Житейские истории

Предисловие

Когда я открываю сундучок своих воспоминаний, то из него, расталкивая друг друга, выпрыгивают, как маленькие гномики, мои маленькие рассказы, выстраиваются в очередь и умоляют меня побыстрее записать их.

На дне души у каждого, дружок,

Беда лежит, что тронуть невозможно.

В душе у нас есть тайный сундучок—

Туда мы горечь прячем осторожно.

Ах, потерять бы ключ от сундучка…

Но так бывает лишь у дурачка.

В этой жизни надо уметь принять не только победу, но и по-ражение. И, осознав его, жить дальше, не боясь завтрашнего дня. Мир не так уж страшен, если сам ты не потеряешь свет в своей душе.

10.03.2008

Начало войны и моей жизни

Начало войны и моей жизни (1941 год)

Было это в Ленинграде, в одной из комнат большой коммунальной квартиры № 35 дома № 29 на 6-й линии Васильевского острова, в августе 1941 года. Война шла уже третий месяц, до полного замыкания блокадного кольца вокруг Ленинграда оставались считанные дни.

На руках у матери, кроме меня, родившейся 24 августа 1941 года, была ещё одна дочка, Валюшка, трёх лет. Отец был на фронте, на Невском Пятачке. И не было бы ни мамы, ни меня и ни Валюшки, старшей сестрёнки, если бы…

Тут надо рассказать историю ещё одной семьи, доброй и невезучей семьи Садиковых, семьи спасителей. Рассказать, потому что они этого стоят, отдать им низкий поклон.

Какие только случаи не происходят с людьми в этой жизни! В каждой семье — своя история, у каждого человека — своя судьба. Как объяснить те беспощадные обстоятельства, что преследуют конкретных людей и семью в целом, как рок? Иногда можно наблюдать, как прекращается целый род, как уходят в мир иной целые семьи.

В семье Павла и Ольги Садиковых родилось пятеро детей, почти все — погодки. Младшей девочке было три годика, когда она опрокинула на себя таз с только что закипевшей водой и умерла в больнице (надо не забывать, что в то время у семьи была только одна комната и никогда не было ванны и горячей воды в кране). Не прошло и года, как остальные четверо детей одновременно заболели дифтерией и умерли в течение недели.

После похорон детей у Ольги отказали ноги, и она, не оправившаяся от шока, постоянно бредила. Врачи не сразу поставили правильный диагноз, но чуть позже поняли, что у неё тоже дифтерия. Её увезли в больницу и успели спасти. Всё это произошло в далеком 1936 году. Именно в этот момент её мужа Павла забрали в армию на срочную службу. Он вернулся, и спустя некоторое время в семье появилась девочка Валя. Это была их удача: совместно пережив большое горе, они стали одним целым и радовались тому, что у них растёт малышка, греет и врачует их израненные души.

Но 22 июня 1941 года началась война. 8 сентября город был взят в блокадное кольцо и, казалось, был обречён на гибель. Большинство ленинградцев, как могли, боролись за жизнь, сохраняя человеческое достоинство. Люди помогали друг другу, чем могли. Конечно, наблюдались и другие факты, ибо не все одинаково смогли перенести те нечеловеческие условия за долгие девятьсот дней, которые уготовила им судьба. Не все обладали устойчивой психикой, а потому не смогли следовать вечным принципам и за- конам человеческой морали. С началом блокады условия жизни в городе стремительно ухудшались. 4 декабря 1941 года в городе было перекрыто паровое отопление. Начавшаяся отчаянно-суровая зима говорила о том, что людям, особенно с маленькими детьми, в неотапливаемых каменных домах не выжить. Схоронив в мирной жизни столько детей, Павел Иванович, чем только мог, помогал выжить всем, кто был рядом. В одной из комнат большой коммунальной квартиры, где жили Садиковы, осталась молодая женщина (моя мама) с двумя маленькими доченьками. 17 декабря 1941 года Павел Иванович сделал для нас печку-буржуйку, и только благодаря ему семья Виноградовых смогла продержаться до 27 июля 1942 года — до начала эвакуации в Алтайский край. Из-за страшных декабрьских морозов в 1941 году стали разрываться и выходить из строя коммуникации. Петроградская сторона уже была залита водой, её улицы превратились в каток. 17 декабря прорвало трубу и в нашем доме. Павел Иванович, стоя по колено в ледяной воде, смог вбить заглушку в водопроводную трубу и тем самым спасти оставшихся людей от следующей аварии. После долгого пребывания в холодной воде Павел Иванович сразу же заболел крупозной пневмонией и 25 декабря 1941 года скончался.

На малой Родине Павла Ивановича, в Молоковском районе

Калининской области, всех Садиковых почему-то звали Валковыми.

Ольга Садикова осталась одна с дочерью. Они пережили войну.

Но в четырнадцать лет ослабленный организм девочки дал сбой: у неё развился бородавчатый эндокардит, и Валечка умерла.

Ольга Садикова, похоронив шестерых детей и мужа, ещё долго станет жить в одной комнате со своей сестрой и её супругом, у которых никогда не будет детей.

Пути Господни неисповедимы.

11.07.2003

Эвакуация (июль 1942 год)

Наш папа, Дмитрий Фёдорович Виноградов, окончив краткие офицерские курсы, сражался на Невском пятачке.

17 июля 1942 года из блокадного Ленинграда нашу семью эвакуировали через Ладожское озеро.

Сойти на берег сама мама не смогла. Почерневшая и высохшая, похожая на старушку, она держала на коленях малышку (меня), а к ней прижималась моя старшая сестрёнка, ей уже успело исполниться четыре года.

Матросы помогали эвакуируемым выходить на берег. Молодой морячок, аккуратно поддерживая её, приговаривал:

—Ну держись, бабушка. Давай потихоньку. Ещё немножко осталось.

Но у неё отказали ноги. Паренёк махнул рукой, зовя на помощь матросика.

Они вынесли нас на руках. Когда же из документов они узнали, что матери всего двадцать четыре года, были поражены:

—Господи, в чём только душа держится! А ещё швейную машинку с собой везёт! — сказал один из них. —Значит, духом сильная, детей растить собирается. Вот война закончится — она ещё красавицей станет. Хоть бы скорей весь этот ужас закончился! Ведь сколько народу померло! — ответил другой. У малышки, то есть у меня, была диспепсия, и врач предложила оставить меня в госпитале, потому что до нужной станции всё равно будет не довезти. Но мать не последовала этому совету. А в поезде соседки по вагону подсказали ей, что спасти малышку можно только сырыми яйцами; и она обменяла на яйца несколько пар мужского нижнего белья. 3 августа 1942 года мы прибыли в Барнаул. Потом ехали пятьдесят километров к Новосибирску. Высадили нас на станции По- валиха (районный центр — Краюшкино), и разместили в деревне Голышево. Ах, Повалиха-станция, районный центр Краюшкино. Уже за Барнаулом, брат — и в Голышево мы (Деревня здесь такая есть). Земля новосибирская—

Из города блокадного мы здесь размещены.

Взрослым объявили, кто по какому адресу должен остановиться. Устроившись у хозяев, мама обратила внимание на то, что у деревенских ребятишек плохонькая одежда, то длинная, то короткая.

Она понимала, что ни у кого ничего лишнего нет, да и даром есть чужой хлеб — неловко. И она при помощи своей швейной машинки постепенно обновила одежду деревенских ребятишек. Прежде всего сами дети были в восторге и хвастались своими обновками друг перед другом. У неё стало спокойнее на душе, когда она по- няла, что всё взрослое население деревни заговорило о ней с интересом. В конце лета хозяйка собирала помидоры, только созревшие и не самые мелкие. Мама попросила разрешения у хозяйки собрать оставшиеся помидоры, которые та считала уже ненужными. Мама собрала их, разложила и между рам, и в другие места, и все увидели, что помидоры прекрасно дозревают в комнатных условиях.

—Надо же, — удивлялась хозяйка, — а ведь сколько же их мы оставляли под снегом!

К январю месяцу маме удалось добиться разрешения переехать к родителям нашего папы, то есть в деревню Ляпино Молоковского района Калининской (Тверской) области.

3 января 1943 года мама уезжала с нами от полустанка Озерки.

И 13 января мы прибыли к своим родным.

Но с полустанка Озерки в январский третий день, поверь,

Мы уезжали в путь обратный — в Ляпино теперь.

И ровно в Старый Новый год тринадцатого дня

Нас встретил Фёдор, деда наш, и не узнал меня.

А потому и не узнал,

Что раньше просто не видал.

В ночь с 21 на 22 мая того же года постучали в избу. Наша бабушка подошла к двери и услышала голос своего сыночка, то есть нашего папы:

—Мама, открой, это я!

—Ми-те-ень-ка-а-а! — закричала бабуля от неожиданности.

Выскочила наша мама, все плакали и смеялись от неожиданной радости.

—Пусть слабый, пусть инвалид, но свой, вернулся, — радостно повторяла мама.

P. S.

Прасковья Ивановна и Фёдор Сергеевич встретили с Войны только двух своих сыновей. Тяжело раненым в июле 1943 года после боёв на Невском Пятачке и госпиталя вернулся сын Дмитрий.

Сын Василий, балагур и шутник, прошёл до Берлина и вернулся домой без единой царапины.

Младший, Иван, много лет считался пропавшим без вести. И только в начале 60-х годов был обнаружен погибшим под Ржевом. Обнаружили и посетили место захоронения моя сестра Валентина со своим мужем Виктором Александровичем Филипповым. 21.10.2007

Откуда мы родом (1932—1937 гг.)

В конце своего пути хочется оставить след своим детям, внукам и правнукам о нашем далёком прошлом.

Речь пойдёт о жизни с начала 1800-х годов.

Основные события происходили в Тверской губернии, административно образованной с 12 (23) декабря 1796 года, где крестьянин Свищевский имел свой перелесок.

В селе Ахматово Молоковского района этой же губернии жил мой прапрадед (по матери) Иван Иванович Лебедев, который занимался продажей леса.

Его родной брат, Николай Иванович Лебедев, был десятником и занимался продажей промышленных и продовольственных товаров, являясь купцом 1-й гильдии официально (эту официальную принадлежность подтвердил мой племянник по линии моей старшей сестры Валентины — Александр Викторович Филиппов (прапрапраправнук Николая Ивановича) — профессор-японовед Санкт-Петербургского государственного университета имени Жданова.

Иван Иванович Лебедев взял в жёны Анну Никаноровну Виноградову из деревни Ляпино, которая находилась в четырёх километрах от Ахматово.

Её родной брат — Родион Никанорович Виноградов (мой прапрадед по отцу). Сергей Родионович Виноградов — мой прадед.

Фёдор Сергеевич Виноградов — мой дед. А Дмитрий Фёдорович

Виноградов — мой отец, родился 6 ноября 1908 года в деревне Ляпино, где и проживали все Виноградовы.

Как только старшему сыну Ивана Ивановича (Степану) исполнилось десять лет, он стал сопровождать отца в поездках для ведения бухгалтерии.

Позже Степан Иванович (мой прадед) женился. Взял в жёны Екатерину Петровну Тряпкину (мою прабабушку по матери), ра- нее проживавшую в деревне Родичево. Здесь же, в Ахматово, Степан Иванович Лебедев поставил двухэтажный дом без единого гвоздя, как делали все мужики в деревне. На первом этаже была лавка для продажи товара. И уже Степан Иванович (мой прадед по матери) направлял своего старшего сына Арсения 1883 года рождения (моего деда по матери) за закупками товара для их лавки. Позже Арсений Степанович Лебедев женился: взял в жёны Анну Семёновну Смирнову 1881 года рождения. Её отец Семён имел семь дочерей и одного сына Андрея. Арсений Степанович, как и его предки, поставил дом. 17 марта 1918 года родилась дочь, Лидия Арсеньевна (моя мать). Вот и получается, что мои родители являлись четвероюродными братом и сестрой. Но об этом они узнали позже, ибо в то сложное время было не до этих разбирательств. Они только знали, что в деревне Ляпино живут Виноградовы, в том числе и родители Дмитрия Фёдоровича, Фёдор Сергеевич и Прасковья Ивановна (девичья фамилия Воронова), моя бабушка. А её мама — Прасковья Филипповна Воронова — моя прабабушка по линии отца. Муж Прасковьи Филипповны — Иван Иванович Воронов. На Перевёртке (деревня между деревнями Ляпино и Ахматово) Вороновых почему-то называли Тюпиными. Видимо, по другой линии родства. Теперь я поняла, чьим характером я обладаю и до сих пор, это — молчаливая (неконфликтная) самостоятельность. Именно та- ким образом мне часто напоминала моя мама о родстве с Тюпиными, когда я подросла, в моменты моего неконфликтного (молчали- вого) упрямства и самостоятельных решений. Семья Лебедевых жила своими силами, без наёмной рабочей силы. Как и у всех крестьян, имелось своё подворье, своё хозяйство. Сами сеяли и собирали урожай. На мельнице мололи зерно, из муки пекли хлеб. На зиму заготавливали сено для скота да дрова. Все девочки с девяти лет работали в няньках.

Все Виноградовы (мужчины) из деревни Ляпино ходили по деревням и долевой пилой пилили лес. Еще играли на гармошке, как мой дед Фёдор. Наш отец, Дмитрий Фёдорович, хорошо играл на гитаре и балалайке. Женщины вели хозяйство. Конечно, на тяжёлых работах всегда были мужчины. За это время в стране поменялась власть. В 1917 году свергли царя. Началась коллективизация. Стали создавать колхозы. Конечно, были «перегибы», и настолько серьёзные, что сам И. В. Сталин в 1929 году пишет статью «О перегибах». Кулаком назывался тот, кто использовал наёмную силу. В 1932 году подвергся оговору соседа и отец нашей матери — Арсений Степанович Лебедев — несмотря на то, что никогда не использовал наёмный труд и по меркам того времени являлся «середня- ком». И суровой зимой 1932 года он был выслан в Сибирь. Нашей маме было тогда 14 лет, а самой младшей её сестре было около года. Всего было семь детей. Отца забрали, а мать с детьми выставили на улицу. В ту пору в стране от оговоров пострадало много здоровых, сильных людей. Дом был поставлен правильно, был крепким, и в нём организовали школу. Селянам же пригрозили: тот, кто рискнёт помогать этой семье, тоже будет объявлен «врагом народа». Но в деревне семью нашей бабушки Анны Семёновны Лебедевой, выброшенную на улицу с маленькими детьми, селяне развели по разным семьям и первое время общались с ними только в ночное время. В ту пору созданные Тройки УНКВД решали судьбы людей мгновенно и за несколько дней могли осудить и расстрелять человека, особо не углубляясь в расследование факта или оговора. Нашу будущую маму, в её 14 лет, хотели отправить на лесозаготовки. Но в любые времена на Земле обязательно есть добрые люди. И пожилой человек, работавший в Правлении колхоза бухгалтером, подсказал ей Закон, на основании которого на этих работах запрещено использовать труд несовершеннолетних. Молодой директор школы, открытой в их доме, взял её на ночную работу уборщицей и истопником. И наша будущая мама мыла в школе полы, столы, а в зимнее время топила печи и отогревала замёрзшие чернила в чернильницах-непроливайках. Растапливая печи, она вспоминала, как отец хвалил её, когда у неё хорошо получалось это дело, и всегда приговаривал: «Это хорошо, что у тебя так ловко получается. Надо освоить много ремёсел для будущей жизни. Ведь никто не знает, куда забросит вас судьба». Так рассуждал отец о будущих судьбах своих детей, не подозревая, что совсем скоро в его семью придёт большое несчастье. Он научил её многому: и колоть дрова, и готовить лучину, и быстро подготовить растопку. А мать, кроме ведения хозяйства, научила её замечательно шить. И это умение ей пригодилось в эвакуации. Да и в дальнейшем, в то бедное послевоенное время, она обшивала нас всех.

В ту пору, конечно, было очень трудно жить, особенно с клеймом «враг народа». Но селяне понимали истину этой истории и продолжали поддерживать семью. Так что наша будущая мама продолжала подрабатывать то няней, то по хозяйству. В 1936 году она вышла замуж за Дмитрия Фёдоровича Виноградова. К этому времени он уже отслужил срочную службу в Новороссийске, окончил десятилетку в вечерней школе, работал на военном заводе в Ленинграде, на Васильевском острове. Здесь же имел комнату в коммунальной квартире, что в ту пору было большой редкостью. Его брат пошёл работать сантехником, а его жена — дворником, и им дали квартиру на Мытнинской улице, но в полуподваль- ном помещении. Позже тётя Таня работала телефонисткой. Эту семью я запомнила чистоплотной и хлебосольной: здесь всегда были соленья и варенья, так как никогда не забывали свою деревню, своих родителей и родные леса. Наша будущая мама уехала с мужем в Ленинград, устроилась работать на тот же завод, что и он. Было ей тогда всего восемнадцать лет. Тем временем её отец (мой дед) Арсений Степанович уже вернулся в свой район и поселился в посёлке Легкпромстрое и рабо- тал возчиком от Калинлегкопромстроя. Но снова, по доносу того же человека, 2 сентября 1937 года был арестован. 27 сентября 1937 года Тройкой УНКВД по Калининской области был вынесен приговор: «Лебедева Арсения Степановича 1883 года рождения, уроженца деревни Ахматово Молоковского района Калининской области, расстрелять». 1 октября 1937 года приговор был приведён в исполнение. Арсению Степановичу было всего 54 года…

В начале 60-х годов в Ленинград из Сибири приезжал человек и привозил книгу об Арсении Степановиче.

Оказывается, уезжая в ссылку в Сибирь, Арсений Степанович взял с собой чемоданчик, в который сложил всё необходимое, что пригодилось для постройки избы зимой в сибирском лесу. Именно там, в зимнем сибирском лесу, были сброшены с поезда ссыльные люди. Наш дед, умевший строить избы без единого гвоздя, организовал быструю постройку избы, и люди выжили.

В благодарность ему была написана книга о нём. Автор — женщина.

Но мне не удалось прочитать эту книгу, так как человек срочно уезжал и увёз её обратно. Об этом рассказали мне наши родственники. Тогда были сложные времена.

14 июля 1967 года Лебедев Арсений Степанович был посмертно реабилитирован, ибо приговор был вынесен по ложному доносу. Об этом факте есть запись в Книге памяти по Калининской, а теперь Тверской, области.

Из Лебедевых пострадал не только наш дед: были и священники, которым пришлось сложить голову свою за святую веру, что отмечено в Книге Памяти. Все эти люди отличались честностью и трудолюбием.

С той поры прошло много лет, и сегодня мы можем открыть сайт села Ахматово Молоковского района Тверской области — и на экране появится церквушка, которая была ещё в те времена, а напротив, с угла, — наш родительский дом.

Вот как бывает.

В селе Ахматово, в Тверской,

Кипит работа день-деньской.

Там дети гильдии купца Перенимают путь отца. Поутру Лебедевы все Шагали дружно по росе. Здесь места не было для лени. И так — чрез много поколений. Скотина, птица — всё здесь есть. Детишек сразу всех не счесть. Добротный дом, земли надел. Но ждал их горестный удел. Ну кто же любит честный труд! Среди соседей — сплетен пуд. И под кулацкий кавардак Разграблен будет середняк. Пустили по миру детей. Отца — в Сибирь для лагерей. Ах, сколько лет потом пройдёт! Как будет всё наоборот! Потом — ещё одна напасть: Расстрелян будет. Тройка — власть! И только в шестьдесят седьмом Реабилитирован во всём. 26.06.2020

Деда Фëдор (1943 год и далее)

А ещё у меня был деда Фёдор, очень хороший дед. Он — отец моего папы.

Он не только курил махорку (как он говорил — «самосад») и сам крутил самокрутку, но также много был занят хозяйством. Работа в деревне никогда не кончается.

Ещё он знал много частушек и учил меня запоминать наизусть.

По уговору деда я начала плясать в деревне на посиделках, и, конечно, не просто плясала, а пела частушки. Знала я их в большом количестве. Например:

Ой, топни, нога,

Топни, правенькая.

Всё равно ребята любят,

Хоть и маленькая.

Чечевица, чечевица,

Чечевица с викою.

Вот поела чечевицу,

А теперь чирикаю.

Пойду плясать,

Дома нечего жевать.

Сухари да корки,

На ногах опорки.

Частушки и пляска маленькой девчонки четырёх—пяти лет умиляли взрослых. Но ведь дед Фёдор учил меня иногда частушкам, в которых звучали и непристойные слова, то есть матерные.

Моя речь была чистой, конечно, какие-то буквы изменялись в произношении, но для взрослых это было ещё смешнее. Прибегала моя мама, забирала меня на руки и уносила домой, а потом сердилась на деда.

Плясать нас учил отец, особенно обращая внимание на присядку, и бегать вприсядку, загребая ногами.

Однажды мама откуда-то пришла и была такая говорливая, что-то говорила взрослым. А позже она рассказала нам, что встретила тётушку, которая до войны только сидела за столом и пыталась делать замечания внукам, так как она тяжело заболела перед войной, как мы потом узнали, у неё был инсульт.

И, конечно, каково же было удивление мамы, когда она увидела свою тётю бегущей с продуктами для внуков! И речь у неё была нормальная. А ведь она сидела так пять лет! Её тётушка рассказала, что страх за судьбу детей и начало войны как клин клином вышибли болезнь:

—Сыновей война прибрала, вот Бог и оставил меня помогать невесткам внуков растить, — сказала она нашей маме.

Пути Господни неисповедимы.

И рождаются у меня строчки…

Мелькают кадры моего кино.

Сюжеты стали прошлыми давно.

Но так ещё раз хочется взглянуть

На свой и светлый, и тернистый путь.

Вот здесь деревня, мне уж пятый год,

Пою частушки и смешу народ.

Любила деда, дед любил меня,

Частушки пела вся моя родня…

Но паровоз пронзительно гудел—

Ждал Ленинград и много важных дел.

В послевоенном городе у нас Пошла я в школу в самый первый класс. Мелькают кадры моего кино, Сюжеты стали прошлыми давно. Но всё равно так хочется взглянуть На свой и светлый, и тернистый путь. 06.12.2015

Соль (1944 год)

Когда говорят о соли и называют её ядом, я всегда улыбаюсь, ибо всё, что мы имеем, организму всегда нужно. Но другое дело, что всё необходимо использовать в меру.

Мне было уже три года, и я ещё не очень уверенно держалась на ногах. Взрослые рассказывали, что у меня был рахит. Ведь, особенно в первый год жизни в блокадном Ленинграде, я не получала грудного молока, а вскармливалась соевым и много раз болела диспепсией, а потом развился рахит.

Помню, я сидела за длинным столом напротив печки, там же, напротив меня, сидела бабушка. Но только она вышла в сени и задержалась там — я подвинула к себе солонку и стала пробовать соль. В тот момент она для меня была очень вкусной.

Бабуля была у коровы в хлеву, потому и пришла не сразу. А когда вернулась, то много раз переспрашивала меня, куда же я дела соль. Ведь, когда она выходила, солонка была наполнена солью.

Бабуля потом много раз — и днём, и вечером, и утром — всё спрашивала меня, не болит ли у меня что-нибудь. Позже мама рассказывала мне, как бабуля боялась признаться ей в том, что не уследила за мной, и очень боялась, что я умру.

Но оказалось всё наоборот: я стала веселее и увереннее держалась на ногах. 06.12.2015

Отец (1944 год)

1944 год. Война — на закате. Жаркий летний день. В деревне — страдная пора. Все взрослые — на покосе.

У председателя колхоза (моего отца) посреди избы, в люльке плачет полуторамесячный сынок. Бабы, проходившие мимо избы, заслышав крик малыша, из самых добрых побуждений, встретив в поле самого председателя, гарцующего на коне, кричат ему: «Сы-ы-нок орё-о-т!»

Несмотря на тяжелейшее ранение, полученное на Невском пятачке, — плетью висевшую правую руку и простреленное лёгкое,— госпиталь и деревенские знахарки травками да банькой поставили его на ноги и вселили в него уверенность в своих возможностях, и теперь он уверенно держится в седле. Высокий, стройный, сероглазый. Горяч, но отходчив и легко забывает про обиды. Но в серьёзных вопросах принципиален. Он обожает сына.

Жена тоже в поле, и трое детей, то есть мы, как все деревенские дети, остались одни. Старшей сестрёнке (ей недавно исполнилось шесть лет) было поручено качать люльку с братцем. Недалеко от нашего дома начинался малинник. Безоблачное небо обещало жаркий день, и деревенские девчонки зазвали её по ягоды. А следить за братцем она оставила меня.

Хоть мне уже и было около четырёх лет, но после ленинградской блокады мои ноги ещё не очень уверенно держали моё тело.

Я маловата ростом и, чтобы дотянуться до люльки с плачущим братцем, мне надо было на широкую лавку поставить ещё лавочку.

Как раз в тот момент, когда я забиралась с большой лавки на маленькую, повернувшись спиной к двери, в избу влетел разгневанный отец. Он был в кирзовых сапогах и с кнутом. Я сразу почувствовала всё это на своём теле: он мгновенно схватил меня, молча бросил на пол и стал хлестать кнутом и бить ногами, обуты- ми в кирзовые сапоги. Я это помню и сейчас. И помню, наверное, своё первое открытие в жизни, что только первые удары были самыми страшными, обжигающими, раздирающими всё тело. В момент угасания сознания я успела отметить, что, ударяясь о следующее препятствие, я уже не чувствовала боли. Теперь я думаю, что это, наверное, Бог спас меня, отключив моё сознание. Видимо, на мои страшные крики прибежали деревенские дети. На время придя в сознание, я услышала слова отца, обращённые к старшей сестре: —Давай оттащим её в чулан. —Зачем? — спросила та сдавленным голосом. —Там никто не увидит, — ответил он. Позже, как мне сказали потом родные, на третий день женщины привели меня в чувство. Я ощущала, как с глаз моих снимали повязки. Казалось, что в избе всё было окутано каким-то туманом. Я лежала в углу избы на широкой лавке и на очень мягкой подстилке. Изба была полна женщин в чёрных платках, всё гудело от кри- ков. А около меня на краешке лавки сидела плачущая мама, умоляющая меня об одном: чтобы я просила этих людей не выгонять отца из деревни. И я прошу у них прощения за моего папу… Я запомнила: когда все ушли, папа сидел на лавке у стола, лицо его было закрыто руками, а плечи вздрагивали. А мама так и осталась сидеть около меня, и из глаз её тоже текли слёзы. Я вскормленная молоком из сои И хлебушек сквозь марлечку сосала. Потом рахит, алтайские дороги… Деревня Ляпино меня спасала.

