернантка принялась настойчиво уговаривать девушку после завтрака прогуляться в саду. Мина согласилась тем охотнее, что и сама думала посидеть на любимой скамье и почитать дневники родителей. По некотором размышлении она решила, что книгу, даже если в ней и кроется разгадка тайны, пока следует отложить и предоставить слово тем, кто своими глазами наблюдал происходящее в поместье Хэллоуэй, чем бы оно ни было.

С понятным волнением уселась Мина на берегу озера и какое-то время смотрела на темные воды, морщинистые под ветром, словно лицо любимого человека, которого ты не видел долгое время, лишь теперь – при случайной встрече – заметив, что годы не пощадили милых черт, и задумавшись, а не также ли изменилось твое лицо, привычно отражаемое по утрам зеркалом.

Наконец, успокоившись и собравшись с мыслями, Мина открыла оба дневника, решив читать их по очереди, сличая время и содержание. Перелистнув несколько страниц, мисс Страуб удостоверилась, что папа и мама делали записи по одним и тем же дням, вероятнее всего, по вечерам, перед отходом ко сну.

Наверняка они заранее договорились об этом, как и о том, чтобы вести дневники по отдельности, не оглядываясь друг на друга и не обмениваясь мыслями, чтобы, в случае непредвиденного несчастья (но какого же?) сохранить для других (но кого же?) как можно больше полезных сведений.

Подумав так, Мина вернулась к первым страницам. Следующие записи были сделаны 26 августа 18** года и равно дышали надеждой и некоторым облегчением, вызванным приездом доктора Джейкоба Малькольма, известного разоблачениями спиритуалистов и медиумов, а также тем, что, даже раскрывая секреты трясущихся столов, загадочных стуков и движений планшетки, доктор Малькольм никогда не позволял себе оскорблений и насмешек над разоблаченными, полагая их и без того уже достаточно униженными самим фактом раскрытого мошенничества.

К большому сожалению Мины, о состоявшейся между отцом, матерью и доктором Малькольмом беседе в дневниках ничего не было, лишь краткое замечание мистера Страуба: «Доктор находит положение дел достаточно серьезным, чтобы остаться у нас столь долго, сколько того потребует расследование».

Мина отложила дневники и снова задумалась. Расследование? Но какое? Доктор Малькольм занимался изучением парапсихологических явлений. Невозможно предположить, что мистер и миссис Страуб или кто-то из их друзей – частых гостей в поместье – интересовались столоверчением и общением с духами усопших. Надо полагать, в Хэллоуэе случилось – и не однажды случилось – нечто такое, что нельзя было объяснить научными резонами; для того отец и вызвал из столицы доктора Малькольма. И это нечто было столь пугающим и необъяснимым, что родители поспешили отправить дочь прочь из дома. Но почему сама Мина ничего не заметила? Что и где в доме от нее могли скрыть?

Мина закрыла глаза, в мыслях прошлась по дому – такому привычному, родному, уютному, хорошо знакомому. Нет, никаких потайных комнат, лестниц, упрятанных в стенах, слуховых окон и прочих изысков, встречающихся лишь в готических романах, в поместье не было, как не было рядом зловещих одиноких могил и жутковатых развалин древних святилищ, оскверненных храмов и проклятых замков.

Так ни до чего не додумавшись, Мина обратилась к дневникам. Судя по отрывочных замечаниям папы и мамы, доктор Малькольм, обойдя дом и побеседовав с прислугой – всё люди, долгие годы служившие в семействе, пользующиеся полным доверием хозяев и не склонные к непристойным шуткам и неумным розыгрышам, - выписал из столицы аппаратуру для исследований, смысла которых девушка так и не смогла понять.

После того, как доктор Малькольм, разместивший свою аппаратуру - по ему одному ведомым резонам - в гостиной, гардеробной миссис Страуб и даже в некоторых помещениях в крыле прислуги, занялся научными изысканиями, записи в дневнике стали еще короче и загадочнее.

«В гостиной – ничего».

«Кухня и комнаты слуг – ничего. Некоторые сомнения у доктора Малькольма вызвала старая кладовка, где прислуга хранит свои сундуки, но и там после долгих и внимательных исследований ничего не обнаружилось».

«Гардеробная милой Сары – ничего».

Далее мистер Страуб педантично перечислял все комнаты дома, а также охотничьего домика, конюшни и прочих служб. И после каждого помещения стояло краткое «ничего».

Одна из записей была длиннее, но, к несчастью, ничего не проясняла.

«Бедный доктор провел на чердаке несколько часов и спустился к обеду весь в паутине и пыли. Он так привержен своей науке, так старается нам помочь, что даже Сара, столь требовательная к этикету, простила ему опоздание к обеду и паучка в волосах. Мисс Гейтис, узнав, что на чердаке нашлось лишь гнездо летучих мышей, выразила свой испуг чрезмерно громко и в не свойственной этой сдержанной и благовоспитанной даме манере. Впрочем, я полагаю, истинной причиной ее экзальтации – весьма кратковременной, смутившей саму мисс Гейтис более, чем нас всех, - послужило падение паучка из кудрявой и пышной шевелюры доктора на белоснежную скатерть.

После все очень смеялись и шутили, что, пожалуй, самым напуганным в нашей компании был паучок, лишившийся привычного места обитания и уютной полутьмы.

Спасибо ему за отдохновение от наших тревог и волнений.

Мы с доктором видим, как напуганы дамы, однако они держатся с достоинством и редкой для представительниц слабого пола отвагой, и, невзирая на наши уговоры, отказываются покинуть Хэллоуэй».

Миссис Страуб была откровеннее и писала о происходящем детальнее, передавая не подробности изысканий доктора Малькольма, в которых, весьма вероятно, она ничего не понимала, - но царившее в доме настроение:

«Доктор так добр, так внимателен к нам с мисс Гейтис: старается успокоить, шутит, по вечерам развлекает нас игрой в шарады и в фанты, но я замечаю, как тень неудовольствия и беспокойства ложится на его чело. Он не находит то, что надеялся отыскать, да, похоже, с каждым днем все меньше сам понимает, что именно необходимо обнаружить. Кажется, его огорчает не только бесплодность поисков, но и то, что вся его наука, призванная разоблачать мошенников, в данном случае оказалась ни к чему не пригодной.

Как и дорогой Кристиан, он не оставляет попыток уговорить нас уехать хотя бы в деревню к почтенному Метьюзу и его добрейшей супруге, раз уж мы категорически отказались ехать в Лондон, где миссис Малькольм готова принять нас на неопределенно-долгий срок, пока не будет раскрыта эта ужасная тайна. Она прислала очень милое письмо, уговаривая нас уехать, дабы мужчины, не опасаясь за нас, могли полностью посвятить себя делу. К тому же, нам – женщинам – будет спокойнее вместе, ведь мы сможем говорить о тех, кого любим, ждать вестей от них и надеяться на благополучный исход.

Бедная миссис Малькольм сама не верит в то, что пишет. В каждой строке ее письма сквозит искреннее беспокойство за мужа. Она наверняка присоединилась бы к нам, если бы не строжайший запрет доктора, уже понявшего, с какой трудной и опасной загадкой он столкнулся.

Увы, он, возможно, и понимает, но не я. Похоже, даже Кристиану доктор Малькольм не рассказывает всего, что удалось обнаружить.

Вчера он спустился с чердака в сильном возбуждении. Он что-то нашел, возможно, не разгадку тайны, но хотя бы тропу, ведущую к разгадке. Я совершенно убеждена в этом, в противном случае он не прошел бы прямиком в столовую, не умывшись и не переодевшись к обеду, и не заперся бы сразу после обеда с Кристианом в кабинете. Хотя их вечерние совещания уже стали привычными, но вчера мужчины не присоединились к нам в гостиной до самого времени отхода ко сну, и даже не вышли пожелать доброй ночи, а сегодня с самого утра уговаривали нас уехать – настойчивее, чем прежде.

Не знаю, что происходит в нашем добром Хэллоуэе, но помоги нам всем Господь. Какое счастье, что милая Мина не здесь и в безопасности».

Мина подняла голову от страниц дневника. Наконец что-то определенное. Тайна или, как сказала мама, тропа, ведущая к разгадке, находится на чердаке. Туда-то она и отправится, сейчас же.

Девушка порывисто вскочила, дневник соскользнул с ее колен и, влекомый внезапно задувшим ветром, полетел к озеру. Мина бросилась следом, но опоздала. Книжка синей кожи с золотым тиснением упала в воду и почти сразу же пошла ко дну.

Мина вернулась к скамье и, схватив дневник отца, крепко прижала его к груди, чтобы уберечь от той же несчастливой участи. Ветер, трепавший волосы девушки и ее шаль, словно живое существо, с силою рванул книжку из рук, но Мина держала изо всех сил.

Тогда ветер стих – так же внезапно, как и начался. Поверхность озера, только что покрытая белыми барашками волн, разгладилась и снова напоминала черное зеркало, на котором кое-где вспыхивали алые и золотые искорки осенних листьев.

«Уезжай скорее», - прошелестело в ветвях вязов.

Мина оглянулась.

По дорожке, ведущей от дома к озеру, шел высокий крепкий мужчина средних лет. Его пышные вьющиеся волосы достигали почти до плеч, а аккуратно подстриженная каштановая бородка подчеркивала волевой рисунок скул.

Узнав по описанию в дневниках доктора Малькольма, девушка обрадованно поспешила к нему, но мужчина, казалось, не замечал ни мисс Страуб, ни мира вокруг. Взгляд его был направлен прямо перед собой, в глазах застыл ужас.

Мина, удивленная не столько тем, что доктор оказался на тропе так внезапно (когда он приехал из Лондона? Откуда узнал, что она здесь?), сколько невидящим, странным взглядом, устремленным на нечто невидимое, не принадлежащее миру живых, - протянула руку, чтобы удержать идущего.

Рука прошла сквозь плотную ткань сюртука, не коснулась тела.

Снова задул ветер. Мина вздрогнула. На тропе ни впереди, ни позади девушки никого не было.

Глава 4

Задыхаясь, Мина спешила к дому, сама толком не понимая, зачем и от чего убегает. Щеки ее раскраснелись, волосы растрепались, наконец, шаль соскользнула с плеча и упала на дорожку. Мина остановилась, подняла шаль одной рукой, другой все также крепко прижимая к груди папин дневник, потом кое-как, зажав в зубах шпильки, поправила прическу.

Легкий, совсем не тот, что возле озера, как будто другой, летний, ветер охладил разгоряченное лицо, ласково погладил по голове. Мисс Страуб, несмотря на свою молодость и отсутствие жизненного опыта, была здравомыслящей девушкой, потому-то сейчас, остановившись и чуть подумав, пришла к разумному выводу, что никакого призрака доктора Малькольма возле озера она не видела, перепутав порождение разыгравшегося от чтения воображения с явлением привидения или человеческой души. Приключение же с маминым дневником и было случайностью, представившейся возбужденному уму Мины зловещим вмешательством сверхъестественных сил.

Теперь следовало как можно скорее вернуться в дом и, не тревожа мисс Гейтис (старушка в это время, как обычно, сидит в гостиной), тихонько подняться на чердак, дабы убедиться, что ничего страшного и ужасного там нет.

Войдя в дом, Мина проскользнула мимо открытой двери гостиной – мисс Гейтис, с неизменным вязанием на коленях, увлеченно беседовала с преподобным Джоном Метьюзом, - и поспешила на второй этаж, откуда деревянная, однако прочная и удобная лестница вела на чердак.

Большое просторное помещение кое-где освещалось лучами осеннего солнца, проникавшего сквозь пыльные окна, а в других местах тонуло во мраке, в темных тенях, отбрасываемых старыми комодами, покосившимися шкафами, остовами кроватей и сундуками – самой разной высоты и ширины, украшенных коваными металлическими накладками или – вероятно, это были сундуки прислуги – с наклеенными картинками из журналов или яркими, простыми рисунками цветов и листьев.

Вещи были расставлены аккуратно: шкафы и комоды вдоль стен, сундуки – под окнами, кое-где сверху на них сложены бумажные свертки и перевязанные бечевками стопки старых книг и газет, - а вот паутина свисала неопрятными клочьями, норовила запутаться в волосах, цеплялась за платье и шаль. Мина осторожно пробиралась по чердаку, сама толком не понимая, что хочет найти, да и хочет ли.

Тонкий провод, похожий на электрический, зацепился за кружева на вороте, и Мина остановилась, распутывая его, попутно размышляя, откуда мог взяться на чердаке отсоединенный провод. Папа всегда был внимателен к электрическому освещению, в положенное время приглашал специалиста для проверки. Да и мисс Гейтис, будучи особой старомодной, хоть и побаивалась электричества, и предпочитала лучше сидеть при свечах, чем включать настольные лампы и люстры, дважды в год вызывала мастера по электричеству, дабы он проверил все контакты и провода и, буде возникнет нужда, устранил поломки. Он бы не допустил такого небрежения, как оставленный оголенный провод, пусть и отключенный.

Отцепив кончик провода, Мина, удерживая его в руке, пошла вдоль стены. В темном углу лежала странная, ни на что не похожая машина, вернее, части разломанной машины: торчащие, подобно неприбранным волосам старой куклы, пружины; сплавившиеся стеклянные трубки; тут и там были раскиданы шестеренки – от крохотных, размером с ноготь, до больших, словно из башенных часов, - расколотый и оплавленный по краям металлический корпус, похожий на домашний сейф для драгоценностей, под стать ему было и подобное штурвалу колесо, покореженное, изогнутое, валявшееся в нескольких футах. Под ногами захрустели осколки красных и синих лампочек; наступив на откатившийся металлический шарик и поскользнувшись, Мина стала внимательнее смотреть под ноги.

Вероятнее всего, перед ней были обломки одного из научных аппаратов доктора Малькольма. Но что же такого могло случиться, чтобы прочный металлический корпус разломился пополам, а упрятанные внутри детали разлетелись на большое расстояние. Будь это взрыв или возгорание проводов, должны были остаться следы от пусть и быстро потушенного пожара, но ни темных обгоревших пятен на потолке и стенах, ни свежей краски и замененных балок видно не было.

Мина подошла поближе к аппарату и потянула за провод: что-то негромко звякнуло, а прислоненное к стене зеркало без рамы чуть покосилось и наклонилось вперед. Девушка поспешно отпустила провод и придержала зеркало, боясь, что оно упадет. Всмотревшись, Мина заметила, что в черной поверхности не отражалось ни чердака, ни старой мебели, ни самой Мины, зато по ней змеились трещины, не покрывавшие зеркальную гладь, а будто бы прятавшиеся в ее глубине. Бог весть, по какой странной ассоциации мыслей и идей зеркало напомнило девушке темные воды озера с причудливыми огненными узорами, сложенными из опавших листьев, медленно колыхавшихся под легким ветерком. На чердаке ветра не было, но золотые, рыжие, алые трещины двигались сами по себе, сплетались в замысловатые линии, окружности, вензели, кололи острыми кончиками поверхность зеркала, словно пытались пробиться наружу.

Здесь случилось что-то жуткое, ужасное, непредставимое, выходящее за грани того спокойного мира, в котором девушка прожила всю свою жизнь. Мина поняла это не рассудком, но чутьем – тем, каким обладают не люди, но дикие звери, умеющие распознавать перемену погоды и приближение опасности. Это же животное чутье подсказало Мине и то, что доктор Малькольм мертв, и то, что смерть ее мамы, а, возможно, и папы тоже, связана с чудовищным, нереальным и все же существующим на самом деле зеркалом, а то, в свою очередь, как-то связано с черным озером поместья Хэллоуэй. Оно же словно подтолкнуло Мину в спину, заставив склониться вперед, чуть не коснувшись рукой черной поверхности – в последний миг девушка схватилась за выступ стены, - а потом – без слов, без объяснений, - вынудило бежать в другой конец чердака – к спасительной лестнице. Там, внизу, был свет, родной дом, мисс Гейтис и преподобный Метьюз. Здесь – кошмар и превосходящий всякое человеческое разумение страх.

Мина сбежала по лестнице и остановилась в коридоре: прежде чем спуститься в гостиную, следовало привести мысли и чувства в порядок, вернуть хоть толику утраченного спокойствия. Сейчас девушка уже жалела, что, повинуясь смутным сомнениям, пожелала отложить свадьбу и вернуться в родной дом.

Этот дом уже не был родным – он был пугающим, незнакомым. Им завладели неведомые, опасные силы, пролезли в замочные скважины, спрятались за шторами, укрылись меж страниц книг, словно мощное дерево, проросли корнями с каждый камень фундамента, каждую плиту пола, каждую балку перекрытия, каждую черепицу крыши.

Постояв так немного, Мина принудила себя дышать ровнее, реже, после чего, немного успокоившись, обратила сама к себе недолгую речь, в которой напомнила, что и мисс Гейтис все прошедшие годы жила в Хэллоуэе, не ведая страхов, и отец Джон частенько навещал гувернантку в поместье, и с ними обоими не происходило ничего странного и дурного. Наверняка, по некотором размышлении, и девушка сумеет отыскать разумное объяснение случившемуся. Пока же следует сойти в гостиную и поговорить с добрым пастором, чьи слова всегда были так ясны и просты, что и мир вокруг Мины становился ясным и простым, а тайны и сомнения развеивались, как дымок костра ранним утром.

К тому же отец Метьюз наверняка принес письмо от Артура и известия о нем. Было бы нехорошо не воспользоваться случаем, не расспросить отца Джона о женихе и не ответить на письмо.

Так и вышло. Благословив приемную дочь, преподобный Метьюз передал ей и ожидаемое письмо, и букет хризантем от миссис Метьюз, и корзинку с блестящими золотобокими яблоками из сада при церкви, а после вернулся к неспешному разговору с мисс Гейтис.

Не вслушиваясь, о чем шла речь – вероятнее всего, о вышивках, к коим супруга преподобного испытывала не меньшую любовь, чем гувернантка, почему обе дамы нередко обменивались рисунками и оконченными работами, - Мина села возле стола, на котором стояла лампа с зеленым абажуром, и принялась за чтение.

Достопочтенный Стюард писал так, словно мисс Страуб уже стала его супругой и лишь на короткое время покинула мужа. Изящным слогом он рассказывал об улучшениях и небольших переделках в своем доме, призванных сделать пребывание в нем молодой жены как можно более удобным; о том, как печалит его их – он смеет надеяться, последняя – разлука, однако с пониманием относится к желанию невесты пожить немного в родном поместье, попрощаться с юностью и приятными воспоминаниями детства; выражал надежду на то, что их семейная жизнь будет столь же счастливой и благополучной, как жизнь мистера и миссис Страуб. Письмо Артура дышало такой любовью и заботой, было так нежно и полно столь искренних заверений в преданности, что Мина украдкой смахнула слезу и тут же принялась писать ответ: отец Джон передал бы его почтальону тотчас же после возвращения, и не пришлось бы нарочно отправлять слугу в деревню.

Запечатав письмо, Мина встала, чтобы отдать его священнику, и тут в дверь позвонили, в прихожей послышались голоса - Элис и другой, мужской, незнакомый, - а спустя минуту в гостиную вошел высокий, представительный мужчина средних лет. В его каштановой бороде и густых, вьющихся волосах уже блестела седина, но спина была пряма, движения собранны, а взгляд темных внимательных глаз буквально завораживал.

Мисс Гейтис охнула и привстала с кресла, глядя на гостя чуть не с ужасом. Отец Джон перекрестился.

- Добрый день, дорогая мисс Гейтис, преподобный, - вошедший поклонился. – Мисс Вильгельмина Страуб, я полагаю?

- Да. А вы... доктор Малькольм, верно?

- Именно так, именно так. Прошу извинить за вторжение, но, узнав от моего доброго друга, лорда Шеффилда, что вы обручились с его сыном и решили провести месяц до свадьбы в родном поместье, я счел возможным манкировать правилами приличия и явиться в дом к молодой леди с настоятельной просьбой.

- Какой же, доктор Малькольм?

- Покинуть Хэллоуэй как можно скорее.

Глава 5

В тот день доктор Малькольм так и не нашел времени что-то объяснить Мине, а сама она наотрез отказывалась уехать, не поняв, что именно ей грозит. Доктор был немало огорчен упрямством девушки, однако не рискнул настаивать, лишь пообещал завтра утром рассказать все возможное.

Мина сразу же заподозрила, что в мрачной тайне, окутавшей, подобно грозовой туче, родной дом, есть и то, что невозможно – бог весть, по каким причинам, - поведать ей: то ли потому, что случившееся было слишком ужасно, то ли из-за того, что доктор Малькольм не желал пробуждать воспоминания, связанные со смертью мистера и миссис Страуб в душе их дочери, а, может быть, причина крылась и в том, что он попросту не знал, как подобрать нужные слова. Однако выяснить, что так старательно прятал под сдержанностью и немногословностью доктор, не представилось возможности: распаковав вещи, Джейкоб Малькольм расположился в гостиной и занялся сборкой аппаратуры, коя составляла большую часть его багажа. Мисс Гейтис, печально качая головой, ушла к себе, преподобный Джон, ласково попрощавшись с приемной дочерью, уехал в деревню.

Сама же Мина поднялась в свою комнату, решив пока отложить чтение отцовского дневника и заняться изучением загадочной книги. Но и здесь девушку ждало разочарование, причем такое, какого она и предположить не могла бы: все страницы книги, исключая портрет на обороте форзаца и лист с заголовком, - были заляпаны грязными и темно-красными пятнами, изгрызены древесным жучком и абсолютно пусты. Казалось, чернила не растворились под воздействием времени; слова не соскребли, как то принято было делать на пергаменте, дабы записать новое; буквы не прятались под наслоениями грязи и странного вещества, так сильно напоминавшего кровь. Вовсе нет. Книга была пуста, как заброшенная в давние годы, но так и не начатая тетрадь: внутри не было истории, той истории, коей не было и в настоящем мире, потому что в указанные на обложке годы не было и самого поместья Хэллоуэй.

Пришлось Мине, надо признать, не любившей рукоделье, хоть добрейшая мисс Гейтис и учила девочку вышиванию и вязанию, обратиться к недавно вышедшему модному роману, прочитать который она никак не могла собраться, понимая, что мистер и миссис Метьюз (как, впрочем, и мисс Гейтис) не одобрили бы его, а таиться и обманывать Мина не желала, почему и прихватила книгу в Хэллоуэй, где никто не бы стал расспрашивать ее, что именно она читает и что думает о прочитанном. Зловещие приключения прекрасного юноши Дориана Грея оказались столь увлекательными, что мисс Страуб очнулась, лишь услышав обеденный колокол.

Переодевшись, Мина спустилась в столовую, размышляя, как сходны и в то же время различны история мистера Грея и ее собственная. Но если Дориану удалось использовать зловещую тайну во благо себе, пусть и с ужасными последствиями, - то тайна поместья оставалась непроницаемой, и неведомо было, можно ли, узнав ее, обратить к добру или ко злу.

За обедом доктор Малькольм развлекал дам, рассказывая о новейших театральных пьесах, о вышедших модных романах, среди которых особо выделил книжки мистера Уайльда и мистера Харди, присовокупив, однако, что читать их молодой девице незачем, так как они полны непристойностей и скабрезностей (Мина слегка покраснела, понадеявшись, что доктор отнесет краску на ее лице на счет упомянутых особенностей романов), - зато порекомендовал книжки мистера Коллинза (сама же Мина находила их чрезмерно вычурными, а интригу – неправдоподобной), - поделился светскими новостями, уделив - со свойственным ему тактом, - особое внимание семейству лорда Шеффилда.

Мина же была так поглощена мыслями о том, что занимало ее больше всего, что почти не слушала, очнувшись лишь на повествовании о победе студенческой футбольной команды, в которой достопочтенный Артур Стюард был форвардом.

После обеда доктор Малькольм не остался в столовой, а, извинившись, поспешил вернуться в гостиную, к своим аппаратам, настоятельно посоветовав Мине как можно скорее лечь в постель и постараться выспаться.

- Завтра нас ждет тяжелый день, мисс Страуб. Если у вас недостанет сил выдержать все, что мне надобно вам сообщить...

Мина послушно отправилась к себе, легла, закрыла глаза и, как ни странно, тут же уснула.

Утром девушка чувствовала себя спокойной и отдохнувшей, чего нельзя было сказать о спустившемся к завтраку докторе Малькольме: лицо его было бледно, под глазами залегли темные тени, а руки заметно дрожали. Мина забеспокоилась, готов ли доктор, вероятно, работавший всю ночь, к серьезному и долгому разговору. В том, что разговор будет и серьезным, и долгим, девушка не сомневалась.

Однако сразу после завтрака доктор Малькольм поднялся и предложил Мине прогуляться. Мисс Страуб повела было его к любимой скамейке на берегу озера, но доктор лишь покачал головой и предложил навестить могилы мистера и миссис Страуб.

- Я любил и Кристиана, и Сару... Я в долгу перед ними обоими и должен помочь их дочери, - только и сказал Малькольм.

До кладбища они шли в молчании. Доктор казался погруженным в свои мысли, а Мина раздумывала, не почудилось ли ей, что голос Джейкоба Малькольма заметно дрогнул, когда он произнес имя матери девушки. Возможно ли, чтобы в далеком прошлом миссис Страуб таилась романтическая тайна? Нет, нет, Мина была убеждена, что поведение ее матери всегда было безупречно, а брак с отцом покоился на надежном фундаменте взаимной любви и уважения. Вероятно, сам доктор в давние годы был неравнодушен к мисс Саре, однако она выбрала другого, а молодой Джейкоб с печалью, но и с достоинством принял ее выбор и навсегда остался другом семьи Страубов. Но почему же тогда ни разу во всю свою жизнь Мина не слышала имени Малькольма и ни разу не видела доктора и его супруги в числе гостей, собиравшихся в Хэллоуэе? Может быть, возвращение было слишком тяжело для самого доктора, и он нашел в себе силы приехать в поместье лишь тогда, когда разразилась беда?

Придя к такому очевидному выводу, Мина несколько успокоилась, понимая, что даже если ее мысли идут в нужном направлении, проверить это она никогда не сможет. Спросить вслух, верны ли ее предположения, взрослого женатого малознакомого мужчину девушка не осмелилась бы ни за какие блага в мире.

Постояв перед общей могилой мистера и миссис Страуб (мистер Малькольм положил на землю цветы, и девушке показалось, что в его глазах блеснули слезы), Мина и доктор отошли к церковной ограде и сели на скамью.

- Сейчас я расскажу тебе одну историю, милое дитя, - доктор вздохнул, сцепил пальцы, нервно похрустел ими, но после, собравшись с духом, покойно положил руки на колени. – Поверь мне, если бы не ужасающие обстоятельства, в которых мы, волею случая, оба очутились, уста мои были бы немы, ибо я дал слово и должен быть держать его, пока не пойму, что иного выхода не осталось. Прошу тебя выслушать меня серьезно и со всем вниманием, на которое способна юная, однако здравомыслящая особа. Прошу также не прерывать меня вопросами – ты сможешь задать их позже, когда рассказ будет окончен. Мне слишком трудно будет вернуться к прерванному повествованию.

- Я все сделаю так, как вы говорите, доктор, - согласно ответила Мина, приготовившись слушать историю трагической неразделенной любви.

Однако то, что поведал доктор Малькольм, оказалось куда более ужасающим и неправдоподобным. Пожалуй, прочитай Мина такое в романе, она бы упрекнула автора в излишней фантазии, но сейчас, здесь – на тихом кладбище, под шелест опадающей листвы, рассказанная ученым, человеком трезвого и холодного ума, - она звучала столь просто и правдиво, что не поверить в нее было невозможно.

Доктор не назвал точного года, но Мина догадалась, что все случилось еще до ее рождения. Одним из самых известных в те времена спиритуалистов и медиумов, способных общаться с душами усопших и призывать таинственных демонов, был человек, выступавший в салонах под именем Арджуна Шармы: хоть и был он европейцем по рождению, однако провел многие годы на Востоке и, по его словам, постиг некоторые из тайных учений. Мистер Шарма знал хинди, санскрит, говорил на английском и французском языках как прирожденный англичанин и француз, прекрасно разбирался не только в учении спиритуалистов, но и в современной физике и прочих естественных науках. Как ни пытались журналисты и добровольные разоблачители медиумических фокусов и столоверчения поймать мистера Шарму на обмане, им это не удавалось, хотя он никогда не препятствовал наблюдателям присутствовать на сеансах, уверяя, что ни ему, ни вызываемым им духам и демонам опасаться нечего. Более того, мистер Шарма утверждал, что его манипуляции покоятся на основаниях не менее прочных, чем работа мастера по электричеству и машиниста поезда. Однажды во время сеанса мистер Шарма, пребывая в трансе, лишился сознания и рухнул на пол. Бывший на сеансе доктор из числа наблюдателей поспешил оказать медиуму помощь, однако, несмотря на все его усилия, спустя несколько минут мистер Шарма скончался. Доктор, разумеется, отнес смерть пациента на счет апоплексического удара, однако почитатели Шармы единодушно полагали, что причиной смерти стало призывание демона, которого медиуму не удалось подчинить своей воле.

- А теперь, дитя мое, - доктор Малькольм взял Мину за руку, и она ощутила крепкое, дружеское, однако нежное пожатие, - собери все свое мужество, ибо оно понадобится тебе прямо сейчас. Настоящее имя Арджуна Шармы было Кристофер Малькольм. Ту же фамилию ношу и я, и до замужества носила твоя матушка.

Вопрос, ответ на который Мина уже прочитала в глазах доктора, так и рвался с губ девушки, но, помня об обещании не прерывать рассказ, она изо всех сил сдерживалась.

- Да, да, милая, ты все поняла верно. Слушай же, что случилось дальше.

Молодой Джейкоб Малькольм, обладая немалым состоянием, накопленным отцом, как полагал юноша, не вполне честным путем, полностью посвятил себя изучению парапсихологических явлений, как желая разоблачать мошенников, обманывавших доверчивых сирот, готовых на все ради того, чтобы получить весточку от скончавшихся родителей, любимых и друзей, - так и надеясь понять, был ли его отец таким же мошенником или действительно обладал неким тайным знанием, пока что не получившим научного объяснения, но, безусловно, основанным на естественных природных законах. Мистеру, а впоследствии доктору Мальткольму прекрасно удалось справиться с первой задачей, но не со второй. Отец и при жизни был скуп на разговоры о том, как проводятся сеансы и чему обучился он, живя на Востоке, а после его смерти не осталось ни дневников, ни записей.

Мисс Сара Малькольм же вышла замуж за Кристиана Страуба и покинула Лондон, поселившись с супругом в поместье Хэллоуэй. Все, связанное с занятиями отца, причиняло молодой женщине боль, даже редкие визиты брата – честнейшего и порядочнейшего человека – заставляли вспоминать об отце, но не о матери, которой брат и сестра не помнили, хотя смутно слышали, что она происходила из древнего знатного рода, однако не была европейкой. Не желая огорчать сестру, хоть и скучая по ней, Джейкоб прекратил посещения Хэллоуэя, ограничившись редкими письмами. Последний раз брат и сестра виделись на свадьбе доктора Малькольма, а затем несколько лет не встречались, пока отчаянное письмо Кристиана Страуба с мольбой о помощи не вынудило обоих прервать добровольную разлуку.

- А теперь я скажу самое важное, дитя мое. Я не знаю природы силы, которой владел мой отец, даже не знаю, была ли эта сила чем-то настоящим или лишь умением иллюзиониста, предназначенным обманывать доверчивых зрителей, увлеченных парапсихологическими опытами. Я ничего не знаю о своей матери: ни Сара, ни я не помним ее, даже не знаем, жива ли она и где. Но сила, пробудившаяся во мне еще в юности – достаточно поздно, чтобы я успел найти ее источник, и достаточно рано, чтобы научился ею управлять – реальна. Именно она, помимо строгих научных знаний и опыта, помогает мне разоблачать обманщиков-медиумов. И она же – эта сила – внезапно проснулась в душе моей дорогой сестры. Как, почему – мне неведомо. Сара не смогла ни отказаться от нее – не думаю, что такое вообще возможно, - ни подчинить ее себе. Твоя несчастная мать сражалась до последнего, но погибла.

- А папа? – захваченная рассказом Мина уже не вспоминала о просьбе доктора Малькольма не прерывать рассказ.

- Бедный Кристиан умер естественной смертью, да покоится его душа с миром. Возможно, борьба любимой супруги с неведомым злом подточила и его здоровье, но, увы, дорогая, и этого я не могу сказать наверняка. Сейчас в опасности ты. Ты – дочь своей матери и внучка своего деда и бабушки.

Мина ненадолго задумалась.

- Правильно ли я понимаю, дядя Джейкоб... - пусть об их родстве девушка узнала только что, но ей – одинокой – сейчас более, чем когда-либо раньше, - так хотелось видеть рядом родного, близкого человека. И вот он здесь – ради того, чтобы помочь ей. – Верно ли думаю, что все эти годы в поместье Хэллоуэй было спокойно, и ничто не угрожало мисс Гейтис и слугам, потому что рядом не было меня?

- Может, и так, милая. Не могу сказать наверняка. А, может, никакой связи и нет. Сила, дремлющая в твоей душе, могла проснуться также внезапно, как у твоей матери, но могла не просыпаться вовсе, и ты бы до конца жизни не догадывалась, что она есть у тебя.

- Поэтому вы хотите, чтобы я уехала? То, что погубило маму... и папу... оно еще здесь?

- Да, милая. И попытается завладеть тобой так же, как пыталось завладеть Сарой.

- А если я уеду, выйду замуж за Артура, – Мина смутилась, – никогда не вернусь в Хэллоуэй. Все будет хорошо, да?

- Боюсь, уже не будет. Вдали от источника зла влияние его ослабеет, но ни мне, ни кому другому не ведомо, какими путями оно доберется до тебя и когда это случится. Сестра жила спокойной, размеренной жизнью, но зло настигло ее.

- Мы можем уничтожить его? Здесь, в Хэллоуэе?

- Я для того и приехал. Но ты сказала «мы», дитя мое...

- Я должна вам помочь, дядя Джейкоб. Ради мамы и папы, ради Артура и наших будущих детей. Позвольте мне остаться.

- Ты понимаешь, что можешь погибнуть? Страшной, ужасной смертью. Как твоя мать и моя дорогая сестра. Ты так молода, Мина... У тебя впереди долгая, счастливая жизнь.

- Понимаю.

- И все же хочешь остаться?

- Да.

Глава 6

Весь тот и следующий день Мина провела в библиотеке: по совету дяди она больше не ходила ни к озеру, ни на чердак – мистер Малькольм подозревал, что источники силы – неведомо какой, но враждебной, - таятся именно там. Сам доктор был занят сборкой и настраиванием своих загадочных аппаратов, в принципе действия которых Мина ничего не понимала, да и – как честно призналась дяде – не надеялась понять, - потому и обратилась к книгам, чтобы хоть научиться распознавать уловки мошенников и отличать их от искренних заблуждений и истинной силы. Доктор Малькольм рассказал девушке, что ему самому пока не доводилось встречать тех, кто, как его отец, в действительности общался бы с духами и силами, однако, вполне возможно, такие люди существуют, и – что еще более вероятно, - скрывают свой редкий и опасный дар под заурядной личиной. Потому не исключена возможность, что и в книгах, и в статьях в журналах найдется что-то, что может оказаться полезным.

Час за часом Мина листала страницы, испещренные пометками, сделанными почерком мистера Страуба, но ничего полезного не отыскивалось. Так, по большей части, рядом с доказательствами разоблачений папа ставил краткое «так!» или «гм...», или даже рисовал улыбающуюся рожицу. Что же касается трудов господ Папюса, Кроули и госпожи Блаватской, Мину они вгоняли в сон, а мистер Страуб позволял себе нелицеприятные комментарии, выражающие обоснованные сомнения в здравом уме поименованных учителей тайного знания. После многих часов, проведенных за чтением запутанных и противоречивых пассажей, призванных скрыть отсутствие мыслей у авторов, девушка уже готова была бросить, как ей казалось, безнадежное занятие, когда случайно наткнулась на вырезку из американской газеты, чье название было отрезано, а все имена и место действия густо закрашены черными чернилами.

Неизвестный журналист-расследователь записал рассказ столь же неизвестного участника сеанса, проведенного в некоем частном доме. После традиционной преамбулы, повествующей о составе участников и персоне самого медиума – «высокого, величественного господина в белоснежной одежде, с волевым взором, казалось, испускавщим сияние и подчиняющим всех своей воле», - и краткого сообщения о том, как был погашен свет, все взялись за руки и сосредоточились, в то время как медиум глухим голосом читал заклинание призывания духов, было написано следующее:

«...внезапно по комнате пронесся порыв ветра, повеяло могильным смрадом, и все мы услышали сначала негромкое, затем – все громче и громче – потрескивание. Зеркало, стоявшее возле стены, почернело – и это было заметно, несмотря на темноту, царившую вокруг, - словно чернота зеркала была темнее отсутствия света, и волны этой ужасающей тьмы потекли по залу, перемежаемые огненными вспышками и всполохами золотого и серебряного цвета.

- О великий дух (имя вымарано), ты явился на мой зов! – промолвил (имя медиума также вымарано) и склонился в низком поклоне...»

Мина ахнула и, держа в руках альбом с вырезками, поспешила в гостиную, где доктор Малькольм, одетый в рабочую блузу, перепачканную темными жирными пятнами, с торчащими из карманов простых брюк гаечными ключами, возился с аппаратом – стоящей на суставчатых ногах стеклянной сферы, из которой во все стороны торчали изогнутые стеклянные и металлические трубочки. Похоже, аппарат был уже полностью собран: доктор, стоя на стремянке, заливал через воронку в отверстие наверху сферу густую золотистую жидкость.

Мина замерла на пороге, боясь помешать дяде, да и он сам, услышав щелчок открывшейся двери и легкие шаги, мотнул головой – обе руки его были заняты, - словно просил подождать.

Несколько минут девушка тихо стояла возле дверей, глядя, как шар наполняется золотистой жидкостью и начинает словно бы светиться изнутри, озаряя комнату и даже, казалось, потемневший от дождя, пасмурный, серый сад. Вместе со светом вокруг распространялись тепло и покой – столь полные, что даже голые ветки деревьев за окном за несколько мгновений покрылись свежими почками. Мина потрясла головой, отгоняя видение, сморгнула, но почки и яркие, по-весеннему зеленые листочки не исчезли.

Наконец вся сфера, до самого верха, оказалась заполнена неизвестной жидкостью, а доктор Малькольм, плотно запечатав крышку, спустился вниз.

- Вижу, вижу, дитя мое, ты отыскала что-то, что может быть нам полезным, - доктор вытер руки ветошкой, посмотрел на оставшиеся на ладонях пятна, неодобрительно покачал головой:

- Прости, я еще не закончил работу. Прочитай мне вслух, что нашла.

Мина подчинилась. Во время чтения доктор все ходил вокруг аппарата, подкручивал винтики, поправлял пружинные сочленения, и, казалось, почти не слушал, но когда девушка дошла до описания зеркала, резко развернулся и дальше уже стоял, не отвлекаясь, весь обратившись в слух.

Мина, которая так спешила поделиться с дядей найденной вырезкой, что бросила ее на середине, теперь читала медленнее, вникая в каждую деталь, желая и боясь узнать, чем закончился сеанс.

Явление духа с неизвестным именем сопровождалось растрескиванием зеркала, чрез которое дух и пришел из иного мира, остальных оконных стекол и даже хрустальных бокалов и графинов с напитками, стоявших на буфете. Непроницаемый, полный мрак и холод окутали всех в комнате, словно участники сеанса уже умерли и были погребены в склепе, лишившись всех чувств – зрения, голоса, слуха, осязания и обоняния. Казалось, за пределами этой комнаты мир прекратил свой существование, сузившись до границ, отмеченных стенами и потолком.

Дух произнес несколько слов, коих не понял никто, кроме медиума, отозвавшегося короткой, лающей фразой, похожей на приказ, после чего мрак слегка рассеялся, могильный холод уступил место обычной прохладе, а посередине комнаты запылало яркое пламя, сплетенное из разноцветных, ежеминутно меняющих окраску языков. Медиум предложил участникам по очереди подходить к пламени и, коснувшись его рукой, задавать мысленно самый важный для себя вопрос, на который дух тут же должен был дать телепатический ответ.