В Тверской (Калининской) волшебницы-старушки,

Хоть в маленькой, но доброй деревушке

Меня узнав, на лавочке сидящей,

Смогли девчонкой сделать настоящей.

И уж в пять лет, наверно, в благодарность,

Плясала под гармошку и при том

Частушки распевала, эка малость,

А помнила всю жизнь свою потом.

Дед Фёдор научил частушкам этим

И на гармошке мне подыгрывал любя.

Деревня веселилась в пляске летом

И внучкой дедовой тогда и назвала.

30.03.2003

Другая изба или... (1944 год)

Прежде, чем разместить рассказ «Отец» здесь, я засомневалась. Конечно, вроде он жестокий. Но после, когда из избы ушли все посторонние, отец плакал. И мне было его очень жалко. Взрослые говорили мне, что это война виновата. Это я теперь понимаю, что две контузии, которые он перенёс, и есть настоящая причина.

А тогда я просто интуитивно чувствовала к нему жалость всей душой. А он всю оставшуюся жизнь относился ко мне очень уважительно.

После этой истории мы стали жить или в другой избе, или просто вход был с другой стороны большой избы. В том возрасте мы не задавали таких вопросов.

Просто здесь рядом не было бабушки.

Моя память зафиксировала такую картинку: в тёплый летний день мы с сестрёнкой Валюшкой стоим в поле. Ветер хоть и не холодный, но трава склоняется под его порывами. И вот мы видим, что навстречу нам спешит бабушка Поля, что-то держит в руках.

Это оказалась тряпичная кукла. Она была не маленькая, с нарисованным лицом. Раньше ведь у детей не было купленных игрушек. И бабуля нам сделала большой праздник. У сестрёнки в те дни был день рождения, но тогда этот день в семье не отмечали. Признавались именины. Конечно, в деревне нет у людей свободного времени ни весной, ни летом, ни осенью. Ведь каждый день кормит год. Также вспоминается момент, когда мы с сестрёнкой бежим по деревне, и вдруг Валюшка подбегает к какой-то двери неизвестной нам избы и открывает её. А там, в большой горнице, стоят кровати, застеленные белоснежным бельём. Это нас потрясло и испугало, и мы побежали.

А за нами на крыльцо выбежала женщина, крича нам вслед, предлагая вернуться. Но мы убежали домой, для нас это было что- то необычное. И снова рождаются строчки… Не горит уж свет в наших избушках, Не звенят родные голоса. Нет уж жизни в малых деревушках, Откосила травушку коса. Нет уж света и в моей избушке, Но я помню лета чудеса, Запах сена в милой деревушке, Детские счастливые глаза. 06.11.2005

Возвращение в послевоенный Ленинград (1946 год)

И вот в июле 1946 года настало время возвращаться в послево-

енный Ленинград.

Конечно, мы, дети, ни о чём не переживали, вместе с родителя-

ми мы ничего не боялись. А родители в связи с переездом перенес-

ли много хлопот. Ведь нас было уже трое.

Я незадолго до отъезда начала терять слух. Перед отъездом в

Ленинград мы стояли около поезда, ближе к паровозу. Вдруг па-

ровоз дал такой гудок, что я подпрыгнула! Все засмеялись, а мама

сказала: «Ну значит всё будет хорошо. Вылечим». И, когда мы при-

ехали в Ленинград, мама долго ездила со мной к профессору Мо-

гильницкому Максимилиановской платной клиники.

Слух возвращался постепенно, ещё в первом классе я часто хо-

дила с повязкой на ушах и горле. Запомнила только одно: по утрам,

когда наши носы давали сбой, мама сажала нас на стулья друг про-

тив друга и вставляла нам в носы медовые палочки. Это очень по-

могало в лечении и горла, и носа, и ушей. Одна беда: только мама

выходила на кухню — сразу кто-нибудь из нас произносил что-ни-

будь смешное, и наши палочки под общий хохот вылетали из на-

ших носов. Но тут являлась мама, и она почему-то всегда знала,

кто первый начал шалить. И нам приходилось успокаиваться. А в

носы вставлялись следующие палочки.

Вернулись мы в Ленинград в ту же квартиру № 35 дома 29 по

6-й линии Васильевского острова.

В коммунальной квартире — длинный-длинный коридор, а по

бокам — двери, двери, двери…

Там мне запомнилась такая картинка. Посреди нашей ком-

наты стоял длинный стол. Мы, дети, готовились к обеду. По

приезде в город мой организм снова хотел соли. Дверь в ком

нату была открыта, а в дверях стояли соседи и, тихонько пере- говариваясь, наблюдали именно за мной. Отец придвинул ко мне солонку, и я, левой рукой зачерпнув ложку соли, на глазах у всех проглотила её. После этого отец сам каждому из нас на- ливал ложку рыбьего жира и каждому давал по квадратику чёр- ного хлеба, посыпанного солью. Таким кусочком мы заедали этот вкус рыбьего жира. Раньше рыбий жир продавался только в бутылочках. Соседи убедились в том, что я глотала соль сама, с удоволь- ствием, и разошлись по своим комнатам. Потом это желание ушло, но иногда хотелось чего-нибудь солёненького. Приехав в эту комнату, родители понимали, что если появится ещё одно дитё, то в комнате будет очень тесно. Сначала мы переехали в квартиру № 37 на этой же площадке, в комнату, немного побольше прежней. И в феврале 1947 года у нас появилась ещё сестрёнка. Так всё и случилось. Летом, в выходные дни, родители часто уходили из комнаты, закрывая нас на ключ. Они торопились найти обмен на большую комнату, чтобы успеть летом организовать пе- реезд. Так было бы легче. 06.12.2015

Облигации (1947 год)

Сейчас — летняя пора 1947 года. Из распахнутого окна бельэ-

тажа дома номер двадцать девять по шестой линии Васильевского

острова высунулась коротко стриженная девчоночья голова. Загля-

дывая во двор-колодец, девочка лет восьми, заметив у противопо-

ложной стороны дома стайку ребят, крикнула:

—Эй, вы чего там делаете?

—В прятки играть будем, — ответил долговязый худой маль- чик, — выходи, а то нас мало. Из этого же окна высунулась другая стриженая голова. —Нам нельзя. Взрослые нас в комнате закрыли и куда-то ушли, — ответила девочка года на три помладше первой. К подоконнику тянулись ещё чьи-то детские руки. —А там кто ещё? — спросил другой мальчик. —Это наш братик, — ответила одна из девочек и подсадила братца так, чтобы его можно было увидеть хоть на мгновенье. —Маленький ещё, — оценивающе сказала девочка снизу. —А у нас ещё сестрёнка есть, она совсем маленькая, в пелён- ках лежит, — похвасталась одна из сестрёнок. —А игрушки у вас какие-нибудь есть? А то скучно, — спраши- вали дети снизу. —Игрушек нет, а вот бумажки красивые у мамы с папой я ви- дела, — сказала старшая, — я сейчас покажу. Она взяла мамину сумку с полки платяного шкафа и вытащила оттуда несколько пачек красивых бумажек. —Мо-го, мо-го, — восторженно стуча ручонками по подокон- нику, радостно кричал младший братишка. Кто-то из детей снизу крикнул: —А нам киньте немножко, у вас много, и мы посмотрим. —Кинем, сейчас. Нам не жалко. И себе немного оставим, — ответил радостный девчоночий голос сверху. Девочки по очереди пригоршнями хватали красивые бумажки и бросали их из окна. Младший братик визжал от восторга. А кра- сивые бумажки летали, как птицы, выбирая место приземления. Во двор прибежали ещё несколько ребятишек, и всё гонялись и ло- вили необычные картинки. —Всё-о-о, больше не-е-ту! — крикнули девчонки из окна поч- ти одновременно. —Сё-о, сё-о! — вторил им их младший брат, подпрыгивая и стуча ладошками по краю подоконника. —Спа-си-бо-о!!! — прокричали ребята снизу и уселись около стены дома на корточки, чтобы поделить бумажки поровну.

Вдруг из коридора кто-то стал открывать комнату ключом. Де- вочки быстро положили сумку в шкаф и прикрыли его. В комнату вошла мама. —Вы что здесь делаете? И окно открыли, ещё выпадет кто! — строго сказала она. Закрывая окно, она обратила внимание на группу детей во дво- ре, которые в одной руке держали какие-то бумажки, а второй раз- махивали и кричали: —Спа-си-бо-о! —Что это они такие радостные? — проговорила мама, плотно закрывая и вторую раму. —Мы бумаски кидали! — восторженно доложил младший. —Какие бумажки? Где взяли? — строго спросила она. Девочки вобрали головы в плечи, а братишка стучал кулачком по шкафу и приговаривал: —Там, там! Та-ам!.. Мама быстро открыла шкаф, а когда открыла сумку, то закри- чала нехорошим голосом: —Облигации-и! Наши об-ли-га-ции-и! Ведь нас заставили ку- пить их на целую месячную зарплату… — она выглянула в окно, дети уже расходились. — Стойте! Не уходите, сейчас девочки бе- гут к вам, — закричала она ребятам. —Бегом вниз! И чтобы всё вернули! — скомандовала она стар- шим, держа младшего за руку. —А я-а, а я-а! — вопил младший, топая ногами и вырываясь из рук. Мать шлёпнула его, и тот надул губы, насупился, засопел. В это время в комнату вошёл отец. —Что здесь такое? Куда побежали девочки? Ты ещё малышку не кормила? И сама ничего не пила? А ты чем недоволен? — он присел около сына и заглянул ему в глаза. —Девоськи катинки бух! — и он махнул ручонкой вниз. —Какие картинки? Где взяли?! —Там, та-ам… — малыш подбежал к шкафу и постучал по нему своими кулачонками. Отец взглянул на мать и понял, что что- то произошло:

—Ну скажи ты, что случилось?

—Они думали, что это картинки, и наши облигации выброси-

ли во двор детям. Я послала их собрать всё, что выкинули. Да смо-

гут ли? — тихо ответила мама.

—Та-ак. Ты вот что, давай быстро собери на стол. И тебе, и де-

тям есть пора. Да малышку покорми, хорошо, что ещё спит. А об

этом не думай, а то молоко пропадёт. Я сейчас соседей обойду; они

сами у ребятишек спросят да объяснят им, что это за картинки. Ну

давай, собирай на стол, я сейчас девочек пришлю. Да не горюй ты,

и не такое переживали!

Да ведь и в самом деле, совсем недавно закончилась война.

P. S.

Отцу удалось вернуть облигации.

Пока мы раскидывали облигации, наши родители, оказывается,

договорились об обмене нашей комнаты на много большую комна-

ту (25 квадратных метров) в двухкомнатной квартире № 54 дома №

7/19 по проспекту КИМа, совсем рядом у залива. В этой комнате

было огромное итальянское окно, которое имело выход на балкон.

А ещё к этой комнате примыкала длинненькая кладовка. Когда в

неё войдёшь через двойную дверь, то в ней слева и справа были

два огромных итальянских окна. Окно налево выходило на балкон,

который протянулся по всему пятому этажу фасада этого дома.

А окно справа выходило на лестничные марши, но его никто не

открывал, потому что уходило вниз, на четвёртый этаж. Это было

и необычно, и добавляло площади. Ведь нас было уже шесть че-

ловек.

Так что через несколько дней мы переехали в новый адрес на

том же Васильевском, около Финского залива (местечко называли

— остров Голодай).

13.08.2005

Малиновые палочки (1948 год)

В конце этого лета (24 августа 1948 года) мне исполняется семь

лет.

Сегодня старшая сестра и младший брат ждали моего воз-

вращения. Ведь я вместе с отцом пошла к директору школы с за-

явлением о приёме меня в первый класс. Директор школы засо-

мневалась, не рано ли отец отдаёт дочку в школу: маленькая да

худенькая. Но отец объяснил, что я уже читаю и знаю много стихов

из программы начальной школы, так как моя старшая сестрёнка

пойдёт в третий класс.

По просьбе директора я с удовольствием продемонстрирова-

ла свои возможности: и почитала, и стихотворение рассказала. И

сказала директору, что очень хочу в школу. Директор внимательно

посмотрела на меня и сказала:

—Ну что ж, я рада, что ты сама хочешь учиться. Так что можете

собирать портфель. В школе выдадут учебники, всё остальное надо

приобрести: форму, портфель, карандаши. Если что-либо не успе-

ете или не сможете, то мы поможем, — сказала она нам с папой.

—Спасибо! До свидания! — радостно воскликнула я и на од-

ной ножке поскакала к выходу.

Домой мы вернулись весёлые. На семейном совете решили, что

в школу я пойду с портфелем старшей сестрёнки и в её форме, а

остальное купят. Конечно, ведь сестрёнка очень подросла. Мама

сшила для Вали школьную форму. У неё это очень хорошо получа-

лось, она умела шить всё.

А вообще в школу идти было страшно, ведь я никогда не была

даже в детском саду. В ту пору ещё не было в семьях телефонов и

телевизоров. Основными источниками информации были радио и

газеты.

В первый школьный день первого сентября нас, девочек (шко- ла была женская), в большом актовом зале поставили парами, каж- дый класс имел своё место. Учительница подвела ко мне девочку с коротко стриженными волнистыми светлыми волосами и голубыми глазами. Воротничок у её форменного платья был не отложной, а стоечкой. Это было симпатично. —Знакомьтесь, девочки. Держитесь за руки и не потеряйтесь. Сейчас линейка начнётся, а потом пойдём в свой класс, — сказала учительница. Мы заволновались: —А как это — линейка? — спросили мы в один голос. —Это когда все ученики встанут ровненько, как по линеечке, — объяснила нам учительница. Оказалось, девочку, с которой я стояла на линейке, звали Ира Лукашевич (автор посвятила ей стихотворение – прим. ред.). И платья с такими воротничками-стоечками были пошиты девоч- кам всего детского дома, где она жила. Мы замолчали, потому что одна очень важная тётя с орденами и медалями на чёрном платье с белым воротничком красивым до- брым голосом сказала: —Здравствуйте, дети! Поздравляю вас с днём Первого сентя- бря! С началом нового учебного года! Потом говорили другие учительницы. А директор школы по- звонила в колокольчик и особенно тепло поздравила нас, девочек из первых классов. Потом зазвенел, даже задребезжал, настоящий громкий звонок. В зале сразу все задвигались, и мы нечаянно разъ- единились и потерялись. Я шла туда, куда несла меня волна движущихся девочек. Вме- сте с другими девочками я оказалась в классе. Учительница, но уже не та, которая подводила ко мне Иру Лукашевич, предложила нам сесть за парты и начала знакомиться с нами, называя фамилии девочек. Но меня в списке не оказалось. —Дети, я всех назвала? Встаньте, кого я пропустила, — сказа- ла учительница. Я встала около парты.

—Как тебя зовут, девочка? Как твоя фамилия? Как ты сказа-

ла? Виноградова? Нет, ты не наша, — вдруг сказала мне учитель-

ница.

—А как это? — робко спросила я.

—Да не бойся ты. Сейчас найдём твой класс, бери портфель,

пошли, — добрым голосом ответила мне учительница.

Она открыла дверь класса, а на пороге уже стояла та учитель-

ница, которая строила нас на линейке с Ирой Лукашевич.

—У вас нашей девочки нет? Ай, вот же она. Как же ты так за-

блудилась? — обрадованно говорила она.

—Забирайте свою девочку, — улыбаясь, ответила учительница

другого класса. Я обрадовалась и весело ответила:

—А я потерялась.

В первый же день нам сказали, что для занятий по счёту нам

необходимо принести палочки, хотя бы два десятка. Тогда трудно

было достать их так быстро. Мама сказала:

—Ничего не знаю. Вот папа с работы придёт и что-нибудь при-

думает.

Уже пришла пора спать, а папы всё не было. Смена у него на за-

воде была такая — вечерняя. Конечно, я пригорюнилась. Младший

братишка сочувственно поглядывал на меня, а старшая сестрёнка

сказала:

—Ты же знаешь, наш папа обязательно что-нибудь придумает.

Я тихонько ответила:

—Не знаю, ведь уж скоро ночь.

Мы ложились спать обязательно в девять часов вечера.

Утром я приподняла голову с постели и увидела на столе что-

то необычное.

—Поднимайся, поднимайся. Отец уже ушёл на работу, а вот

палочки тебя уже ждут, — быстро проговорила мама и ушла на

кухню.

Я с босыми ногами сразу оказалась около стола.

—Ой, каки-и-е-е!!! — охнула я, открывая незатейливую коро-

бочку.

Все соскочили с кроватей и подбежали к столу.

—Во-о-о! какие! — я взяла пучочки ровненьких палочек, пе- ревязанные резиночками, и показывала их сестрёнке и братишке. —Мама, а откуда эти палочки? — спросила старшая сестрёнка у матери, которая уже вернулась с кухни. —Это — малиновые палочки. Отец знает место, где растут ку- сты малины. Пошёл с фонариком, нарезал веток, а потом уже дома ровнял. Да коробочку удобную отыскал у себя. Полночи провозил- ся, а ведь смена сегодня — утренняя. —Как здорово! Наш папа — молодец! — мы все радовались. Я, весёлая, пошла в школу. Первым уроком была арифметика. Учительница сказала: —Дети, я понимаю, что приобрести палочки за один вечер ваши родители не успели, поэтому будем использовать другой ма- териал, который есть у меня в классе. — Заметив, что я ёрзаю за партой, она подошла ко мне и спросила: — Или у кого-то они уже появились? У тебя, Лидочка, что-то есть? В этой коробочке? —Да, — смущённо ответила я, — они малиновые. Папа сде- лал. —Какие? Малиновые, говоришь? Дай, пожалуйста, я посмо- трю, — она села за свой стол и стала рассматривать коробочку: — Надо же, как просто и удобно! И коробочка бесшумно откры- вается, и палочки такие ровненькие, аккуратненькие, десяточками перевязаны. Лидочка, скажи своему папе спасибо. Девочки, ска- жите своим родителям или старшим братишкам или сестрёнкам, что палочки могут быть и малиновыми. А мне было так тепло внутри, что даже слёзы появились. 23.08.2005

Экзамен (1949 год)

Послевоенным помню город мой,

Когда, с оконца сковырнув замазку,

Грызя её, мы попадали в сказку

Послеблокадной и скупой порой.

Из печки взятый чёрный уголёк

Мы грызли, как любимый сахарок…

Послеблокадный милый город мой—

И детство, пережитое с тобой…

Дверь в комнату соседки приоткрыта. Из коридора коммуналь-

ной квартиры видно, что на столе — вазочка, наполненная кусоч-

ками рафинированного сахара. Солнце заливает всю комнату из

большого итальянского окна, маленькими искорками переливают-

ся спрессованные снежные кристаллы!

Мне всего восемь лет. Я знала, что если бы соседка тётя Вера

не спала, то обязательно угостила бы меня одним кусочком. Но та

крепко уснула после сдачи смены в магазине.

Я на цыпочках вошла в комнату, села на стул около стола и ста-

ла рассматривать искрящиеся на солнце кусочки рафинада. Уже

представляла, как кусочек сахара будет таять у меня во рту, как

тают настоящие снежинки в тепле. Я уже ощущала эту сладость,

но боялась, боялась протянуть руку. Вдруг соседка проснётся и за-

станет меня в этот момент! Я понимала, что тётя Вера не откажет,

но… это если её попросить.

«Ой, ведь я ворую!» — пронеслось в моей голове.

И я вспомнила, как взрослые иногда тихо говорили о том, что

наверху есть кто-то, кто следит за нами: он всё видит, а иногда

предупреждает людей о чём-то плохом. «А вдруг этот кто-то тол

кнёт тётю Веру в бок в тот момент, когда я буду брать кусочек, и она откроет глаза и всё увидит?» — размышляла я. Мне стало страшно, и я, крадучись, как и вошла, выскользнула из комнаты. Сквозь приоткрытую дверь большой тёплый луч солнца, как бы следя за мной, осветил и часть коридора. Я вошла в свою ком- нату, где мои младшие братишка и сестрёнка играли на большом красном ватном одеяле, расстеленном на полу. «Как хорошо, что я не взяла этот кусочек, ведь они тоже любят сахар, а он так редко бывает у нас», — рассуждала я, включаясь в игру с ребятами. Вдруг дверь в комнату открылась, и вошла тётя Вера. Одну руку она держала за спиной. —Что же вы тут одни делаете? Смотрите-ка, что здесь у меня? Са-ха-рок! — и она, присев на корточки, поставила перед нами блюдечко с кусочками сахара. — Я угощаю вас, по три кусочка каждому. Давайте я вам водички кипячёной налью, если захотите — попьёте. Обрадованные малыши потянулись за кристальными кусочка- ми, а я покраснела от стыда. —Лидочка, а ты что? — тётя Вера погладила меня по голо- ве. — Давай угощайся, — тепло и доверительно, почти шёпотом, сказала тётя Вера. — Я знаю, что тебе хочется. Это твои люби- мые кусочки, которые сами во рту тают, — на мои глаза наверну- лись слёзы. — Успокойся, — продолжала уговаривать меня тётя Вера, — я ведь нечаянно проснулась и видела, что ты удержалась от соблазна. Молодец, умница, я и так тебе доверяла, — она обняла меня, присела и, глядя мне в глаза, сказала: — Давай договорим- ся: если тебе что-нибудь захочется, скажи мне, ладно? — я кивну- ла головой, но ещё не могла остановить слёзы. — Да не плачь ты, успокойся. — Но мои плечи всё равно ещё вздрагивали. Тётя Вера снова присела около меня, заглянула мне в глаза и тихонько сказа- ла: — Ну послушай. Считай, что у тебя сегодня был экзамен, и ты сдала его на пять. Поняла? —Угу, — ответила я и тихонько спросила: — Тётя Вера, а это вас толкнул тот, кто на небе живёт, да? Это он вас предупредил? Тётя Вера улыбнулась и тихонько ответила:

—Конечно, это тот, кто живёт на небе. И нам всегда будет луч- ше, если мы будем об этом помнить. Я успокоилась, вздохнула и потянулась за кусочком сахара, а тёте Вере я сказала: —Спасибо. —Ну ладно, не скучайте. Ваша мама уже сейчас вернётся, а я пошла к себе, — сказала тётя Вера и закрыла за собой дверь. Так в моей жизни состоялся первый экзамен. 15.04.2004

Бог дал – Бог взял (1950 год)

Стоял необычный дождливый, холодный июнь. Рваные облака

блуждали по небу, как будто потерялись и сбились с пути. А у огра-

ды из частокола буйно и отчаянно цвела черёмуха.

Нас, четверых детей, родители вывезли в пригород, где на не-

давно полученном земельном участке была построена времян-

ка-сарайчик, разделённая пополам. В одной половине была коро-

ва Рыжонка, и, чуть правее, – родительская кровать, сооружённая

из чурбанов, деревянного настила и сенного матраца. А в другой

половине – мы, дети. Наши матрасики были ещё на полу, и мы тя-

жело заболели, и уже не было сил ходить, видели всё как сквозь

туман.

Лёжа на матрацах, сквозь высокое окно можно было видеть

небо. И только по нему, – то хмурому, то ясному – да покачиваю-

щимся ветвям высоких деревьев можно было определить погоду.

Вот уже несколько дней нам было плохо, а на небе то собирались

черные тучи и проливались косым дождём на землю, то мчались

разорванные облака, подгоняемые ветром. От этого в нашем доми-

ке было сумрачно и грустно.

В этот день нам уже ни о чем не хотелось говорить, а брату было совсем плохо. Наша мать была уверена, что при таких обсто- ятельствах нельзя давать пищу, а голодная диета должна победить болезнь. Но силы наши были уже на исходе. Вдруг за дверью мы услышали громкие голоса. Один из них - мамин, кричащий: – Нет, не пущу! Бог дал – Бог взял. Другой – красивый, грудной, спокойный и настойчивый, ка бы объяснял: – Послушай, мы – соседи – уже несколько дней не видели тво- их детей. Где они?.. – И дверь немного подалась, но потом с силой захлопнулась. – Нет! Не пущу! Бог дал – Бог взял! – громко, громко, со слеза- ми в голосе твердит мать. – Послушай! Ты без конца стираешь постельное и детское бе- лье. В день по нескольку раз. – И после паузы продолжает: - Что ты скрываешь?! А если у них дизентерия? – Не пущу! – кричит мать. Соседка не отступает. – Да пойми, ты, получается, Бог прислал меня спасти их! Впу- сти меня! – твёрдо убеждал женский голос. Мать наконец сдалась, и дверь резко открылась. На пороге появилась незнакомая женщина. Она подошла к нам ближе, - широкоскулое лицо, небольшие чёрные искрящиеся глаза, чёрные прямые волосы на прямой пробор, уложенные сзади в косу. Среднего роста, широкоплечая. У неё была хорошая, добрая улыб- ка, от которой стало тепло и спокойно. За ней вошла наша мать. Она остановилась около двери, опу- стив голову, как будто что-то рассматривала на полу. Женщина, увидев нас, беспомощно лежащих на своих матрасиках, попыта- лась нас подбодрить: – Ничего, ничего, совсем скоро всё обойдётся, А ты, – обрати- лась она к матери, – быстро бери хороший нож и беги к черёму- хе. Нарежь коры. Сейчас мы быстро заварим её, и я сама первый раз дам им по столовой ложке отвара, а после этого кушать можно

почти всё (конечно, ни жареного, ни жирного, ни острого), только кушать сначала надо по чуть-чуть. И ты сама будешь их поить. Не убивайся, Бог милостив. Он пожалел и тебя, и ребятишек. Отвар приготовили не примусе. Женщина терпеливо перели- вала его из миски в миску, пока не остудила настолько, чтобы не обжечь нас. Ох, какой он был горький, этот отвар! Но мы – дети, уже ощу- тившие приближение своей гибели и поверившие в возможное спасение, покорно глотали только что приготовленное лекарство. Эту ночь мы уже спали. А на следующий день нам стало зна- чительно лучше. Растерявшаяся было мать, тоже поверила в наше выздоровление и очень добросовестно выполняла советы нашей спасительницы. И почти одновременно, к нашему удивлению и ра- дости, выздоравливала погода. Небо освободилось от темных, нависших дождевых облаков, и ласковый, нежный ветер принёс нам на своих крыльях тепло и бла- годать. В это лето мы часто собирались у черёмухи и играли в свои незатейливые игры. Это дерево стало для нас священным. Ягоды черёмухи мы собирали и сушили на зиму. Или жевали их свежими, набивая оскомину. Сок красил нам рот, зубы и губы. – А ты знаешь? – сидя под деревом, сказала мне однажды стар- шая сестрёнка, – почему тогда была такая погода? Я думаю, что небу было жалко нас до слёз, и оно кричало ветром и плакало дождём. 27.06.2003

Рыжонка в Ленинграде (1950 год)

На Васильевском, на проспекте КИМа и переулке Каховского,

у самого Финского залива, весной и осенью 1950 года, когда мы

шли в школу, иногда могли встретить на улице корову с хозяйкой.