Что спрашивали остальные, рассказчик не знал, сам же он, вместе еще с четырьмя гостями, побоялся вступать в прямое общение с Высшей Силой. После того, как все желающие задали свои вопросы и получили ответы, медиум отпустил духа, а вместе с ним – и пламя, и тьму, и холод.

Журналист-расследователь закончил статью осторожным комментарием, из которого явствовало, что хотя он лично давно знаком с рассказчиком и имеет все основания считать его человеком честным и здравомыслящим, не подверженным месмерическому и медиумическому воздействию, однако сам не присутствовал на сеансе и не может с уверенностью сказать, было ли «явление духа» примером массовой галлюцинации, вызванной медиумом, или же реальным событием, причины которого пока не могут быть объяснены при помощи естественных наук.

Доктор Малькольм некоторое время молчал, потом прошептал:

- Да, все сходится. Это он... Жаль, что в те дни, когда мы с сестрой пытались противостоять этому чудовищу, ибо все мое существо противится тому, чтобы отнести его к Высшим Силам, кои по натуре своей добры и светлы, - я не видел этого альбома.

- Почему же, дядя Джейкоб? Я думала, папа собирал эти книжки и вырезки для вас.

- Возможно, поначалу он сам пытался понять, может быть, вместе с Сарой, с чем именно они столкнулись, но, не обладая моим опытом и знаниями, так и не смогли дойти до истины. После же моего приезда события разворачивались слишком стремительно, и Кристиану было не до того, чтобы вспоминать о них, да и у меня не нашлось бы времени на чтение.

- А сейчас у нас есть время, дядя Джейкоб?

- Да, дитя мое. Немного, но есть. Подготовительная работа почти закончена. Остальное я завершу завтра. Ты тоже мне очень помогла: потратила столько часов на изучение собранного Кристианом архива и наконец нашла то, что действительно важно.

- Но я так ничего и не поняла.

- И незачем, милая. Главное, что понял я. Давай же проведем сегодняшний и завтрашний день в спокойных, привычных занятиях: прогуляемся до деревни, повидаем преподобного отца Джона и его милую жену, сыграем с добрейшей мисс Гейтис в фанты. Думаю, тебе захочется послать весточку жениху... Ну, ну, не красней, дитя мое. Что может быть естественнее в твоем возрасте, чем испытывать глубокую привязанность к привлекательному молодому джентльмену. Прошу тебя только пока не сообщать ему о происходящем в Хэллоуэе и своих тревогах: боюсь, что Артур немедля примчится спасать тебя от неведомой опасности и лишь напрасно подвергнет риску свою жизнь, а помочь нам не сможет. Постараемся также уговорить мисс Гейтис провести завтрашнюю ночь в деревне – в гостинице или в доме отца Метьюза – не столь важно. Также надо будет отослать всех слуг, но с ними я побеседую сам.

- Мы останемся вдвоем, верно?

- Да, дитя мое. Я предпочел бы сделать все в одиночку, да и моя жизнь не так ценна, как твоя – лишь начинающаяся. Если до завтрашнего вечера ты изменишь свое решение, я буду только рад этому.

Мина помотала головой.

- Не изменю, дядя.

- Отважная моя девочка! Ну что ж, тогда иди переодевайся, да мне следует привести себя в приличный вид, - тут доктор, улыбнувшись, указал на грязные пятна на блузке и повернул запачканные руки ладонями вверх, - и поедем повидаем твоего опекуна.

Увы, даже поездка, задуманная в качестве развлечения и отвлечения от тяжелых мыслей, тяготивших и доктора Малькольма, и Мину, не смогла полностью развеять тяжесть, словно темным облаком окутавшую душу обоих. Пока девушка гуляла по саду с милейшей миссис Метьюз, доктор имел долгую секретную беседу с преподобным Джоном, после которого, несмотря на присутствие дам за чаем, оба выглядели расстроенными и опечаленными.

Что же до уговоров мисс Гейтис покинуть, хоть на несколько дней, поместье, то в этом доктор не достиг успеха. Добрейшая старушка лишь покачала головой и заметила, что уже прожила достаточно долго, чтобы не бояться смерти, и раз уж ей повезло остаться в живых после печальных событий, случившихся в Хэллоуэе десять лет назад, когда она также (Мина удивленно взглянула на дядю, который подтвердил слова гувернантки едва заметным кивком головы) осталась, желая пусть не помочь – она, простая учительница, ничего не смыслила в медиумических и парапсихологических таинствах, да и не хотела смыслить, - но разделить опасность с миссис Сарой и мистером Кристианом, так и сейчас она не покинет в беде бывшую ученицу.

- Не скажу про Силы и духов, - улыбнулся доктор Малькольм, желая уменьшить градус серьезности и напряженность, копившуюся по углам гостиной подобно грозовым тучам и почти что видимую в свете огня в камине и пламени свечей (в тот вечер единогласно было решено посидеть без электрического освещения, к тому же и доктор сказал, что назавтра им может понадобиться вся мощность генераторов), - но земля поместья несомненно наделяет живущих здесь женщин отвагой и силой духа, какие нечасто встречаются и у мужчин.

При этих словах доктор поднялся с кресла и со всей серьезностью и почтением поклонился сначала мисс Гейтис, затем – племяннице.

После чего разговор, по единодушному согласию присутствующих, перешел на предметы мирные и неважные. Спать все разошлись рано, привычно пожелав друг другу доброй ночи, причем Мине показалось, что не только она вложила в эти простые слова куда более серьезное значение, чем в прежние дни.

Глава 7

На следующий день доктор Малькольм почитай что превратился в невидимку: присутствуя на завтраке, в саду, в гостиной физическим телом, мыслями он пребывал где-то еще (как полагала Мина, там, куда им всем предстояло отправиться нынешней ночью) – бормотал что-то под нос, проверял крепления и сочленения аппаратов – к тому, что стоял в гостиной, присоединился второй – то ли такой же, то ли похожий, - установленный на берегу озера. Вопросов племянницы и мисс Гейтис доктор не слышал, лишь изредка отмахивался и уходил – в себя и в работу.

Добрейшая гувернантка шепотом поведала девушки, что и в тот далекий печальный день, когда его сестра готовилась сразиться с неведомым злом, - все было точно также: доктор, как главнокомандующий, делал смотр войскам и орудиям, поднимать же боевой дух миссис Саре пришлось самой.

- А как мама это делала? – спросила Мина, до недавнего времени не интересовавшаяся парапсихологическими исследованиями и понятия не имевшая, как готовятся истинные медиумы - об обманщиках речи не идет, - к сеансам.

Мисс Гейтис отвернулась, но девушка успела заметить, что в глазах гувернантки блеснули слезы.

- Утром к твоей маме приезжал нотариус, - наконец тихо сказала старушка. – Потом они с мистером Кристианом долго говорили о чем-то в кабинете, запершись. После – снова уговаривали меня уехать; слуги к тому времени уже покинули дом.

- А вечером?

- Что случилось вечером и ночью, дитя мое, я не знаю. Миссис Сара запретила мне следовать за нею на чердак, потому я почти до утра сидела в гостиной и молилась за твою маму. Увы, Господь не услышал меня... Сейчас же, - сухонькая старушка решительно выпрямилась, сжала кулачки, - я намерена быть рядом с тобой. И пусть доктор даже не думает меня отговаривать – не соглашусь ни за что на свете.

Мина, только было открывшая рот, чтобы убедить мисс Гейтис уйти подальше от чердака, раз уж она не хочет уезжать из Хэллоуэя, посмотрела в лицо гувернантки, в ее сверкающие глаза и поняла, что лишь зря потратит время: отважная старая дама желала встретить неведомую опасность лицом к лицу, рядом с милой ученицей.

Не зная, чем занять себя, девушка бродила по дому, перебирала вещи в родительской спальне, бралась за книжку и снова откладывала ее, села было вместе с мисс Гейтис за вышивание, но тут же бросила, побродила вокруг дома по саду (дядя Джейкоб строго воспретил племяннице подходить к озеру), полюбовалась распустившимися накануне зелеными листочками, вернулась в дом.

Бедная мама посвятила последний день своей жизни прощанию с папой и завещанию, а что же делать Мине? Нет, она не будет писать завещание – она останется в живых, иначе и быть не может! А если... вдруг... так и не все ли равно, кому достанется поместье и ее деньги? Папа позаботился о мисс Гейтис, о старых слугах, ей, Мине – ни о чем не нужно беспокоиться. Только если об Артуре. Случись с ней что-то, он, без сомнения, будет огорчен: и тем, что его не было рядом, и он ничем не помог нареченной, и тем, что она таилась от него в эти тяжелые дни.

Мина поднялась к себе и принялась за письмо жениху. Повествуя в деталях о случившемся, о найденных дневниках мистера и миссис Страуб, о приезде и разговорах с дядей, девушка поделилась и своими сомнениями о предстоящем браке – теми, из-за которых она и просила отложить свадьбу, и приехала в Хэллоуэй, - как сейчас понимала сама Мина – навеянными той самой, неведомой силой, избравшей очередную жертву и не желавшей выпускать ее из когтей, - и своим твердым решением победить эту ужасную силу во что бы то ни стало. Под конец письма Мина просила у Артура прощения за то, что не рассказала раньше об опасной тайне, и желала жениху повстречать – если им не суждено быть вместе – другую любовь и жить долго и счастливо.

Дописав письмо, запечатав его и вложив в конверт с подписью «передать лично в руки достопочтенному Артуру Стюарду», Мина несколько успокоилась, да и изложенный на бумаге рассказ обо всем, с чем столкнулась девушка в родном доме, помог ей собраться с мыслями и разложить все события в правильном порядке на нужные полочки, - как нитки по цветам в корзинке для рукоделья.

Девушка не знала, что именно ей предстоит делать нынешней ночью, но была преисполнена решимости сразиться с неведомой силой и - если уж не получится победить ее, - так хотя бы отомстить за смерть родителей.

В тот миг, когда Мина подумала об этом, в дверь постучались: пришел мистер Малькольм.

- Дитя мое, - доктор без преамбул перешел к делу, - я не знаю, с чем тебе предстоит столкнуться этой ночью. Увы, быть рядом с тобой я не смогу: мое место – на берегу озера, возле главного окна в неведомый мир.

- А второе окно – это зеркало на чердаке?

- Да, милая. Ты будешь там. Аппараты, созданные мною, предназначены для стабилизации темной материи и преобразования ее в некий щит, способный – но лишь до некоторой степени, - прикрыть того, кто находится перед окном с нашей стороны – в мире живых. Как бы тебе не было страшно и тяжело, не поддавайся нечистым эманациям, сохраняй, насколько сможешь, спокойствие и веру в свои силы. Не ведаю, способны ли помочь в нашей битве обращения к Господу, услышит ли Он тебя, но, полагаю, ничего дурного от обращения к Богу приключиться не может. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала, не отвечай на зов, идущий с той стороны, не вступай в разговоры с духами, какое бы обличье они не принимали. И помни главное: стоит тебе усомниться в себе или во мне, в том, что вместе мы сможем победить – и ты утратишь способность противостоять злу. Созданные мной механизмы – лишь деревянные щиты, твоя же душа – щит стальной. Догадываюсь также, дитя мое, что тебе не удалось уговорить милую мисс Гейтис уехать.

Мина покачала головой.

- Она пожелала разделить со мной то, что должно случиться, и хочет быть рядом. Дядя Джейкоб, я боюсь за нее. Мисс Гейтис немолода и слаба здоровьем.

Доктор Малькольм развел руками.

- Мы сделали все, что в наших силах, милая. Да и как оттолкнуть того, кто желает быть с тобой в опасности. Нам остается лишь надеяться, что все обойдется.

День, казалось, тянулся бесконечно. Не только Мина, но и не привыкшая к безделью мисс Гейтис, и доктор Малькольм не могли найти себе занятия: книги и газеты выпадали из рук, нитки в вязании спутывались, даже чай и молоко проливались мимо чашек, а печенье, которое Мина прекрасно пекла тысячи раз, - или пригорало к противню, или крошилось на блюде.

Наконец, в положенный им срок стрелки часов подошли – одна к двенадцати, другая – к девяти, - и все трое оставшихся в доме вздохнули чуть не с облегчением: любое, даже самое опасное предприятие было легче долгого ожидания. Джейкоб Малькольм, накинув черный макинтош – на улице было ветрено, шел мелкий, утомительный дождь, а низкие тучи грозили настоящим ливнем, - ушел к озеру. Мина же с мисс Гейтис поднялись на чердак, где перед черным зеркалом уже был установлен второй аппарат – первый доктор еще днем перенес на берег.

Гувернантка покойно уселась в старое кресло и принялась за вязание так, словно находилась в ярко освещенной гостиной, у камина, а не на холодном пыльном чердаке, озаряемом всполохами молний и огненными искрами, вспыхивавшими в глубинах зеркала.

Мина же, как наказывал доктор Малькольм, встала перед зеркалом, держа в одной руке распятие (взятое больше для собственного успокоения, чем из нужды), а другую положив на переключатель, чтобы в положенный срок включить аппарат.

Минуты, только что медленно, подобно часам, сменявшие одна другую, внезапно заспешили, заторопились. Казалось, не прошло и мига, а часы на церковной колокольне уже отбивали полночь – так мерно и печально, словно колокол по усопшему.

С последним ударом часов из зеркала брызнули лучи света, черная поверхность затуманилась, пошла рябью и отразила – нет, не Мину, не мисс Гейтис, не старый чердак, а столь же черные воды озера, аппарат на берегу и стоящего с вытянутыми вперед – во тьму – руками доктора Малькольма.

Послышался глухой удар и всплеск, словно нечто тяжелое рухнуло в воду, волны расступились и высокая фигура – неестественно худая, костлявая, как сама смерть, неслышно прошла по илистому дну и поднялась на сушу, окруженная вихрем огненных и золотых узоров и пыли, распространяя вокруг себя запах могильного тлена, который, казалось, заполонил весь чердак.

Мина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, и с трудом сдержала рвотные позывы. Сидевшая за спиной девушки мисс Гейтис громко сглотнула.

Существо обернулось на звук, приблизилось к зеркальной поверхности и протянуло сквозь нее руку, так плотно обтянутую серой кожей, словно между нею и костями не было ни мускулов, ни мяса.

Мина подняла перед собой распятие и беззвучно зашептала молитву, не отводя взгляда от монстра, который, словно вода по столу, расплылся в бесформенную лужу, а потом принял образ миссис Страуб. Женщина ласково улыбнулась и негромко запела колыбельную, которую пела дочке, когда та была еще несмышленышем. Что-то скрипнуло, послышался треск, рассохшегося дерева, и рядом с Миной встала мисс Гейтис. Шевеля губами, словно тоже читая молитву, старушка торопливо крестила зеркало, подходя к нему все ближе и ближе. В тот миг, когда рука гувернантки коснулась черной поверхности, тихо гудевший аппарат выбросил столб сияющего света, осветившего весь чердак. Доктор Малькольм обернулся, толкнул мисс Гейтис подальше от зеркала, покачнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул в озеро.

В глазах монстра, все еще подобного обличьем миссис Страуб, вспыхнули огненные искры, вертикальные зрачки сузились, а лицо исказила зловещая ухмылка. Одним прыжком существо снова очутилось на берегу, взмахнуло рукой с длинными, загнутыми когтями. Из горла поверженного доктора хлынула кровь, по озеру прошла гигантская волна и поглотила тело ученого. Существо развернулось и одним ударом когтистой лапы разбило наполненную светом сферу.

Мина с трудом сдержала рвущийся из горла крик ужаса, мисс Гейтис прикрыла ладошкой рот: схватившись за руки, женщины всматривались в черноту вод, надеясь и не веря, что доктор Малькольм – живой и невредимый – вот-вот выберется на берег. Но в саду было тихо и пустынно, лишь расплывалась по земле быстро гаснущая лужица золотистой жидкости из разрушенного аппарата, да беззвучно хохотал, оскалив чудовищную пасть с несколькими рядами зубов, неведомый монстр, ежесекундно менявший обличья: миссис Страуб, мистер Страуб, доктор Малькольм, высокий темноволосый мужчина в индийском тюрбане, стройная женщина в белоснежном покрывале, с глазами газели и нежным ртом, и, наконец – молодая девушка в голубом платье с распятием в руке.

На какой-то миг Мине почудилось, что зеркало утратило свою темную сущность, дверь между мирами закрылась, и теперь блестящая поверхность отражает того, кто стоит перед нею, но в следующее мгновение костлявая рука с длинными когтями потянулась к ней, шевеля пальцами, похожими на мерзких червей, копошащихся в свежей могиле, а в вертикальных зрачках полыхнуло пламя. Вспомнив последнее наставление дяди, девушка не отвела взора и, крепко сжав губы, чтобы не позволить ни вздоху, ни стону вырваться наружу, до предела вывернула переключатель аппарата. По электрическим проводам пробежал живой огонь, золотая жидкость внутри сферы забурлила, притягивая огненные искры и сверкающие молнии, вылетавшие из глаз монстра и пронзавшие зеркальную поверхность, - поглощая их, раздробляя на мгновенно гаснущие осколки, исходившие уже не пламенем, а дурно пахнущим дымом.

Но полуослепленный, злобно рычащий монстр еще не был побежден: все также тянул он когти – ближе, еще ближе к горлу Мины, - вот они уже коснулись кожи, обдав ее могильным холодом, вот тьма приблизилась к самому лицу девушки, готовясь поглотить и тело ее, и душу. И тогда Мина резко опустила руку в наполненную светом и силой золотую сферу, чувствуя, как опаляет кожу кипящая маслянистая жидкость, захватила горстью, сколько смогла удержать, и выплеснула в морду существа, в зеркало, в темные воды озера.

Раздался дикий, не человеческий и не звериный вой, дом содрогнулся от фундамента до крыши, огромная волна пронеслась по озеру и вышвырнула на берег бездыханное тело, черное зеркало взорвалось, рассыпавшись на множество осколков. На чердаке воцарилась тьма, но не та ужасающая и неведомая, что пыталась завладеть Миной, а спокойная темнота ночи, с лунными ликами на стеклах и посверкивающими звездочками в небе.

Превозмогая боль в обожженной руке, Мина бросилась вниз по лестнице, распахнула дверь и поспешила к озеру. Следом, задыхаясь, торопилась мисс Гейтис.

В водах озера отражались звезды, серебрилась лунная дорожка, а на берегу, возле скамьи, лежал доктор Малькольм: одного взгляда на его искаженное ужасом, почерневшее лицо хватило, чтобы понять – все случившееся не было ни сном, ни галлюцинацией, но произошло на самом деле. И теперь Мина снова – на сей раз уже навсегда – осиротела.

Год спустя

Артур нежно поцеловал жену в лоб, погладил по волосам, губами осушил блестевшие на висках капельки пота.

Подошедшая сиделка бережно передала мужчине кружевной кулек. Артур взял сына на руки, прижал к груди и негромко сказал:

- Добро пожаловать домой, Джейкоб.

На миг молодому отцу почудилось, что в светлых глазах младенца сверкнули огненные искры. Но нет, это были лишь отблески пламени свечей.

Театр Невозможностей. Глава 1

Последнюю неделю шли дожди, но в день похорон распогодилось. С утра потеплело, на чахлых кустиках возле дома появились первые почки, хотя под ногами похрустывало – тонкий лед на лужах еще не растаял.

По реке плыли баржи, груженые камнем и деревом, но Лавиния не смотрела на них. Опустив голову, она шла за телегой, запряженной костлявой старенькой кобылкой дяди Сэма. Дядя Сэм правил, сидя на передке. Старик был без шапки – ветер трепал его седые кудри. Прохожие косились на бедные похороны, отходили с дороги, снимали шляпы.

«Небось смотрят и радуются, что не их черед», - думала Лавиния, идя об руку с тетей Энн. Соседка пыхтела, то и дело поправляла шляпку, громко всхлипывала, сморкалась и причитала.

Девочке это не нравилось. Маме бы тоже не понравилось, что ее провожает в последний путь сопливая тетка и сосед-пьянчужка. Мама была тихой, спокойной и никогда не показывала своих чувств на людях. Только так и должны вести себя порядочные женщины. Поэтому сейчас Лавиния молча шла за тетей Энн, натянув вуалетку до самого подбородка и терпеливо снося слишком крепкое пожатие потной руки.

Девочка думала о том, что мир разломался пополам – на хорошее прошлое и дурное сегодняшнее, - в тот день, когда тощий Донни прибежал к ним домой и, не сняв картуза, запыхавшийся, потный, стоя в дверях, закричал, что с папой случилась беда и нужно срочно ехать в фабричную больницу, что у Скорбящей.

- А то можете не поспеть! – хрипло закончил парнишка и как-то некрасиво всхрюкнул.

Мама накинула шаль, надела на Лавинию пальтишко и шляпку и, прихватив с каминной полки кошелек, побежала на улицу следом за Донни.

К Скорбящей они приехали в настоящем кэбе – дорого, зато быстро. Доктор поначалу не хотел пускать их к папе («Как бы малышка не сомлела, уж больно рана ужасная!»), но мама только головой покачала.

- Уж пустите, сделайте милость, господин хороший. Может, это последний разок, когда дитя с отцом повидается.

Доктор махнул рукой, скривил рот и что-то буркнул проходящей мимо монашке. Та кивнула и повела Лавинию с мамой в палату. Они шли сначала по грязной лестнице, потом длинным коридором с открытыми дверями по обе стороны, и монашка всю дорогу уговаривала маму крепиться и молиться изо всех сил, чтобы Господь оказал папе свое милосердие.

- Вы думаете, есть надежда? – дрогнувшим голосом спросила мама сестру.

Та склонила голову.

- Надейтесь, просите Скорбящую… Пусть будет конец вашего супруга быстрым и без мук.

Мама остановилась, словно задохнувшись, прижала руку к груди.

- Я поняла вас, сестра. Благодарю за правду.

Монашка мелко перекрестилась сама, перекрестила маму и поцеловала Лавинию в лоб.

В палате, где лежал папа, было темно и мрачно – оконное стекло было почти черным.

Фабричные трубы дымили круглые сутки, липкая сажа сыпалась с неба, покрывала стены, крыши, чахлые кусты и траву, осаждалась на лицах, пропитывала волосы, кожу, забивалась в глотки людей и в шерсть тощих голодных кошек, приклеивалась к крыльям ворон, что кружили над домами, делала их еще чернее, еще страшнее. Вороны падали в мусорные кучи, трепыхались там, не в силах взлететь, а серые жирные крысы рвали их части, кусали – еще живых, кричащих.

В палате пахло так же, как в мусорной куче, - тухлым мясом, нищетой, отбросами и крысами. Лавиния испугалась, что какая-нибудь сейчас пробежит мимо, цапнет девочку за ногу, но никого не было – ни крыс, ни ворон, ни кошек. Был только запах – тяжелый, тошнотворный.

Мама, казалось, не заметила ни вони, ни темноты. Она бросилась к стоявшей у окна кровати, упала на колени - девочка услышала, как мамины ноги стукнулись об каменный пол, - принялась гладить одеяло, простыню, край кровати. Только тогда Лавиния поняла, что лежавшее на кровати растрепанное существо с черными круглыми глазами, громко кричащей дырой рта и обмотанным окровавленными бинтами обрубком на месте руки - это папа.

Папа – всегда такой веселый, улыбающийся, даже когда приходил уставший после смены. Папа, который нежно целовал маму по утрам, уходя на фабрику, а по табельным дням водил своих девочек в парк - кататься на каруселях и пить лимонад. Папа, который называл дочку Лисичкой, брал на руки и подкидывал высоко-высоко – в голубое небо.

Сейчас небо было серым, окно – черным, а вместо папы – страшное существо, что рычало и выло не по-человечески, а по-звериному.

И всё равно это был папа. Ему было больно, непредставимо больно, и очень страшно.

Лавиния поняла это, когда сестра милосердия, охнув, выбежала из палаты, потом вернулась с доктором. В руке у доктора был шприц с длинной острой иглой. И эту иглу врач воткнул папе в здоровую руку. Девочка испугалась, что сейчас папа закричит еще громче, но он, казалось, не почувствовал укола за самой главной, раздирающей, невыносимой болью.

Спустя несколько минут крики стали тише, перешли в стоны и поскрипывания зубов, а черные круглые озерки ужаса превратились в серые, ясные, настоящие папины глаза.

- Джеки, родной, - прошептала мама, - ты слышишь меня? Мы здесь, любимый. Мы с тобой.

Папа хотел повернуть голову, но не смог. Лишь чуть скосил глаза.

- Мэри… Милая…

Лавиния подошла и встала так, чтобы папе было видно и ее тоже.

- Лисичка моя… Видишь, как оно повернулось. Поломался ваш папка, как та машина, дери ее нечистый! Мне уже всё едино… Девочки, простите папку, оплошал. Берегите друг друга.

Лавинии хотелось плакать, но она до боли закусила губу, держалась изо всех сил, чтобы папа не видел ее слез, не мучился еще больше.

- Джеки, не говори так! Ты поправишься, обязательно. А рука – ну что рука! И без нее жить можно. Крепись, любимый! Господь поможет.

- Срать он на нас хотел! – прохрипел дядька с соседней кровати – грудь и голова его были замотаны грязными бинтами. – Оно конечно, может кому другому и поможет, но не нам, голодранцам. Мы ж машинное мясо, расходный материал.

Папа умер ночью. Под конец боль стала такой невыносимой, что не помогали даже уколы морфина. Мама всё это время просидела на полу рядом с кроватью, вцепившись в одеяло так крепко, что побелели костяшки. Лавинии чудилось: мама пытается оттянуть часть папиной боли, забрать себе его страдания. И девочка опустилась на колени возле мамы и стала молиться Скорбящей, как велела монашка.

И папа умер. А вместе с ним умер прежний мир. Умер, разодранный на куски, как бедная папина рука, попавшая в машину.

Владелец фабрики, конечно, оплатил похороны и выдал вдове пансион, но мама сказала, что это не деньги, а «Божьи слезы», хватит их ненадолго, а потому надо перебираться из квартиры на втором этаже в жилье подешевле.

Так и получилось, что Лавиния с мамой переехали на чердак. Новая комната была маленькая и тесная, поэтому часть мебели распродали. С потолка во время дождя – а дожди той осенью шли часто, – текло. Стены были влажные, в зеленоватых разводах плесени и черноватых – фабричной сажи. Мама теперь работала прачкой на дому, поэтому на печке все время кипела вода в огромной кастрюле, к дырявому потолку поднимались клубы пара, пахло хлоркой, хозяйственным мылом, кирпичом от разогретого утюга.

Девочка иногда помогала маме, разносила чистое белье заказчикам. Стирать и гладить мама не дозволяла: «Еще успеешь наломаться, как подрастешь». Теперь Лавиния ходила не в монастырскую школу, а в фабричную, где мальчики и девочки учились вместе.

Со старыми подружками Лавиния не виделась, с новыми ребятами пока толком не познакомилась, поэтому чувствовала себя очень одинокой. А еще она скучала по папе.

Наверное, мама тоже сильно скучала, потому что девочка слышала по ночам, как мама плачет, укрывшись с головой одеялом.

Дни шли за дни – серые, мокрые, одинокие, пахнущие хлоркой. И однажды Лавиния увидела, как мама закашлялась в нечистый платок, а когда отняла его от губ - на платке остались пятна крови. С того дня мама стала стелить Лавинии на стульях, а сама спала на низкой кровати отдельно, ела из особой посуды и прогоняла дочь, когда та ластилась и пыталась обнять. Но девочка, дождавшись глубокой ночи, когда хрипы и кашель смолкали, тихо поднималась с постели, подходила к маминому ложу и долго-долго стояла на коленях, целуя мамины бледные щеки, растрепанные волосы и тонкие руки.

В начале марта маме стало так худо, что она перестала брать белье в стирку, слегла и больше не встала.

Сейчас Лавиния шла за ее гробом и думала: если у Господа и Богоматери есть хоть капелька милости в сердцах, они должны сделать так, чтобы девочка не осталась тут одна, а умерла тоже и оказалась на небесах вместе с мамой и папой. Там, на небесах, всегда солнышко, там зеленая трава и нет сажи, там у папы снова две руки, а мама не кашляет кровью. Там они будут целые дни кататься на каруселях и пить лимонад. И больше никто никогда не будет плакать.

После поминок Лавиния вернулась в пустую сырую комнату на чердаке, сняла шляпку и села на кровать. Девочка знала, что денег совсем не осталось, значит, надо придумать, где их достать, найти какую-никакую работу. Решено, она будет прачкой, как мама. Школу, конечно, придется бросить, хоть и жалко: учиться и читать книжки Лавинии нравилось.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял хозяин - мистер МакКэннон – толстый, краснорожий, с волосатыми руками и вываливающимся из жилетки пузом.

- Вернулась, маленькая киннат! Это хорошо. А теперь собирай свое барахло и проваливай!

- Куда же? Это же наш дом.

- Это был ваш дом, уродина! Твоя мать-шлюха мне за три месяца задолжала. Так что, если у тебя нет денег – а я думаю, у тебя их нет, - вали отсюда на все четыре стороны! Хоть на улицу, хоть в бордель!

Лавиния хотела что-то сказать, возразить, - но мистер МакКэннон был такой большой и злой, лицо его так перекосилось, на губах лопались пузырьки слюны, - что девочка испугалась: вот сейчас он схватит ее за шиворот, даст пинка, сделает что-то страшное, невозможное. Сжавшись, Лавиния встала, подошла к шкафу, собрала бельишко, взяла со стола свадебную фотографию папы и мамы, с подоконника – потрепанную тряпичную куклу, - увязала все в мамину шаль, надела шляпку и молча пошла к двери. Девочка боялась, что мистер Мак-Кэннон ударит ее, но он только буркнул про убогую уродку, которой место на помойке, и брезгливо посторонился.

На улице похолодало: солнце скрылось, подул ветер, с неба сыпалась противная мелкая морось. Девочка плотнее запахнула пальтишко и пошла, не зная куда. Во рту было сладко от выпитого на поминках хереса и солоно от сдерживаемых слез.

Мимо проехал кэб. Кучер замахнулся хлыстом («Чево шляешься посередь дороги, дурища!»), из-под колес брызнула грязь и холодная вода.

Лавиния вздрогнула, отскочила на тротуар и огляделась. Не думая, не ведая, она пришла туда, куда и послал ее мистер МакКэннон, – в бордель. Тот самый, где мама брала белье в стирку.

Девочка несколько раз относила чистые вещи в этот богатый дом, полный дорогой мебели и цветов. Нарядные красивые женщины и одетые в женские наряды мужчины были неизменно ласковы с малышкой, угощали шоколадками и пирожными, дарили ленточки для волос, давали монетки сверх положенного: «Это тебе за работу, милая».

Лавиния вздохнула – идти все равно некуда, чего бы и не сюда. Девочка поднялась по мраморным ступеням, осторожно отворила высокую, украшенную позолотой дверь и вошла.

В бело-голубой гостиной за чайным столиком сидели три красивые дамы – Мона, Лина и Зоя. Анжелик – высокий юноша с длинными светлыми кудрями, в розовом пеньюаре – лежал на диване с книжкой, но не читал, а слушал болтовню подружек.

- Здравствуйте! – тихо сказала Лавиния, с ужасом глядя на грязные следы на узорчатом ковре.

Вот сейчас ее прогонят! Вошла через парадную дверь, нашлепала на дорогущем ковре ценой, небось, в миллион фунтов, да еще и с пальто натекает!

- Лавиния, милая! – Анжелик вскочил с дивана, бросился к девочке. – Что случилось, малышка? Ты же промокла насквозь. Девочки, надо бы ей чаю с бренди… А ну снимай пальто, шляпку, садись скорее. Может, ты голодная?

- Нет… Вот чаю я бы выпила… Спасибо. Простите, я тут напачкала.

- Не говори ерунды, - Мона решительно стащила с девочки пальто, сняла шляпку и так и застыла – с открытым ртом и одежкой в руках.

- О!

Лавиния привыкла, что при виде нее все говорят что-то странное или замирают, как статуи. «Теперь точно выгонят!» - подумала девочка и закрыла лицо руками.

- Мона, свинья нахальная, прекрати пялиться! Это ж невинное дитя в несчастье, - возмутилась Зоя. – Да ты не прячься, милая. Иди сюда, к огню. Ботинки сними, вот так. А ножки на решетку поставь, чтоб согрелись. Да у тебя в чулке дыра. Снимай и чулки. Лина, чаю налей девочке. Анжелик, плед подай.

Все суетились, бегали, хлопотали, и Лавинии стало неловко. Они так добры к ней, так заботливы. Девочка крепилась изо всех сил, но не выдержала и расплакалась.

В гостиную, привлеченная голосами и шумом, вошла Мадам – полная дама с высокой прической, в белом платье, расшитом блестками.

Лавиния испугалась, что Мадам ее выгонит, и от страха разрыдалась еще громче.

Анжелик подошел, укутал девочку пледом, протянул платок.

- Ну, ну, лапочка, поплачь, поплачь! Меньше пописаешь. Вот тебе чай, выпей. И рассказывай, что стряслось.

- Да что говорить-то, - махнула веером Мадам. – И так все ясно. Матерь у нее чахоткой больна была. Видать, совсем плохая стала.

- Нет мамы больше, - всхлипнула Лавиния. – Она с папой, на небесах. А мистер МакКэннон сказал убираться куда хочу, хоть в бордель. Вот я и пришла.

- Ох ты ж, милая! – Зоя погладила девочку по голове. – Вот горе-то горькое. И никого не осталось у тебя?

Лавиния помотала головой. Говорить было трудно.

- Совсем он рёхнулся, МакКэннон ваш! – возмутилась Мадам. – У нас приличное заведение, все девушки здесь по доброй воле, с документами от полиции, со справками от докторов. И детей мы тут не держим.

- Я бы… мне бы… работу какую, - всхлипнула Лавиния. – Постирать могу, погладить. Не так, как мама умела, но я научусь, я старательная. Учителя в школе говорят, у меня способности есть.

- Тебе лет-то сколько? – покачала высокой прической Мадам. – Постирать она…

- Девя… девять скоро будет.

- Мда. Нет, милая, со стиркой да глажкой ты не справишься, мала еще. А кухарке помощница не нужна… Ты пей, пей чай-то, придумаем чего-нибудь.

- Я могу полы мыть. Или горшки ночные выносить. Можно? Я всё-всё сделаю, что скажете.

- Вот еще выдумала – горшки! – Лина всплеснула руками. – А и вправду, Мадам, может, оставим? Не выгонять же дитё малое на улицу.

- Да дело-то мы найдем, работа всегда есть. Только я другое думаю. Здесь на девчонку, как ни крути, будут пялиться как на дивную зверушку. Еще полезут с нехорошим к маленькой – какая дурь кому в голову встанет, нам знать не дано. А вот ты, Анжелик, говорила, на днях тебя твой нотариус в какой-то невозможный театр водил.

- А как же! В парке на благотворительном базаре. Театр Невозможностей называется. Там у них и акробаты без костей, и карлики-певцы, и человек-слон, и чревовещатель с безголовым отродьем на пузе, и другие диковины. Может, и дитя возьмут. Оно всё лучше, чем здесь. И денег получать будет немало, с таким-то лицом.

- Ну вот тогда запахнись, не сверкай при ребенке тем, чего у дам нету, потом пойди оденься. Отвезешь малышку в этот самый театр.

- А что за театр? – спросила Лавиния.

Чай от бренди чуть горчил, но по телу разливалось приятное тепло, а боль и слезы отступили, затаились где-то глубоко внутри.

- Анжелик же сказала - театр диковин. Там всякие необычные люди – слишком маленькие, слишком худые, слишком толстые. Тетка с бородой есть, вона, черевом вещатель какой-то. Тебе самая туда дорога. С таким лицом тебя там на руках носить будут.

- А мистер МакКэннон говорил, что я - Божий выблядок, уродина.

- Сам он… вот это самое слово! – возмутилась Мона. – Разве ж можно при невинном ребенке такие слова говорить?

Зоя поставила на колени Лавинии тарелку с бутербродами.

- И всё он врет, этот твой поганый мистер! Ты очень славная, на лисичку похожа… Ну, ну, не реви опять. Лучше поешь.

- Папа… Папа лисичкой меня называл.

- И правильно называл, - Мадам порылась в ридикюле, сунула девочке в руку монету. – Вот, возьми, лишней не будет. Лина, ты бы принесла свои старые башмаки. У тебя ножка совсем пти, малышке подойдут. Её-то обувка – сплошные слезы, и подметка, вон, отвалилась. Чулок новых, извини, детка, не найдем. Больно ты мала еще. Да и не держим мы шерстяных. И заканчивай хлюпать. А то что это за дела – приедешь к директору невозможного театра с красными глазами и соплей под носом… А он и скажет: «Это же не лисичка-сестричка, а рёва-корова!» Вот, улыбнись. Зоя, Лина, пока там наша томная красотка собирается, вы бы девчонку-то подкрасили. Сделали из нее лису-красу.

- Это мы мигом! – Зоя подхватилась и побежала наверх, подобрав юбки.

Лина вытерла Лавинии слезы, усадила на стул возле окошка – где посветлее, - и поставила на подоконник зеркало.

Из зеркала на девочку посмотрело странное существо. Черные кудри обрамляли круглое, с неестественно высокими, острыми скулами лицо. Огромные, не по-людски наискось поставленные глаза зеленовато-орехового цвета – и впрямь то ли кошачьи, то ли лисьи - посверкивали золотистыми искорками. Носа, почитай, совсем не было – какие-то две дырки посреди лица, а рот похож на сердечко – маленькое, нежно-розовое, с чуть выпяченной нижней губой и крохотушечной верхней.

Это было лицо не человека, не ангела и не черта. Но Лавиния знала – это было ее лицо.

Глава 2

К воротам парка они подъехали в кэбе, а дальше пошли пешком. Лавиния немного упокоилась, развлеклась, глядя на гигантские шаги, качели-лодочки, продавцов сладостей и воздушных шаров. Анжелик, которая выглядела сейчас как настоящий джентльмен, купила два имбирных пряника и лимонада в бутылках.

Когда пряники были съедены, а лимонад выпит, Анжелик и Лавиния, держась за руки, направились в глубину парка, где за высокими тополями виднелись решетки зверинца, разноцветный цирковой шатер и красная крыша и некрашенный задник сцены театра Невозможностей.

Девочка боялась, что их не пустят к директору. И впрямь, возле борного домика с надписью «Касса. Дирекция» Анжелик и Лавинию остановил дядька, похожий на попугая – и ярко-синим фраком, и пестрым галстухом, и напомаженным хохолком на макушке.

- Добрый день, юная леди и прекрасный джентльмен! Билеты начнут продавать только через два часа. Сейчас касса закрыта.

- Добрый день, - Анжелик вежливо поклонилась. – Нам нужен директор, доктор Виктор.

- Я не могу вам помочь? – дядька поклонился в ответ. – Мое имя Брук, Андрэ Брук. Я – антрепренер театра и личный помощник доктора.

Лавинии не понравился антрепренер, весь целиком, а в особенности - косящие глаза, слипшиеся волосы в хохолке и противная манера облизывать губы во время разговора. Девочка испугалась, что ее оставят попугаю, и изо всех сил вцепилась в ладонь своего спутника.

- Благодарю вас, уважаемый мистер Брук, - Анжелик успокаивающе погладил Лавинию по руке, - но я полагаю, что приемом новых актеров занимается лично директор. Будьте так любезны, доложите о нас.

- Вы хотите вступить в труппу? – удивился мистер Брук.

- Не я. Эта леди. Я лишь друг семьи и представляю здесь интересы девочки.

- Позвольте взглянуть на лицо юной особы? Рискну предположить, что особенность, благодаря которой девочка может вступить в нашу необычную труппу, скрыта под вуалью, - попугай потянулся к шляпке Лавинии, но Анжелик перехватил его руку.

- Мистер Брук, мы будем разговаривать только с директором. Еще раз прошу вас проводить нас к доктору Виктору.

Антрепренер скривился, как от палочки лакрицы, но делать нечего – пришлось идти докладывать.