Ведь такие пятиэтажные дома по проспекту КИМа как 7/19,

5/34 и другие не имели парового отопления, но в каждой комнате

стояла высокая голландская печь, а на кухне — большая плита с

дымоходом. Для того, чтобы заготовить дрова, для каждой кварти-

ры были предусмотрены сараи. Вот в этих сараях иногда временно

хозяева держали своих коров.

Так случилось и у нас.

Понимая, что в послевоенном городе без помощи земли и коро-

вы будет невозможно поднять четверых детей здоровыми и силь-

ными, наши родители решились взять участок земли. Отцу как

инвалиду Великой Отечественной войны в 1948 году Государство

предоставило в пользование участок земли в Белоострове, а так-

же выделило безвозмездно ссуду для постройки дома на участке.

Было решено сначала поставить времянку и приготовить всё для

содержания коровы и ведения прочего хозяйства.

Но подготовить место ещё не успели, а молодую корову, Ры-

жонку, уже привели из деревни Ляпино Молоковского района

Тверской (Калининской) области, поэтому временно и устроили её

в таком сарае.

Это надо иметь мужество и выносливость, чтобы привести ко-

рову пешком, проделать такой путь, что отец и сделал вместе со

своим братом, дядей Васей. Время тогда было сложное: на улицах

города было много преступлений — это от неустроенности людей,

от послевоенной разрухи.

А маме, для того чтобы напоить и накормить корову, надо было

ходить к ней не только днём, но и ранним утром, и поздним вече-

ром. А если учесть, что освещения во дворе часто не было, то мож-

но представить, как ей было страшно.

Она рассказывала, как однажды, возвращаясь по темноте из са-

рая, почувствовала что-то неладное. Посветив фонариком, увиде-

ла, что буквально перед ней ползут навстречу друг другу два муж-

чины, и у каждого из них в руке по кирпичу. Что они там выясняли

между собой?

Она в ужасе остановилась. И вдруг один из них хриплым голо-

сом произнёс:

—Ну, что стоишь? Проходи скорее. У нас свои счёты. И она не помнит, как пролетела мимо них. Мама вбежала в парадную со двора, перебежала на нашу лест- ницу. Дрожащими ногами она стала подниматься в квартиру, на последний, пятый, этаж. И как только в Белоострове поставили времянку, мама перееха- ла туда вместе с Рыжонкой. А к нам она приезжала через день, при- возя молоко, часть которого продавалась постоянным клиентам. У нас тогда, как и у всех простых людей, не было холодильни- ков. Сливочное масло держали в стеклянных банках с холодной во- дой. А уж горячей воды и ванной комнаты тоже не было. Но все школьные каникулы, не только летние, но и осенние, зимние и весенние, мы, конечно, жили с мамой в Белоострове. Бла- годаря этим обстоятельствам мы научились работать на огороде и вести хозяйство. 16.01.2018

По грибы (1951 год)

Мы вместе с моими сестрёнками и братом очень любили хо-

дить с отцом в лес по грибы. С ним всегда было интересно. Он на-

учил нас делать певучие дудки, пел вместе с нами военные песни.

Приучил не отпускать резко сзади идущему большие ветки. Нау-

чил палкой искать грибы, узнавать, съедобная сыроежка или нет.

Он надламывал шляпку, и, если показывалось молочко, значит съе-

добная сыроежка. А ещё всем очень нравилось на обратном пути

на берегу озера поставить свои корзины и корзиночки на землю,

побарахтаться в воде и, устроившись на поляне, разложить приго-

товленные мамой бутерброды и питьё, и послушать рассказы отца

– какие-нибудь лесные истории.

Отец с удовольствием учил нас плавать. Он научил нас при по- мощи палки измерять глубину дна и его вязкость. Но всегда пе- ред тем, как пустить нас к воде, обязательно напоминал нам: перед тем, как нырнуть, необходимо войти в воду только по щиколотку и, пригоршнями зачерпывая воду, облить себя под мышками, шею, лицо, за ушами. И только потом, убедившись, что дно в порядке, замерив глубину палкой, можно погрузиться в воду. Мы выполняли его требования, не задумываясь об их важно- сти. Однажды, развеселившись с ребятами, отец сам резко нырнул без предварительной подготовки, да и день тогда был не жаркий. Мы смотрим, а его нет. Мы закричали, забегали по берегу. А он вынырнул немножко дальше от нас, медленно вышел из воды и, сделав несколько шагов по траве, присел, а потом лёг, а лицо у него было какое-то необычное – вытянутое, нос острый. – Папочка, папа! Ты чего? – мы бросились к нему наперебой. – Сейчас полежу, немножко устал, – слабым голосом ответил отец. – Да что же с тобой случилось? – мы принесли ему полотенце, дали попить. Немного посидев, отец начал нам рассказывать. – Вот что запомните! Перед тем как нырнуть, необходимо по- степенно охладить своё тело водой, так, как всегда вам рассказы- вал. А иначе может произойти такая же беда, как со мной сейчас. Хорошо, что у меня в резинке трусов закреплена булавка. У меня ведь так свело икру на ноге, что я еле нашёл силы уколоть себя. Ну да ладно, боль болью остановил. Только маме не рассказывайте, а то она испугается и плакать будет. – Нет, не расскажем сегодня. Потом когда-нибудь, когда боль- шими будем. – Ну, договорились. 20.08.2005

К тёте на блины (1952 год)

В начале пятидесятых годов появились телевизоры КВН.

Около экрана такого телевизора стояла большая круглая линза,

которая, прилегая к экрану, давала возможность видеть изобра-

жение.

И в семье тёти Гути (маминой сестры) появился такой теле-

визор. У них в семье был только один сын, ровесник нашей млад-

шей сестрёнки. А нас четверо, и между нами у всех разница в три

года.

И вот в ранний воскресный день мы дружно собирались, спу-

скались с пятого этажа и, взявшись за руки, переходили Желез-

новодскую улицу и шли вдоль трамвайной линии в сторону Смо-

ленского кладбища. Наши младшие, сестрёнка и братишка, были в

середине, а мы со старшей сестрёнкой — по краям.

Около нашего дома, если переходить с угла проспекта КИМа,

была школа № 29 (сейчас — интернат № 2) и трамвайное кольцо

маршрутов 4 и 6. А шагая вдоль трамвайной линии, мы попадали

на Камскую улицу, где жила тётя Гутя.

Она встречала нас приветливо, усаживала напротив экрана, и

мы смотрели детскую передачу. Мы знали, что в это время на кух-

не тётя Гутя печёт блины. А потом перед каждым из нас появля-

лись тарелочка с блинами и сладкий чаёк.

И мы, нарадовавшись всему, благодарили её и так же, взявшись

за руки, шагали домой.

Вряд ли сегодня можно выпустить ребятишек в таком количе-

стве, на такое расстояние, на такое длительное время и с таким

послушанием. Конечно, тогда ещё не было мобильных телефонов.

И даже стационарные в квартирах были редким явлением.

16.01.2018

Не принеси в жертву дитя своё (1952 год)

В нашей семье четверо детей. Идёт весна 1952 года. Стар-

шая уже учится в шестом классе, я — в четвёртом. Каждый сле-

дующий из нас имеет разницу три года. Отец работает на заво-

де, а мать управляется с нами, коровой и большой голландской

печкой. Мы живём на пятом этаже сталинского дома в комнате

площадью двадцать пять квадратных метров в двухкомнатной

коммунальной квартире. Парового отопления и горячей воды не

было.

Когда отца нет дома (он на работе), к нам часто приходит кака-

я-то пожилая женщина. У неё суровое лицо. Она постоянно, осо-

бенно когда мы все сидим за столом, говорит нашей маме о нас

много скверного. Заставляет маму выключать радио. Требует, что-

бы перед едой все мы одновременно вставали и крестились. Если

кто-то этого не сделал, то по такому упрямцу непременно прогули-

вался ремень, а его алюминиевая миска убиралась.

Это было в апреле 1952 года перед днём рождения Владимира

Ильича Ленина. Перед таким днём в школах всегда идёт приём ре-

бят в пионеры. Однажды вечером к нам домой пришла старшая пи-

онервожатая школы — Алла Борисовна. Обычно в это время мамы

дома уже нет, но сегодня у неё сильно заболела поясница, и она

лежала.

Алла Борисовна сказала маме, что в классе, где учится наша

Валя, только двое не пионеры. Одна из девочек слабенько учится,

а наша Валя учится хорошо. Алла Борисовна, видимо, что-то зна-

ла о нас и потому спросила у нашей мамы, не будет ли она против,

если завтра нашу Валечку примут в пионеры?

В душе наша мама была против приёма Валечки в пионеры. Но

она боялась сказать об этом откровенно, ведь наш папа был комму

нистом и офицером запаса. И мама стала говорить, что у неё сей- час нет денег на пионерскую форму. На что Алла Борисовна отве- тила, что уже всё купила для Валечки. А пришла к нам она только для того, чтобы заручиться родительским согласием, и очень рада, что застала дома нашу маму. На следующий день наша Валя с весёлым блеском в глазах по- шла в школу. У неё было хорошее настроение от того, что в школе отнеслись к ней по-родственному. В пионеры ей хотелось. Весь класс и являлся целым пионерским отрядом, и отряд был разде- лён на звенья. Звеньевые вместе с командиром отряда задумывали какие-либо интересные дела, и от этого в классе было дружно и весело. Перед тем как Валя должна была прийти из школы, в кварти- ре оставались только я и мама. Отец был на работе. Соседка тётя Вера тоже была на работе, её племянница Вика была в школе. Но я никак не могла вспомнить, к кому мама отвела младших братика и сестрёнку. Ведь только потом, когда это случилось, я поняла, что если бы младшие братик с сестрёнкой оказались дома, то такой беды никогда бы не произошло. Днём, это уже после Валиных уроков, в квартиру позвонили. Мама быстро направилась к входной двери, а я, ожидая Валю, выглянула из комнаты. На пороге квартиры стояла сестрёнка. Лицо её сияло, ямочка в уголке губ делала её ещё более озорной. Она была такая нарядная, какой ей ещё не приходилось бывать. Её тонкие косички, уложенные сзади корзиночкой, с боков были украшены красивыми красными бантами. Пионерская форма (бе- лая блузочка с длинными рукавами, на одном из них эмблема пи- онерии) и тёмно-синяя юбочка, а также красный галстук и пио- нерский значок были ей к лицу. Она вся светилась от радости, которую испытывала в тот момент. Но всё это счастье длилось одно мгновенье. Неожиданно для нас обеих мать схватила её за эту корзиночку аккуратно уложенных волос и волоком потащила к образам в пе- редний левый угол нашей комнаты. Она била её лбом об стенку и кричала: «А-а-а, отдала душу дьяволу… А-а-а…»

Валя кричала от боли, а я — от страха. Никто не смог бы прий- ти к нам на помощь, даже если бы захотел, так как входная дверь квартиры была закрыта на большой тяжёлый крюк. А толстостен- ные старые дома были непроницаемы для соседской беды и ра- дости. А я так кричала и, бегая за мамой, хватала её за одежду, вцеплялась в неё, за что только можно, что она вдруг отстала от сестрёнки и сказала мне неожиданно ровным голосом: —Сбегай в магазин, купи колбасы, — и подала мне деньги, ко- торые у неё были уже подготовлены. (Об этом я подумала потом.) Я машинально выскочила из квартиры и, сбросив тяжёлый крюк, вихрем летела с пятого этажа. Магазин был напротив наше- го дома, надо было только перебежать проезжую часть. И вдруг в моей голове пронеслась мысль: «Ведь колбасу мы никогда не покупали. Значит, это для того, чтобы продолжать из- бивать Валюшку без моего присутствия…» Я до сих пор не могу объяснить самой себе, почему я не ска- зала об этом продавцам, ведь они хорошо знали нашу семью, и кто-нибудь из них обязательно бросился бы нам на помощь. Тогда я боялась потерять любую секунду. И я со страшной скоростью ле- тела обратно в квартиру с этой злополучной колбасой. Было такое время дня, что по дороге я не встретила ни одного соседа по лест- нице. Влетев в комнату, я увидела Валю, лежащую поперёк нашего длинного стола, который стоял посреди комнаты, а мать старалась наносить ей удары шваброй по голове. Я страшно закричала. Мать оглянулась, а Валя успела соско- чить со стола и побежать вдоль него. Но мать успела её догнать и нанести удар по голове шваброй. Из этой швабры торчал ржавый гвоздь. Брызнула кровь! Оказывается, именно этого добивалась наша мать — жертвоприношения кровью. После этого она отбро- сила швабру, а сама метнулась к иконам и стала просить прощения за Валин грех. Мы с Валей сидели на полу и горько плакали. Я — от беспо- мощности, а Валечка — от боли и непонимания всего происходя- щего: за что?! Из раны на голове тонкой струйкой текла кровь.

А мать пошла на кухню, вымыла своё лицо холодной водой и как ни в чём не бывало принесла бинты, йод, ножницы. Подошла к Валечке и по-деловому — без внешнего чувства сострадания, а именно строго по-деловому — выстригла волосы вокруг раны, об- работала и, перевязав ей голову, ушла на кухню. Я молча приготовила нашу с Валей кровать. Я помогла ей раз- деться, и мы легли. Мне было страшно, а Валя, наверное, уже ни- чего не понимала, только нервная дрожь ещё не оставляла её, она продолжала всхлипывать. Я обняла её, прижала её спину к себе, чтобы ей хоть немного стало легче. Поздно вечером, почти ночью, после вечерней смены пришёл с работы отец. Я, конечно, не спала, но не подавала виду. Увидев забинтованную Валину голову, он спросил у матери, что с ней, на что та ответила, что сестрёнка неудачно упала. Он удивился тому, что мать не обратилась с Валей к врачу, а та успокоила его, что всё позади. На следующий день, в воскресенье, когда отца не было дома, к нам снова пришла эта пожилая недобрая женщина с тяжёлым, ка- ким-то холодным взглядом. Но мать, открыв дверь и увидев её на пороге, приказала ей уйти. И она у нас больше никогда не бывала. А наша Валя с той поры превратилась в нервного, а потом и очень больного человека. Я же в ту пору в своём первом дневнике дала себе клятву, что, если в своей взрослой жизни у меня будут дети, я никогда не под- ниму на них руку в такой злобе. Никогда. И я это выполнила. 08.02.2003

Аванс (1952 год)

Сегодня я удивилась тому, что в школу за мной пришла стар-

шая сестра. В этом году мой четвёртый класс учился во вторую

смену. Сестра скомандовала, чтобы я быстро собиралась, так как

дома меня ждёт мама. До самого дома старшая сестра держала

меня за руку, как маленькую. Но я ничуть не обиделась и чувство-

вала себя спокойно и даже весело. Но, не успев войти в комнату,

я увидела очень строгое лицо матери и остановилась, оробела.

—Вот, я её привела…

За окном шумела весна, и мне не нужно было снимать пальтишко.

—Проходи, — строго произнесла мать.

И только я шагнула через порог, как неожиданно получила удар

отцовским ремнём. Я невольно вскрикнула от боли. А мать про-

должала наносить мне удары и приговаривала:

—Сознавайся, сознавайся, сознавайся! — а я уворачивалась от

ударов и только один раз успела выкрикнуть:

—За что?

Мать била меня до тех пор, пока не обессилела. Не получив при-

знания, бросила ремень и приказала мне вымыть руки, лицо и сесть

за уроки. Обеда я сегодня не заслужила. Всхлипывая и ничего не

понимая, я разложила учебники и тетради, изредка бросая взгляд на

старшую сестру, которая готовила домашнее задание по математике.

Вскоре пришёл с работы отец и весело сообщил, что он нашёл

то, что считал кем-то взятым.

—А я уже отходила её твоим шпандырем, — сказала мать,

взглянув на меня.

—Ну что ж, пусть это будет аванс за будущие безобразия, —

убеждённо ответил отец и присел к столу в ожидании ужина.

07.08.2005

Пол года взросления (1952 год)

Я уже училась в четвёртом классе. Мне нравилось всё: и сама

школа, и учителя, и девочки. Нравилось делать уроки, а больше

всего нравилась школьная библиотека.

Там всегда было празднично. Так интересно расставлены кни-

ги, иллюстрации, словно зазывали нас подойти к ним.

Там можно было самим подбирать книги и посидеть в сказоч-

ной обстановке. Эти островки тепла и защиты я вспоминаю до сих

пор. Библиотекарь была для меня очень близким человеком.

Всех девочек она называла по имени. Спрашивала каждую из

нас, как наши домашние дела, все ли здоровы, понравилась ли про-

читанная книга. И что было самым интересным, а что — не очень.

Тогда я уже много читала. Очень нравились стихи Некрасова,

Лермонтова, сказки и стихи Пушкина, рассказы Аркадия Гайдара.

Я приносила домой толстые тома и читала всё, от первой до по-

следней страницы. Но тогда я больше читала про себя, то есть или

шёпотом, или мысленно, сопровождая взглядом текст. Ведь тогда

информацию мы могли получать только по радио, поэтому книги

заменяли нам многое.

Но после Нового года я заболела. Конечно, я, может быть, и не

запомнила бы этот момент. Но болезнь затянулась, и я пропустила

в школе почти две четверти.

В первую половину дня я была в комнате одна. Вот именно в

это время я и училась читать вслух с выражением. Наверное, меня

это увлекло потому, что наш папа рассказывал мне, как он любил

красиво читать стихи, чтобы каждое слово было сказано чётко,

ведь и людям понятно — и себе приятно, особенно когда надо чи-

тать стихи в классе. Но это потом, когда стало легче и от болезнен-

ных ощущений не осталось ничего, кроме слабости.

Сначала, я помню, мама будила меня посреди ночи, не один раз за ночь, и давала мне крупную таблетку сиреневого цвета в крапинку. Я помню, как очень громко говорила врач о том, что я была отравлена этой таблеткой — норсульфазолом. Но мама гово- рила, что давала эту таблетку каждые двадцать минут по назначе- нию другого врача. Не знаю, кто прав, кто виноват, но внешний вид этой таблетки и даже вкус я помню до сих пор. И при воспомина- нии об этом я испытываю рвотные позывы. Как называлась моя бо- лезнь, я не знала, но в связи с её серьёзностью меня не выписывали в школу до конца учебного года. В ту пору ещё никто не имел мобильных телефонов, а также стационарный телефон в квартире был большой редкостью. По- этому, чтобы я могла делать домашние задания, девочки опуска- ли мне в почтовый ящик записанные номера задач, примеров и упражнений. Встречаться со мной девочкам было нельзя. И только через много лет я неожиданно узнала об этом. В тот момент я уже находилась в печальном состоянии, то есть мне уже нельзя было ходить, а коляски ещё не было, и я перебирала свой архив. Там было всё что угодно: не только школьные выпи- ски моих детей, у которых уже у самих дети закончили школы, а даже и мои школьные табели с первого класса, характеристи- ки учителей за каждый год и даже два заявления моего папы на имя директора моей школы: одно — о зачислении меня в первый класс, а второе — о зачислении в восьмой класс, в котором папа гарантирует оплату за моё обучение. В ту пору обязательное обу- чение было по седьмой класс, а с восьмого класса обучение было платным. За первую половину учебного года 8-го класса мы за- платили, а со второй половины учебного года, то есть с января 1956 года, оплату за школьное обучение старших классов отме- нили. Среди архива я обнаружила и свою медицинскую справку, фор- му № 286, то есть справку для поступления в следующее учеб- ное заведение. В перечне перенесённых мною за время обучения в школе заболеваний первым записан «гепатит гем.». Наверное, не- правильно то, что детям и подросткам врачи не объясняют важность такой информации, а родители со своими заботами не обра-

тили внимания на этот вопрос. Так что иногда полезно перебирать

свои архивы прежних лет.

А тогда я старательно выполняла все домашние задания.

Однажды к нам пришёл в гости родственник, дядя Коля Аба-

ренков. При разговоре с моим отцом он спросил его, не решили ли

они оставить меня на второй год. И я услышала ответ отца: «Да,

мы решили не трогать её. Успеет выучиться».

Я никому ничего не сказала, а просто за две недели проштуди-

ровала оба учебника по русскому и математике, а читать я и так

умела неплохо.

Девочки через старшую сестрёнку передали, когда у нас будет

консультация перед экзаменом, и я пришла к её началу. Наша Ва-

лентина Ивановна очень удивилась моей просьбе и разрешила при-

ходить и на консультации, и на экзамены. И я очень обрадовалась.

В итоге я сдала экзамены (устные предметы — математику и

русский — на пятёрки, а письменные — на четвёрки) и перешла в

пятый класс.

Это была моя победа. А самое главное — то, что я научилась

самостоятельности, была упряма перед поставленной целью и без

помощи и упрашиваний взрослых справилась с задачей.

14.12.2015

Мой первый партнёр (1952-1953 г.г.)

Итак, я уже учусь в 5-м классе, начальная школа закончилась.

Наверное, с этим закончилось и наше школьное детство.

Нам было спокойно, у нас была одна учительница — Валенти-

на Ивановна, и мы всегда могли у неё всё узнать, она преподавала

нам все предметы, рассказывала много интересного.

В средней школе каждый предмет преподавали разные учи- теля. Когда проходил урок физкультуры, нам, освобождённым от неё, разрешено было находиться в закреплённом за нами классе. Мы сидели за партами и непринуждённо толковали, ког- да о чём. В тот день мы стали вспоминать понравившиеся нам песни. Помню, встала Тамара Чернова и исполнила нам партизанскую песню, которую любил её папа. У неё это получилось трогательно. И я запомнила её: Нас было только семеро — и больше ни души. Мы пробирались плавнями, шумели камыши. А партизаны, не забудем никогда Азовское море, военные года. Своих детей оставили, не скоро встретим их. Руками неумелыми баюкали чужих. А партизаны, не забудем никогда Азовское море, военные года… Другие девочки тоже пели, но мне запомнилась именно эта. Я просто представила эту картину, и она врезалась в мою память. И я тоже напевала девочкам песни, по их просьбе могла заговорить мужским голосом. Могла взять высокую ноту и пропела неболь- шой отрывок из оперетты: С подружками по ягоды ходить, На оклик их весёлый отзываться. Круги водить, за Лелем повторять… Девочки рассказали об этом нашей классной воспитательни- це, а она на следующий, свободный для нас, урок предложила прийти к нам такой замечательной женщине — Варваре Михай- ловне. Она послушала нас всех, а мне предложила исполнить любую русскую народную песню. Помню, что я исполнила:

В низенькой светёлке огонёк горит. Молодая пряха у окна сидит. Молода, красива, карие глаза, По плечам развита русая коса. Русая головка, думы без конца… Ты о чём мечтаешь, девица-краса? Варвара Михайловна взяла меня в художественную самодея- тельность. И это было здорово! Где бы мы разучивали столько песен? Я помню многие и сей- час. Например: Вышла мадьярка на берег Дуная, Бросила в воду цветок. Утренней Венгрии дар принимая, Дальше понёсся поток. Этот цветок увидали словаки Со своего бережка. Стали бросать они алые маки, Им отзывалась река. Дунай, Дунай, А ну, узнай, Где чей подарок? К цветку цветок— Сплетай венок, Пусть будет красив он и ярок. Или, например: Кто видал сады Тбилиси, Кто видал ЗАГЭС? И безоблачные выси Сказочных небес… Кто видал хоть краем глаза, Как миндаль цветёт?

Тот с ашугами Кавказа Вместе запоёт: Ах, Тбилиси, дорогой, Воздух голубой! Вечно светит с высоты Солнце над тобой… Самое главное, Варвара Михайловна учила нас чувствовать каж- дое слово: если ты произносишь слово «холодно» — значит, ты чув- ствуешь холод, и тогда слово произносится с таким чувством, что слушатели тоже ощущают этот холод, и наоборот. Учила, что ка- ждое словечко «закрываем на замочек». Как вагоны ведёт машинист с определённой скоростью, и вагоны не наскакивают друг на друга, так и человеческая речь: между каждым словом — остановочка. И если машинист резко затормозит, то последние вагоны могут наско- чить друг на друга. Так и слова при быстрой речи без выделения по- следней буквы каждого слова будут не услышаны. Последняя буква каждого слова должна быть слышна. Но самое главное: я не только перестала краснеть у учительского стола или в магазине, подавая деньги кассиру, — я уже не боялась целого зала перед собой. Школа на проспекте КИМа, в которой мы начинали учиться, была под номером 29 — старое здание, прекрасный актовый зал с чудным звучанием. Позже, когда нас соединили с мальчиками, я перешла в школу номер 34 в переулке имени Каховского. Всё это было близко для нас. Кроме песен и стихов мы разучивали танцы и пляски. Очень ярко остался в памяти мой первый партнёр — китайский мальчик Ван, кажется, Чжу-Ян. К сожалению, мы и не пытались запомнить его фамилию, мы по-детски думали, что эта встреча навсегда, ну, по крайней мере, пока учимся в школе. Мы звали его Ваней. Ещё мы с ним пели песню, в которой есть слова: Парень хороший, Парень хороший, Как тебя зовут?

По-эстонски — Иванес, А по-русски — Ваня… В этой песне говорится, что все мы, люди, одинаково хотим мирной жизни, а имя Ваня есть во всех языках, только звучит иначе. Где Варвара Михайловна нашла этого мальчика, мы с девочка- ми не знали. В ту пору у меня были смуглая кожа и очень чёрные глаза. И, конечно, чёрные косы. Об этом говорили все взрослые, которые окружали нас. Я этого стеснялась. А Варвара Михайловна однажды привела Вана на занятия, подвела ко мне и сказала: «Вот теперь я вижу, что у нас есть хорошая пара». И у нас всё получалось здорово. Однажды он не пришёл. В стране было непростое время, за- давать вопросы вслух было нельзя. Но он мне ещё долго снился в цветных снах. В пятом классе нас принимали в пионеры. Почему-то память ярко осветила момент, когда к нам в класс вошли два или три взрослых человека, а наша учительница сказала им: «Вот, смотри- те, это — наша итальяночка». Взрослые улыбались и за что-то хва- лили меня. В пятом классе у меня уже были косы. Мне разрешили их рас- тить только после того, как я научилась заплетать ленты, закрепляя их на спинке стула. Ведь мама у нас вынуждена была ночевать в Белоострове, там уже была наша корова Рыжонка. Так что вста- вали утром мы сами. Днём мама приезжала через день, оставляла молоко, которое надо было разнести по знакомым хозяйкам, с ко- торыми мама договаривалась заранее. В школе кроме занятий художественной самодеятельностью организовывали занятия по подготовке к санитарной обороне (на значок ГСО). Проводилось много интересных занятий по спа- сению людей, попавших в беду. Также готовились к сдаче норм БГТО — «Будь Готов к Труду и Обороне», а потом — к сдаче норм ГТО — «Готов к Труду и Обороне» (с более серьёзными требова- ниями). Во внеурочное время устраивали чтение книг перед клас- сом на выбор.