Лавиния и Анжелик остались на улице.

- Анжелик, я боюсь! Этот дядька такой противный.

- Противный, точно. Как слизняк на воротник или дождь за шиворот. Но ты не бойся. Главный тут – доктор. Я видела его во время представления. Он не циркач, не актер. Он ученый и врач. Он изучает необычных людей, таких, как ты, как карлики, как чревовещатель, - пытается им помочь, найти способы лечения. Понимаешь?

Лавиния кивнула.

- Ну вот, а театр этот им всем нужен, чтобы были деньги на жизнь и исследования доктора. Я слышала, в публике шептались, что доктор Виктор сделал операцию одной своей артистке, у которой кожа на лице была вся в морщинах, как у старухи. Хотя артистка была совсем молоденькой девушкой. После операции, когда шрамы поджили и лицо стало красивым, эта девушка ушла из театра, вышла замуж – под другим именем, конечно, чтоб не узнали. Видишь, как. А вдруг доктор найдет способ и тебе помочь.

- Не найдет, - вздохнула Лавиния. – Мама с папой водили меня к врачам. Я помню, хотя была совсем маленькой. Доктора сказали, при такой па-та-ло-гии ничего сделать нельзя.

- Да какие то врачи были! Из фабричной больницы? Той, где папу твоего не спасли? А доктор Виктор – профессор, операции делает, статьи в толстых медицинских журналах публикует. И… знаешь, что… Я думаю, здесь – среди других необычных людей, - тебе будет лучше, чем с нами.

- Анжелик… А можно тебя спросить. Пока нет никого.

- Спрашивай.

- Ты тоже необычная, верно? Мужчины ведь стригут волосы коротко, не носят платьев, не красят губы и щеки.

- В чем-то ты права, малышка. У меня есть и другие отличия, но их маленьким девочкам знать не положено. Вот подрастешь – расскажу. Наверное.

- А тебе доктор Виктор может помочь?

- Нет. У меня тело мужское, а душа - женская. Поменять душу или тело никакой профессор не властен. Только единый Господь Бог… Пойдем, мистер Брук нас зовет.

Лавиния представляла директора таким, каким директору и положено быть: солидным мужчиной в возрасте, с большим пузом, поперек пуза – золотая цепочка от часов, на пальце - печатка с темным камнем, на носу – очки или пенсне, и непременно с лысиной и окладистой бородой. Профессор же оказался молодым мужчиной (почти как папа) без бороды и лысины. Наоборот, у него были красивые русые волосы и модная прическа, глаза – синие-синие, как небо летом, очков и пенсне не было, и пуза тоже. Цепочка, правда, была, но серебряная.

Девочка поначалу огорчилась, что профессор неправильный. Но он был так мил, так приветливо улыбался, даже хотел поцеловать руку юной гостьи. Девочка смутилась, выдернула руку и спрятала за спину.

Хорошенькая горничная принесла чай, печенье, сахар и сливки, и директор пригласил гостей за стол.

Лавиния сняла шляпку, ожидая привычного «Ой!» или выпученных глаз, но Виктор смотрел на девочку не дольше, чем дозволялось приличиями, а потом отвел взгляд.

- Ну и зачем вы ее накрасили? – профессор улыбнулся Анжелик. – Очень милая девочка, ей совсем не нужна косметика. Только кожу портить.

- Да это наша Мадам… ой… Хозяйка предложила. Дескать, так на лисичку будет больше похоже, - Анжелик смутилась.

Виктор медленно и очень аккуратно поставил чашку на блюдце. Голос его, когда он снова заговорил, был спокойным, все слова доктор произносил медленно и четко, но Лавинии показалось, что профессор очень и очень разозлился.

- Вы хотите сказать, молодой человек… извините, не знаю вашего имени, что эта малышка находилась в заведении?! Работала там?

- Нет, нет, что вы… - Анжелик смутилась до слез. – Конечно, не работала. У нас приличное заведение, всё официально…

- Зачем вы сердитесь на Анжелик, господин директор? – осмелела Лавиния. – Она очень добрая. Она укрывала меня пледом, когда я замерзла, и угощала шоколадками. И Мадам тоже добрая. Я пришла с улицы, плакала, а они все меня пожалели, налили бренди, подарили новые башмаки, предложили сюда отвезти. Сказали, что вы добрый, возьмете в театр играть. А вы… Пойдем, Анжелик. Я не хочу, чтобы тебя здесь обижали.

Анжелик и директор с удивлением смотрели на малышку. Девочка решительно встала и протянула подруге руку, приглашая уйти прямо сейчас.

- Простите меня, мист… мисс Анжелик, - профессор Виктор тоже встал и вежливо поклонился. – Я неправильно истолковал ваши слова и бросил тень подозрения на вас и вашу хозяйку. Прошу принять мои искренние извинения.

Анжелик совсем растерялась. Лавиния подумала, что перед ней наверняка раньше никто не извинялся за такие простые слова.

Теперь, когда недоразумения разъяснилось, можно было вернуться к прерванной беседе.

- Вы в заведении подумали, что девочке место в театре? – спросил Виктор.

- Ее родители умерли, господин директор. Сегодня, после похорон мамы, хозяин выгнал малышку из квартиры. У Лавинии никого нет. Что мне вам объяснять… У девочки всего две дороги: к нам или в другое заведение, а то и в нелегальный притон, или к вам в театр.

- Сколько тебе лет, Лавиния?

- Девять. Скоро.

- А что ты умеешь делать? Я понимаю, ты не училась на актрису. Я спрашиваю о самых обычных вещах. Может быть, тебе нравится заниматься рукодельем, шить, вязать? Ты в школу, умеешь читать?

- Да, я очень люблю читать про древних богов из Греции. И книжки про дальние страны и путешественников тоже. А вот с математикой… - девочка смутилась, - …у меня не очень получается с таблицей умножения, простите.

- Ну, это дело поправимое, - улыбнулся Виктор. – Читать, значит, любишь? Это хорошо. Актриса должна уметь читать и писать. Иначе и роль не выучит.

- А вы возьмете меня в актрисы? Я же ничего не знаю…

- Все наши актеры сначала не знали, а потом научились. Это не так трудно. Главное, понять, что у тебя получается лучше всего. Вот, например, Аскольд – акробат, потому что очень гибкий. Карл и Клара – певцы, потому что у них прекрасные голоса и идеальный музыкальный слух. Так что не беспокойся, и тебе найдем занятие по душе и по способностям.

- Простите, профессор… А как регулируются взаимоотношения между дирекцией и нанятыми… Ой, не мастерица я говорить как нотариус, - Анжелик опять смутилась. – Я беспокоюсь за Лавинию, хочу, чтобы ее будущее было надежно.

- Вы друзья, полагаю? Ваше беспокойство, мисс Анжелик, вполне естественно. Сама Лавиния еще мала и подписать с ней контракт я не могу. Мда… Родителей нет, официального поверенного – тоже. Вы, к сожалению, при всей симпатии к юной леди, - лицо постороннее… Да, казус. Могу предложить вам такой вариант. Я напишу бумагу, согласно которой мисс Лавиния… как твоя фамилия, детка?

- Блейк.

-…мисс Лавиния Блейк нанимается в театр Невозможностей в качестве актрисы. Дальше, как полагается, распишем условия, время работы, доходы, отчисления, страховку… Тут все просто – повторим то, что пишется в контрактах. Единственное отличие – документ будет адресован вам, как человеку, добровольно взявшему на себя обязанности опекуна… Простите, мисс, у вас есть паспорт?

- Разумеется.

- Хммм… У вас действительно очень приличное заведение… Мое почтение вашей Хозяйке. Итак, письмо будет адресовано вам. Нотариус его заверит в нашем присутствии и снимет для меня копию. Документ будет действителен до даты шестнадцатилетия мисс Блейк. Если вы и она к тому времени не передумаете, и девочка захочет остаться у нас, мы заключим с ней настоящий контракт… Такой вариант вас устраивает?

- Да. Давайте сделаем как вы говорите.

Директор позвонил, и в комнату вошел мистер Андрэ Брук. Сейчас он уже не выглядел нахальным и дерзким попугаем. Напротив, подобострастно смотрел на мистера Виктора, низко кланялся, даже фрак его и галстух, казалось, слиняли на глазах. Лавиния отвернулась. Понятно дело, раз она остается в театра, антрепренер рано или поздно увидит ее лицо, но лучше потом. Не сейчас.

Профессор распорядился послать за нотариусом и позвать мамашу Худи.

- Она уже вернулась с рынка?

- Да, господин директор.

- Кто это - мама Худи? – осмелилась спросить Лавиния, когда мистер Брук вышел.

- Это наша кастелянша, гардеробщица, помощница за всё, совершенно незаменимая особа. Занимается одеждой, всякими разными материалами, постельным бельем, задниками для сцены, занавесом, костюмами для выступлений, повседневной одеждой актеров. Она очень славная, вот увидишь.

Мамаша Худи оказалась толстенной чернокожей теткой с курносым носом, шапкой кучерявых волос, громким голосом и белыми-пребелыми – как снег – зубами. Говорила мамаша немножко странно, коверкала слова и иногда путалась в гласных, но Лавиния все понимала. Оказалось, миссис Худи недавно приехала из Нового Света, поэтому и говор у нее был отличный.

- Вот, дорогая матушка, знакомьтесь. Это наша новенькая, Лавиния. Одеть, выделить кровать, сундук, посуду, одеяло, всё, что полагается. Да что это я… Вы и без меня справитесь.

- Ото ж какая красотулечка! Только что-то худенькая. Ну ничего, ничего, девонька. Мы тебя откормим, чтоб мяско на косточках появилось, на щечки румянец прибежал. Пойдем, пойдем, миленькая, нарядим тебя, как королевишну.

Мамаша Худи обняла девочку за плечи, прижала к себе – бок у нее был большой, мягкий, как подошедшее тесто, и пахло от негритянки приятно - свежим хлебом, корицей и ванилью.

- А как же… - девочка обернулась на Анжелик.

- Да не боись, никуда твой братишка не денется. Что, не братишка, просто друг сердешный? Ну все одно – не денется. Пусть они с дохтуром дела мужские решают, а мы пойдем – как девочкам положено – наряды мерять да перед зеркалом красоваться.

Спустя час Анжелик нашла Лавинию и мамашу Худи в домике, отведенном незамужним актрисам. Замужем была только Клара, и, конечно, за Карлом, и они жили отдельно.

- Малышка, мы с господином директором и нотариусом всё закончили, даже тебе сделали копию бумаги. Вот, держи.

Девочка помотала головой.

- Зачем мне она? Вы с профессором хорошие люди, меня не обидите.

Анжелик вздохнула и переглянулась с мамашей Худи. Негритянка только головой покачала.

Лавиния взяла подругу за руку.

- Ты уже уходишь, да?

- Да, малышка, мне пора… Мы с девочками обязательно придем посмотреть, какая из тебя актриса на сцене.

- То еще не скоро, мистер-дорогуша. Виктор актеров и актерок подолгу обучает, месяц-два-три, как не больше. А тут дитя, может и за полгода сложится.

- Ну и ладно. Мы просто так заходить будем, в гости. Вы же нас не прогоните? Вот и славно. Да, Лавиния, профессор сказал, вы скоро поедете на гастроли. Страну посмотришь, другие города. И пиши непременно – мне или девочкам, кому захочешь.

- А если я ошибки сделаю? – Лавиния обняла Анжелик, ткнулась лицом в белый жилет.

- Я их не замечу.

Анжелик наклонилась, поцеловала девочку в лоб, погладила по волосам, обернулась к негритянке: «Мамаша, вы уж не обижайте сироту», - и слишком быстро вышла.

Вечером Лавиния пошла смотреть представление вместе с Молли – той самой хорошенькой горничной, что подавала чай в директорском кабинете. Молли тоже оказалась из необычных: одна нога у девушки была на целых пять дюймов короче другой.

- Но профессор – храни его Господь – сделал мне такой специальный ботинок… - девушка подняла юбку и показала сапог с высоченным каблуком и странно изогнутой подошвой.

Лавиния подумала было, что сапог некрасивый, шнурованный ботиночек на другой ножке выглядит куда изящнее. Но раз этот неизящный сапог помогает горничной ходить, не хромая, какая разница - красив он или нет.

- Чудесно! Я видела, как ты шла днем с подносом. Как уточка по реке плывет, совсем ровно, плавно.

- Да я в этом ботинке даже танцевать могу!

Молли, подхватив вешалку с надетым плащом и шляпой, сделала несколько кругов ко комнате.

Лавиния захлопала в ладоши.

- А сейчас пойдем наших смотреть. Я тебе всех-всех покажу.

Из-за танцев Молли и потому, что девочка позабыла, где оставила шляпку, а без нее – никак, - начало представления они пропустили. И речь директора Виктора тоже.

Зато послушали арии из «Севильского цирюльника», «Волшебной флейты» и «Трубадура», которые пели Карл и Клара – карлик и карлица, неуклюжие, с коротенькими ручками и ножками, похожие на бочонки в атласных нарядах, но с ангельскими голосами. Потом выступал акробат – человек-змея Аскольд. Сперва в одиночку, потом на пару с человеком-слоном, вокруг которого тонкий, гибкий, одетый в черное трико с чешуйками, изгибающийся, как травинка под ветром, - во все стороны, даже в какие нормальный человек изогнуться не может, - Аскольд и вправду походил на змея-питона, которого Лавиния видела в зверинце. Человек-слон Морис был одет в серый костюм с большими ушами. Аскольд обхватывал партнера длинными руками и клал голову на тонкой шее – ровно цветок на стебле, – Морису на плечо, а тот отмахивался хоботом, топотал и громко дудел. Зрители громко хлопали в ладоши и кричали «Бис!».

Когда появился чревовещатель Нитро в блестящей мантии, Лавиния так испугалась безголового зародыша у него на пузе, что громко ойкнула и зарылась лицом в юбку Молли. Хорошо хоть Нитро чревовещал недолго, а потом вышел мистер Брук и объявил антракт.

Во время перерыва Лавиния и Молли гуляли вокруг театра и зверинца, ели жареные каштаны, и горничная успокаивала девочку, рассказывала всякие научные вещи про чревовещателя и зародыша.

- Нитро совсем не страшный. И он своего брата только на представлении показывает. Когда мы все вместе кушаем, гуляем или едем на пикник, он его под блузой прячет. Я поначалу тоже боялась, но профессор Виктор мне объяснил. Это называется сиамские близнецы…

- Ой, я видела их однажды в цирке. У них одно тело, две ноги, две руки и две головы на плечах. Но ведь тут совсем по-другому: Нитро обычный, а этот второй – вообще без головы и прирос к пупку, а ручками-ножками словно Нитро за туловище обнимает.

- Да, такие близнецы разные бывают. Как ты видала в цирке, или два человека по одному боку сросшиеся, а бывает и как Нитро. Профессор говорил, что такое бывает, когда в мамином животе живут двое детишек, и один растет как положено, а второй, вместо того, чтобы тоже как положено расти, приклеивается к брату или сестричке, и врастает в него частями тела. Я знаю, доктор Виктор много книг прочитал и сам ходил, помогал другому профессору делать операцию на сиамских близнецах, потому что Виктор хочет помочь Нитро отделить недобратца.

- А вдруг они оба умрут?

- Ой, вот чего не знаю, про то не скажу. Я ж не доктор и не профессор. Наверное тот, который без головы, помрет. Зато Нитро будет один и сможет нормально жить, а не пугать людей зародышем и голосом из пуза… Ну что, пойдем обратно? Во второй части у нас будет целый спектакль-пантомима. Очень красивая история про то, как бородатую женщину все дразнили и обижали, и она пошла топиться на берег моря, а из моря выплыла женщина-тюлень и спасла ее. И тогда бородатая женщина поняла, что ее жизнь – в руце Божией и стала помогать женщине-тюленю – носить ее в корзинке за спиной, чтобы та могла увидеть горы, и деревья, и прочий сухопутный мир. Это доктор Виктор сам сочинил. Потому что он ученый, и хороший человек, и хочет, чтобы всех необычных не дразнили и не обижали, а любили и помогали им… Пошли.

- Ой… - Лавиния зевнула. – А можно я не пойду? Я что-то усталая такая. Столько всего случилось сегодня. Можно мне спать пойти? Или я еще зачем-нибудь нужна буду?

- Да ни зачем не нужна. Иди отдыхай. И то верно, детям уже пора спатиньки. Какой наш домик, помнишь?

- Помню, спасибо.

Лавиния зашла в домик, небрежно сполоснула лицо над рукомойником, добралась до своей новой кровати, разделась, рухнула ничком и мигом провалилась в сон.

Девочке снились Зоя, Мона, Лина и Анжелик. Они водили вокруг нее хоровод, потом стали петь заупокойный гимн нежными охрипшими голосами. Тут расступилась земля, из ее чрева вышла мама – зеленая, бледная, с копошащимися червями в пустых глазницах, волосы растрепаны, с тела отваливаются куски кожи и мяса.

- Лисичка моя! Я так соскучилась, иди ко мне, обними меня, - проскрипела мама, противно щелкая челюстью, и протянула руки к дочери.

Лавиния отчаянно закричала и проснулась, размахивая руками и отбиваясь от кошмара, что явился вместо мамы.

На крик прибежала мамаша Худи. Она посадила девочку на колени, крепко обняла, прижала к своей большой черной мягкой груди и стала тихо-тихо петь песню про какого-то Джо, который едет и едет по далекой прерии, едет и едет, считает и считает колючие как-тусы, и лошадка его бежит и бежит, и тоже считает и считает как-тусы и Джоевы усы и прериев носы и тихо деткам спать во сне овечек считать и как-тусы считать и на усы Джо смотрять и больше не рыдать а по прериям скакать…

Глава 3

Здравствуй, милый мой дневничок! Давно я ничего не рассказывала, а ведь в моей жизни произошло столько событий, которыми должно поделиться с тобой. Надеюсь, ты извинишь меня за невнимание.

За последнее время произошло много всего, да и я была очень занята.

Наше турне по Германии – Франции – Италии – Испании было таким успешным, что доктор Виктор решил продлить пребывание на континенте еще на два месяца, поэтому и мой шестнадцатый день рождения мы отмечали в Париже.

Париж – удивительный город, красивый, чудесный. Здесь много замечательных зданий, музеев, парков. Хвала Господу, что прославленный Лувр я посетила вместе с господином директором: он рассказывал мне и Аскольду о выставленных в музее статуях и картинах. Мистер Виктор очень много внимания уделяет нашему образованию, учит географии, истории, французскому и итальянскому языкам, дает читать книги великих древних и новых авторов. Увы, моего понимания хватает не на все. Так, Геродоту и Плинию я предпочитаю романы сестер Бронте и мадам Шелли, а стихи лорда Байрона проникают в самую мою душу. Мне очень неловко признаваться в этом профессору, ведь он так старается просветить меня по самым разным предметам, рассказать о научных открытиях последних лет.

Клара говорит, что нам, женщинам, не дано постигнуть высокие материи. В этом я с ней совершенно согласна. А добрейшая мама Худи полагает, что юной девице достаточно уметь готовить вкусные блюда, шить и заниматься прочим, приличным нашему полу рукоделием, дабы подготовиться к роли жены и матери.

Однако господин директор считает иначе и немало времени проводит за моими уроками. К сожалению, мне по-прежнему не даются алгебра и геометрия, но мистер Виктор терпеливо повторяет объяснения, находит простые слова и делает рисунки, облегчающие понимание.

Несмотря на великую занятость делами театра, профессор не оставляет занятий наукой и весьма продвинулся в вопросе разделения сиамских близнецов. Два месяца назад он наконец свершил, казалось, невозможное – разделил Нитро и его недобрата. Несчастного зародыша после изучения и вскрытия по настоянию Нитро, сжившегося с ним за долгие годы, похоронили на кладбище. Мистер Брук был этим сильно недоволен, потому что директор не только отказался передать останки в медицинский колледж, готовый заплатить за братца немалые деньги, но и должен был подписывать много бумаг и давать взятки священнику и гробовщикам, кои скверно ругались и отказывались хоронить уродца, ибо он не является Божьей тварью.

Хорошо, что наш добрейший чревовещатель не слышал обо всех этих переговорах: ему было бы тяжко узнать о жестокости тех, кто по самому труду своему должен быть милосерден и благостен.

Мне стыдно и неловко вспоминать о том, как в первый год пребывания в театре Невозможностей я сторонилась Нитро, чем сильно огорчала его. Ныне я понимаю: уж если я – несмышленое дитя – так боялась его, - каково же хуже приходилось самому Нитро, когда он был малышом.

Но, слава Всевышнему, всё это в прошлом. Сейчас Нитро уже совсем оправился и по возвращении в Англию покинет нас. Теперь, став обычным человеком, он осмелился предложить руку и сердце милой Молли, и она ответила согласием. Так что мы все с нетерпением ждем грядущего венчания и заранее радуемся за будущее счастье наших друзей.

Признаюсь тебе, милый дневничок, теперь я уже не испытываю антипатии к нашему антрепренеру – мистеру Бруку. За прошедшие годы узналось, что он – немой от рождения, слабый телом и похожий больше на девочку, чем на мальчика, - подвергался поношению и осмеянию, был выгнан родителями из дома и вынужден был побираться и бродяжничать. Мистер Виктор подобрал мальчика на улице, сделал чудную операцию, удалив женские неназываемые органы и превратив, таким образом, бедняжку Андрэ в настоящего мужчину. В горло же вставил металлическую пластину, которая сообщается с мышцами и нервами, вибрирует от нечувствительных нажатий и позволяет антрепренеру изъясняться понятным языком. Конечно, голос у мистера Брука не очень хорош: чрезмерно высокий, звонкий, а при произнесении некоторых звуков пластина негромко щелкает – потому-то при первой встрече мне и подумалось, что Андрэ похож на болтливого попугая (да тут еще и его любовь к ярким нарядам!), - но это все же лучше, чем не говорить совсем.

Теперь я уже совсем взрослая и понимаю, как был добр и милостив ко мне Господь, даровав любящих родителей, которые не отказались от меня, не выбросили на улицу, а заботливо растили, пока сами были живы. Не знаю, каково пришлось бы мне, не окажись я в театре доктора Виктора. И да благословит Дева Мария добрейшую Мадам, милую Анжелик и ее подруг за то, что придумала отдать меня сюда.

Почти всех актеров и актерок профессор нашел годы назад на улице или в нищенских приютах. Даже богатые родители отказывались от своих несчастных чад, не желая иметь в доме уродцев. Так, наш человек-слон Морис и женщина-тюлень Аннабэл принадлежат по праву рождения к знатнейшим родам. Даже тебе, милый дневничок, не посмею я доверить их настоящие имена, но поверь мне, среди представителей тех фамилий есть и члены Палаты Лордов, и архиепископы, а некоторые женщины состоят в родстве с королевским домом.

Чем больше проходит времени, тем выше ценю я дело всей жизни директора Виктора и все более восхищаюсь им самим. Ведь только в нашем театре к необычным людям относятся как к равным, не держат их за клоунов и шутов. И все пьесы, которые директор пишет вместе с Аннабэл и Карлом, призваны показать зрителям, что надобно быть добрыми, милосердными, не обижать больных и убогих. То же, что делает профессор в операционных – это поистине чудо Божье, святое дело, за которое невозможно достаточно отблагодарить сотворившего его.

Сегодня, когда я тушила свечи на именинном торте, что испекла мама Худи, я закрыла глаза и от всей души загадала, чтобы однажды мистер Виктор нашел способ помочь и мне. Да услышит Скорбящая те молитвы, что возношу я, да случатся в моей жизни изменения, о которых я – не смея признаться вслух – мечтаю последние месяцы.

Жду не дождусь, когда мы вернемся в Лондон и я увижусь с дорогой Анжелик, что наконец-то нашла свое счастье и, выйдя из заведения, живет покойно с любимым человеком. Только сидя рядышком с опекуном, но не в письмах и не тебе, милый мой дневничок, - смогу я поведать тайну, что храню в глубине сердца.

Лавиния знала из писем Анжелик, что ее друг – человек обеспеченный и знатный, но, увидев богатый особняк в три этажа, с кариатидами у входа, зимним садом в одном из флигелей и запряженной четверней каретой у подъезда, - почувствовала себя маленькой девочкой, что так боялась быть выгнанной из дорогого заведения за грязные башмаки и мокрое пальто.

Девушка в нерешительности стояла, раздумывая – позвонить или, может, уйти и послать опекуну записку с преуведомлением о приходе, - как двери распахнулись и на пороге появилась Анжелик под руку с очень красивым господином лет тридцати или даже младше.

Ахнув, Анжелик бросилась к Лавинии, обняла, расцеловала и обернулась к спутнику.

- Чарльз, смотри, кто к нам пожаловал! Моя милая девочка. Вот радость-то!.. Нет, нет, я теперь не поеду на обед, и не уговаривай.

- Так и я не поеду, - приятно улыбнулся Чарльз. – Здравствуйте, мисс Лавиния! Анжелик мне все уши прожужжала про ваше скорое возвращение. Очень рад знакомству. И буду еще более рад, если вы окажете честь отобедать с нами. Не беспокойтесь, у нас попросту, по-домашнему.

- Но вы собирались куда-то ехать, я обременю вас, - девушка покраснела.

- О нет, нисколько! Я сейчас же отправлю слугу в ресторацию за блюдами, приличествующими праздничному обеду. Пойдемте внутрь. Нет, нет, отказа я не приму.

И, подхватив Лавинию под руку, хозяин повел ее в дом.

Поначалу девушка, смущаясь нового знакомого, чувствовала себя скованно и принужденно, но соседство с дорогой Анжелик и рюмка аперитива исправили дело, и уже за столом разговор оживился.

Как оказалось, мистер Чарльз Грэй еще в юные годы был отправлен родителями в путешествие по Европе, потому прекрасно знал красоты Италии и Франции, и какое-то время беседа вращалась вокруг парков, музеев и старинных особняков Рима, Парижа, Венеции и Версаля. Анжелик почти не ела и не принимала участия в разговоре, лишь переводила взор с одного любимого лица на другое, искренне радуясь, что ее милые рядом и счастливы.

За десертом мистер Грэй, - и ранее поразивший Лавинию мудростью и взвешенностью суждений, более приличествующих зрелому человеку, чем тому, кто, по виду судя, еще очень молод, - спросил, каким мисс Блейк видит свое будущее.

- Анжелик говорила, что вы по праву стали примадонной театра Невозможностей. Кстати, я непременно хочу побывать на представлении с вашим участием.

- Ну что вы, какая из меня примадонна! Пантомима «Прекрасные чудовища» пользуется успехом, но этим мы обязаны больше игре Аскольда и Мориса, и самой пьесе, придуманной добрейшей мисс Аннабэл. Мой вклад в успех, поверьте, самый незначительный.

- Не скромничай, милая, - улыбнулась Анжелик. – Доктор Виктор писал, что ты – актриса от Бога, одаренная талантом и трудолюбием. Но ответь Чарльзу. Мне тоже хотелось бы знать, что ты намерена делать теперь, после того, как тебе исполнилось шестнадцать. Не забывай, я все еще твой опекун.

- Директор готов подписать со мной настоящий контракт, как с остальными актерами… Но я... Анжелик, мне очень-очень нужен твой совет. Обещай, что не будешь смеяться надо мной и скажешь правду, всю, какую думаешь. А если мистер Грэй окажет мне честь и поделится своими мыслями, я буду безмерно благодарна вам обоим.

- Мисс Лавиния, - Чарльз вежливо склонил голову, - поверьте, мы с Анжелик внимательно выслушаем вас и постараемся дать наилучший совет. И, конечно, никто не будет смеяться над вами.

- Спасибо вам, мистер Грэй… Дело в том… Когда мы ездили по Италии, в прекрасной Флоренции в театре побывал один художник – синьор Роберто Кавальканти. Он пришел один раз, потом другой – через несколько дней, потом стал ходить почти ежедневно. А спустя две недели обратился к профессору Виктору с просьбой. Синьор Кавальканти желал написать мой портрет. Директор дал согласие, разумеется, спросив прежде меня. И я согласилась, и позировала Робер… синьору Кавальканти в его мастерской. Во время сеансов меня сопровождала мама Худи.

Художник написал меня в виде японской лисицы-оборотня кицунэ. Портрет очень красивый и пристойный – здесь беспокоиться не о чем. И синьор Роберто тоже вел себя достойно и прилично.

- Но мамаша Худи иногда оставляла вас одних, не так ли? – улыбнулась Анжелик.

- Да… Но мы просто разговаривали и не делали ничего недопустимого!

- Верю. И, тем не менее, полагаю, синьор Роберто Кавальканти нашел возможность поведать тебе о своих нежных чувствах?

- Откуда ты…

- Мисс Лавиния, - вмешался Чарльз, - вы так молоды и невинны. Вы еще только начали свой рассказ, а мы с Анжелик уже догадались, что история эта о любви. Полагаю, синьор Роберто хорош собой, к тому же пылок и восторжен, как многие итальянцы. Вы – удивительная, необыкновенная девушка, способная увлечь художника – натуру творческую и любящую всё оригинальное. Так что же удивительного в том, что между вами и этим юношей возникло любовное чувство?

- Да, вы правы, - Лавиния смутилась. – Но я вела себя осмотрительно. И ничего дурного не было в письмах, которые Роберто присылал мне во Францию.

- Он последовал за тобой в Лондон?

- Еще нет, но должен прибыть на днях. Он писал, что намерен, хотел бы… если я не против… Просить моей руки у профессора Виктора и у тебя, Анжелик.

- Ты любишь его?

- Да, наверное. Я не знаю… Он очень мил, ласков. И он… я… - Лавиния посмотрела на Анжелик полными слез глазами. – Мне нравится в театре Невозможностей. Профессор Виктор очень добрый. Да и все остальные стали мне как семья. Но я хочу… хотела бы… обычной жизни. Я хочу свой дом, мужа, детишек. Наверное, это плохо. Это неблагодарность по отношению к директору, ко всем остальным, да?

Анжелик ласково обняла девушку за плечи.

- Милая, это совершенно нормальные желания для юной девушки. Ты напрасно коришь себя. Подумай, если бы были живы твои папа и мама, разве сочли бы они тебя неблагодарной, соберись ты замуж? Наоборот, они порадовались бы за тебя, от души пожелали счастья. Никто не назвал неблагодарными Нитро и Молли, верно? Почему с тобой должно быть иначе? Вопрос в другом. Действительно ли ты так любишь этого художника, - а он ведь даже не англичанин, - чтобы связать с ним жизнь?

- Вопрос не только в этом, дорогая мисс Лавиния, - заметил Чарльз. – Вы от рождения отличаетесь от других людей, да и детство у вас было нелегким. Поэтому вам свойственны мудрость и разумность, коих чаще всего лишены ваши ровесницы из благополучных семей. К тому же вы немало времени провели среди других необычных Вы знаете, что со многими из них жизнь обошлась куда более жестоко, чем с вами, знаете, что люди всегда готовы посмеяться над чужим уродством. Театр Невозможностей – исключительное место, в других цирках и театрах к таким, как вы и ваши друзья, относятся как к животным – бьют, издеваются, выставляют на посмешище.

- Вы думаете, Роберто…

- Нет, дорогая мисс, не думаю. Я не знаком с вашим другом, но полагаю, он искренне влюблен в вас. Но одно дело – влюбленность пылкого юного художника, и совсем иное – глубокое чувство, которое соединяет супругов. Мы с Анжелик не сразу решились связать наши судьбы. У нас обоих есть прошлое, и оно непростое. Нам понадобилось время, чтобы проверить чувства друг друга, убедиться, что мы не захотим разойтись через несколько лет. Браки заключаются на небесах и на всю жизнь. Вы уверены, что увлечение вашей экзотической внешностью… прошу меня извинить, мисс Лавиния… это глубокое чувство? У вас прекрасная фигура, стройная ножка, тонкая талия, роскошные волосы, но этими достоинствами обладают многие юные леди. А синьора Роберто привлекло в первую очередь именно ваше необычное лицо. Он, думаю, считает вас – уникальной, единственной в целом свете, возможно, своей Музой-вдохновительницей. Но сейчас вы и не жена ему. Кто поручится, что его чувства не изменятся, когда он увидит вас в нечистом переднике, с растрепанными волосами, беременную, уставшую от бессонных ночей с младенцем? Будь вы обычной женщиной, привычка и уважение могли бы заменить мужу ушедшую страсть. Но вы… еще раз прошу меня простить… вы – актриса, уродка, да еще и иностранка. Никто не сможет защитить вас от ненависти и насилия со стороны мужа, если вы надоедите ему.

Я понимаю, скажи я что-то подобное синьору Кавальканти сейчас, когда его сердце полно любви к вам, - он вызовет меня на дуэль. Но речь идет о вашем будущем, мисс Лавиния, возможно, о будущем ваших детей. Я не говорю, что всё сложится именно так, но, поверьте моему жизненному опыту, такой вариант развития событий наиболее вероятен. Поэтому прошу вас, не плачьте, не огорчайтесь заранее. Просто серьезно подумайте о том, что я вам сказал. И, подумавши, примите решение. Время до приезда вашего милого еще есть.

Глава 4

Легко сказать: «Не плачь, подумай», - когда ты взрослый и знающий жизнь мистер Чарльз Грэй. А если тебе всего шестнадцать, и ты влюблена?

Конечно, Лавиния плакала. Думала тоже, но так ни до чего и не додумалась. Наверное, надо посоветоваться с кем-нибудь еще. Но с кем? Мама Худи убеждена, что предназначение женщины – быть женой и матерью. Она наверняка скажет: «Иди взамуж, пока берут».

Молли уехала. Может быть, поговорить с Кларой? Она солидная замужняя женщина, много повидавшая. Но у них с Карлом другая беда. Они очень, очень хотят детишек, но боятся, что малыши родятся такими же карликами-бочонками. К Лавинии Карл и Клара относятся как к дочке, мечтают, чтобы она вышла замуж за Аскольда и всегда была рядом, в театре. Нет, им не понять ее стремления быть рядом с любимым человеком, пусть и не актером, не англичанином, а всего лишь художником-иностранцем.

Милейшая Аннабэл и бородатая Кристин – так много выстрадавшие из-за своего уродства – искренне считают, что таким, как они все – актеры и актерки театра Невозможностей – не место среди обычных людей. Они примутся отговаривать Лавинию, ведь ничего, кроме оскорблений и горя, не ждет ее в семейной жизни.

Как же быть? Поговорить с профессором Виктором? Он такой умный, всё понимает. Лавиния почитает и любит его как папу. Не совсем, но почти так. Папа был добрый, простой. Директор тоже очень добр к ней, но расстояние, разделяющее их, - неизмеримо. Мистер Виктор посвятил себя помощи несчастным, он – ученый, далекий от простых радостей жизни. Он даже и не думает о семье и детях. Поймет ли он девушку, не осудит ли?

И все-таки он – единственный, кто может дать правильный совет.

Лавиния очень боялась этого разговора, но, ободренная всегдашней добротой и вниманием профессора, в конце концов рассказала ему всё, не утаив и совета, который дал мистер Грэй.

- Ты сильно любишь синьора Кавальканти, дитя мое? – ласково спросил Виктор, когда девушка закончила рассказ.

- Я думаю, да. Наверное. Но мистер Грэй и Анжелик считают, что это чувство недолговечно.

- А ты, конечно же, полагаешь иначе?.. Это естественно в твоем возрасте. Ты впервые влюбилась и думаешь, что любовь ваша навсегда.

- А разве не так?

- Бывает по-разному. Может случиться, что мистер Чарльз Грэй окажется прав. А может и ошибиться, чего я, разумеется, желаю всем сердцем. Я думаю, тебе пока не стоит принимать предложение синьора Кавальканти. Нет-нет, я не говорю, что ты должна отказать ему. Но если он, как подобает, обратится сначала ко мне, - как я понял, именно так он и намерен поступить, - я посоветую отложить брак на год-другой. Прежде всего, у вас будет время проверить свои чувства и убедиться в их глубине и долговечности. Кроме того, вы оба еще очень молоды и нетвердо стоите на ногах. Да, у тебя есть некоторые сбережения. Благодаря тому, что мисс Анжелик удачно поместила твои деньги в банк, спустя пять лет ты будешь обладать достойным капиталом, который еще увеличится за счет новых поступлений. У синьора Роберто, как я понимаю, нет постоянного источника дохода. Твой милый всего лишь начинающий художник. А ведь ему придется содержать супругу и детей. Так что и ему требуется время, чтобы добиться успеха, признания и материального благосостояния. Именно это я и скажу ему при встрече.

- Но ведь мы можем встречаться? Если решим пожениться позже?

- Конечно, милая. И встречаться, если представиться возможность, и переписываться. Тебя никто не запирает, никто не лишит возможности видеться с любимым.

Здравствуй, милый мой дневничок! Не с добрыми вестями пришла я сегодня. Так что прости, если рассказ мой будет несвязен, а слезы, которые я пытаюсь сдержать, намочат твои страницы.

День, когда приехал Роберто, был самым счастливым в моей жизни. Мы с мамой Худи встретили синьора Кавальканти в порту, потом помогли устроиться в гостинице и пошли смотреть Лондон. Добрейшая мама Худи оставила нас вдвоем, и мы долго гуляли в парке: катались на качелях, бегали взапуски на гигантских шагах и говорили, говорили. Мы говорили о нашем будущем – таком близком, почти настоящем. Мне казалось, я вернулась в добрые дни детства, когда вот так же, рука в руке мы гуляли с папой и мамой по парку.

Нет, никогда уже я не буду так счастлива и покойна.

На следующий день Роберто пошел просить моей руки к директору Виктора и Анжелик. Когда же профессор изъяснил синьору Кавальканти свои соображения и попросил его запастись терпением и отложить нашу свадьбу хотя на год-другой, всё рухнуло.

Я ждала решения моей, нет, нашей судьбы в домике, и когда явилась Клара, прося меня пойти к директору как можно быстрее, я вскочила и побежала, радуясь и предвкушая оглашение нашей помолвки. Увы, сцена, которой я стала свидетельницей, была ужасна.

Милого моего словно подменили. Он раскраснелся – и был прекрасен в гневе, - но слова, что срывались с его уст, были чудовищны. Роберто кричал на добрейшего мистера Виктора, что тот хочет експлу-атиро-вывать меня в своем театре, что мне – прекраснейшей богине – не место среди убогих карликов и прочих уродцев. Он обвинял милую Анжелик, что она желает как опекунша и дальше пользоваться моими средствами. Говорил злые и гадкие слова про самую жизнь Анжелик и бывшего там же мистера Грэя. Напрасно я умоляла Роберто перестать и прислушаться к голосу разума. Гнев и ярость пылали в его очах.

- Вот тебе моя рука! – воскликнул он. – Пойдем, обвенчаемся сей же час и уедем в дивную Италию. Оставь этих мерзавцев, что пользуются твоей красотой и невинностью. Идем со мной!

Я пыталась уговорить любимого запастись терпением, подождать немного, сделать так, как предлагают мистер Виктор и Анжелик, но Роберто был глух к моим словам.

Тогда я в отчаянии разрыдалась на груди Клары, а мистер Грэй начал пенять синьору Кавальканти на неподобающее обращение с нареченной и ее опекунами. Роберто же, ничего не слушая, продолжал кричать злые и оскорбительные слова, так что Морис – большой и сильный – взашей вытолкал его из комнаты.

Наутро я получила записку, в коей мой любимый уговаривал меня бежать с ним, бросив и театр, и злых людей, что обманывают меня.

Записку принес директор Виктор, когда я еще лежала в постели, проплакав всю ночь напролет.

- Милая моя девочка, - сказал он. – Прости, но я прочитал это письмо. Я вынужден был поступить так, памятуя о вчерашней сцене. Поначалу я хотел скрыть от тебя записку, но потом подумал, что это был бы недостойный джентльмена поступок. Я уже переговорил с Анжелик, и мы решили, что ты сама вправе распоряжаться своей судьбой. Наше мнение неизменно, но, коли будет на то твоя воля, я сейчас же велю Андрэ подготовить твой паспорт, Анжелик напишет в банк, и ты будешь свободна и обеспечена. И сможешь ехать с Роберто в Италию или куда вы оба пожелаете.