Когда наш класс превратился в пионерский отряд и был разбит на несколько звеньев, звеньевые отвечали за успеваемость в сво- их звеньях. Отличникам и хорошистам давалось задание — подтя- нуть отстающих. Также ездили в театры с учителем. У нас были добрые учителя и строгие родители. Страна только приходила в себя после тяжёлой войны. 15.12.2015

Тихоня (1953 год)

Это было в пятом классе. В ту пору мальчики и девочки учи-

лись отдельно. За окном уже шумела весна. Солнечные зайчики с

нетерпением заглядывали к нам в класс. И мы все, растревожен-

ные и непоседливые, собрались в классе после большой перемены.

Начинался урок русского языка. Стоя около своих парт, мы по-

приветствовали учительницу с редкой фамилией — Куланда.

Она была среднего роста, плотного телосложения. Лицо полное,

широкоскулое, смуглое, глаза небольшие, тёмно-карие. Чёткий под-

бородок и утончённые губы. Волосы чёрные, прямые, гладко зачёса-

ны, собраны в большую косу и уложены сзади на голове. Удлинённое

тёмно-коричневое платье очень ладно и даже нарядно выглядело на

её плотной фигуре. Поверх платья торжественно расположился бе-

лый кружевной воротничок. Это была удивительно привлекательная

своим внутренним теплом и справедливостью женщина.

В основном, мы, дети, были спокойны, энергия не била из нас

ключом, так как в послевоенное время многие из нас не получали

полноценного питания, да и родители были весьма строги к своим

детям. Мы и в мыслях не допускали нагрубить учителю. Я в классе

считалась одной из тихонь и, соответственно, никогда не получала

замечаний по поведению

В этот день мой младший брат пришёл в школу с рогаткой. На перемене мне пришлось конфисковать её. На уроке, нащупав ро- гатку в кармане своего форменного передника, который мы раньше носили обязательно, я решила её опробовать. Оторвав небольшой уголок от розовой промокашки, которая была в каждой тетради, и, немного послюнив и закатав кусочек, я превратила её в плотный комочек. Впереди, за первой партой, перед учительским столом, сидела девочка, я и прицелилась ей в спину или затылок. Боже мой, но кто же знал, что, как только я от- пустила плотный бумажный шарик, девочка, как по сигналу, резко повернулась в сторону, и мой незатейливый комочек угодил прямо в лоб нашей замечательной Надежде Александровне! Такого ещё никто себе не позволял. В классе наступила тиши- на, как короткое замыкание. Лицо нашей любимой Куланды вытя- нулось от изумления и вместо широкого стало длинным и даже ху- дым. Глаза округлились и как бы пытались увидеть лоб. Её правая рука медленно проследовала за бумажным комочком и, накрыв его, сняла со лба. Рассмотрев сквозь очки и без них, она отложила его в сторону. И вдруг спокойным голосом спросила: —Кто это сделал? Встать! — Я вышла из-за парты. —Виноградова, сядь! — сказала Надежда Александровна. Я села. Уже более строгим голосом учительница вновь потре- бовала признания. Я снова вышла из-за парты. —Виноградова, тебе что-то сейчас надо? —Нет, — опустив голову, призналась я. — Это у меня так получилось. Брови Надежды Александровны от неожиданности подпры- гнули и превратились в зонтики над удивлёнными глазами. —Этого не может быть! А впрочем, давай дневник. Пока я шла к учительскому столу с дневником, всё моё лицо залилось краской стыда. Мне стало жарко. Я вернулась на место. Начался урок. Сегодня мне повезло. Замечания в моём дневни- ке не оказалось. Наша справедливая Надежда Александровна по- няла, что если даже я оказалась способной на шалость, то это зна- чит, что пришла настоящая весна! 03.2003

Прощание с Иосифом Виссарионовичем Сталиным (март 1953 года (5й класс))

Надо сказать, что И. В. Сталин пришёл к власти после смерти

В. И. Ленина (21 января 1924 года). А 5 марта 1953 года И. В. Ста-

лина не стало.

Любая смена режима в любой стране, особенно через рево-

люцию, проходит через трагедию этой страны, трагедии челове-

ческих судеб. И всё-таки к этому времени страна выстояла, стали

развиваться тяжёлая и лёгкая промышленность и многое-многое

другое.

Но 22 июня 1941 года началась захватническая война со сто-

роны Германии. Великая Отечественная война закончилась 9 мая

1945 года. С большим напряжением страна восстанавливалась из

руин. Нам, детям, трудно было оценивать политику правительства,

но мы знали то, что должны знать дети. А именно: мы понимали,

что война со стороны Германии была захватнической, то есть враг

пришёл на нашу землю и хотел захватить нашу страну.

Мы знали, что взрослые защитили нашу страну. Жизнь была

трудной, но мы считали её справедливой. Многие из наших свер-

стников не имели отцов, потому что они погибли, защищая нашу

страну от захватчика. Мы видели, что никто из взрослых никогда

не говорил о Сталине плохо. Мы читали книги о войне и из них

знали, что во время тяжёлых сражений бойцы шли в атаку с возгла-

сами «За Родину! За Сталина!». Вернувшиеся с войны люди под-

тверждали это.

Мы, школьники, один раз в год читали в газетах о снижении

цен на продукты питания и никогда не слышали о повышении цен.

Хоть снижения эти и были незначительными, в полном смысле ко-

пеечными.

И вдруг страну потрясло сообщение о кончине вождя. Люди, взрослые люди, рыдали. Ведь недавно закончилась вой- на, в мире было неспокойно, все боялись нового нападения, а силы ещё не были восстановлены. В том году, в марте месяце, я была в пятом классе, когда мои первые стихи поместили в школьную газету, стихи о нашем вожде. 15.12.2015

Шестой класс (1953-1954 учебный год)

Шёл 1953 год. Родители предупреждали, чтобы после шко-

лы мы сразу шли домой — и больше никуда. В сарай за дровами

или в магазин ходить только по светлому времени. В воскресенье

днём нужно наносить побольше дров. Не забыть закрывать крыш-

кой хлеб, положив в кастрюлю. А сливочное масло опустить в сте-

клянную банку с холодной водой из-под крана и менять её каждый

день. Ведь тогда у населения не было холодильников.

В то время нас спасала кладовая комната, которая смежным ва-

риантом примкнула к нашей комнате, и поэтому родители хранили

там картошку, привезённую из Белоострова, и другие овощи, вы-

ращенные на огороде. В морозное время — свинину, и так далее.

В наружных карманах пальто никаких денег с собой не носить.

Народ живёт бедно, поэтому растут карманные кражи и даже по-

ножовщина.

Около нашего дома, где находилась столовая, отец моей одно-

классницы Вали Васильевой сделал замечание какому-то парню, а

тот его здесь же убил. Вот так просто и страшно.

Вспоминаю, как мы всем классом, то есть все наши девочки,

ездили проститься с нашей одноклассницей Ниной Курицыной.

Она была такая худенькая, что её сердечко не выдержало. Я помню, как её родители завезли нас к себе домой и как мы со слезами на глазах пили поминальный киселёк. И у меня родились строки: Притихшие, сидели на поминках И пили поминальный киселёк. О том, что разойдёмся на тропинках, Нам в детстве было просто невдомёк. Дома было как-то нервно, мама редко ночевала у нас — только тогда, когда папа оставался ночевать в Белоострове, а он мог это делать только с субботы на воскресенье. Ведь там было хозяйство. А суббота тогда была рабочей. И мы, и родители понимали, что в нашей жизни надо что-то менять. Хотя Валя иногда помогала мне в геометрии. Как-то все мы часто болели, у меня появились тройки. Но учи- теля всё равно относились не только ко мне, но и ко всем детям хорошо, и интерес к учёбе не гас. Они даже объясняли нам, что если мы будем высыпаться, то обязательно и память у нас будет крепкая. И в конце учебного года родители вместе с папиным братом дядей Васей и его женой тётей Таней решили на следующий учеб- ный год взять на проживание к себе нашу старшую сестрёнку Валю, так как она поступила в инструментальный техникум, кото- рый находился недалеко от места их проживания. Ну а летом мы все были вместе, но уже в Белоострове: там было просторнее, и на природе было хорошо. И всё-таки хорошо, что сохранились школьные табели и харак- теристики от учителей. Вспоминается много хорошего: даже труд- ности преодолевались сообща. 16.12.2015

Билет 31

Итак, начались занятия уже в седьмом классе (1954 — 1955

годы).

Валюшка действительно стала жить у дяди с тётей, а я оста-

лась старшей.

Конечно, сварить обед я могла, заранее принести дрова, сво-

евременно истопить печь, проверить уроки у младших, накормить

их ужином, уложить спать. И обязательно приготовить свои уроки.

В первое время я как-то незаметно для себя переживала свой не-

досып, который при сложившихся обстоятельствах был естествен-

ным. Но именно в такой сложный год я почувствовала необходи-

мость учиться не ниже четвёрки. Дефицитом стало время.

Ночью, дописывая свои задания, я иногда ловила себя на том,

что в моей голове стоял звон. Тогда я и поняла на себе, что такое

звенящая тишина.

Именно в 1954 году началось совместное обучение мальчиков

с девочками. Именно в седьмом классе начались наши симпатии.

Именно из этого класса уезжал так близкий для меня мальчик. В

то время мы были очень скромны и стеснительны. У нас не было

даже элементарных телефонов. Мы никогда не говорили с мальчи-

ками о своих чувствах, но дрожь в голосе выдавала нас с головой.

Однажды, выйдя с гурьбой одноклассников из школы, этот

мальчик подошёл ко мне и спросил:

—Лида, ты где живёшь?

—Я? Вот в этом доме, — сказала я, показав на свой дом 7/19 по

проспекту КИМа. Если бы я знала, что он уезжает в этот же день,

я бы написала ему адрес. А он мне сказал, что очень торопится и

уезжает с семьёй, потому что отец — кадровый офицер. А будут

жить они в городе Лида, недалеко от Гродно.

—Вот тебе и раз, — сказала я, — это здорово! Значит, ты меня никогда не забудешь! — ведь я решила, что насчёт названия города он пошутил. Но позже, разбираясь с картой, нашла не только город Гродно, но и город Лиду рядышком. Мне неудобно было спрашивать его адрес у классной руково- дительницы. Наши ребята дразнили меня его письмами, так как, зная их адреса, он писал им письма и у всех спрашивал мой. И я ещё много лет ничего о нём не знала. Зима в том году была очень морозная. Дрова были напилены, но не наколоты. И получилось так, что мои кисти получили об- морожение 2-й степени. Спасибо, что соседка Вика, которая была постарше Вали на один год, отвезла меня в травмпункт, где я полу- чила медицинскую помощь, и ещё две недели на моих руках были повязки. В тот год я, конечно, повзрослела и вела свой дневник, а поз- же, перечитывая его, стала понимать, как мы меняемся. Именно в этот год я научилась каждый день отчитываться сама перед собой за свои действия. Итак, прошёл учебный год, пришло время экзаменов. Родители взяли младших детей к себе в Белоостров, и на время своих экзаменов я осталась одна. Я по-прежнему не умела поль- зоваться шпаргалками, поэтому старалась как могла. Результаты были хорошие. И настал день последнего экзамена — географии. Я считала, что все билеты выучила наизусть. Да ведь так и было. Поскольку я была одна и всё выучила, я зазвала к себе Нину Лазареву, встретив- шись с ней на консультации, и предложила ей разобрать вместе с ней каждый вопрос, а утром пойти первыми на экзамен. (Мы жили в одном доме, и её мама разрешила остаться у меня на ночь.) Всё было хорошо. Мы были в первой смене, и все ребята на- шей смены находились в классе. Кроме нашей учительницы по ге- ографии на экзамене присутствовали ещё две незнакомые. Сколько я себя помню, я никогда не подсказывала словами, в лучшем слу- чае могла на пальцах показывать текст специально созданной нами азбукой для немых

А здесь со мной произошла какая-то беда. Как только я замечала, что, подготовившись на месте, кто-то из ребят или девчат начинал путаться или напряжённо молчал, я здесь же начинала шептать подсказку. Сначала пронесло. Всё получилось. Потом через пару ребят опять помогла. Учительни- ца, которая не наша, предупредила меня, что если я ещё раз под- скажу, то экзамен буду сдавать осенью. Я встала, извинилась, и мне разрешили сесть. Всё равно мне было приятно, что успела помочь. Помню, что в этот день со мной за партой сидел Вале- ра Чириков, который был поражён моим поведением и пытался остановить меня, говоря: «Ты что, обалдела? Ну что с тобой?» — Это оттого, что такой меня ещё никто не видел. Да я и сама вроде опомнилась. Но тут пришла очередь отвечать Нине Лазаревой, с которой мы проштудировали все 30 вопросов. И когда она вытащила билет и села готовиться, я видела, что она что-то писала. Я думала, что она полностью готова. И вдруг у доски она стала «плавать». Я не выдержала и успела шепнуть ей два ключевых слова. Она кивнула головой и стала оживлённо отвечать. А после этого всё та же незнакомая мне учительница потребовала, чтобы я вышла из класса, и сказала, что сдавать экзамен я буду осенью. Встав у парты, я пыталась оправдаться, что накануне вечером Нина рассказывала мне эту тему, что она её прекрасно знала, про- сто она не выспалась. На что эта же неизвестная учительница ска- зала, что с Ниной всё в порядке, а вот со мной она встретится толь- ко осенью, а пока мне надо покинуть класс. Я вышла из класса и поняла, что крепко попалась. На первом этаже увидела дежурную учительницу. Оказалось, это наша класс- ная воспитательница Вера Михайловна Семёнова-Тян-Шанская. Это была замечательная, трудолюбивая и справедливая женщина. Я поведала ей о своей беде и попросила, чтобы она выпросила у этой новой учительницы разрешения сдать экзамен сегодня. —Ну хорошо. Попробую договориться, — сказала Вера Ми- хайловна и вошла в класс. Выйдя из класса, Вера Михайловна сказала мне:

—Да, сдать разрешили, но только во вторую смену и послед- ней, а также оценка будет снижена на балл. —Хорошо, я согласна, — ответила я. Вера Михайловна спро- сила меня: —Ты не боишься? —Нет, конечно, я всё выучила наизусть, и карта у нас даже дома есть, — я рассказала ей, как всё пересказывала Нине Лазаревой. —Ну ладно, хоть с Ниной всё в порядке. Ну что, я пойду скажу, что ты согласна на условия? Я кивнула головой. Но если учесть то, что, кроме утреннего стакана чая, в моём желудке ничего не было и что за это время я пережила страх, конечно, внутри себя я чувствовала натянутую струну, которая могла лопнуть в любой момент. И наконец в конце второй смены сдачи экзамена назвали мою фамилию, назвали последней. Я подхожу к столу с билетами и вытаскиваю билет номер трид- цать один! «Господи, что это? Ведь у меня проштудировано ровно тридцать билетов!» — пронеслось в моей голове. Но спрашивать кого-либо из присутствующих об этом я уже не посмела. И только я успела сесть за парту для подготовки, как у меня началась такая дрожь, что ко мне подскочила наша учитель- ница Валерия Николаевна и предложила вызвать врача, но я, ко- нечно, отказалась. Хотелось скорее закончить эту историю. Я взяла себя в руки, вспоминая, как папа рассказывал нам о том, как вести себя на экзамене, если в билете попалась неизвест- ная тема, и вспомнила всю последнюю информацию по этому во- просу, что слышала по радио и читала в газете. Мне сказали, что я молодец, но если я скажу, что со мной сей- час было, то они мне поставят пять, а если нет, то надо подумать. А мне снова стало так плохо, что уже было всё равно, что го- ворят, что решают. В класс вошла Вера Михайловна, увидела, что мне очень плохо. Подошла ко мне и, подавая руку, чтобы помочь встать, сказала членам комиссии: —Раз она вам всё ответила, я забираю её, пока она здесь не упала. Извините.

И, поддерживая меня, вышла со мной из класса. Больше не помню ничего, но помню своё удивление тому, что я оказалась в квартире у Веры Михайловны. Как она меня везла? Она тогда мне сказала: —Ничего не спрашивай. Вот, немного покушай. Или можешь сначала попить немного, потом поешь. Голодной я тебя не выпущу, ты опять где-нибудь упадёшь. Мне было неудобно, но при этом тепло и уютно. Жили они тогда на 8-й линии Васильевского Острова, между Средним и Большим проспектами. На доме № 39 до сих пор оста- лась табличка о проживании там географа, многогранного учёного Петра Петровича Семёнова-Тян-Шанского. Я спросила о новой учительнице, которая присутствовала на экзамене и была такой суровой. Оказалось, что эта женщина — представительница РОНО. —Ты умная девочка — значит знаешь, что человек должен на- учиться не только выигрывать, но и проигрывать. Но от этого ты никогда не будешь хуже, потому что ты всегда честно стремишь- ся к цели. И кто его знает, откуда взялся этот билет под номером тридцать один. Не горюй, что бы тебе они ни поставили, знай, что это не приговор. Старайся не обижаться, обиды уносят здоровье. А завтра настанет новый тёплый день — и всё будет хорошо. Позже я узнала, что за год мне поставили «три», хотя за четвер- ти стояли пятёрки и одна четвёрка. Конечно, это было не очень справедливо, но география не пе- рестала интересовать меня. А когда мы заканчивали уже десятый класс, меня приглашали на географическое отделение в Универси- тет имени Жданова — так назывался прежде наш Ленинградский государственный университет. А Василеостровский райком комсо- мола выдал мне комсомольскую путёвку в Университет на геогра- фический факультет. Но это уже другая история. А Вера Михайловна Семёнова-Тян-Шанская запомнилась на- всегда, она часто брала меня в театр, всегда бесплатно. Для меня это было большим праздником души.

В тот учебный год она кроме исполнения функции классного руководителя нашего класса являлась учителем английского языка нашей школы — сначала № 29, а через год — № 34, в связи с тем, что детей, рождённых в военные годы, стало меньше, а в здании школы № 29 разместился закрытый детский интернат № 2. Двою- родная сестра Веры Михайловны — Анфиса Николаевна Семёно- ва-Тян-Шанская, биолог по образованию, — тоже работала в шко- ле № 34, в переулке Каховского, но преподавала ботанику. От Финского залива школу отделяла войсковая часть. Напро- тив войсковой части и большого пришкольного фруктового сада, в котором бескорыстно трудилась Анфиса Николаевна, находится обелиск декабристам. Рядом — лавочка, на которой мы в юности слушали шум прибоя, строили красивые и смелые планы на буду- щее. Я помню, какие мы были наивные, доверчивые, свято веря- щие в справедливость. Стремясь к познанию жизни, считали это основным смыслом в ней. 17.12.2015

Психология - дело тонкое (1955 год)

Сколько бед могло случиться с нами,

Если бы не острый язычок,

Если бы не скрипочки смычок,

Что заставит замолчать цунами!

В 1955 году я училась в 7-м классе. Мы жили в Ленинграде на

проспекте КИМа в большом кирпичном пятиэтажном доме. В та-

ких домах не было парового отопления. В больших комнатах сто-

яли огромные голландские печи, а на кухне стояла большая плита,

сложенная из кирпича.

Её можно было топить и готовить пищу. Но люди готовили на примусах и керосинках. А дрова использовали для отопления ком- нат. Для дров были выделены сараи, для каждой комнаты. Моя старшая сестрёнка ушла жить к дяде (папиному брату), потому что поступила учиться в техникум, который находился близко к их дому. Родители жили в Белоострове, потому что там хозяйство — корова, поросёнок, куры. Я оставалась за старшую, а младшими были брат и сестра (брат младше меня на 3 года, а сестрёнка на 6). Поэтому не кому-нибудь, а именно мне досталось колоть дрова и носить их на пятый этаж. Мама заезжала к нам через день, чтобы завезти нам молоко. А я разносила его по адресам тех, с кем у мамы была договорённость о продаже молока. Пришло время трескучих морозов. И пока я колола дрова да носила вязанки дров на пятый этаж, разгулявшийся мороз примо- розил мне кисти рук. Рукавички у меня были уже старенькие. В тот же день наша соседка Вика, что старше меня на четы- ре года, отвезла меня в травматологический пункт. Мои нарывы обработали и на кисти рук наложили мазевые повязки на две недели. На обратном пути из травмпункта, уже подойдя к своему дому, я решила зайти в продуктовый магазин. Рассматривая продукты на прилавке, я почувствовала, что в карман моего пальто запущена чья-то рука. Я не стала своим возмущением привлекать внимание покупателей, а приблизилась к парню и тихонько, только для него, сказала: —У меня там ничего нет, даже копеечки. —А зачем пришла? — спросил парнишка, рука которого нахо- дилась у меня в кармане. —Жрать хочу, зашла понюхать. Видишь, повязки на руках? Дрова колола, вязанки носила на пятый этаж — и отморозила их. —Ну ладно, извини, — ответил парнишка, вынимая руку из моего кармана, — теперь тебя никто не будет обижать. Я — Мить- ка Василевский.

—А я — Лидка Виноградова. Спасибо, Митька. Пока, — и по-

шла к выходу из магазина.

А там из таких же голодных мальчишек, как Митька, стоял жи-

вой коридор до двери на выход. Я слышала, как по цепочке переда-

вали друг другу: «Эту не трогать».

Вот так от наших голодных мальчишек я получила знак уваже-

ния.

Жить городским детям после войны было намного голоднее,

чем тем, у кого родители имели в пригородах подсобное хозяйство.

Хотя зимой даже нам не всегда было легко с питанием. Да ведь ещё

и не у всех ребят были живы родители.

Наша мама кроме большого хозяйства, которое она вела (коро-

ва, поросёнок, куры, овощи, ягодные кусты и плодовые деревья),

ещё шила нам всё вплоть до школьной формы.

Низкий поклон тем людям, которые в послевоенное время сво-

им нечеловеческим трудом сохранили жизнь своим детям, то есть

сохранили следующее поколение нашей страны. Как сложилась

Митькина жизнь? Жив ли он сейчас?

26.05.2014

Сбой в пирамиде акробатов (1955 -1998 г.г.)

Познакомились мы с Кирой весной далёкого 1961 года в брига-

де мелкого монтажа в сборочном цехе Военного завода. Я перешла

на производство из отдела технического контроля этого же цеха,

после того как в момент испытаний изделия на вибростенде полу-

чила электротравму. Прошла большой курс лечения, по профсо-

юзной путёвке (бесплатно) была направлена в санаторий посёл-

ка Мурмаши (под Мурманском). Время нахождения на лечении в

санатории тоже оплачивалось по больничному листу. Продолжила

лечение, потом отгуляла отпуск и по моей просьбе была переведе- на на конвейерную линию монтажного участка. С девчатами в этой бригаде я была знакома поверхностно, про- сто приветствовали друг друга, потому что отдел технического контроля находился в смежном помещении этого цеха. Но, попав в бригаду монтажниц, я стала с ними как одно целое. И всё ладилось. Но с первых дней своего появления я обратила внимание, что некоторые члены бригады ворчат на одну из жен- щин, которая влилась в бригаду буквально передо мной. В момент перерыва, когда Кира вышла в комнату отдыха, я попыталась прояснить причину раздражительного (как мне пока- залось) отношения к ней. Внешне она производила впечатление уравновешенного человека, знающего своё дело. На мой вопрос все дружно зашумели, что она двигается мед- леннее всех. А оплата идёт побригадная, то есть, сколько бригада заработает, делится на количество человек в бригаде, а поэтому медлительный человек в бригаде ни к чему. И я предложила не обижать её так сразу, надо попробовать растормошить (разгово- рить) её. Ведь, может быть, у неё что-то произошло. Так и решили. Это был обычный рабочий субботний день. Да, это потом будут введены чёрные субботы. Чёрные — значит рабочие. Потом и во- все суббота станет стабильным выходным днём. В понедельник Кира пришла совсем замкнутой. Молча села на своё рабочее место, приготовилась к работе, но что-то замедлила дви- жение, а в этот момент одна из женщин громче обычного выразила своё недовольство по поводу того, что бригаде не нужны нахлебни- ки. И я увидела, как у Киры на лице появилась болезненная гримаса, и было видно, что она через силу резко поднялась и как-то неуклюже побежала в сторону туалетной комнаты. Её ноги подкашивались. Я подскочила и уже почти закричала, что с ней что-то случилось. —Вот и беги за ней, раз тебе больше всех надо! — крикнула мне вслед та, что начала скандал. А Кира уже успела закрыться в кабинке. За дверью кабинки раздался стук падающего тела. Вызвали врача и медсестру из ам- булатории, что была расположена на территории завода.

Это был тяжёлый приступ эпилепсии. Медики просили нас по телефону, чтобы мы не трогали её, пока они сами к нам не подой- дут. Но пусть мастер распорядится, чтоб обеспечили к ней доступ. После всего, что произошло, сопроводили её до амбулатории. Врач сказала, что они дадут ей возможность поспать, а потом она уже сможет дойти до дома, хоть будет ещё чувствовать слабость. И я вызвалась сопроводить её до дома в конце рабочего дня. *** И то, что я узнала, потрясло меня… Сначала у неё в комнате мы пили чай. Потом долго молчали. Потом она горько плакала, время от времени шепча: «Он ушёл… он ушёл…». Я ещё не знала, кто он, когда и почему ушёл. Потом, когда она стала затихать, я попросила её попробовать немного рас- сказать о себе, что было раньше, когда всё было хорошо. Оказалось, что лет шесть назад, может, немного меньше, Кира, окончив электротехнический техникум (дневное отделение), при- шла работать по направлению на наш завод и поступила в инсти- тут на вечернее отделение. Кроме того, она занималась в секции акробатики. В ту пору акробатикой увлекались многие. Кире было тогда 19 лет. Стройная, голубоглазая, с тяжёлыми пшеничными косами. Везде успевала. Был у неё паренёк, который стремился как можно дольше видеть её. Всё было красиво и пра- вильно. В праздничный майский день, день демонстрации, на площа- дях были различные выступления молодежи, в том числе и акроба- тические этюды. В одном из таких участвовала и Кира. Но пирамида, где замыкающей была Кира, которая на глазах людей, казалось, была построена с лёгкостью, покачнулась и рас- сыпалась… Кто–то не устоял в среднем звене. Кире досталось больше всех. Жизнь разделилась на «до» и «после». Ведь после трепанации черепа ей пришлось начать жизнь сначала. Она забыла даже бук- вы, которые пришлось узнавать и учить заново.

Медицинская комиссия определила ей первую группу инва- лидности, то есть последнюю перед уходом в Миры Иные. Врачи не очень надеялись на её реабилитацию. Ведь, кроме того, произо- шёл паралич правой стороны, сопровождавшийся выраженными приступами эпилепсии. И, конечно, перед такой жизненно важной операцией волосы с головы были сняты. Но паренёк не оставлял её одну в такой беде, и как ни отгова- ривал его профессор, он решил жениться. Брак был заключён в Военно-медицинской академии, где она ещё продолжала лежать. Характер у Киры был отчаянный. Акробатами просто так не становятся. Она понимала, что только бесконечные тренировки помогут ей быть среди людей и не выделяться из толпы ника- кой немощью. Муж подбадривал её, а она часами тренировала себя. Наконец она смогла передвигаться без посторонней помощи и сразу же направилась заниматься на курсы по пошиву беретов. Я спросила, для чего же это. Оказывается, для развития мелкой мо- торики. А занятия с логопедом она не прекращала. У неё уже давно была красивая короткая стрижка. Через два года медицинская комиссия определила ей вторую группу инвалидности, но ещё нетрудоспособную. Её настойчи- вость и чуткое, внимательное отношение к ней мужа сделали боль- шое дело. И ещё через три года ей уже определили третью группу инвалидности с правом на работу, но с определёнными ограниче- ниями. Конечно, после такой травмы и операции она резко прекра- тила профессионально заниматься спортом, организм, видимо, дал сбой, и она стала полнеть. Приступы эпилепсии отступили. Но ещё надо было восстано- вить те знания, которые она имела. И она постепенно подошла к возможности вернуться на завод, быть среди молодёжи. Она пришла на завод с медицинским допуском к труду на про- изводстве с небольшими ограничениями. В этом цеху Кира оказа- лась не случайно, здесь мастером производства был её одногрупп- ник по техникуму. Он и взял её под свою ответственность. Вроде и Кира, и её муж радовались этим событиям.

Но, будучи интуитивным человеком, где-то глубоко в душе она предчувствовала какие-то предстоящие перемены. Иногда на душе становилось тяжело без всяких внешних причин. И вот пришёл тот день, когда все комиссии пройдены, докумен- ты собраны, пропуск на завод через проходную получен, и в начале недели она вышла на работу, которая была ей понятна и знакома. После таких препятствий было ещё немного страшновато, она ещё не успела сдружиться с кем-нибудь из бригады. Ещё не было уверенности в том, что надо рассказать девчатам обо всём, что с ней случилось. Да ведь прошла только неделя её работы в бригаде. Но в субботу, уходя с работы, она решила, что в понедельник она обязательно всё расскажет. И ей станет спокойнее, и она будет успевать, потому что не будет волноваться. И всё бы так и было, если бы не всё то, что случилось в воскресный день. В тот день муж, как всегда, был внимателен к ней. Предложил днём сходить с ней в кинотеатр. После фильма вернулись домой. Он приготовил кофе. И когда уже устроились за столом, он пригу- бил чашку кофе, потом отставил её и очень тихо попросил внима- тельно выслушать его. Раньше он никогда к ней так не обращался. Он начал с того, что очень рад, что дождался такого дня, ког- да она встала на ноги и теперь уже точно сможет жить самостоя- тельно. В душе Киры нарастала тревога, как приближение урагана. Ему тоже было нелегко. И он попросил её выслушать его до конца, иначе он не сможет ей сказать это потом. И она не перебивала его. Он продолжал говорить о том, что устал, что больше не может с ней оставаться. О том, что встретил юную голубоглазую строй- ную девушку, какой была она прежде. Он считает, что выполнил свою миссию и не оставил её беспомощной. Пожелал ей быть му- жественной, ведь у неё сильный характер и поэтому она сможет преодолеть житейские трудности самостоятельно. Учитывая, что у них нет детей, их разведут в загсе без обращения в суд. Но жить и обманывать невозможно. С последними словами он встал, сказал, что просит её быть му- жественной и, не дожидаясь её слёз, дотронулся до её плеча и мгно- венно вышел из комнаты, постоял немного и вышел из квартиры…

Она, как окаменелая, ещё долго сидела за столом и не верила в сказанное. Но пришёл вечер, а его всё не было. Утром она машинально встала и пошла на работу. Она понима- ла, что надо идти к людям. Вот потому и вернулся тяжёлый при- ступ эпилепсии. Мы были с ней одни. Нам никто не мешал. Всё было ясно, но что с этим делать? И вдруг надежда промелькнула в моём мозгу… —Послушай, Кира, где тебя оперировали? Знаешь ли ты фами- лию хирурга? Ведь он наверняка не знает, какого уровня выздоров- ления ты достигла. Да ведь и медицина на месте не стоит. Давай на днях отпросимся с тобой на работе, возьмём выписку и постараем- ся найти этого профессора. —Давай, а то мне одной страшно. Надо ехать в Военно-меди- цинскую академию. —Всё, решено. Я сама переговорю с мастером, ведь без него нас вдвоём одновременно никто не отпустит. Ты не горюй. Ещё немного — и всё может измениться к лучшему. Вот что мы услы- шим от профессора, тогда и решим, что делать дальше. А сейчас старайся думать только о хорошем. Ещё столько нового и интерес- ного впереди. Закрывая за мной дверь, она ещё много раз сказала мне «спасибо». *** На следующий день мастер сразу же отпустил нас в Академию. Ведь начало рабочего дня у нас было в 8 часов утра. Медицинская справка была с собой. И мы узнали потрясающую новость. И всё за один день. В здании Академии мы провели несколько часов. Врачи знают своё дело. Конечно, встретились с хирургом, который оперировал её. Он был удивлён такому улучшению состояния и похвалил Киру за её труд и стремление стать полноценным человеком. Что касается эпилепсии, то в медицине уже разработана про- грамма лечения на пять лет. Как только пациент приступает к при- ёму лекарств, приступы эпилепсии прекращаются.

За отведённые пять лет можно выполнить самые важные за- дачи, поставленные перед собой. Но для этого необходимо строго соблюсти три правила: 1.Строжайший режим сна, а именно с 22-ти часов вечера до 6-ти утра находиться в постели. Никаких вечерних походов ни в театры, ни в кинотеатры, никаких волнений перед сном. 2.За все эти пять лет ни грамма алкоголя. 3. Принимать выписанное лекарство строго в указанное время. На руки ей была выдана брошюра — памятка, в которой были описаны правила приёма лекарства, время перехода с одного ле- карства на другое, а также часы приёма на все пять лет. Именно в эти годы организм будет более трудоспособен, чем когда-либо. И именно в этот период можно достигнуть поставленных целей. И даже родить здорового ребёнка. И Кира выдержала эти жёсткие условия, а ведь удержаться от соблазна в возрасте от 25-ти и до 30-ти лет было не просто. Но всё, что ей пришлось пережить, заставляло без сомнений и с надеждой шагать вперёд. Ей удалось перейти на более сложную и высокооплачиваемую работу и в итоге получить самую высокую пенсию. Ведь перед определением пенсии из всего трудового стажа можно выбрать пять лет, в которые заработная плата была самой высокой. Но важ- но, чтобы эти пять лет не прерывались работами на других участ- ках или предприятиях. Также она родила здоровую, а позже выяснилось, и талантли- вую, дочь. Но это всё потом, а сейчас, сразу после встречи с хирур- гом, который подарил Кире большую надежду на выздоровление, на освобождение от приступов, которые пугали окружающих, да и для неё были не безобидны, мне очень хотелось чем-то поддер- жать её. Я подтолкнула Киру на обращение в заводской профсоюзный комитет с просьбой выделить ей путёвку в какой-либо дом отды- ха на берегу Чёрного моря, предоставив медицинское разрешение для этой поездки.

И реабилитация состоялась. После отдыха Кира приехала заго-

релая, активная, жизнерадостная и ловкая на работе. Встал вопрос,

как не упустить подаренное ей судьбой время.

***

Мне тогда было только двадцать. Свободное от основной рабо-

ты время я посвящала распространению билетов в театры. За что

в каждом театре имела два билета на литерные места. Кроме того,

была членом оперативного отряда при райкоме комсомола. Из де-

вушек я была одна. И ребята по очереди ходили со мной в театры.

Ещё не появился тот человек, что заставил бы меня серьёзно

задуматься о моём будущем. Ребята были мне как братья, и я всег-

да знала, что я в безопасности.

После приезда из отпуска Кира везде оказывалась со мной: и во

время обеда на заводе, и даже стала приходить на дежурства наше-

го оперативного отряда. Мне и в голову не приходило, что целью

этих визитов было стремление найти себе партнёра для рождения

ребёнка. В итоге именно об этом мне рассказал самый старший

член нашего отряда. Он не осуждал её, просто сказал, что у неё

свои планы, и её присутствие здесь не должно иметь места. На что

я ответила:

—Что поделаешь, у всех своя голова, да и у ребят тоже. Меня

никогда не посещала такая мысль. Теперь она многих узнала, а всё

остальное если и будет, то за пределами отряда.

Кире я сказала только о том, что старшие предупредили, что

надо официально получить рекомендательное письмо с завода,

оформиться в наш отряд и получить удостоверение, так как её ча-

стое бесцельное посещение отвлекает ребят от дела, ради которого

они здесь.

Кира не обиделась, да я и не хотела её обидеть. Она согласи-

лась с этим решением. Но в обеденный перерыв мы всегда были

вместе.

И наконец она нашла себе место на заводе, которое позволи-

ло ей получать более высокую зарплату. Оставалась ещё задача —

найти будущего отца будущему ребёнку. Может, звучит странно, но каждый в этой жизни решает свои проблемы очень по–разному. В итоге она нацелилась на одного из моих друзей, симпатичного курсанта Военно-морского училища. *** Когда я узнала, что она ждёт от него дитя, то, конечно, хоте- лось, чтобы у них всё сложилось. Ведь её маме было немало лет, с сёстрами, особенно одной из них, были сложные отношения, с её характером было сложно ужиться. Ведь любая нелепая неожидан- ность может вывести организм из-под контроля. Но оказалось, что всё не так просто. Я в это время тоже уже работала в лаборатории завода, обеды наши были в разное время, и мы редко виделись, но при встречах были откровенны. Не знаю, как началась эта история, но их встре- чи были, и это невозможно отрицать. Встречи были в Кириной квартире. Но, узнав о том, что будет дитё, будущий отец испугался. Видимо, это совсем не входило в его планы. Он стал избегать её, она пыталась привлечь его внимание, вместе прийти к какому-то решению. Мысль о возможности потерять отца будущего ребёнка сделала её более жёсткой. В те времена женщина могла пожаловаться на неправильное поведение своего мужа или близкого ей мужчины в партийную или комсомольскую организацию, если тот был, соответственно, или членом партии, или членом ВЛКСМ. Результаты таких собраний для мужчин бывали серьёзными. Вот и Кира подала заявление в комитет комсомола Военно-морского училища, что будущий отец не собирается признать будущего ребёнка. Состоялось комсомольское собрание, на котором будущего отца чуть не исключили из комсомола. И это было бы не всё равно, ведь пришлось бы уйти из училища. Но большая часть ребят вста- ла на защиту парня, мотивируя тем, что называемая пострадавшая старше обвиняемого и ранее состояла в браке, имеет опыт отно- шений. Большинством голосов он остался в комсомоле, но Кира нашла сочувствующих ей ребят и стала получать от них все неиз- вестные до этого ей сведения о будущем отце своего дитя. Она узнала, когда в училище будут зимние каникулы, адрес и данные его матери в далекой деревеньке, адрес его родственницы в Ленинграде. И стала ждать родов, уверенная в том, что, когда малыш появится на свет, отец, увидев его, не сможет отказаться от него. Тогда ещё не делали УЗИ в период беременности, поэтому бу- дущие родители до самых родов терялись в догадках, не зная, кто именно появится на свет. И вот появилась долгожданная Танюшка. Конечно, рядом была мама. Да и сёстры поздравили её с появле- нием малышки. Но при таком непростом характере она не могла рас- считывать на длительную тёплую связь с роднёй. Да и надо отметить, что в ту пору рождение ребёнка вне брака осуждалось. Она попыта- лась несколько раз прогуливаться с коляской около училища, пытаясь вызвать у отца интерес к появлению дочери. Но всё было тщетно. У Киры сверлила в мозгу одна мысль о том, что декретный от- пуск относительно небольшой — два месяца. Потом отгуляет оче- редной отпуск — и выход на работу. Это значит, что за это время она должна встретиться и познакомиться с матерью отца малышки и показать ей внучку. Ведь один из сочувствующих ей курсантов дал адрес матери будущего отца. И она отправилась вместе с груд- ной малышкой и чемоданом вещей в далёкую деревеньку. До домика в деревне удалось добраться только во второй по- ловине следующего дня. Пока она шла по посёлку по хрустящему снежку с малышкой на руках и ещё с чемоданом, встретила жен- щину средних лет, которая сразу же предложила ей свою помощь и, конечно, уточнила, к кому же направляется эта незнакомка. И Кира, с удовольствием приняв помощь женщины, ответила, что хо- чет успеть показать внучку, пока не закончился декретный отпуск. Ведь потом для малышки будут ясельки, а для неё — работа. К ве- черу уже вся деревня знала эту новость. Бабушка оказалась ещё совсем не старой женщиной, просто от крестьянского труда она выглядела немного старше своих лет. Она оказалась радушной женщиной. И хоть появление Киры с внучкой было неожиданным, но она поверила ей, с тёплой улыбкой осмотрела малышку, пригласила за стол уставшую с дороги Киру, при-

готовила место для отдыха. Где-то около двенадцати часов ночи в

дом вошёл и сын хозяйки.

У Киры всё было рассчитано: приехать первой, познакомиться

с его мамой, показать малышку, а там будь что будет. Молодой отец

этого не ожидал! Он сказал матери, что не верит этой женщине и

не признает ребёнка. И чтобы она прямо сейчас покинула дом. На

что мать ответила:

—Утро вечера мудренее. Завтра с утра решите всё, — и посте-

лила им общую постель.

Нет, в эту постель он не лёг, а Кира молчала, думая о том, что са-

мое главное она сделала. Кроме того, она оставила его матери свой

адрес. Где-то под утро она услышала обрывки разговора матери с

сыном, которая не одобряла его решение и сказала, что теперь всё

равно вся деревня знает, что у него есть дочь, похожая на него.

Утром мать поставила на стол завтрак. Кира позавтракала, по-

кормила ребёнка. Закрыла чемодан. Он накинул шинель и, взяв че-

модан, сказал: «Догоняй» — и вышел из дома. Кира покорно наде-

ла пальто, взяла малышку и, сказав матери «спасибо» и что будет

иногда писать ей, вышла на заснеженную улицу.

За всю дорогу до поезда они не сказали друг другу ни слова.

Он купил ей билет, донёс чемодан до места и ни слова не говоря

вышел из вагона. Немного постоял около окна вагона, как бы ещё

сомневаясь в правильности своего решения, ещё раз взглянул на

окно и растворился в потоке пассажиров и провожающих…

Всё происходило как во сне, и она берегла в себе силы, чтобы

добраться до дома. Ведь только там она сможет дать волю своим

чувствам. И в душе она была благодарна его матери за то, что та

поддержала её.

***

Прошло почти четыре года.

У Киры ещё лежал неиспользованный адрес его родственницы

в Ленинграде, недалеко от дома, где она жила с доченькой и своей мамой, которая ещё продолжала работать. И всё-таки она реши- лась однажды позвонить в указанную квартиру. Она пришла днём, в рабочее время, вместе с Танюшкой. Дверь открыла приветливая женщина, удивилась неожиданно- му визиту. Кира сразу в дверях сказала, кто они. Получился до- верительный разговор. И женщина предложила Кире немнож- ко задержаться у них, а часа через полтора должен прийти сюда он: сюда иногда он заходил пообедать. Перед его приходом Кира должна была спрятаться в одной из комнат вместе с Танюшкой, а когда ей будет подан условный сигнал, она выпустит дочку на кух- ню, куда её позовёт уже знакомая для неё тётя. И когда он уже поблагодарил хозяйку за отменный борщ, на условный сигнал выбежала Танюшка, очень похожая на него. Он невольно протянул к ней руки и, слегка прижав к себе, приподняв малышку, спросил: —Кто же это такая шустрая? Чья ты? И вдруг получает ответ от хозяйки: —Да ведь это твоя дочь… Он аккуратно поставил ребёнка, взял шинель и вышел из квар- тиры. Больше Кира никогда не искала с ним встреч. Но время от времени отправляла краткие письма его матери, присылала ей Та- нюшкины фотографии. Та, в свою очередь, поздравляла внучку с днём рождения. *** Где-то через полгода она случайно встретила его родственни- цу, которая сказала, что после той встречи в квартире он быстро женился на секретарше их училища. И теперь они ждут ребёнка. Мы с Кирой уже давно шли своими дорогами. Я вышла замуж и после рождения дочери осталась жить за городом, а потому нам было не до встреч, да и телефона у меня не было. Но однажды мне было необходимо побывать на Васильевском. Это район, где я прожила двадцать пять лет, район детства и юно- сти, район нашего завода, где мы встретились с Кирой. Получив в конторе нужные справки, я оказалась на углу Среднего проспек- та и 8-й линии. Невольно остановилась и подумала, что ведь могу пройти ещё немного и оказаться в знакомой мне квартире. И не- вольно защемило в груди. «Как-то они там?» — подумала я. И вдруг сзади меня обхватывает за плечи Кира и кричит: —Лидка, неужели это ты?! И это было здорово!!! В это не верилось, но именно это слу- чилось… Мы вцепились друг в друга. Хотелось столько всего ска- зать… Ничего не говоря, взявшись за руки, мы быстро пошли к Кире. Но как только пришли, устроились на кухне и, сначала пере- бивая друг друга, а потом более размеренно, по очереди выклады- вали свои новости. А их, этих новостей, было море… Дочка была в школе. У меня у самой было уже две дочери, и они тоже были в школе. Меня интересовало всё: как Кира чувствует себя в последние годы, как здоровье у Танюшки, чем увлекается, как успевает в шко- ле, помогает ли кто-нибудь ей со всем этим справляться, как мама, как сёстры. —За эти годы было разное. Был период, когда ко мне приходил мой первый муж и помогал мне. Сейчас приходит один мужчина, он хоть и на пенсии, но еще работает на нашем заводе. —Кира, сколько же ему лет? Что ты с ним делаешь? —Ох, сказала бы я, да ты такие ответы не любишь. И дело, ко- нечно, не в этом. Дело в том, что с его появлением мне стало легче жить. Он приходит ко мне только по субботам. В это время Татьяна в школе. Он ещё ни разу не пришёл ко мне с пустыми руками. Он приносит полные сумки продуктов, сам лично проверяет запасы на кухне. После первой встречи в тот же день принес мне новое бе- льё. Потом купил пальто. Мы ходили с ним в театр. Он оплачивает Татьяне музыкальную школу, купил ей аккордеон, нам с ним есть о чём говорить. У него безнадёжно больная жена, он делает для неё всё необходимое, рядом давно уже взрослые дети. Кира знала моего первого мужа. И я ей сообщила, что, про- жив с ним более десяти лет, мы болезненно развелись. После че- тырёх лет одиночества я снова вышла замуж и жду дитё. Рожать буду в родном Василеостровском районе, в институте имени Отто. Договорились, что перед родами я обязательно побываю у них. Всё так и случилось. Но перед этими событиями по случаю мне пришлось у них даже заночевать. Утром Кира ушла на работу, а мы с Танюшкой остались одни. Разговорились. —Тётя Лида, как мне быть? Я очень хочу увидеть папу. —Танечка, а что тебе советует мама? —Она просто дала мне его адрес, а я не знаю, как мне быть. Мне и страшно, и хочется. И я посоветовала Татьяне написать ему открыточку или корот- кое письмо о том, что она хотела бы его увидеть где-нибудь не в домашних условиях, чтобы просто знать, какой он. Татьяна так и сделала. *** Совсем через несколько дней Киру и Татьяну вызывают в суд по уголовному делу. Всё, что они услышали, потрясло их. Оказывается, убегая от маленькой дочери, он решил срочно жениться на секретарше училища. У них появился сын, а ему при- шло время идти в море. Так прошло несколько лет. На душе у него было неспокойно. Ему казалось, а вернее, чувствовалось, что жена ему не верна. Но внешних причин он не видел, да и не искал, просто жил с каким-то внутренним предчувствием. И вот однажды пришёл такой день, когда по стечению обстоя- тельств он оказался дома раньше обычного. Он уже давно отбро- сил все сомнения, ведь с ними долго не проживёшь. И, открыв ключом дверь, решил обрадовать жену своим ранним возвращени- ем, аккуратно подошёл к спальне… и, приоткрыв дверь, потерял рассудок… Его жена в их спальне была с другим мужчиной… В состоянии аффекта он схватил кухонный топорик и покале- чил жене руки… А Киру с Татьяной вызвали потому, что Танина открытка была обнаружена в квартире при обыске.

Через некоторое время, приехав к ним гости, Кира показала мне его письмо, где он просит её присылать ему передачи и жела- тельно какие-то деньги, чтобы быстрее выйти из заключения. Вот так поворачивается жизнь. *** Мы ещё не один раз встречались с Кирой. Побывала и она у меня не один раз. С обеих сторон у нас, а также и в стране, произошло много гло- бальных событий. Я в очередной раз поменяла жильё, Кира ещё не знала моего нового адреса, но знала, что станция Разлив. Я уже, в свя- зи с серьёзным заболеванием, была на костылях. Её зять приобрёл ей однокомнатную квартиру с другой стороны города. Мы очень хотели свидеться, но обстоятельства были выше нас. В этот учебный год внуч- ка, что жила с нами, пошла в 1-й класс, её мама находилась в больни- це, и я посещала её два раза в неделю, да и моему состоянию здоровья только оставалось желать лучшего. Я ещё не знала её нового адреса. Осенью 1998 года, встретив свою внучку из школы, я зашла в местный магазин, и кассирша передала мне краткое письмо от Киры. Продавцы и кассиры знали меня, но не знали номера дома, где мы жили, потому взяли у Киры письмо, в котором она написала свой новый адрес. А через несколько дней её не стало. В 2005 году, по стечению обстоятельств, я снова оказалась на Васильевском. Встретились с Танюшей. О многом поговорили. В конце встречи она сказала, что была бы благодарна, если бы я на- писала о маме. А я в свою очередь обещала занести ей мою новую книжечку «Шапка Мономаха», которую я должна была получить через неделю из типографии на 16-й линии Васильевского острова. В тот обещанный день я с трудом добралась до них. Меня встретил её сынишка. Он просил меня пройти к ним в квартиру, сказал, что мама скоро подойдёт, а он поставит чайник. Но боль на- растала, а перевязку я могла сделать только дома. Я передала ему обещанную книжечку да извинилась за невозможность воспользо- ваться приглашением.

Так и не пришлось нам больше свидеться. Возможно, Танюша уехала к отцу в другой город, так как после всех полученных уро- ков жизни она стала нужна отцу. P. S. Жизнь подбрасывает нам неожиданные сюжеты. А вдруг Татьяна попадёт на мои строчки, и мы ещё успеем свидеться? 05.08.2018

Конечная (1955 год)

Начался ноябрь 1955 года. В первых числах этого месяца во

Дворце пионеров всегда проводились яркие праздники пионер-

ских дружин города.

Ответственной за это мероприятие от школы была старшая пи-

онервожатая Алла Борисовна. Знаменосцем от школы для участия

в городской праздничной линейке была назначена я.

В этом году я была выбрана командиром октябрятских звёздо-

чек. И с удовольствием выполняла порученное мне дело, привле-

кая к участию своих подружек по классу.

На каждой перемене, а они были значительно длиннее сегод-

няшних, старшие организовывали досуг детей начальных классов.

На груди у ребятишек сияли октябрятские звёздочки. Ребята с удо-

вольствием водили с нами хороводы, распевая незатейливые пе-

сенки. Как, например, «Как на Тани именины испекли мы каравай.

Вот такой вышины, вот такой ширины…». Играли в «ворота», на-

певая: «Открываем ворота, проходите, господа…» — и так далее.

Желающие пощебетать могли устроиться на лавочках, уютно

поставленных вдоль стенки. Чувствуя себя защищёнными, они де-

лились со мной своими секретиками.