Я снова разрыдалась, умоляя профессора оставить меня, дать время успокоиться и все обдумать. Сердце мое разрывалось от любви и печали. Я уже не могла полностью доверяться Роберто, который вчера на моих глазах показал себя недостойно, оскорбил близких мне людей. Свобода же, которую предоставляли мистер Виктор и Анжелик, пугала меня. Куда легче было бы подчиниться – пусть и с печалью в душе – прямому запрету. Я не могла проявить неблагодарность к людям, воспитавшим и вырастившим меня, не могла забыться настолько, чтобы бросить их и сбежать, как бессовестная дрянь.

Так я и написала синьору Кавальканти, присовокупив, что если он готов ждать положенный срок, я буду верна нашей любви.

Письмо я через Клару передала директору Виктору незапечатанным, попросив лично отправить его в гостиницу.

Три дня ждала я весточки от любимого, но ответа не было. На четвертый день от горя и страданий со мной случилась лихорадка, осложненная нервными припадками, во время которых тело мое изгибалось и ломалось, как то бывает у больных эпилепсией.

Профессор и приглашенный доктор опасались за самую жизнь мою, потому и поместили меня в больницу. Лечение и услуги сиделки оплатил добрейший мистер Грэй. Анжелик же проводила рядом со мной дни и ночи, только изредка уступая бдение возле моей постели маме Худи, урывками отдыхая на кушетке в докторском кабинете и не желая ехать домой.

Несмотря на то, что представления в театре шли по-прежнему, исключая пантомиму «Прекрасные чудовища», все наши находили минутку между повседневными делами и репетициями, забегали ко мне и старались развлечь как могли. Даже бедняжка Аннабэл, которая не может ходить сама, потому что передвигается ползком или скачками несколько футов, как настоящий тюлень, - дважды навестила меня. Ее приносил в сделанной доктором Виктором корзинке Морис. Это была огромная жертва и со стороны Аннабэл, и со стороны Мориса – ведь, идя по коридорам больницы, они наверняка подвергались насмешкам и поношениям от других больных. Я не могла не оценить ее, как и доброту и заботу всех друзей и близких.

Так я еще раз поняла, что место мое – среди них, в театре Невозможностей. Может быть, когда-нибудь в будущем, я еще встречу свое женское счастье, но, памятуя об истории с Роберто Кавальканти, - надежда на это очень мала.

Прощай, мой милый дневничок! Я стала взрослой и больше не буду ничего доверять бумаге. Но сохраню тебя как память о моем отрочестве и первом жизненном уроке – жестоком, но важном.

Прощай!

Поездка по Ирландии была невесела. Все беспокоились за Лавинию, еще слабую после болезни и очень печальную. Директор Виктор и доктор из больницы советовали девушки пожить некоторое время в покое, Анжелик и мистер Грэй уговаривали поехать с ними на побережье отдохнуть, но девушка виноватилась за пропущенные представления и чувствовала себя обязанной отблагодарить друзей за причиненные хлопоты. Поэтому сразу из больницы она направилась в театр, и там - бледная, похудевшая, - заявила профессору и мистеру Бруку, что намерена вернуться к репетициям как можно скорее, чтобы к началу гастролей в Ирландии быть готовой играть в «Прекрасных чудовищах».

Профессор дал согласие на возвращение актрисы к работе только при том условии, что она будет соблюдать гигиенический режим и регулярно принимать укрепляющие лекарства. Лавиния подчинилась.

Актеры и актерки приняли вернувшуюся девушку как родную дочь, заботились о ней, следили, чтобы она не переутомлялась. Мама Худи то причитала над Лавинией, как над покойницей, то ругала смешными негритянско-американскими словами, и всё норовила накормить «тощущую» дитятку.

Девушка стеснялась внимания, была благодарна за помощь, стыдилась, что все знали – хоть и не говорили, – о ее неудачном романе. И изо всех сил старалась снова работать как прежде, чтобы не быть обузой ни доктору Виктору, ни всему театру.

После возвращения из больницы она крепко сдружилась, невзирая на различие возрастов, с женщиной-тюленем Аннабэл, проводила с ней все свободное время, помогала наряжаться к представлениям, и даже перебралась спать на соседнюю кровать. Аннабэл не жалела Лавинию, не разговаривала с ней как с больной или несчастной деточкой, но как со взрослой и разумной женщиной, давала интересные книги, посоветовала учиться играть на арфе. Сама Аннабэл полагала, что девушке приличнее уметь играть на фортепианах, но их в театре не было - слишком сложно настраивать после каждого переезда, - а играть каждый раз заново на новом инструменте невесть какого качества, да с большими перерывами, - ничему не научишься.

Представления театра Невозможностей в Ирландии были так успешны, что во многих городках актеров просили задержаться еще и еще, на спектакли приходили не только горожане, крестьяне и мещане, но и знатные джентльмены и леди. Однажды появился известный мистер МакДонован – из того самого клана, что когда-то владел огромным войском, укрепленными замками и правил жестоко и сурово. Посмотрев представление, мистер МакДонован пригласил труппу к себе в замок на две недели: для выступления перед гостями, собиравшимися об эту пору года на пышное празднество – именины хозяина и его старшего сына.

Представитель древнего рода обещал достойную плату, половину которой готов был внести немедля, хорошие комнаты, личных слуг каждому актеру и редчайшую возможность выступить – буде позволит погода - на древней открытой сцене, на которой в стародавние времена барды исполняли хвалебные песни в честь прекрасных дам и отважных господ рода МакДонован. Единственное, о чем настоятельно просил знатный ирландец, это чтобы в программе не было повторов: каждый вечер следовало показывать новое представление или спектакль.

Директор Виктор переговорил с актерами и актерками, посоветовался с Аннабэл и Морисом насчет пьес и дал согласие.

Наутро в театр Невозможностей явился дворецкий с оговоренным авансом, несколькими каретами – для труппы, а также телегами – для декораций и слугами их для погрузки.

Глава 5

Хозяин замка - почтенный Кристофер Мак Донован – лично встретил гостей во дворе вместе с сыном.

Лавиния поначалу побаивалась знатного господина, но тот оказался совсем не чванным. Напротив, был весел, дружелюбен, галантен с дамами и вежлив с мужчинами. А вот его сын – мистер Алистер – девушке не понравился. Вовсе не потому, что юноша был слаб, бледен, худ и некрасив. Лавинию обеспокоило неприятное, брюзгливое выражение лица Алистера, не приличествующее молодому человеку. Казалось, наследник знатного рода недоволен всем на свете – и шумным веселым отцом, и ясным солнечным днем, и приехавшими артистами, и самим прекрасным Господним миром.

Идя следом за мистером Кристофером, директором Виктором и актерами в малую столовую к легкому завтраку, Лавиния подумала, что, вероятно, Алистер слаб здоровьем, тем-то и объясняется его меланхолия. Печально должно быть молодому человеку, не способному ездить верхом, играть в гольф, посещать балы и развлекаться, как приличествует его полу и возрасту, глядеть на других молодых людей – здоровых, жизнерадостных, полных сил. Поняв это, девушка устыдилась невольной неприязни и пожалела юношу.

После завтрака мистер МакДонован вызвал дворецкого и велел показать актерам отведенные им комнаты, а затем проводить по замку и прилегающей местности, особенно же обратить внимание гостей на открытую сцену, дабы профессор, мистер Брук и мисс Аннабэл осмотрели ее на предмет будущих выступлений.

Гости же, по словам мистера Кристофера, должны были собраться только через день, так что актерам достало времени для репетиций в новой обстановке.

- Если что-то будет нужно – люди в помощь для установки декораций, музыкальные инструменты или что другое, - не стесняйтесь обращаться к Алану, - указал мистер МакДонован на дворецкого и откланялся.

Алан предложил гостям отдохнуть с дороги, но всем было любопытно посмотреть старинный замок, разрушенные укрепления, что виднелись из окна столовой, и, конечно же, древнюю сцену, потому профессор от лица всех любезно попросил дворецкого сопроводить их по окрестностям.

Сам замок походил на пуззель, собранный малышом как попало из кусочков разных мозаик: флигели, пристройки, мансарды, застекленная оранжерея были прилеплены к изначальному строению со всех сторон, окружали его, как внуки старого дедушку, так что уже невозможно было понять – каким был замок в древние времена, когда вассалы МакДонована собирались во дворе со своими слугами, оруженосцами и ратниками.

Прибрежные укрепления были совершенно разрушены, увиты плющом и покрыты зарослями ежевики, и напомнили Лавинии те живописные развалины, которые она осматривала в Италии с Роберто Кавальканти. Девушка взгрустнула, но развлеклась удивительным зрелищем величественного амфитеатра – дивной сцены, где им предстояло выступать. Сама сцена была расположена внизу, вверх от нее уходили ряды каменных скамей, разделенных, как лучами солнца, проходами, посыпанными золотистым песком. Посреди сцены стоял не то алтарь, не то помост, на котором, как пояснил Алан, в давние времена награждали бардов - победителей в поэтических состязаниях. Профессор Виктор и мистер Брук тут же принялись обсуждать с дворецким, как удобнее будет разместить декорации, с какой стороны установить задник, за которым прячутся рабочие сцены, чтобы передвигать картоны и производить нужные шумы и звуки.

Карл же, вдохновленный красотой театра, казалось, не созданного людьми, но возросшего посреди поля по велению самой природы, с помощью Мориса взобрался на постамент и исполнил а капелла арию Канио из «Паяцев». Голос карлика звучал так чисто, так звонко разносился по амфитеатру, что разговоры смолкли и все замерли, пораженные красотой арии и мастерством исполнения.

Выступать в таком изысканном, прославленном месте было приятно и почетно, поэтому в следующие два дня вся труппа с энтузиазмом готовилась к представлению, обсуждая, какие миниатюры и пьесы выбрать для первого вечера, чтобы произвести самое достойное впечатление на знатных гостей.

Успех превзошел все ожидания. Приехавшие представители знатнейших ирландских родов – а народу собралось более сотни, – горячо приветствовали актеров и актерок театра. Карла и Клару дважды вызывали на «бис», а юный Алистер, сменив кислую мину на приятную улыбку и довольное выражение лица, громко хлопал в ладоши, кричал «Браво!», преподнес Лавинии букет орхидей, а Аскольду пожал руку. Человек-змея был смущен оказанной честью, но ответил на рукопожатие и вежливо поклонился в ответ.

Представления в последующие дни были также успешны. Спустя неделю три знатные дамы обратились к директору Виктору с просьбой повторить особенно полюбившиеся миниатюры. Когда же профессор сослался на условия договора с мистером МакДонованом, дамы сообщили, что просят от лица всех собравшихся в замке и берутся уладить дело.

Сам же хозяин, как было замечено всеми в театре, почти все свободное время проводил в обществе мисс Аннабэл, беседовал с нею, выносил на прогулки по парку и оранжерее, и оказывал женщине-тюленю внимание, какое обычно оказывает мужчина даме, проникнувшись к ней нежными чувствами.

Актеры и актерки не знали, что и думать. Конечно, мистер МакДонован был вдов - супруга его скончалась родами, - и находился в цветущем возрасте, но трудно было предположить, что хозяин замка настолько глубоко влюбится в мисс Аннабэл, что попросит составить его счастье и соединить с ним свою судьбу.

Хотя Аннабэл принадлежала к знатному роду, была прекрасно образована, умна, остроумна и хороша собой, но все же она была английской, а не ирландской леди, и, увы, по состоянию здоровья полностью зависела от других людей: не могла самостоятельно передвигаться, не в силах была сама одеться и умыться. Сложно было представить ее в роли супруги знатного господина и хозяйки открытого дома.

Мамаша Худи лишь поджимала губы и что-то бурчала по-негритянски, видя, как расцветают розы на щеках мисс Аннабэл при встрече с мистером Кристофером, и как все нежнее становятся улыбки, которые они обращают друг к другу. Клара молча качала головой и грустно переглядывалась с Карлом. Лавиния же, успевшая полюбить женщину-тюленя как старшую сестру, и радовалась, и печалилась разом, не зная, как поговорить с подругой об ее увлечении и таящихся в нем опасностях.

Мисс Аннабэл сама начала неловкий разговор, в последний вечер пребывания в замке. Финальное представление было особенно удачным: гости, мистер Кристофер и юный мистер Алистер благодарили актеров театра Невозможностей за чудесные спектакли, а слуги во главе с Аланом устроили на своей половине праздничное пиршество.

Вернувшись после ужина в свою комнату, Лавиния хотела, как обычно, помочь мисс Аннабэл приготовиться к ночи, но подруга остановила ее.

- Милая, я не буду ложиться сегодня.

- Что случилось, мисс Аннабэл, дорогая? Вы больны? Не сходить ли за профессором Виктором?

- Нет, нет, всё хорошо, никого звать не надо. Я бы и от тебя потаила то, что должно свершиться сегодня в ночь, но мы живем вместе, и ты все равно узнала бы. Мне очень неловко, милая. Ты еще так молода и невинна…

- Вы влюблены в мистера МакДонована? Он хочет сделать вам предложение, верно? Ночью, наедине? Как это романтично!

- О нет, Лавиния, дорогая. И я, и он – разумные люди, и прекрасно понимаем, что, даже принадлежа к одному обществу, не можем быть мужем и женой. Но Кристофер очень приятный и привлекательный мужчина. Не скрою, он нравится мне. И я решилась… Прости, детка, тебе – молоденькой девочке – не стоит знать о таких вещах… Я решилась провести ночь с мистером Кристофером. Он неоднократно намекал на свое желание. Я знаю, это грех, большой грех. Но Господь извинит меня – убогую калеку, которой не суждено испытать радостей законного брака и материнства. Я просто хочу почувствовать себя женщиной, пусть не любимой, но желанной.

- Господь милосерд, дорогая мисс Аннабэл. Я верю, он простит ваш проступок, и буду молить Его об этом. Вам же от всей души желаю получить то, что мечтается. Пусть сегодняшняя ночь станет для вас счастливой и памятной, - и Лавиния нежно обняла подругу.

В дверь постучались.

- Это Кристофер. Прошу, милая, скройся в ванную комнату, дождись, пока мы уйдем.

- Как пожелаете. И дай Бог вам счастья.

Дождавшись, когда стихнут голоса и шаги мистера МакДонована, уносившего Аннабэл, Лавиния вышла из ванной комнаты, разделась и легла в постель, но смутное чувство тревоги не давало ей уснуть.

Сначала девушка корила себя за зависть – недостойную зависть к тому, что испытывала, может быть, прямо сейчас ее подруга и чего сама Лавиния была лишена. Но потом страдания и мучения стали невыносимы. Нет, было в происходящем что-то неправильное, опасное и злое. Аннабэл в опасности – в этом не может быть сомнений! Лавиния вскочила, накинула пеньюар и побежала к директору.

Доктор Виктор еще не спал. При свете электрической лампы он разбирал какие-то бумаги, делал пометки на разрозненных листах. Увидев на одном из них изображение человека, лишенного кожи, Лавиния отвела взгляд: девушка боялась медицины, хотя и понимала всю пользу ее достижений для человечества.

- Что случилось, милая? Ты так бледна и напугана! Ты нездорова?

- Нет, нет… Это Аннабэл… Профессор, я не знаю, но я боюсь.

- Что с мисс Аннабэл?

Выслушав бессвязный рассказ Лавинии, прерываемый слезами, Виктор скинул халат и накинул пальто прямо на рубашку и вытащил из ящика стола заряженный пистолет.

- Ты совершенно правильно поступила, дорогая девочка, что пришла ко мне. Никакой мужчина, если он находится в здравом уме, не может испытывать к нашей подруге ничего, кроме сострадания и невинной симпатии, порожденными ее несчастьем и тонким умом. Желать ее как женщину – уродство еще большее, чем то, которым страдает сама Аннабэл. Наш хозяин – безумный человек или злодей! Беги, беги, буди всех – Андрэ, Мориса, Карла, Аскольда. А я пойду осмотрю комнаты мистера МакДонована. Беги же!

Девушка и побежала.

Когда Лавиния, мужчины-актеры и мама Худи - в кружевном чепце на голове, ночной рубашке и небрежно подпоясанном халате, с большой скалкой в руке, - собрались в главном холле, по лестнице сбежал профессор.

- Нет, их нигде нет. Ни в комнатах мистера Кристофера, ни в гостиных. Морис, осмотри зимний сад, Аскольд, Карл, пройдитесь по парку.

- Нет, масса, там их не найдем! – вмешалась мамаша Худи. – Я тебе вот что скажу. В нашей Америке всякие нехорошие дела над ниггами и бедными белыми творятся не в парках и не в аранжевых реях, а в старых монастырях да развалинах. В театру вашу старинную надо бежать. Голову на отсечение даю – там они!

До амфитеатра было не близко, тропинка, что вела туда, - извилиста и камениста, поэтому Лавиния и присоединившиеся к ней Клара и Кристин отстали от мужчин, а когда добрались до верхних скамей амфитеатра, увидели сверху будто сцену из спектакля, написанного самим дьяволом.

На каменном алтаре, над которым был воздвигнут перевернутый крест, одурманенная наркотиками, лежала обнаженная Аннабэл. С ней – визжа и выкрикивая непристойности – совокуплялся тощий Алистер. Мистер Кристофер, одетый в рясу задом наперед, сверкая волосатыми ягодицами, вертясь туда и сюда, размахивал кадилом, распространявшим вокруг клубы дурманящего аромата, и возглашал антифонно:

- Ад ястивалссов Ьдопсог Гоб шан, Анатас йынчевдерп, йишвыб еенар атевс и ымьт!

- Яйулила! – хором отвечали собравшиеся гости, коих было не менее пятидесяти, женщины – с распущенными волосами, мужчины – с нарисованными кровью сатанинскими печатями на грудях, все – обнаженные, с безумно перекошенными лицами.

Красивая молодая дама внезапно упала на землю, забилась в припадке, изрыгая пену изо рта и воя по-волчьи. Стоявший рядом мужчина зарычал и набросился на нее, как дикий зверь во время случки.

- Господи, господи… - зашептала Карла, глядя, как похрюкивающего и довольного Алистера сменяет у тела Аннабэл один из гостей, - …Лавиния, девочка, иди, иди отсюда. Не смотри, милая!

- Не пойду! – девушка схватила лежавший на земле камень и, прицелившись, метнула его в насильника.

Удар пришелся прямо по затылку. Негодяй рухнул лицом вниз, прямо на Аннабэл.

Могучая Кристин отломила от засохшего вяза длинную сучковатую ветку и бросилась по ступенькам вниз, к сцене. Клара и Лавиния побежали следом. По соседнему проходу мчались, размахивая кто палками, кто камнями – Морис, Аскольд, Карл и Андрэ. Профессор Виктор влез на скамью, прицелился из пистолета, и первым же выстрелом разнес голову мерзавцу Алистеру, вторым – ранил в плечо мистера МакДонована.

Обезумевшие участники черной мессы продолжали петь, сквернословить, биться в истерике, совокупляться, полагая явление на сцене уродцев естественной частью происходящего. Воистину, благословен Господь, лишивший их разума, очей и слуха.

Андрэ спихнул негодяя, лежавшего на Аннабэл, Морис подхватил бесчувственную бедняжку на руки, мамаша Худи и Карл скалкой и дубиной разили направо и налево, расчищая путь, и все побежали обратно в замок, где как попало побросали на повозки вещи, позабыв половину нужного, не беспокоясь об оставленных декорациях и сценических нарядах, и поспешили покинуть проклятое место, не дожидаясь рассвета.

Наутро, пополнив запасы одежды и лекарств для бедной Аннабэл в ближайшем городишке, актеры и актерки театра Невозможностей уговорили директора Виктора прервать гастроли и вернуться в Лондон, ибо, хотя вряд ли можно было опасаться полицейского преследования за убийство Алистера МакДонована-младшего и рану его негодного отца, но невозможно было чувствовать себя в безопасности от слуг – его собственных и гостей. Профессор Виктор пользовался немалым уважением среди коллег-медиков во всем Соединенном Королевстве, но так просто можно было списать гибель всей труппы на несчастный случай – пожар или падение каравана повозок с обрыва. Поэтому решено было как можно скорее направиться в Дублин и отплыть оттуда домой.