Раз в неделю я со своими подружками проверяла результаты

учёбы младших классов и одновременно устраивала с ребятами весёлые посиделки. Здесь по желанию детей старшие могли им что-то почитать или прямо во время встречи очень весело разу- чить с ребятами заданное им на дом стихотворение. Можно было разыграть в лицах любую арифметическую задачу. Такая встреча-занятие минут через пятнадцать прерывалась на весёлые физические упражнения. Каждое упражнение отождест- влялось с образами животных, птиц или с действиями каких-либо механизмов. Инициаторами сравнений были ребята, так как я за- давала им эти вопросы: —А на что же или на кого же похожи эти движения? Смотрите. Теперь начали вместе… — и у ребят находилось много интерес- ных, удачных сравнений. Встречи проходили легко и весело. И проголодаться дети не успевали, так как после последнего урока у них обязательно был полдник. В ту пору было много бедных семей, пожалуй, большинство. Поэтому здоровью детей, то есть своему будущему, уделялось много внимания. Дети обязательно получали бесплатные обеды. Итак, перед поездкой во Дворец пионеров я должна была зайти в школу. Ведь мой дом и трамвайное кольцо были совсем рядом со школой. Встреча во Дворце прошла замечательно. Там были и отдель- ные выступления ребят, и общие песни и танцы, и незатейливые игры. Праздник ещё не закончился, а на улице сгущались сумерки. Ко мне подошла старшая пионервожатая Алла Борисовна: —Лидочка, отвезёшь знамя в школу? Ведь это совсем около твоего дома. Мне придётся ещё задержаться здесь, а завхоз в шко- ле ждать не будет. —Конечно, отвезу, Алла Борисовна. Ведь мне всё равно домой надо. Я уже собираюсь. И через несколько минут она вышла на заснеженную улицу. Со знаменем в руках, закрученным вокруг древка, я подошла к трам- вайной остановке. Колючий ветер забирался в старенькое пальтишко. Я и не заме- тила ветра, потому что на душе было и светло, и тепло от участия в ярком празднике. Невольно вспоминались весёлые огни зала и песни, которые мы пели хором. Только войдя в трамвай, я поняла, что в нём значительно те- плее, чем на улице. Свободных мест в вагоне было много, и я уют- но устроилась недалеко от двери. Подошла кондуктор. Я подала плату за проезд. —Ты далеко со знаменем-то? —Да в свою школу отвезу. Я там живу рядом. У нас сегодня во Дворце пионеров был большой праздник. —Ну вези, вези. Погреешься пока, а то ветер очень колючий. Контрастная температура и впечатления от праздника сделали своё дело, и я задремала. Вздрогнула от громкого, но доброго го- лоса кондуктора: —Конечная остановка. Выходим все. Я поднялась и вышла вместе со своим знаменем в темноту и мороз. Трамвай пошёл делать кольцевой поворот. Несколько чело- век, вышедших из трамвая, быстро скрылись в темноте. А я стояла ошеломлённая, не узнавая местности. —Ой, да куда же я заехала, ой, — подумала я. Вдруг издалека, в темноте, я услышала встревоженный оклик кондуктора: —Эй, знаменосец, тебе куда приехать-то надо было, а? Иди скорей сюда, а то мы сейчас уедем, и трамвая долго не будет! Я побежала на голос кондуктора. —Ну, куда тебе надо-то, горе луковое? — я не обижалась на неё: —Ой, мне ведь на Голодай, на Васильевский. Там у нас тоже трамвайное кольцо. —Верно. Только ты приехала на другое кольцо, на Волково кладбище. —Ой, как страшно! — тихо ответила я. —Да ладно, садись, сейчас поедем на твой Голодай. А если трёх копеек нет, то мы тебя с твоим знаменем и так отвезём. Я была поражена, поняв, что уехала в обратную сторону. Ну что делать? Я вошла в вагон и села на прежнее место.

—Ой, спасибо вам большое! А за билет я заплачу, у меня есть ещё три копейки. После такого путешествия пришлось мне со школьным знаме- нем ночевать дома, потому что в школе уже никого не было. А утром я отнесла его в школу. Это был ноябрь 1955 года. А весной уже 1956 года (тоже 8-й класс) нас принимали в ком- сомол. В то время наши души были наполнены безмятежным ве- сенним ветром. 22.10.2007

Получил вожжами (1956 год)

Однажды зимой, в воскресный день, к нам приехала старшая

сестрёнка, и мы пошли с ней в сарай за дровами, взяв верёвки для

вязанок.

Зимой быстро темнеет. Уже наступили сумерки. Из парадной я

вышла первая, а за мной — сестрёнка. Пройдя совсем немного, я

почувствовала, как сзади, схватив меня за шею, на меня прыгнул

тяжёлый человек, и я еле удержалась на ногах. Это оказался мужик

небольшого роста. Как хорошо, что у нас были натренированные

руки, а в руках были верёвки.

Сестрёнка выскочила из парадной улицу. Она с такой силой пе-

ретянула мужика по спине, что он тут же оказался на снегу.

Мы не кричали, не бежали, а просто прошли мимо него, а он

остался лежать на снегу, слегка приподняв голову, видимо, ожидая,

когда мы скроемся за углом.

Люди проходили мимо, взглянув на происходящее как на раз-

решившуюся ситуацию.

Вспоминая этот случай, я ещё раз хочу сказать: как важно лю-

бить и оберегать своих близких, быть к ним внимательными! Ведь, когда мы вместе, мы и сильнее, и здоровее, и увереннее в этой не-

простой жизни с её неожиданными сюрпризами.

Это был второй раз, когда моя старшая сестрёнка спасла мне

жизнь.

Когда мне было около шести лет, мы жили на 6-й линии Васи-

льевского Острова в доме номер 29. Внутри дома был двор-коло-

дец. Мы с сестрёнкой Валей играли в мячик, бросая его о стенку

дома. Мячик упал и покатился вдоль стены, а я — за ним.

В ту пору у меня был нарушен слух, и я совсем не слышала, что

во двор въехала грузовая машина и стала пятиться задом к стенке

дома, именно туда, где находилась я.

Но вдруг я интуитивно оглянулась и увидела, что на меня над-

вигается кузов грузовой машины, а Валя, присев с раскинутыми

руками и открытым ртом, что-то кричала. Я уловила только одно

слово: «Сте-на-а!!!»

И я бросилась на стену дома, как бы влилась в неё, распластав

по ней руки.

Был ли водитель болен или пьян, неизвестно, но он вышел из

кабинки, захлопнул дверцу и ушёл в парадную дома. Да я его и не

видела. И мы даже об этом не говорили.

Валя молча вытаскивала меня из щели, образовавшейся между

стеной дома и кузовом машины. Я только помню, как я вся дро-

жала, и когда Валя вытащила меня из этой щели, мы обе плакали,

сидя на корточках около парадной.

Я уверена, что не зря люди появляются на Земле, они помогают

друг другу выжить, и образовавшаяся в результате добрая энерге-

тика помогает нам верить в тепло, верность и нужность человече-

ских душ.

26.05.2014

Вера Григорьевна (1956 год)

Осень 1956 года, я учусь в 8-м классе.

В послевоенную пору мы, как и всё население страны, жили в

коммунальной квартире. Сначала мы жили на 6-й линии Васильев-

ского острова в такой коммунальной квартире, где количество ком-

нат было не сосчитать, с одним туалетом на всю квартиру. Наша

комната была 15 квадратных метров.

Уже с лета 1948 года мы переехали на остров Голодай, в двух-

комнатную квартиру на проспекте КИМа, в которой площадь ка-

ждой комнаты составляла 25 квадратных метров. Одна из комнат

стала принадлежать нашей семье, состоящей из шести человек —

папа, мама и четверо детей. В комнате было огромное итальянское

окно и большая голландская печь. Также, как бы продолжением

стены (где находилось окно, справа), была двойная узкая дверь в

продолговатую кладовую. В ней было два таких же итальянских

окна, напротив друг друга. Одно из них выходило на балкон, что

протянулся по всему пятому этажу фасада. Второе окно, напротив,

выходило на широкие лестничные марши. Своей длиной оно спу-

скалось на нижний этаж. Окно в кладовке, которое выходило на

балкон, открывалось в любое время года.

Во второй комнате жили тётя Вера (Вера Григорьевна) и её пле-

мянница Вика. Она старше моей сестры Вали на один год. Её роди-

тели погибли во время войны, и тётя Вера стала её опекуном.

Вера Григорьевна сначала была хорошей и доброй. Она рабо-

тала старшей кассиршей напротив нашего дома. В магазине все её

хвалили, и дома у неё всё было хорошо. Дома всегда была еда. Ещё

Вика занималась музыкой, в комнате стояло фортепиано.

В городе мы жили только в учебное время, а в каникулярное

— в Белоострове, сначала во времянке, а уж потом в выстроенном доме. В 1947 году нашему отцу как инвалиду войны и как отцу чет- верых детей в Белоострове дали земельный участок и безвозврат- ную ссуду для постройки дома. Когда мы приезжали после летних каникул, а Вика — из пио- нерского лагеря, то снова становилось дружно. К тёте Вере часто приезжал её друг, всё было хорошо. В ту пору мы были ещё неве- лики, и потому трудно сказать, что же случилось у тёти Веры. Взрослые между собой, втайне от нас, говорили о том, что на работе у неё произошла какая-то неприятность, и друг её стал появляться редко, а потом и совсем перестал к ней приезжать. И оказалось, что наша тётя Вера стала сильно выпивать. Свою смену (неделю) отработает нормально, а следующую неделю — гуляет. Вика в это время стала задерживаться у подружки, которая жила со своей мамой тоже по нашей лестнице, только на третьем этаже, а мы — на пятом. Да, тётя Вера начала выпивать, и это было страшно ещё и по- тому, что наши родители и зимой, и летом жили в Белоострове, так как там оставалось хозяйство — и корова, и поросёнок, и куры. Время в стране было голодное, а у тёти Веры всегда была еда. Потому, наверное, и мужчины были у неё часто, так как к еде всег- да находилась выпивка. Наша высокая комнатная дверь, состоявшая из небольших сте- клянных перегородочек, стала превращаться в расстрелянную ам- бразуру. Все перегородочки, до которых только могла дотянуться тётя Вера, были разбиты, и мы — дети — затыкали их старыми одеялками и маленькими подушечками. Но когда у тёти Веры начиналась какая-то агрессия, то Вика за- бегала к нам. А я, впустив её, закрывала дверь комнаты на задвиж- ку и выпускала её через нашу замечательную кладовку и окно на балкон пятого этажа. Там, перебравшись через верх металличе- ской перегородки, она могла постучать в любое окно, в любое вре- мя суток, и её впускали в квартиру для того, чтобы выпустить на лестницу, и тогда она могла бы прибежать к своей подружке и её маме, наутро уже от них пойти в школу.

И вот в очередной раз, в двенадцатом часу ночи, Вика вкрад- чиво постучала к нам в дверь. Я быстро открыла и, впустив Вику, сразу же закрыла дверь на задвижку, и мы молча побежали с Ви- кой к спасительной кладовке. Открыла дверь в кладовку, а потом и окно в ней, выпустила Вику на балкон и, сказав ей, чтобы была осторожна, быстро закрыла и окно, и дверь кладовки. Потому что чувствовала, что тётя Вера будет ломиться в нашу дверь и напугает уже уснувших младших детей. Так всё и было. Я открыла ей дверь, а она стояла передо мной босиком, в ночной рубашке и с длинным кухонным ножом в руке. Глаза её словно пытались выскочить из орбит, а короткие волосы на голове были взъерошены. Она оттолкнула меня и с надрывным воплем «Где она?! Где она?!» бросилась к кладовке. Я открыла ей эту дверь, показала закрытое изнутри окно. А она, повторяя свой вопрос, бросилась под кровать искать Вику. В этот момент она была страшной, особенно с этим ножом и за- дравшейся рубашкой. Я, стараясь быть спокойной и уверенной, стре- милась попасть своим взглядом в её глаза, говорила ей: «Видите, здесь её не было. Может, она выбежала на лестницу? Она уже у ко- го-нибудь отдыхает. Она же придёт. Тётя Верочка, отдохните и Вы». Она вылетела из-под последней кровати, заглянула в платяной шкаф и выбежала из комнаты. Я моментально закрыла дверь на задвижку. В таком виде тётя Вера выскочила на лестницу и стала звонить во все квартиры с истошным воплем «Где она?!» Вот такая неизгладимая картина и стала последней каплей тер- пения соседей. Буквально в ту же ночь сотрудники милиции увез- ли её от нас. Соседи отдали им заявление с просьбой о её выселе- нии, которое, несмотря на ночное время, было подписано всеми жильцами этой лестницы. И ещё соседи написали заявление в отдел опеки с просьбой до- верить опеку над Викой тёте Гале, то есть маме Викиной подруж- ки. И также подписались всей лестницей. Так как все знали, что во время тёти-Вериных запоев она берегла Вику. На следующий день к нам в квартиру пришли представители опеки и сотрудники милиции, а также соседи. До решения суда тётю Веру так и не выпустили. А после суда сразу увезли на сто первый километр от города. Вика успешно закончила десять классов и Лесотехническую академию, вышла замуж за профессора этой же академии, родила ему сына и дочь, и всю жизнь они не расставались. Дети тоже вы- учились, создали свои семьи и сейчас живут в других странах. И слава Богу, что они живы и сейчас. Однако года через три после событий к нам в квартиру приез- жала Вера Григорьевна. Вика в это время была с комсомольским строительным отрядом от Лесотехнической академии далеко от дома. Тётя Вера плакала, просила прощенья и у меня, и через меня у всех, кого не было дома. Особенно она очень просила передать Вике, что она очень любит её и просит у неё прощенья. Тётя Вера благодарила меня за то, что я рассказала ей о Викиной жизни, да и просто за то, что я стала с ней разговаривать. Сама Вера Григорьевна внешне выглядела просто замечатель- но. На лице не было никаких следов пьянства. Про себя она расска- зала, что так была потрясена внезапным решением суда, мгновен- ным расставанием с Викой, оказавшись в новых условиях среди незнакомых людей, что сразу же сломала в себе алкогольную за- висимость. Переболела своё состояние, поселилась в деревянном доме и приступила к работе в магазине в качестве продавца, так как позволяло образование. Ей несколько раз предлагали долж- ность заведующей магазином, но она отказалась, потому что об- становка там криминальная. Оказывается, перед тем как Тётя Вера приехала к нам, к ней приезжала её дальняя родственница и, порадовавшись за неё и видя, как она переживает о случившемся, посоветовала ей съездить к нам и особенно к Вике и попросить прощения, по- говорить по душам — и ей обязательно будет легче. Она так и сделала. И я тоже была за неё рада. И, чтоб подбодрить её со своей сто- роны, сказала ей, что она сильная женщина, что в смутное время она упала от одиночества — и всё-таки встала. 28.05.2014

Первый поход (1957 год (школьные каникулы))

В конце третьей четверти девятого класса руководитель теа-

тральной студии Варвара Михайловна предложила мне во время

мартовских каникул принять участие в походе с выездной агитбри-

гадой. Это значит, что ребята из театральной студии будут достав-

лены в один из совхозов Приозерского района нашей области, в

местный Дом культуры. Вечером они дают концерт для населения,

ночуют в этом Доме культуры, а утром на лыжах переходят в дру-

гой совхоз или колхоз.

—Как ты думаешь, сможешь? — спрашивала меня Варвара

Михайловна. — Лидочка, мне бы хотелось, чтобы ты попробовала

поучаствовать в этом путешествии. У тебя хорошие данные, да и

для тебя — разнообразие. Что скажешь?

—Варвара Михайловна, миленькая, я и правда хочу. Но вспом-

ните, как часто я болею. То вечно перевязанное горло, то с ушами

беда. А ведь хочу попробовать, очень.

—Я тебе вот что скажу: когда человек осуществляет свою меч-

ту, то все болезни куда-то прячутся, а то и вовсе человек выздорав-

ливает, особенно когда молодой. Только не обижайся ни на кого,

если что не получится. Это временно. Я уверена, если бы ты вы-

шла на сцену, у тебя бы всё было здорово.

—А, была — не была. Записывайте! — решилась я. — Очень

даже согласна! — и я почувствовала, как от нахлынувших ощуще-

ний радости на моём лице загорелся румянец. Захотелось закру-

житься от радости.

—Молодец! Умница! — радостно отозвалась Варвара Михай-

ловна. — О времени сбора предупрежу.

—Спа-а-си-бо! — пропела я и вальсом вместе со звонком на

урок направилась в конец школьного коридора, в свой класс.

И это было замечательно… На своём первом вечернем концер- те так далеко от своей школы и города я читала стихи Константина Симонова: Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины, Как шли бесконечные, злые дожди, Как кринки несли нам усталые женщины, Прижав, как детей, от дождя их к груди… Читалось так проникновенно, что народ в зале плакал. Ведь это было начало 1957 года, у людей ещё не зажили душевные раны войны. А потом мы остались ночевать в этом же Доме культуры. Селяне принесли нам молоко, хлеб, горячую отварную картошеч- ку, солёные огурчики. А что ещё надо молодым неизбалованным артистам?! Я всегда любила ходить на лыжах. Наша школа на Васильев- ском была на берегу Финского залива, так что совсем рядом около школы и дома были снежные просторы. Но здесь всё было торже- ственно и чудесно. Лес, по которому мы преодолевали путь, казал- ся сказочным: эти сосны и ели, держащие на своих лапах шапки пушистого снега, эти подъёмы и спуски! Я научилась здесь при падении удачно приземляться, то есть успевала сгруппироваться и быстро подниматься. Шагая на лыжах от совхоза до совхоза, а то и до колхоза, мы иногда за один день проходили до двадцати ки- лометров. Меня удивляло, как трогательно и внимательно относились к нам селяне. Они так подробно расспрашивали нас о Питере, о ре- пертуарах в театрах и кинотеатрах, об участии людей в демонстра- циях, о новых книгах и даже о моде. И только в последний день пребывания в одном из совхозов я разгадала причину ностальгии селян по их Ленинграду. Оказывается, наша бригада выехала на сто первый километр от города и далее. Сюда ссылались люди, нарушавшие какие-то буквы закона. Не имея возможности вернуться в свой город и в привычный им уклад жизни, они тосковали о городе как о своём большом друге.

Я научилась делать гимнастику на снегу. Здесь мы доверяли друг другу тайные мечты, и каждый вечер перед отбоем звучали наши слаженные голоса. Мы пели о чистой, юной любви к своей Родине, хороших людях и ещё недавно пережитой военной поре. Как всполох зарницы, как один счастливый миг, как красивый сон, пронеслось подаренное нам время. И после похода я продолжала делать зарядку на снегу, выхо- дя на балкон нашего пятого этажа. Даже в школу стала ходить без пальто, так как она была совсем рядом. Теперь я чувствовала себя уверенной и совсем забыла про болезни. 20.08.2005

Знакомство с жизнью вне школы (лето 1957 года)

27 мая 1957 года была прекрасная погода, город праздновал

день своего рождения.

Мои младшие уже были в Белоострове, а я в тот день встрети-

лась со своими одноклассниками. Прошлись вдоль залива и рас-

прощались.

Была ещё середина дня. Я медленно шла вдоль залива и уже

повернула в сторону своего дома, когда меня окликнул молодой

человек в солдатской форме.

Он производил приятное впечатление. Сказал, что неожиданно

дали увольнение, а побродить по городу не с кем. И я согласилась, ведь

стояла такая замечательная погода! Мы бродили по городу до салюта.

Но салют уже смотрели около залива, около его части. Вот так состоя-

лась моё первое знакомство вне школы. Паренька звали Сашко Лобзов,

он был старше меня на четыре года, а проживал в Луганской области.

Он был мастером спорта и обладал великолепным каллиграфи-

ческим почерком (об этом я узнала позже). В этот день мы, уставшие, но довольные, сказали друг другу «спасибо», пожелали удачи

и разошлись. Он знал, где меня можно будет найти, да и я знала о

нём всё.

В июне после девятого класса у нас была практика на совхоз-

ном поле. Это тоже недалеко от школы. Мы пропалывали какие-то

овощи, даже не помню какие. Но точно помню, что мы не устава-

ли, нам просто было весело. С заданием справлялись.

Там нас кормили обедом. Я думаю, что всем нашим ребятам за-

помнилась женщина, бойкая, крепко сложенная, которая кормила

нас, называла себя боцманом и имела усики.

После практики я уехала к своим в Белоостров.

Вернулись мы в предпоследний день перед первым сентября.

Я пошла в школу, чтобы записать расписание уроков. На улице ко

мне подошла девочка и спросила:

—Тётя, а сколько сейчас времени? Сколько часов?

Я ответила ей, так как только что вышла из дома. Но сама я

обалдела оттого, что меня назвали тётей. Неужели я уже взрослая?

Я пришла домой и сказала своим младшим, что меня на улице уже

тётей называют. А они рассмеялись.

18.12.2015

Эхо войны (1957 год)

И вновь на мине подорвались

Два любопытных паренька…

Это было летом 1957 года. Почти две недели сапёры прово-

дили в поселке Белоостров (прежняя русско-финская граница по

реке Сестре) плановую профилактическую чистку местности. Ос-

нащённые металлоискателями и наушниками, они осматривали каждую пядь земли. Получив сигнал о наличии металла в земле, са- пёрной лопаткой освобождали снаряд или мину от земли, а рядом закрепляли красный флажок. После семнадцати часов всё население поселка знало, что вы- ходить на улицу нельзя, так как найденный опасный груз вывози- ли или даже выносили прямо на руках за поселок и там, на бере- гу реки Сестры, взрывали. С каждым взрывом земля вздрагивала, вместе с ней вздрагивали и наши домики. Взрослые крестились, а мы, дети, забирались под кровати или под столы и отсиживались там до последнего взрыва. В то погожее июньское утро все белоостровские хозяева вышли за посёлок для дележа покоса и уточнения места для пастбища. В по- сёлке остались только дети да старики. Я шила на швейной машин- ке платье. За шумом машинки еле улавливала звуки голосов своих младших брата и сестрёнки, а также ещё какие-то мальчишеские го- лоса. И вдруг неожиданный мощный взрыв потряс землю… и прон- зительное: «Ма-а-ма! Ма-а-мо-о-чка-а! Прос-ти-и! Бо-о-льно-о!» Всё стихло. Одного из мальчиков, что были на дороге, разо- рвало в клочья. Клочки его тела висели даже на проводах. Другой, у обочины дороги, получил тяжёлое ранение в живот. Рикошетом осколок задел ногу нашей младшей сестрёнки. Услышав мощный взрыв, к посёлку бежали обезумевшие взрослые. Рядом (между Сестрорецким и Александровским шос- се) есть железнодорожный переезд. Здесь через диспетчера вызва- ли сантранспорт из госпиталя. Но на операционном столе мальчик скончался. Оказалось, что в предыдущий день на свободном участке, гра- ничащем с нашим домом, не была убрана мина с флажком, и два брата-погодка — шести и семи лет — шли с Белоостровского шос- се за своими родителями. У обочины дороги на Сестрорецком шоссе, около нашего дома, где участок был ещё свободен (не за- строен), мальчики заметили красный флажок. Заинтересовались… И, подхватив уже заведомо освобождённую от земли мину, выта- щили её на проезжую часть. Заметив это, мой младший брат кри- чал им из-за кучи песка:

—Нель-зя-а, нель-зя-а! Это ми-и-на-а!!! А мальчики бросали мину о дорогу и, не получив взрыва, весе- ло подпрыгивая, кричали в ответ: —Какая это ми-и-на-а! Это хво-о-ст от само-лё-о-та-а! Но на третий раз удар пришёлся по капсуле, и взрыв состоялся… 05.05.2003

Был город чист, как детская душа (осень 1957 года)

Мудрой красавицей, по-матерински ласковой и хозяйственной,

в город пришла осень 1957 года. Улицы нашего города, как всегда

в те годы, были безупречно чисты.

Я со своими братом и сестрой уже приехали из пригорода, так

как начинался новый учебный год. Для меня это десятый — по-

следний.

Наша мама не могла оставить без присмотра за городом коро-

ву и другое хозяйство, а потому приезжала к нам через день. При-

возила надоенное молоко, а я разносила его по клиентам. Прошёл

день, другой — а отца нет дома. «Где же папа? — размышляла я, —

неужели он после работы уезжает к маме? Это на него не похоже.

Ведь он всегда интересуется нашими делами…»

На следующий день после школы я вошла в комнату и увиде-

ла на столе большой вскрытый конверт. Подошла поближе к столу,

присела. Это был протокол из зала суда. А на нём — фамилия отца.

Внутри всё сжалось…

«Не может быть, — молотом стучало в её голове. — Не может

быть… отец. Отец, который всегда подчёркивал своё честное от-

ношение к любой работе, своё святое отношение к коммунистиче-

ской партии. Отец, вернувшийся с войны после тяжёлого ранения,

из госпиталя, несмотря на паралич правой руки, простреленное лёгкое и контузию, вторую группу инвалидности, смог с помощью односельчан в деревне встать на ноги и даже справился с должно- стью председателя колхоза. А вернувшись в город вместе с семьёй, старался работать, работать и работать, чтобы прокормить нас, четверых детей». А в заключении протокола я прочитала: «Приго- вор может быть обжалован в течение семи суток». —Господи, как это невероятно. Но за что? В комнату без стука вошла соседка Вика, она постарше моей сестрёнки Вали на один год. Но сестрёнка ещё живёт у дяди с тё- тей. Вика сразу с порога стала рассказывать о случившемся: —Ты не переживай, ведь дядя Митя поехал в Москву. Он счи- тает себя невиновным, и приговор будет отменён. —Вика, ты же знаешь, что папе тяжело было на заводе, и он перешёл работать продавцом в рыбный отдел, но и здесь быстро понял, что с такой рукой ему долго не протянуть. И ему предложи- ли поторговать разливным пивом в одном из киосков на Большом проспекте Васильевского острова. И посмотри, что… Господи, как же это на него не похоже, — и я взглядом показала на протокол. —А ты знаешь, Лида, он мне рассказал, что в тот день к его ларьку подошла группа мужчин и, купив по кружке пива, продол- жали обсуждать начатую ранее тему о том, что в жизни надо быть осторожнее, ибо в тюрьму можно попасть по наговору и сломать всю свою жизнь ни за что. Ваш папа, услышав такое мнение, вышел из ларька и твёрдым, убеждённым голосом попросил прекратить этот абсурдный разговор. И в пример тому привёл свой жизнен- ный опыт и ещё добавил, что за свой честный и трудный жизнен- ный путь он имеет массу почётных грамот и именных подарков. Но один из этих мужчин посоветовал ему никогда не настаивать на том, что жизнь идеальна, иначе он сам может пострадать именно ни за что. А дядя Митя ответил, что его мнение измениться не может, так как всю свою жизнь старался жить честно и верил в справедли- вость. На следующий день к ларьку подошла небольшая группа лю- дей, среди них была женщина. Они заказали по кружке пива. И дядя Митя, согласно правилам торговли пивом в розлив, первую нали- тую кружку не подал сразу, а придвинул к себе и продолжал заполнять следующие, чтобы потом, после усадки пены, долить до нор- мы. Но неожиданно один из них выдернул из-под его руки одну из кружек и, сделав замер, сообщил, что он и рядом стоящие являют- ся членами контрольно-закупочной комиссии, и сейчас он составит акт о недоливе. Дядя Митя, возмущённый несправедливостью, стал кричать, что это неправда, и так далее. Женщина прошла к нему в ларь, и здесь отец в отчаянии сунул ей двадцать пять рублей, сбив- чиво сообщая о том, что если его посадят, то у него пропадут чет- веро детей и жена. А женщина взяла деньги, сказала ему несколь- ко успокоительных фраз и вышла из ларька. Потом отец и видел, и слышал, как члены комиссии ещё долго о чём-то спорили. И ты представляешь, — продолжала Вика, — по факту недолива пива он оправдан, а осуждён на два года за взятку в размере двадцати пяти рублей. Но ему дана возможность обжаловать приговор в течение семи суток. И он, не теряя времени, сразу же поехал в Москву. Я всё поняла. Получается, что родители не нашли в себе сил, что- бы рассказать нам о случившейся беде, и этот конверт на столе был специально оставлен ими на видном месте. Я теперь поняла, что со- всем не зря мы недавно сфотографировались всей семьёй. Значит, это на всякий случай. «Господи, как всё непросто», — подумала я. Ночью, когда мои младшие уже спали, в комнату настойчиво постучали. Я услышала мужской голос: —Открывайте! Милиция! Я открыла дверь. На пороге стоял участковый инспектор. —А… Значит, спим. Где отец? — и он стремительно направил- ся к платяному шкафу, раскрыл его, заглянул под кровать, требовал открыть балконную дверь, что-то бормоча про себя. —Зря ищете и будите детей, ведь нам завтра в школу. А отец в Москве. Думаю, что его оправдают; ведь у него же есть дни для обжалования. —Хорошо, я ухожу. Но как только он появится — сообщите! —Да, наверняка он сам скажет вам об этом, — ответила я. Надо ли говорить, как неспокойно было у меня на душе. Че- рез несколько дней после школы я зашла в магазин, и на обратном пути, уже почти около парадной, меня остановила наша дворник.

У неё на руке был отцовский костюм, лицо растерянное, глаза за-

плаканные.

—Пойдём к тебе, — почти прошептала она, глядя мне в гла-

за. Я с тревогой в душе в знак согласия кивнула головой, и, боль-

ше не говоря друг другу ни слова, мы поднялись на наш пятый

этаж. Сели около длинного стола, стоявшего посередине комна-

ты. — Слушай, девочка, слушай, — сдавленным голосом говорила

женщина. — Сегодня я видела, как на нашей остановке, которая

почти у вашей парадной, из трамвая вышел отец, но здесь же был

задержан участковым, который громко сообщил, что сейчас же со-

проводит его в отделение милиции. Отец просил разрешения зай-

ти домой, переодеть выходной костюм, ведь он у него единствен-

ный. Но участковый был неумолим. Тогда я подошла и попросила

разрешения проехать вместе с ними в отделение милиции, чтобы

забрать костюм, ведь ему всё равно сразу дадут казённую одежду.

Там я встретила знакомого дежурного, и тот сказал, что ты сегодня

можешь привести младших, чтобы он мог проститься с ними. Ведь

ответа из Москвы ещё нет, поэтому его сразу увезут в «Кресты».

Давай попробуй.

Я кивнула головой в знак согласия:

—Да, я сейчас же пойду за ними в школу. Ведь они учатся во

вторую смену. Спасибо вам большое, спасибо.

—Да что там. Хоть бы всё обошлось, да ответ из Москвы ско-

рее бы пришёл. Терпенья тебе. В магазин-то сходила? Дрова при-

несла? Ну вот и ладно. Бери ребятишек и веди их в отделение, пока

ещё можно.

На улице мы расстались. Боковым зрением я заметила, как она

украдкой вслед мне осенила меня крестным знамением.

Взяв из школы брата и сестрёнку, я пошла на встречу с отцом. Я

держала их за руки, а они, чувствуя что-то необычное, шли молча.

Когда в дежурной части отделения милиции они увидели отца

за барьером, бросились к нему, но их не подпустили. Они испуга-

лись и заплакали. Я собрала в себе последние силы и, даже на удив-

ление самой себе, присев около младшеньких, внешне спокойным

голосом сказала им, что через несколько дней он (наш папа) сам будет у нас дома. А сейчас мы помашем ему рукой, скажем ему «до свидания» и подождём его дома. Хорошо, что стоял тёплый день. Придя домой, я накормила детей, растопила печь, проконтро- лировала у них выполнение домашних заданий и, напоив на ночь тёплым молоком, уложила спать. А потом, оставив для себя свет настольной лампы, села заниматься. В школе на большой перемене одна из девочек сказала мне, что внизу, в фойе, меня ждёт мама. Я быстро сбежала вниз, и мы почти спрятались под лестницей, чтобы не привлекать внимание учеников. —Как это было? — тихо спросила мама. Я рассказывала ей о нашем вчерашнем дне и просила не волно- ваться. Убеждённо говорила ей, что отец обязательно вернётся через несколько дней. Но мама плакала тихо, горько и безутешно. Я утеша- ла её как умела, но звонок на урок заставил маму взять себя в руки. —Иди, иди на урок, а я пойду домой, — заторопила она меня. В классе все заняли свои места, начался урок истории. Неожи- данно мои нервы сдали, и, уронив голову на парту, я горько разры- далась. Анна Константиновна спросила у ребят, знают ли они, что за беда у меня случилась, но все смущённо молчали. Анна Констан- тиновна разрешила Люсе Яковлевой выйти вместе со мной, чтобы она поддержала меня, и я смогла успокоиться. Когда мы вернулись в класс, Анна Константиновна заканчива- ла свою мысль об огромном значении дружбы на всю жизнь. А отец… Отец вернулся домой после семнадцати дней заклю- чения. Семнадцать дней тюрьмы сделали его до конца больным и седым. Из партии его не исключили. Но он сменил прежнюю рабо- ту на более лёгкий и менее оплачиваемый труд. Ещё он привёз с собой много душевных песен и пел их, акком- панируя себе то на гитаре, то на балалайке. Потом вдруг неожидан- но замолкал и о чём-то думал. Так что, наверное, правильно говорят люди: никогда не говори «никогда». 14.04.2004

Грех (1957 год)

Жизнь Веры Николаевны с юных лет складывалась удачно.

Она закончила университет — факультет иностранных языков. А

многолетняя дружба с одноклассником привела их к браку, в ко-

тором она чувствовала себя счастливой. Володя закончил Высшее

Военно-Морское училище и был приписан к Северному флоту.

На новом месте Вере удалось устроиться на работу библиоте-

карем. Молодые надеялись на скорое появление малыша, но ниче-

го не происходило. Вера стала думать о том, что ей с её неуёмной

энергией надо ещё чем-то заняться.

Она вернулась к родителям в Ленинград. Прошла дополни-

тельную подготовку и получила место переводчика.

Муж уходил в море в дальние рейсы. Каждый раз Вера ждала

его возвращения и летела ему навстречу, как девчонка. Она считала

их брак идеальным. Вот только иногда пробегала мысль, похожая

на тень: «Как жалко, что проходит время, а малыша всё нет и нет».

Новая работа действовала на Веру Николаевну, как свежий ве-

тер. Всегда подтянутая, аккуратная, предупредительная в обще-

нии, она блестяще справлялась со своими задачами и вызывала не-

поддельный интерес и уважение среди своих сотрудников.

Проводив мужа в очередной длительный рейс, она вернулась в

Ленинград. На следующий день ей предстояла встреча с иностран-

ной делегацией. Общение проходило на хорошем английском языке.

Во время деловой части Вера Николаевна почувствовала на

себе пристальный взгляд, который невольно заставил её съёжить-

ся, обжёг её изнутри. Это был мужчина африканского происхожде-

ния. На мгновение ей показалось, что она когда-то очень хорошо

знала его. У Веры закружилась голова. Но она взяла себя в руки и

продолжала своё дело.

Во второй половине дня состоялся банкет. Оказавшись за сто- лом около неё, мужчина склонился к ней и шепнул на чисто рус- ском языке: —Держитесь, Вера Николаевна, я сам теряю голову. Что это с нами? Изумлению не было предела. «Кто это так шутит над нами?» — промелькнуло в её затуманенной голове. В Ленинграде тогда стояло время белых ночей — время пьяняще- го, благоуханного аромата черёмухи и сирени. На следующий день после завершающей деловой части встречи они оказались в отдель- ном номере. Её мозг не зафиксировал, как это произошло. Но, оказав- шись рядом, они боялись дотронуться друг до друга. Они оба были ошеломлены этой неизбежной предстоящей близостью. «Кто ведает нами? Какая нас сила ведёт?» — снова промелькнуло в её голове. Господи, сколько было неги, тоски и восторженности меж ними! Они понимали, что такое стечение обстоятельств никогда не повто- рится. Это была единственная ночь, наполненная и волшебством, и торжеством, и нежностью, и предчувствием неизбежной разлуки. Они ненасытно говорили, перебивая друг друга, торопясь сказать что-то важное. Потом снова пьянели от прикосновения друг к другу. В пять утра ему позвонили. Через час его будут ждать у выхода из номера. При расставании плакали. По его просьбе она закрыла глаза. А когда открыла их, то поняла, что в номере она совсем и на- всегда одна. В этот день делегация покидала их город. Совсем скоро она поняла, что ждёт малыша. «Что делать? А может, он найдёт меня, когда появится малень- кий? Ведь он сказал, что около меня всегда будут находиться не- зримые люди, которые в самые необходимые моменты будут ока- зываться рядом. А вдруг у нас с мужем никогда не будет детей? Ведь кто-то соединил нас. Всё решено. Я оставляю это божествен- ное будущее дитя. Возможно, оно будет похоже на отца. Тогда я сама подам заявление на развод»,— решила Вера Николаевна. Малыш оказался очень похожим на маму — с белой кожей. Тогда Вера сама засомневалась в том, что произошло с ней. «Да что же это было со мной — во сне или наяву?»

Муж был счастлив. Сын пошёл по стопам отца. Судьба как буд- то вела хоровод. Он так же, как и отец, закончил военно-морское училище, а женой ему стала школьная подружка. И они так же, как и их родители в молодости, поехали на Север. Прошло девять месяцев, и сын прислал телеграмму: «Разво- жусь. Родился негр». Вера Николаевна выслала сыну встречную телеграмму-молнию: «Остановись. Вылетаю». Встретившись с сыном, она поведала ему о своём грехе. 18.12.2005

Неожиданный гость (весна 🌱 1958 года)

Я училась уже в десятом классе, а мои младшие брат и сестра

учились во вторую смену. Когда я приходила из школы, они уже

были на занятиях.

Мы жили на последнем, пятом, этаже, и по фасаду этажа про-

тянулся балкон. Кое-где балкон был перекрыт решёткой.

На улице стояла весна, но занятия в школе ещё продолжались. В этот

день я, как обычно, пришла из школы, вошла в общий коридор кварти-

ры, младшие были уже на занятиях. Открываю ключом комнату… А за

столом сидит паренёк из квартиры напротив. Квартира эта была пере-

населена. И комнат, и людей в ней было намного больше, чем в нашей.

Этот паренёк в школе не учился и сильно заикался. Когда

взрослые спрашивали его, почему он не учится в школе, то он от-

вечал, сильно заикаясь:

—А я-а я-а-а з-за-а-ик-к-ка-а-юсь, я — м-м-ма-лло-ум-мс-ств-

венный.

Но по характеру он был добрым.

И вот этот паренёк сидит у нас за столом. Когда я вошла в ком-

нату, он подскочил.

—Сиди. Сейчас мы с тобой попьём чаю. А вот здесь у нас све-

жий хлебушек, мы его намажем маслом.

Я стала быстро намазывать хлеб маслом, заварила чай. Ведь

раньше у простого народа не было холодильников, и масло плава-

ло в банке с холодной водой.

Он пил свежезаваренный сладкий чай. С удовольствием ел свежий

хлебушек с настоящим сливочным маслом, и ещё я выделила ему из

НЗ (неприкосновенного запаса) хороший кусочек копчёной колбасы.

Конечно, он не ожидал такого и всё время оглядывался.

—Да ты не бойся, сейчас сюда никто не придёт. Жуй спокойно.

Ребята придут позже.

—Я-а п-про-о-с-ст-то о-оч-чень х-х-хо-от-те-ел е-ес-ст-ть, —

говорил он, пряча глаза.

Я не посмела спросить его, каким образом он перелез через ме-

таллическую решётку, да была ли оставлена приоткрытой балкон-

ная дверь. Ему и так было неловко.

—С-с-сп-пас-си-иб-бо-о, — бормотал он, неловко выходя из-за

стола. А я ещё дала ему с собой сухариков и выпустила из кварти-

ры через дверь.

А если бы я сразу выгнала его? Нет, я бы не смогла, мне было

жалко его.

26.05.2014

Наш последний десятый класс (1958 год)

И вот мы уже в десятом классе. Сентябрь 1957 года.

Мы уже многое можем, но не знаем, кем станем в этой огром-

ной жизни. Писали сочинение «Кем я хочу стать в этой жизни».

И я писала о том, что вижу себя учительницей младших клас-

сов в украинском селе. Я не знаю, почему меня манил украинский

язык. Мальчики, поздравляя нас с днём Восьмого марта, желали мне стать хорошей учительницей, потому что моё сочинение чита- ли в классе. (Надо же, эта открытка у меня сохранилась.) Вроде мы уже взрослые люди, но детство нет-нет да и взыграет в нас. Один из предметов у нас был — военное дело. Преподавал его офицер в отставке Василий Иванович. В тот день урок по военному делу должен был проходить в кабинете анатомии. А в этом кабинете в узком стеклянном шка- фу стоял одинокий скелет. Дежурный по классу принёс классный журнал, открыл на нужной странице. Потом вместе со своим при- ятелем подошли к стеклянному шкафу, открыли его и вызволили скелет на свободу. Все примолкли. Поднесли скелет к учительско- му столу, положив кисти его рук на раскрытый журнал. В одну кисть вложили ручку, в другую — указку. На череп надели треу- голку из газеты, а на плечи накинули ещё не использованную, а потому — приличного вида, ткань для классной доски. Чуть склонённый над журналом скелет в новых доспехах про- изводил впечатление. В класс вошёл военрук, мы мгновенно встали около своих парт и тихо, вполголоса, пропели: «Мой Вася…» Военрук сначала замер около двери класса. Потом прошёл к учительскому столу и сказал спокойным голосом, что мы его уди- вили и он понял, что пришла весна. —Но скелет придётся вернуть на место, а то в другой раз нам не разрешат занять этот кабинет. А песня «Мой Вася» у вас краси- во получается! Что делать, пришлось согласиться с военруком. Он молодец, уважительно отнёсся к нам. Дежурные молча и быстро привели всё в порядок. Стоя у своих парт, мы вполголоса произнесли: —Извините. А он нам — обычное: —Садитесь. Урок прошёл интересно. Совсем весной дежурный сказал, что учитель по физкультуре заболела и вместо двух спаренных уроков по физкультуре будет

контрольная работа по математике. Но на большой перемене ос- новная часть класса решила бежать на залив (а он рядом) и пого- нять на байдарках. Правда, несколько человек попытались остано- вить событие, но ничего не поделаешь, большинство взяло верх. На заливе мы прекрасно провели время и явились к следующим часам занятий. Но отвратительно было то, что мы совсем не подумали о своих учителях, которые, не обнаружив портфели целого класса, были напуганы нашим исчезновением. Ничего не поделаешь, пришлось держать ответ. Правда, хоть и в кабинете директора, но мы очень искренне просили прощения. Да, весна в шестнадцать лет — это серьёзно. Я уже пишу сти- хи. Каждые новые строчки — словно тёплый весенний ветер. По понедельникам перед первым уроком (урок нулевой — по- литинформация), согласно составленному заранее графику, рас- сказываем перед классом наиболее интересные события в стране и за рубежом. Материалы для сообщений выбираем из газет и со- общений по радио. Конечно, у основной массы населения ещё нет телевизоров и даже стационарных телефонов. Здесь заканчиваются масштабно организованные соревнова- ния на значок ГСО («Готов к санитарной обороне»). В соревно- ваниях участвуют отряды санитарных дружинниц. Выполняются нормы БГТО («Будь готов к труду и обороне») и ГТО («Готов к труду и обороне»). Есть мастера спорта по художественной гимна- стике. С удовольствием ходим на школьные спортивные площадки и занимаемся волейболом, баскетболом, толканием ядра, метанием гранаты, прыжки в высоту и длину. Готовимся ко всем праздникам, и к самому главному из них — выпускному вечеру. И я подготови- ла свои прощальные строчки. Уже ведём с учителями доверительные беседы. А жизнь уже позже откорректирует наши решения. Конечно, навсегда осталось у меня в памяти, как я участвовала в конкурсе по художественному чтению. Мне довелось читать «Письмо Татьяны», а Онегиным был Женя Скалецкий, роль которого заключалась в том, что он должен

был встать передо мной на колено. А я, выйдя на сцену и увидев его, начинала словами: «Онегин, встаньте, я должна…» Конкурс проходил в огромном зале с колоннами завода имени Козицкого. Перед выходом на сцену мне открыли занавес. Я, завидев перед собою такую огромную аудиторию, упала в короткий обморок. Меня поймали сзади, поставили снова, и в тре- тий раз так же, и наконец-то я начала говорить текст. В зале никто и не подумал, что я на самом деле еле устояла на ногах. Все решили, что я здорово вошла в роль. А всё остальное было отлично. В этом зале замечательная акустика. И я получила первое место по городу по художественному чтению среди школь- ников старших классов. У нас в школе были и мастера спорта, например, по художе- ственной гимнастике. Тот же Женя Скалецкий. Смуглый, в белом спортивном костюме, на выступлении был изумителен. Женя за- кончил физико-математический факультет Университета им. Жда- нова (так он назывался в ХХ веке). Лёня Андреев, который замечательно пел уже профессиональ- но, но и ему пришлось сменить приоритеты: что-то случилось с голосовыми связками. Врачи запретили ему заниматься любимым делом. Не надо ставить цель — жить в роскоши и богатстве, эта цель очень скользкая и не всегда достигается самостоятельно, а значит, можно попасть в чью-нибудь зависимость, которая может сломать всю твою жизнь. Или решить заниматься только любимым делом, для которого вроде имеются природные данные. И непременно посвятить себя пению, музыке или живописи. Или — написанию стихов и прозы. Для этого тоже нужны дополнительные средства, в том числе и на- личие жизненного опыта, чтобы быть уверенной в правоте напи- санного тобой. А вот попробовать жить достойно и грамотно обязатель- но надо попытаться, чтобы не оказаться с протянутой рукой от безысходности, если нет дополнительной поддержки. Поэтому прежде всего необходимо освоить какое-либо ремесло, чтобы

сначала заработать деньги, чтобы оправдать своё существование

на Земле. Сделать наработку, а потом, если ты ещё не обременён

семьёй, то можешь распорядиться своими возможностями и про-

бовать встать на свой путь.

Я думаю, что все мы знаем басню дедушки Ивана Андреевича

Крылова «Стрекоза и Муравей». Если не помните, то найдите её,

прочитайте и попробуйте уловить зёрнышко той мысли, которую

оставил нам Иван Андреевич Крылов: «Ты всё пела? Это дело! Так

поди же попляши».

Скорее всего, он хотел предупредить молодёжь, что легко-

мыслие Стрекозы может привести к житейскому краху, который

приведет тебя в зависимость от имущего, отношение к жизни

которого может тебе совсем не понравиться. Но это уже другая

история.

Мы все в юности чем-то увлечены, и интересы наши много-

гранны. Чего-то нам хочется больше и получается лучше. Как,

получив профессию, не потерять её, разбрасывая себя на другие

увлечения? Так важно в этой жизни отдать приоритет какому-то

одному направлению. Ибо в любой полученной профессии творче-

ский человек может открыть для себя много неожиданного и инте-

ресного. Имея опыт и интерес, можно укрепить своё материальное

положение, которое позволит поддержать себя и своих близких, а

также увереннее смотреть в завтрашний день и не бояться появле-

ния на свет своих малышей.

При правильном укладе жизни обязательно останется время и

найдутся материальные возможности для любимого дела. Только

так можно укрепиться в этой жизни и не потерять своё лицо.

Потому, кроме занятий по призванию, все мы продолжаем

жить обычной жизнью и выполняем любые другие работы, чтобы

не быть для кого-либо обузой и расплатиться за своё существова-

ние на Земле.

20.12.2015

Ах уж эти школьные годы (1958 год)

Прошло уже сорок восемь лет, и всё равно при воспоминании

о том золотом времени душа наполняется вольным ветром, рас-

крываются горизонты, и мы, как птицы, парящие в облаках над

Миром, купаемся в просторах Вселенной. В нас столько вольного

ветра, будто мы и есть ветер, а небесный свод так необъятен, что

кажется бесконечным. И нам — быстрым, ярким, жаждущим по-

знать мир, чтобы ориентироваться в нём и быть нужным на этой

Земле, — всё нипочём.

С сентября 1954 года по решению комитета по народному об-

разованию (ранее — гороно) началось совместное обучение маль-

чиков и девочек. Мы перешли тогда в седьмой класс. В конце пре-

дыдущего учебного года учительский комитет, зная о предстоящем

решении, готовил нас психологически для перехода из одного со-

стояния в другое.

В конце третьей четверти (ещё шестой класс) нам предложили

совместное участие в лыжном забеге. В четвёртой четверти устра-

ивались совместные игры в баскетбол и волейбол на школьной

спортивной площадке. Участники и болельщики невольно зна-

комились друг с другом. Мы, девчонки, постепенно привыкали к

мысли о совместном обучении с мальчиками. Ребята, влившиеся

в наш класс, особенно первое время, были вежливыми и внима-

тельными к нам. Это было замечательное, светлое время в нашей

жизни.

Я, Лида Виноградова, и Коля Голубев сидели на разных ко-

лонках, но парты были на одном уровне, и, когда класс привет-

ствовал учителя, руки наши невольно соприкасались. Мы без слов

внутренне ощущали присутствие друг друга, класс нам казался

светлым и просторным.

Если я приходила в класс позже обычного для нас времени, то всегда встречала встревоженные Колины глаза. Увидев меня, он успокаивался, приветствуя меня кивком головы. И от этого мне было уютно и тепло. Мы никогда ни о чём не сказали друг другу. Внешне мы были, как и все дети, но отличались тем, что были по- хожи друг на друга, и души наши были чем-то сродни. Нам хоте- лось, чтоб у каждого из нас всё было хорошо. Но однажды случилось так, что, выйдя из школы после уроков, Коля при всех пошёл вместе со мной, спросив, где я живу. И я, по- казав рукой на свой дом, ответила, что это здесь, совсем рядом, на- против школы. Коля сказал, что их семья как семья военного сроч- но направляется в город Лиду Гродненской области. —Надо же, — рассмеялась я, — значит, ты меня никогда не за- будешь? —Ну скажи, где же ты живёшь? — переспросил он. —Да вот здесь, — беспечно ответила я, совсем не догадываясь, что таким образом он спрашивал мой адрес. И уже тем более не ду- мала, что больше никогда его не увижу. Надо ли рассказывать, как неожиданно погас огонёк в моей душе. Я ругала себя за несообразительность, за недогадливость. Теперь я точно знаю, что он тоже ругал себя за стеснительность, нерешительность, за то, что не смог сказать мне о своём отъезде заранее. Он снился мне в цветных снах, мы разговаривали с ним на испанском языке. И он много лет не уходил из моей души. В классе кипела прежняя жизнь. Мальчик, сидящий за мной, бледнолицый, худенький Юра Шивов, дышал моим присутствием. Каждую перемену ему удавалось положить мне на парту новую открытку с каким-либо пейзажем — где он их брал? Он также пы- тался как бы незаметно коснуться моей руки, но я горевала о Коле. Моя подружка Лариса Гончарова поведала ему о моей печали. Юра развеселился и ответил, что завтра нас удивит. И удивил, однако. Его парта была за нами, и перед очередным уроком он зачитал нам Колино письмо. Оно было коротким. Коля писал, что они устраиваются на новом месте, и в следующем пись- ме обещал описать всё поподробнее. Здесь же он очень просил сообщить мой адрес. Но Юрий сказал, что ни за что этого не сдела-

ет. Я очень просила дать Колин адрес, но Юра был твёрд в своём

решении.

Он стал раздражать меня своим излишним вниманием, и я ино-

гда грубила ему. Но в конце учебного года у него умерла мама, и

мне стало жаль его.

В то время завершающим классом средней школы был седь-

мой. В восьмой класс многие уже не пришли, в том числе и Юра

Шивов, и Лариса Гончарова.

В школе было, как в настоящей, хорошей семье. Время от вре-

мени мне всё равно снился Коля Голубев, как будто мы с ним па-

рим в облаках в восторге от простора Вселенной. Ах этот необуз-

данный вольный ветер…

С Ларисой Гончаровой мы дружили, но наши дороги разо-

шлись; она поступила в Электротехнический техникум, а я пошла

в восьмой класс. И всё-таки мне пришлось с ней встретиться у неё

дома уже после окончания мною десятого класса по просьбе её

отца.

Дядя Вася работал начальником ОТК (отдела технического

контроля) большого военного завода (п/я 672). Он хотел помочь

мне устроиться к нему в отдел, но мне ещё не исполнилось 17-

ти. Для оформления на работу было необходимо поручительство

какого-либо официального лица — сотрудника этого завода. Это

приглашение передал мне наш бывший одноклассник Олег Седов

(замечательный парень).

Оказавшись у них дома и, соответственно, встретившись с Ла-

рисой, мы прошли в её комнату. Бросив взгляд на её письменный

стол, я невольно обратила внимание на письмо с ярким штемпе-

лем. Письмо как бы само попало в поле моего зрения, и внутри

меня почему-то всё съёжилось, мне стало мало воздуха. Необъяс-

нимое тяжёлое предчувствие ворвалось в меня.