В день прибытия в столицу столь негостеприимного Зеленого Острова от ран и нервного потрясения скончалась Аннабэл. На борт корабля ее друзья подняли запаянный гроб, чтобы похоронить прекрасную и несчастную женщину-тюленя в родовой усыпальнице. Подле тех, кто когда-то изгнал бедняжку из дома и обрек на скитальческую жизнь.

Глава 6

Похороны мисс Аннабэл были пышны и многолюдны. Непривычно короткий гроб красного дерева, украшенный позолотой и накрытый расшитым покровом, стоял в Вестминстерском соборе, а заупокойную службу служил епископ - то ли кузен, то ли троюродный брат покойной.

Попрощаться с прекрасной бедняжечкой, истинная причина смерти которой была, разумеется, неизвестна большинству присутствующих, пришли представители многих знатных и богатых родов. Сейчас все они, проливая почти искренние слезы, пожалуй что и не вспомнили бы, как много лет назад одобряли поступок родителей покойной, сдавших дочь в приют.

Многие из гостей поджимали губы и осторожно косились на неприличных друзей Аннабэл, этих уродцев из цирка, своим видом и принадлежностью к позорной профессии осквернявших благопристойное течение службы. А присутствие в храме какой-то американки – еще неизвестно, католички ли! – это верх непристойности и вопиющее безобразие. Если бы не заступничество – Бог весть по какой причине, - милорда Мориса К*, почтенного доктора Виктора и известного всему городу филантропа Чарльза Грэя, -эту подозрительную личность и на порог храма бы не допустили. Большинство присутствующих на службе были откровенно недовольны явлением позорной компании актеров и актерок.

Сами же неуместные, кажется, даже и не слышали, о чем шептались знатные гости, - но лишь горько плакали об умершей подруге и молили Деву Марию не оставить Аннабэл своей милостью.

Епископ опасался, что после службы и прощания на кладбище непристойные уродцы решат остаться на поминки, но, - хвала Господу, - циркачи, видимо, осознали, сколь неуместно будет их присутствие в родовом доме умершей, потому, постояв у могилы мисс Аннабэл, погрузились в наемные кареты и убрались восвояси. Наверняка в какой-нибудь мерзкий трактир, чтобы напиться там по-свински - якобы в память об усопшей.

Печальным был поминальный обед, устроенный сэром Чарльзом. Актеры театра Невозможностей любили Аннабэл за добрый нрав и милосердие, за то, что она всегда щедро делилась тем, что знала, помогала чем могла сотоварищам, никогда не кичилась своим происхождением. Она была воистину ангелом. И тем страшнее было постигшее ее несчастье, тем ужаснее – смерть.

Директор Виктор и Морис – самый близкий друг Аннабэл, любивший ее как сестру, – сказали добрые слова в память ушедшей, но по большей части обед проходил в молчании, изредка прерываемом всхлипываниями Клары и тихим шепотом Кристин, что молилась за подругу. Даже всегда голосистая мамаша Худи притихла и словно уменьшилась в размерах. Она сидела возле Лавинии и то подкладывала ей в тарелку вкусные кусочки, то гладила девушку по голове, то обнимала и прижимала к своей большой, мягкой груди, шумно вздыхая.

Только к десерту завязался невнятный, прерывающийся разговор, начатый Анжелик, спросившей директора, где театр планирует гастролировать в ближайшее время.

- Пока нигде, мисс Анжелик. Мы решили попробовать пару сезонов отработать в Лондоне. Мистер Брук уже присмотрел в аренду подходящее здание, на той же улице, что и Гран-Гиньоль. Публика там простая, невзыскательная, но, говорят, отзывчивая и благодарная. Кларе и Карлу придется немного пересмотреть репертуар – легкомысленных девиц да портовых рабочих оперными ариями не впечатлить. Зато наши пьесы и миниатюры понятны любому, у кого есть сердце, не важно, богат он или беден… Поработаем на одном месте, посмотрим, а там – как Бог даст.

- Господин директор хотел также больше внимания уделять исследованиям, - подхватил Андрэ. – Мы все понимаем важность работы мистера Виктора: скольким больным он уже помог и еще поможет. А в поездках и времени меньше, и порядочного госпиталя да лаборатории почти никогда под рукой нет.

- А в каком направлении вы сейчас работаете, мистер Виктор? – поинтересовался Чарльз Грэй. – Даже не представляю, что большее вы можете свершить после блистательных операций по разделению сиамских близнецов. Да, да, я читал статью в «Вестнике медика». Случай Нитро, безусловно, интересен, но, как я понял, с технической точки зрения достаточно прост. Куда сложнее была операция, которую вы провели в Берлине с профессором герром фон Штайнером. Та, где необходимо было разделить не только сросшиеся бока братьев, но и частично череп и голову. Уникальная, ювелирная работа!

- Вы преувеличиваете мои достижения, мистер Грэй, - улыбнулся Виктор. – Во время той операции мы пользовались наработанными методами герра фон Штайнера. Я лишь ассистировал.

- А вы, как обычно, скромничаете, - ответно улыбнулся сэр Чарльз.

Лавиния заметила, что директора смущают похвалы мистера Грэя, потому профессор поспешил перевести разговор.

- Вы спрашивали о направлении моих исследований, мистер Грэй. Их два. Полагаю, они заинтересуют и вас, и мисс Анжелик… Я уже долгие годы занимаюсь разработкой лекарства, которое могло бы помочь нашей милой Кристин. Как вы, вероятно, знаете, в организмах мужчин и женщин присутствуют определенные вещества, отвечающие за мужественность и женственность. В том случае, когда у женщины по каким-то причинам присутствует переизбыток мужских веществ, у нее начинают расти волосы на лице и теле, грубеет голос и проявляются прочие признаки мужчины. В случае же, когда у мужчины не хватает этих веществ, а, напротив того, присутствуют женские, - у него голос становится нежнее, а борода и усы не растут, зато увеличивается подкожный жировой слой и нередко появляется нечто похожее на женские груди. Если суметь экстрагировать эти вещества из крови и лимфы, создать сыворотку и вкалывать ее тем, у кого они недостачествуют, можно вернуть и мужчине мужественность, и женщине – женственность.

- Грандиозно! И вы считаете экстракцию этих веществ возможным, профессор?

- Да, мистер Грэй. Полагаю, что год-два спокойной жизни на одном месте, и я добьюсь желаемого. И тогда уж мы наверняка потанцуем на свадьбе Кристин.

- Вы сказали, есть и второе направление, профессор.

- Да, есть. Но оно потребует не меньше десяти лет напряженной работы. Но ваша подопечная, мисс Анжелик, еще очень молода…

- Вы хотите… хотите? – ахнула Лавиния.

- Хочу, дитя мое. Хочу, чтобы у тебя было симпатичное личико, чтобы ты встретила молодого человека, который полюбит тебя за душу и характер, за то, что ты обычная, а не единственная в мире девушка с нечеловеческим лицом. Да, и на твоей свадьбе я тоже хочу потанцевать.

- Со мной! – внезапно заявила мамаша Худи, успевшая во время неинтересной ей научничающей беседы нагрузиться отменными винами мистерам Грэя.

- С вами непременно, уважаемая! – улыбнулся профессор.

- Скажите, профессор… - Чарльз Грей замялся, словно разговор затрагивал в нем что-то личное, очень важное и тайное. – Вы планируете сделать мисс Лавинии операцию, откорректировать что – мышцы, нервы, ткани?

- Боюсь, конкретно в ее случае коррекцией мягких тканей не обойтись. Необходима частичная коррекция костей носа. И пока я не очень представляю, как это можно сделать, где взять недостающее.

- Вам нужен кто-то, кто пожертвует своими частями тела ради моей девочки? – Анжелик внезапно занервничала. Она переводила обеспокоенный взгляд с профессора на сэра Чарльза, кусала губы, хотела и словно не решалась что-то сказать.

- Это лишь один из путей, мисс Анжелик. Самый сложный. Врачи еще несколько столетий назад пробовали присоединять чужие части тела лишенным их калекам. Увы, дело обычно кончалось гангреной, воспалением всего организма и смертью больного. Потому-то в наши дни так процветает искусство протезирования, что заменить утраченное живое иным живым мы не в состоянии. Поэтому я намерен искать другой путь, такой, что не подвергнет опасности жизнь нашей милой девочки.

Лавинии показалось, что Анжелик облегченно вздохнула, но девушка так и не поняла, в чем была причина тревоги.

Разъяснилось все случайно, в тот же вечер. Мистер Грэй повел гостей в залу: отдохнуть, послушать музыку – не веселую, но приличную случаю.

На стенах большой, изысканно отделанной комнаты висело несколько картин – романтические пейзажи, натюрморты, - по виду судя, - известных голландских мастеров, и, в числе прочих, портрет хозяина дома.

- Мне кажется, я узнаю руку, - сказал Морис, подходя к картине. – Это ведь Клайв Холлуорд, верно?

- Вы абсолютно правы, сэр Морис. Вы знакомы с художником?

- Нет, но видел много его картин. И в нашем поместье – когда я еще жил там, - и в других домах. Говорят, мистер Холлуорд не пишет портретов. Какое-то семейное проклятие или иное суеверие.

- Именно так. Но для меня он сделал исключение. Дело в том, что у меня тоже было семейное проклятие. Мы с Клайвом подумали, что, дабы уничтожить сразу оба, нам нужно объединить усилия. Мне – побыть моделью, мистеру Холлуорду – написать мой портрет.

- Но в чем же заключено это проклятие? – полюбопытствовала Клара. – О, простите, мистер Грэй, это, наверное, секрет.

- Вовсе нет, мисс Клара. Напротив, я всегда готов поделиться этой историей, дабы лишний раз убедиться самому и убедить окружающих, что все ужасы осталась в прошлом. Вы слышали о Дориане Грэе?

- Да, конечно. Об этом много говорили, перевирали, что могли, сплетничали несколько лет. Не могу даже вообразить, как тяжело было на душе у мистера Дориана, что он не смог вынести свершенного им же и решился практически на самоубийство.

- Клара, прекрати! – Карл дернул жену за рукав. – И немедленно извинись перед нашим хозяином, несносная болтушка! Мистер Грэй, простите мою супругу… Вам, наверное, не очень приятно слышать, как посторонние люди обсуждают члена вашей семьи. Вы ведь в родстве с мистером Дорианом, верно?

- Верно. Он приходится… приходился мне двоюродным дедом. Вы правы, мистер Карл, мне не очень приятно слышать то, что говорят о Дориане, о свершенном им, о его зачарованном портрете. Но куда тяжелее мне было слышать – с самого детства, - что я очень похож на своего двоюродного деда. Еще ребенком я знал, как трагически завершилась его жизнь, и мне было невыносимо страшно: вдруг я вырасту и стану таким же внешне прекрасным, но монстром в душе. Движимый этим страхом, я разыскал сына Бэзила Холлуорда и попросил его написать мой портрет. Я хотел убедиться, что картина не зачарована, что она так и останется всего лишь раскрашенным маслом холстом, что я – я! а не портрет, - буду стареть, как то и положено любому человеку. Клайв согласился. Не только для того, чтобы помочь мне, но для того, чтобы помочь себе и убедиться, что в его портретах не таится никакого проклятия.

- И вам с мистером Холлуордом удалось затеянное? – спросила Лавиния.

- Как видите, дорогая мисс. Сейчас я выгляжу старше, чем портрет. И это меня радует. Но, увы, то, что отравляет мою жизнь, мое собственное уродство по-прежнему при мне.

- Ты бы, сынок, ерунды не городил! – возмутилась мамаша Худи. – Вона, погляди на себя. Богатый, красивый, девка чи парень твой тебя любит. Малышка наша в тебе души не чает. Чево тебе еще надо?

- Вот то-то и оно, что красивый, - грустно улыбнулся сэр Чарльз. – Долгие годы мне приходилось страдать из-за моего лица. Женщины и мужчины влюблялись в мою внешность, не задумываясь о том, что я за человек, не интересуясь моей душой. Во мне нередко предполагали все возможные грехи: и из-за сходства с дедом Дорианом, и потому, что принято считать – привлекательные мужчины непременно ветрены, бесчестны, соблазняют невинных девушек, растлевают женщин, пользуются своей красотой, чтобы втереться в доверие, обмануть, свершить подлость.

- И дурной совсем кто так думает! Я тебе, сынок, по всей правде скажу. Тебя при рождении Ангел Господень поцеловал, коли ты от своей красы не возгордился и в свинюшку не обратился, как я слышала тут, дед твой сделал. Так что здря не страдай по-пустому, а живи и радуйся себе.

Мамаша Худи крепко обняла мистера Грэя и расцеловала его в обе щеки.

- Славная вы женщина, дорогая миссис Худи, - улыбнулся сэр Чарльз и обнял американку в ответ. – Но я все же предпочел бы иметь самую обычную внешность. Мужчине красота не так нужна, как женщине. Вот если б можно было поменяться лицом с мисс Лавинией… Но профессор Виктор объяснил, что это невозможно.

- Да ты не переживай, милый! Наша лисонька себе и так хорошего мужа найдет. Аль она у нас не умница, да не душа-девица?

- Нисколько в этом не сомневаюсь, - ответил мистер Грэй и потихоньку махнул лакеям, чтобы осторожно увели и уложили на диване маму Худи, которая от горя и вина сильно шаталась и уже с трудом держалась на ногах.

Несчастные гастроли в Ирландии и смерть Аннабэл стали для Лавинии еще одной огромной, жуткой трещиной в мире, подобной той, что восемь лет назад расколола жизнь девочки на светлое прошлое и темное настоящее. Так и сейчас - годы отрочества, возрастания в театре Невозможностей, учебы, дружбы и любви, - всё-всё раскололось на кусочки, как старая чашка. А, может, первая трещина появилась еще раньше, тогда, в Италии, после встречи с Роберто?

Лавиния не знала.

Но сердцем чувствовала: то же, что испытывала она, переживали и остальные члены труппы, пусть они в мыслях и мечтах именовали свои чувства иначе. Словно Аннабэл была душой театра Невозможностей, и душа эта умерла.

Пьесы и пантомимы, музыкальные номера и миниатюры шли с тем же, если не большим успехом. Проститутки, матросы, грузчики, разнорабочие, цветочницы и прочий бедный люд были зрителями добрыми и отзывчивыми, после представления кричали «Браво!», дарили женщинам кто яблоко, кто апельсин, не смеялись над Морисом, не выкрикивали оскорблений бородатой Кристин, подпевали шансоньеткам Карла и Клары. Лавиния часто думала, что эти бедные люди, сами пережившие несчастья, на последние пенсы купившие дешевые билеты в партер, видят и понимают куда больше, чем знатные дамы и господа, приходившие на континенте позабавиться в театр-экзотик.

Подтверждение своим мыслям девушка увидела в день, когда человеку-слону стало дурно во время представления. Бедняга сильно сдал после смерти подруги, перестал следить за собой, хоть профессор Виктор и ругался, что сердце не справится с таким весом. Морис только улыбался доброй улыбкой и трубил по-слоновьи.

Когда девица-лисица и человек-змея взобрались на огромный баобаб, чтоб добраться до самого неба, тот внезапно задрожал и рухнул. Лавиния и Аскольд успели соскочить с рук-веток, а Морис так и остался лежать. Лицо его покраснело, дыхание стало хриплым, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит наружу. Прибежал директор Виктор с врачебным чемоданчиком, послушал грудь, посчитал пульс и велел Андрэ Бруку бежать за наемной каретой.

Пришедший на представление кэбмен, стоявший, в числе прочих зрителей, у сцены, вызвался отвезти человека-слона в больницу, коли найдутся добровольцы донести его до кэба. И добровольцы нашлись, и на большом покрывале, с трудом переступая и пыхтя от тяжести тела, донесли, и профессор Виктор поехал с Морисом в госпиталь, а Лавиния, мама Худи, Андрэ, Аскольд, Кристин, Клара и Карл сидели до ночи в большой гримерной и ждали, верили, молились, что всё обойдется.

Виктор вернулся под утро, зашел в комнату, посмотрел на актеров и актерок, открыл было рот, дрогнул губой, но, так ничего и не сказав, вышел.

Спустя два месяца директор известной итальянской оперы, нарочно для того прибывший в Лондон, разыскал в театре Клару и Карла и предложил им наилучшие условия и выгоднейший контракт, лишь бы согласились они петь в его Гранд-опера в течение сезона. Супруги поначалу отказывались наотрез, но и директор, и прочие актеры так уговаривали карликов не рушить свою карьеру, что Карл и Клара сдались.

После их отъезда стало совсем грустно. Профессор Виктор все больше сил и времени отдавал своим научным исследованиям и все меньше – театру, так что представления сначала устраивались трижды в неделю, потом дважды, а под конец и только в воскресенье.

Тогда-то профессор собрал актеров, сценических рабочих, гримеров и костюмеров, предложил закрыть театр, а декорации и костюмы продать.

- Нас осталось слишком мало, друзья мои. Мы можем продолжать спектакли, можем найти новых актеров, ибо в мире много несчастных, но мы не вернем главное – душу театра, наше братство и дружество. И вы все понимаете это так же хорошо, как я. Зачем пытаться воскресить то, что умерло? Расстанемся же друзьями и пойдем каждый своим путем. У меня достаточно связей и знакомств не только в медицинской, но и театральной среде. Я готов помочь найти новую работу тем, кому она нужна. Никто не будет выброшен на улицу, не лишится средств к существованию.

Единый вздох пронесся по залу, словно в тот миг все, кто состоял в театре Невозможностей, стали одной душой, и душа эта застонала в агонии.

И актеры, и работники знали, видели, догадывались, что конец театра близок, но когда пришел час и слово было произнесено вслух и стало явью – боль утраты и печаль заполонили все сердца.

Лавиния уткнулась в плечо мамаши Худи и заплакала.

Директор Виктор сдержал слово: никто не остался без работы. Бывшее здание театра Невозможностей арендовал расширяющийся Гран-Гиньоль, туда же удалось устроить всех рабочих сцены и большую часть костюмеров и гримеров. Только две девушки-мастерицы решились уйти и вместе с Кристин открыть швейную мастерскую. Мистер Брук, будучи предприимчивым и известным антрепренером, получил несколько очень выгодных предложений и, посоветовавшись с профессором, принял место администратора в Королевском театре. Аскольда и Лавинию звали то в один, то в другой цирк, перебивали друг у дружки, директора и тамошние антрепренеры наперебой предлагали лучшие условия и скверно ругали конкурентов, но напарник признался девушке, что хочет оставить цирковое и театральное искусство насовсем. Человек-змея накопил достаточно денег и мечтал приобрести домик в небольшом городке или деревне милях в двадцати-тридцати от столицы.

- У меня будет свой сад, и я буду разводить там розы и персики. А ты будешь приезжать ко мне в гости, ладно?

- Конечно, буду! Но ты должен оставлять для меня самые душистые розы и самые сладкие персики, – сквозь слезы улыбнулась Лавиния, обнимая Аскольда.

- А что будешь делать ты?

- Мистер Грэй и Анжелик настаивают, чтобы я жила у них, хотя бы до двадцати одного года.

- Так соглашайся! Они оба любят тебя, будут заботиться. Мистер Грэй принадлежит к самому высшему обществу, он может ввести тебя туда, там ты встретишь достойного человека и…

- Нет, Аскольд, никого достойного я не встречу. Если какой джентльмен и начнет ухаживать за мной, так только как синьор Кавальканти, увидевший во мне прекрасное чудовище из пьески. И да простит его за это Господь, потому что я простить не в силах. А операции, о которой думает профессор Виктор, еще ждать и ждать – годы и годы.

- Что же ты намерена делать сейчас?

- Я решила поступить в больницу сестрой милосердия и начать изучать медицину. Я многим обязана мистеру Виктору, больше, чем любой другой актер или актерка, - долгие годы я мечтала отблагодарить его, и вот такая возможность явилась. Я уже говорила с Анжелик, и она одобрила мое намерение. Буду жить в доме доктора, в мансарде, вместе с добрейшей мамой Худи, - она остается за экономку. Сначала выучусь, а потом стану помогать профессору в исследованиях и трудах, даже если решится он заглянуть за грань жизни и смерти и воскресить умершего.

И, может быть, однажды наступит день, когда Виктор поймет, что любовь к наукам не помеха иной любви.