Ларисин отец — дядя Вася — предложил мне присесть к столу

и вышел из комнаты, а Лариса, покраснев, сказала:

—Ты уж прости меня. Он мне очень нравился, и я думала, что

всё равно буду с ним. Но уже столько лет я пишу ему, а он в каждом своём письме спрашивает твой адрес, — уже раздражённо почти прокричала она. —Лариса, я потрясена твоим поступком. Как ты могла знать об этом и молчать?! Почему?! Почему вы с Юрой так поступили? Ну пожалуйста, дай мне его адрес! —Нет! Я не могу этого сделать, не хочу! Я и не сказала бы тебе об этом никогда, если бы ты сейчас не увидела этот конверт. В комнату вошёл Ларисин отец, и мы стали договариваться с ним о предстоящей встрече на заводе. Еле сдерживая себя, дого- ворившись с дядей Васей, попрощалась с ним. Лариса предложи- ла мне побродить с ней по городу, но я восприняла это как веро- ломную тактику и сказала, что сегодня очень занята, понимая, что «завтра» у нас с ней уже не будет. «Умирать — так сразу», — по- думала я. Я не хотела и не могла слушать, как она будет приукрашивать и привирать несуществующее. Ясно было только одно, что Коля не получил ответа на вопрос: почему при внешнем благополучии так вероломны и беспардонны бывают люди ради личного интереса? При этом создавая видимость искренней дружбы, чему позавидует любое ЦРУ. Я вышла на улицу. Нахлынувшие воспоминания сами привели меня к нашей школе. «Хорошо бы, чтобы в его жизни встретилась хорошая девушка», — подумала я о Коле. Постояв немного, подо- шла к обелиску в память о декабристах: там среди аллеи была ска- мья. А напротив плескались волны Финского залива. Начиналось бабье лето… Отчаянное многоцветье трав, лист- вы, деревьев и кустарника. Солнышко, целуя на прощанье Матуш- ку-Землю, зажигало и оживляло её краски, а легкий, ещё тёплый, ветерок, скользя по этой многогранной красоте, предлагал нам за- помнить и сохранить в памяти её чудодейственное тепло. Душа наша при печали прощания испытывает тихую радость испитого счастья. Растворяясь душой своей в природе бабьего лета, уходя от реальной суровой действительности, следя за дви- жением облаков по небесному своду, мы заряжаемся жаждой жить. Жить справедливо, по совести. Птицы, собирающиеся стаями, отрезвят нас и напомнят о предстоящих испытаниях — испытаниях временем, временем бесконечных дождей и всесильных морозов. Но побывав в объятьях природы, в объятьях бабьего лета, мы снова захотим жить, захотим преодолеть все тяготы, которые обя- зательно встретятся нам на пути. И, набравшись душевных сил и великого терпения, мы будем стремиться в доме своём сохранить огонь душевного тепла и снова ждать пробуждения природы, кото- рая ещё и ещё раз растворит нас в своих объятиях и зарядит стра- стью к жизни. И я подумала, что мой дедушка о моей истории сказал бы так: «Бог знает, что делает, внученька». Но мне ещё трудно было сми- риться с этой мыслью. Пройдёт ещё много лет, когда я, не кривя душой, осознанно буду произносить эту фразу: «Бог знает, что делает». Именно такое умозаключение позволит мне смириться и пережить беды, встре- тившиеся в моей жизни. 10.08.2003

Здравствуй, жизнь... (1957-1958 учебный год)

Совсем неожиданно, в первых числах сентября 1957 года, Сашко встретил меня у залива, где я оказалась по пути к Жене Скалец-

кому. Его отец, дядя Кирюша, учил меня правильному чтению на

украинском языке. Хоть это было и не часто, но памятно.

Сашко расспросил меня о моих младших и о моих делах. Он

спросил у меня разрешения иногда заходить к нам с товарищем.

Так и было. Они заходили к нам три раза. Запомнилось, потому что

старшие спрашивали у моих младших дневники. Хвалили их. А

также спрашивали, не обижает ли их кто-нибудь: пусть они знают,

что у них есть старшие друзья — защитники.

По просьбе Сашко я иногда ходила к нему на встречу вместе со своим братом Сашей. С октября и по март месяц стояли тёмные ве- чера. У Сашко и брата Саши всегда были с собой фонарики. Саш- ко говорил, что ему так спокойнее. Что поделаешь, если сумерки наступали рано. Иногда Сашко писал мне на почту «до востребования». Пом- ню, как в очень сильный мороз я бегала на почту и как до боли леденели мои пальчики, раньше отмороженных рук. Никакие рукавички не спасали их. У нас всегда было много различных тем. К весне 1958-го войсковую часть Сашко перевели в другой ко- нец города — за Нарвскую заставу. В Сашко, да и в его товарище, я видела ребят, тоскующих по дому. Мы никогда не говорили о чув- ствах, но нам всегда хотелось встречаться. Для меня и моих млад- ших он был как часть нашей семьи. Сашко был старше меня на че- тыре года, да и вёл себя как старший брат. Так постепенно мы приварились душами друг к другу. Я пом- ню, как, получив увольнительную, он приехал к нам. Мои млад- шие уже закончили учебный год и уехали в Белоостров. Это был очень тёплый день. Я была в платьице, смуглая, с пыш- ными длинными косами, с блестящими чёрными глазами и ещё бе- лоснежной улыбкой. Он — спортивного телосложения, в военной форме, повыше меня, тоже смуглый, с шапкой чёрных густых во- лос, приподнятых и зачёсанных назад, и белоснежной улыбкой. Мы шли к заливу — навестить наше прежнее место встреч у Обелиска декабристам, нашу скамейку. Невольно взявшись за руки, словно в невесомости, мы скользили по этой Земле, оше- ломлённые этим летящим состоянием. А люди оглядывались нам вслед. Сашко, только потом, через несколько лет, я поняла, почему люди заглядывались на нас. Потому что мы были как одно целое, в нас, юных и красивых, зарождалась сама любовь. В этот день я провожала Сашко уже в новое расположение ча- сти, конечно, только до трамвая. И я ещё долго махала ему рукой, вслед уходящему трамваю.

Это так ярко сохранилось в моей душе! Листая альбом юности, я перебираю снова и снова присланные им для меня поздравитель- ные открытки. Да, это было время большого внутреннего огня и скромных, сдержанных отношений. На открытках писали поздравления, по- желания, а в конце — «Крепко жму твою руку. Саша». На последней открытке в конце было поставлено «Твой Саш- ко». И на тот момент это был не пустой звук. В день встречи он рассказал мне, как доехать до нового распо- ложения их части. Позже, в выходной день, я съездила к нему. Он удивился и обрадовался. За год наших встреч я первый раз прояви- ла свою инициативу. Время его службы подходило к концу. Красивый тёплый день, трава по пояс. Мы задирали головы, провожая глазами облака. Встреча была короткая, но тёплая. Мы были рады и тому, что во внеурочное время нам разрешили встретиться. Провожая меня, Сашко в первый раз обнял меня и сказал, в ка- кой день он заедет ко мне. Это будет день его отъезда. Конечно, я сказала, что буду ждать. А как же? Но словно какой-то рок преследовал меня. Наша соседка Вика уехала со строительным отрядом от Лесотехнической Академии, а свою комнату сдала абитуриенту, вернее, его родителям (папа — полковник). Естественно, парень здесь жил один. Выходя из квар- тиры, я предупредила его, что ко мне придёт молодой человек: «Скажи, что я очень быстро вернусь». Когда я вернулась, он мне сообщил, что Сашко приходил, но он сказал ему, что я тоже нравлюсь ему. И Сашко уехал. Когда прошло часа два после этого объяснения, он постучал мне в комнату и сообщил, что я ещё могу успеть на Московский вокзал. Может, ещё успею проводить. Я уже наревелась из-за своей беспомощности и несправедли- вости. Да и куда я поеду, если он наговорил Сашко всякую ерунду. Он же специально протянул время, чтоб мне никуда не успеть. Через какое-то время, может быть, месяца через три, пришло письмо, но не из Луганской области, а из Чистякова Донецкой области от Ивана Родина, который рассказал мне, что, придя к Саш-

ко, он увидел у него на стене, над столом, мою фотографию. Ему

понравился мой взгляд, и он попросил разрешения написать мне.

Я была в замешательстве. Почерк совпадал невероятно. И я об

этом писала ему. Иван выслал мне свою фотографию, они были

чем-то похожи.

Иван писал мне много лет. Он был шахтёром, несколько раз по-

падал под обрушения шахты. Я тоже рассказывала ему о новостях

в нашем городе и моих. А время от времени опять возвращалась

с вопросами: «Ради Бога, скажи, что с Сашко? И почему почерки

ваши очень схожи?»

Года через четыре он написал, что Саша сначала быстро же-

нился. Но дочери исполнилось три годика — и они с женой разо-

шлись. Из-за того, что Сашина жена категорически не хотела зани-

маться домашними делами.

Потом написал мне и сам Сашко, который попросил прощения

у меня за то, что поверил моему соседу. А по поводу своей семьи

— то, что после одной ошибки совершаешь следующие.

Вот такая история случилась со мной.

С Иваном мы переписывались ещё более десяти лет. Он при-

слал мне украинско-русский словарь, несколько других книг на

украинском языке. А однажды прислал необычный цветок, за ко-

торым лазал на какую-то возвышенность.

По обстоятельствам жизни я несколько раз меняла свой адрес,

хотя Иван всегда знал мой постоянный белоостровский адрес по

Сестрорецкому шоссе, а потом и мой первый сестрорецкий адрес.

Когда я вспоминала о них, то всегда желала им здоровья и уда-

чи, если живы.

Это было в конце 50-х — начале 60-х годов XX века.

Сейчас, когда в Украине случилось столько бед, молю только

об одном: чтоб обошла их стороной жуткая беда. Помоги, Господи,

выжить им и их родне.

В конце весны, то есть в конце 10-го класса, мой отец предло-

жил мне познакомиться с работой паспортистки и сходить в типо-

графию. И там и там работали родственники.

В паспортном столе меня попросили что-либо написать. Почерк у меня был чёткий, при желании и каллиграфический. У них осво- бождалось место, и мне предложили по окончании школы прийти к ним на службу. Но я решила, что такая монотонная работа мне не интересна и даже трудна, так как здесь надо почти целый день сидеть. А вот в типографии мне понравилось, мне всегда нравился запах типографской краски. Но, обсудив дома все обстоятельства, сделали вывод, что туда идти работать мне нельзя, потому что часто получаю аллергические реакции на различные запахи. И поэтому, сдав экзамены за десятый класс, я отправилась в библиотеку, принесла море книг для подготовки в Университет и стала ещё раз штудировать предложенные вопросы. Но из Белоострова приехал отец. После беседы с ним мои пла- ны изменились. Сказал он мне вот что: «Ты у нас сообразительная, куда захочешь, туда и поступишь. Но запомни: завод кормит, он даст тебе материальную базу, будешь уверенной в своём будущем. Если поступишь в технический вуз, буду помогать чем смогу. А если это будет гуманитарный вуз, то не спрашивай у меня ничего. Ты же знаешь, что у нас ещё младше тебя двое». Я пошла советоваться к директору школы, и мне предложи- ли место старшей пионервожатой школы, так как Алла Борисовна уезжала в Германию. Я написала заявление о приёме на работу и отправилась принимать один из летних отрядов. Снова всё рассчитала, смогу ли я прожить и ездить на занятия в Университет на оклад 45 рублей без чьей-нибудь, хоть минималь- ной, помощи. Если учесть, что имелось у меня только одно школь- ное платье, на котором я изменила рукава до трёх четвертей да, сняв воротничок, сделала впереди глубокий вырез и попеременно меняла под него блузочки, которых было только две. И я убеди- лась, что в такую сумму мне не уложиться, надо сначала подра- ботать, откладывая часть денег. Поняла, что свою жизнь мне надо начинать с другого пути. И надо же, в такой момент зашёл ко мне одноклассник Олег Се- дов, хороший парень, и сказал, что отец Ларисы Гончаровой уже несколько раз спрашивал обо мне и что он уже трудоустроил всех наших ребят к себе на завод. Всех, кроме меня. А работает он на

военном заводе начальником ОТК (отдела технического контроля).

Вот так и оказалась я на заводе. А раз завод был военный —

действовала повышенная секретность, но мне к тому времени не

исполнилось ещё и семнадцати, поэтому условием моего трудоу-

стройства служило поручительство за меня кого-либо из предста-

вителей руководства завода, кем и являлся дядя Вася Гончаров. Так

звали его наши ребята.

26.12.2015

Завод (1958 год)

Такое короткое слово — «завод». Всего пять букв. А какая сила!

Он объединяет в себе тысячи человек. Каждый найдёт себе

равного — и по возрасту, и по интересам.

Завод научит чувствовать время и ценить его. Он даст тебе по-

нять, что в этой сборочной машине ты сам как деталь в сборочном

цеху, деталь, без которой не обойтись.

Чем ответственнее работа, тем больше мне нравилась. Особен-

но в нашем сборочном цеху. Иногда случался простой из-за не до-

ставленной вовремя какой-либо детали, и тогда, чтобы уложиться

в сроки, требовалось приступить к аккордной работе. То есть, на

основании личного заявления каждого из нас приступали к рабо-

те на износ, то есть сколько выдержит человек, например, сутки,

и через короткие часы отдыха продолжали свою работу. Ибо было

очень важно уложиться в сроки, поставленные руководством. Но

хочу заметить, что военпредовский контроль был обязателен, поз-

же я сама работала на испытаниях в связке с военпредами. В пери-

од же перестройки произошло попустительство, так как военпре-

довский контроль был снят.

Но кроме будних дней есть и выходные. От нашего завода был клуб «Профинтерн». В этом клубе была организована работа все- возможных курсов: иностранных языков, двухгодичные — кройки и шитья (которые я окончила), театральная студия, которую вёл ар- тист Лопатников Владимир Николаевич. А на заводе имени Козиц- кого — курсы радиомастеров от городской школы, которые я тоже окончила. Занималась на двухгодичных курсах испанского языка. Но, окончив один курс, остановилась, не видя применения его в буду- щем. Театральная студия — как одна семья. Владимир Николаевич уделял много внимания нам, молодым. Он не только учил нас дик- ции или как запоминать тексты, а ещё говорил: «Вы, такие моло- дые, красивые и доверчивые, обязательно должны быть готовы к отпору любого нахала». И поутру он предлагал нам не только «шлёпать» губами друг о друга, чтобы был чёткий звук, но и обя- зательно ребром каждой ладони (от мизинца) попеременно стучать по столу от пятидесяти ударов и больше, перед сном повторять. «Тогда рёбра ваших ладоней загрубеют, и вы сможете постоять за себя», — рассказывал нам Владимир Николаевич. Я читала стихи, участвовала в спектакле «Иркутская история». В это время мои стихи уже печатали в нашей заводской газете «Калининец», редактором которой был поэт Николай Новосёлов. В городской театральной студии я была представителем от на- шего завода. Мне нравилось предлагать людям билеты в театры нашего города, предварительно рассказывая какие-либо новости театрального мира. За мою инициативу мне всегда давали по два билета на литерные места на все спектакли, проходящие в нашем городе. На время поездки с агитбригадой по колхозам и совхозам на- шей области (десять дней) в расчётной книжке ставили «ВГО», то есть «выполнение государственных обязанностей». Оплата была по среднему. Мы ездили в автобусах. Помню, как после очередной поездки по колхозам и совхозам нас привезли в город на встречу с Владимиром Тотосовым. Для нас было почётно сидеть в театре на первом ряду. Вот кого интересно

было посмотреть!

Куда бы мы ни ехали, песня всегда были с нами.

Выступали мы также и в цехах заводов. Уже здесь, на заводе,

я познакомилась с поэтом Николаем Новосёловым, в нашей завод-

ской газете он вёл литературную страничку, а также с поэтом Ни-

колаем Кутовым, который руководил литературным объединением

во Дворце Культуры в Гавани. Там же, в этом объединении, я по-

знакомилась с Валентином Устиновым. В ту пору он учился в ЛГУ

и работал инструктором в райкоме комсомола. Позже уехал в Пе-

трозаводск, стал поэтом, выпустил несколько книжек стихов.

Жизнь захватила меня в свои объятия очень цепко: и дети, и

развод, и любимая работа. И только по ночам — краткие записи в

стихах и прозе. Новую попытку «выйти в люди» я сделала при слу-

чайной встрече с Валентином Устиновым, когда у меня уже были

две доченьки. Он отвёз меня к Николаю Новосёлову, с которым

раньше я была знакома по заводской газете «Калининец». Николай

Новосёлов передал мне записку на имя заведующей библиотеки Л.

Голубчик, в которой просил представить меня руководителем ли-

тературного объединения «За Нарвской заставой».

Мне удалось побывать на нескольких встречах, но непредви-

денное знакомство с членом этого объединения Надеждой Пушки-

ной, экскурсоводом по пушкинским местам, и связанное с этим со-

бытие в личной жизни привели меня к решению — оставить хотя

бы на время эти встречи. В это время в объединении предлагалось

делать переводы стихов с подстрочных переводов. Интересные за-

писи остались у меня с той поры.

И только неожиданная инвалидность и постановка меня на ко-

стыли дали мне время и на преодоление заболевания, и на приве-

дение в хронологический порядок моих записей.

Когда мне исполнилось пятьдесят и я жила, сопротивляясь бо-

лезни и развиваясь в вопросах литературы, неожиданно через Т. К.

Скалецкую — физика ЛГУ — получила приглашение на встречу

только что организованного литературно-поэтического объедине-

ния «Рунеж», руководителями которого были поэт-маринист Пётр

Васильевич Камчатый и поэт Диана Радес (Диана Петровна Ива- нова). Встречи проходили на базе районной библиотеки по адресу: Ленинский проспект, дом 115. Встречи с людьми по духу всколыхнули мою душу, и полилось на волю всё, что в ней накопилось. И пока я ещё могла добираться на Ленинский невзирая на костыли, я позволяла себе эту отдушину. Но и здесь судьба остановила меня, и я уже могла добраться только до литературного объединения «У Лукоморья» в Сестро- рецке, организатором которого был поэт М. П. Балашов. Общение с людьми и выдача на их суд рождённого тобой — это здорово! Но судьба снова догнала меня: я оказалась в коляске и несколь- ко отдалилась от Сестрорецка, живу в дачном некоммерческом пар- тнёрстве «Памир» в Белоострове. Навестив меня по этому адресу, Диана Радес на прощание сказала: «Всё дано не зря. Пользуйся данным тебе временем». И я стараюсь. Много интересных людей встретилось мне в на- чале моего жизненного пути, это сформировало мой характер и ор- ганизовало мою жизнь. Но и попав, кажется, в безнадёжные обстоятельства, я снова оказываюсь среди своих единомышленников, среди друзей. И с жаждой оставить на Земле следы — истории о нашей жизни. 26.12.2015

Странные люди (1959 год)

Начало весны 1959 года, конец квартала — время авралов.

Сегодня я осталась одна в отделе технического контроля. Нужно

было срочно допроверить очередную партию, и я решила остаться

сверхурочно, до обеда вечерней смены — у меня ещё не было ни

семьи, ни детей.

Я сидела за столом в белом халате и колпачке и, наведя на ра- бочее место специальную лампу, осматривала под лупой настолько маленькие детальки, что брала их пинцетом в специальных пер- чатках. Оставаясь одна, я всегда напевала. На звук моего голоса загля- нула сотрудница цеха Люся Баташкова: —Лида, ты надолго сегодня? —Да нет, до восьми вечера. Надо эту партию проверить. —Можно я у тебя посижу? —Ну конечно, оставайся, и мне веселее. —Я не буду тебе мешать. —А ты мне и не мешаешь. Я своё дело знаю. На тебя смотреть не буду. А ты мне что-нибудь рассказывай. Пойдёт? —Пойдёт, пойдёт, — ответила Люся. —Люда, ты с кем живёшь? Кто у тебя сегодня дома? Это ниче- го, что я такая любопытная? — затараторила я. —Да нет. Всё наоборот. Мне сегодня самой хочется с кем-ни- будь поговорить по душам. А ты — свой человек, с тобой легко. Лид, а дома меня никто не ждёт. Ну может, соседка, — Люся по- молчала. — Родителей своих я не помню. Во время войны попала в детский дом. После выхода из детского дома получила комна- ту в коммунальной квартире. Школу я закончила хорошо и хоте- ла учиться дальше. И решила поработать года два на заводе, ку- пить необходимую мебель, кое-что из одежды да подкопить денег для техникума. Здоровье у меня было неважное, и учиться я могла только на дневном отделении. Так я и сделала. Училась, а в летние каникулы подрабатывала. Закончила техникум и вернулась на за- вод уже техником-технологом. —Ты — молодец, — сказала я, — упорная. —Да и правда, всё складывалось неплохо. Если бы не беда, ко- торая догнала меня. —Как это? —Ты знаешь, стал ухаживать за мной один парень. Вроде всё в нём неплохо, но ничего не могу с собой поделать, я его боюсь. И с каждым днём мне страшнее и страшнее. Когда он приближается ко мне, то в его глазах появляется какой-то блеск. Мне становится

страшно. В этом блеске, где-то глубоко во взгляде, какое-то зло-

радство. Ни в какие отношения мы с ним не вступали, но он знает,

где я живу, и подходит к двери утром и вечером. И каждый день он

уговаривает меня пойти с ним в загс. Но у меня в душе недоброе

предчувствие. Вчера я ему сказала, что не могу пойти с ним в загс

и не пойду. Мы ведь совсем мало знакомы.

Я, отодвинув ящичек с деталями, сидела с широко распахнуты-

ми глазами и очень внимательно слушала девушку. А та продолжала:

—Разговор был около моей квартиры, и я сразу же скрылась за

дверью. А он, нажав на кнопку звонка, долго не отпускал её. К две-

ри подошла соседка по квартире и по-доброму попросила его уйти.

Он извинился и больше не звонил. Я до сих пор не могу успокоить-

ся, предчувствую, что может произойти всё что угодно.

—Люсенька, а ты уходи на работу и с работы в разное время,

а не как обычно. Может, он и отстанет, — взволнованно сказала я.

—Да мне и соседка так посоветовала. Ведь сегодня я ушла из

дома в шесть часов утра и сейчас с тобой осталась, чтобы домой

прийти в необычное время. Да и посоветоваться с тобой хотелось.

Ой, посмотри-ка, времени-то сколько! Ты тогда доделывай свою

партию, а я пойду. Уж что будет… До свиданья, Лида.

—Люсенька, я тебя прошу, будь осторожна. Слушай, а может,

тебе в милицию обратиться?

—Да нет. Я уже пробовала. А мне сказали, что «он же тебя не

обижает». Боишься? Кажется? Милая, да мало ли что кому кажет-

ся», — Люся встала. — Ну всё, Лидочка, была не была. Может, мне

это на роду написано.

—Ну давай попрощаемся.

Людмила обняла меня за плечи и сказала:

—Ты — девчонка интересная и простая, будь осторожной в

этой жизни. Люди бывают разные, плохие и хорошие, а ещё есть

люди странные. Береги себя.

—Люсенька, будь осторожна. Держись.

На следующий день Людмила Баташкова на работу не пришла.

В это утро прямо на лестничной клетке она была зарублена топором немыслимо садистским образом. Убийца сначала скрылся, убежал, оставив топор на месте преступления, но потом вернулся и сдался сам. Это и был испугавший Люсю ухажёр. А на улице шумела весна. После судебно-медицинской психиатрической экспертизы он был признан невменяемым и оставлен в стационаре психиатриче- ской больницы на длительное лечение. Через восемь месяцев был выписан. Он был ещё молод. Кто следующий посмеет возразить ему? 23.04.2003

Напряжение (1959 год)

Мне уже почти восемнадцать. Я работаю на заводе в сбороч-

ном цехе. Полгода назад мне предложили работать на новом вибро-

стенде, который установили в нашем цехе для испытания взрыв-

ных устройств. Никто из сотрудников технического контроля на

это не соглашался, потому что при увеличении скорости вибрации

эта машина издавала звук, до боли напоминавший сирену перед

бомбёжкой блокадного города. Я, ответственная, серьёзная девуш-

ка, сама вызвалась на эту работу. Вскоре и начальство, и военпре-

ды оценили, как им повезло: у меня оказался уникальный слух — я

слышала то, что ещё никто не слышал.

Однажды я забраковала под Новый год целую партию узлов.

Новенькая дежурная от военпредов не поверила слухам о моих

удивительных способностях. Тогда я взяла из забракованной пар-

тии экземпляр и предложила вместе проверить его на годность.

Вибростенд был помещён в огромную камеру, внутри похожую

на холодильную установку. Войдя внутрь и захлопнув за собой тя-

желую дверь, мы сначала попали в маленький «предбанничек» и уже только потом через узкий проём внутренней двери — к распо-

ложенному внутри вибростенду. Прикрепив к клеммам выходные

провода, предварительно отвернув от себя «носик» взрывателя на

тот случай, если он не выдержит повышения уровня вибрации и

взорвётся, я закрыла на мощный засов металлическую решётку,

нажала на тумблер и начала аккуратно увеличивать уровень ви-

брации. Через некоторое время я услышала, что изделие «заскри-

пело».

—Слышите, оно уже скрипит? — я остановила испытание.

—Да что ты там слышишь? Почему я не слышу? Я ведь нахо-

жусь рядом, около тебя.

—Я же не виновата, что никто этого не слышит, — спокойно

ответила я.

—Конец года, а ты хочешь сказать мне, что целая партия забра-

кована. Весь план летит.

—Хорошо, — ровным голосом ответила я. — Вот вам табурет-

ка, я ставлю её для вас в «предбанник» около двери, держитесь за

косяк крепко, чтоб не упасть. Я всё-таки дойду до заданного уров-

ня, хоть и уверена, что будет взрыв.

—Да ладно тебе, ребёнок. Пугать меня будешь, — ответила

снисходительно военпред, но послушно присела на табурет.

Я продолжила испытание, но не успела довести стрелку до

нужного уровня — раздался мощный взрыв…

Голова стала тяжёлой и большой. В уши вбиты два звуконе-

проницаемых клина, руки и ноги дрожат и не слушаются… Надо

суметь открыть эту огромную дверь и хоть какими-то знаками по-

казать, что мы живы. Дрожа всем телом и держась за стенки, я

медленно обошла лежащую на полу женщину и с большим усили-

ем отодвинула засов. В цехе, конечно, услышали взрыв, началась

паника. Но лязг отодвигаемого засова тоже услышали и помогли

открыть тяжеленную дверь.

Я упала на чьи-то заботливо подставленные руки. К дверям ка-

меры сбежалось всё руководство цеха и завода, военпреды. Гри-

маса улыбки исказила моё лицо, я сжала кулак и победно подняла

большой палец: мол, всё хорошо, все живы. Меня проводили домой, дали отдохнуть один день, и я продол- жила работу на вибростенде с той же ответственностью и любо- вью к делу. Случившееся не испугало меня. После этого случая уже никто не сомневался в моих возможно- стях. Но рабочие цеха стали настаивать, чтобы вибростенд убрали. Они написали письменное прошение руководству. За перемеще- ние стенда подписались все, кроме меня. Напротив своей фамилии я написала: «Мне нравится работа на вибростенде», — и расписа- лась. Когда я уехала на десять дней с агитбригадой театральной студии района по колхозам области, решением большинства стенд был перенесён. Из командировки меня привёз к парадному подъезду заводской автобус около двух часов ночи. Приведя себя в порядок, я устроилась спать, чтобы на следующее утро встать в шесть. Перед сном я всегда представляла перед собой циферблат, на котором стрелки часов ука- зывают на время подъёма. Я часто повторяла строчки Константина Симонова: «Ложась в кровать, нам нужно перед сном знать, что наза- втра просыпаться стоит…» Будильник мне был ни к чему. На следующий день я пришла на работу раньше обычного, вол- новалась, что вдруг не смогу начать вовремя работу. Готов ли стенд к работе, не забыли ли что-нибудь сделать? Вошла в цех и с удив- лением отметила, что на новом месте вибростенд не был загнан в тот непроницаемый скафандр, похожий на огромный холодильник. Установка была обнесена металлической решёткой, тумблер пода- чи напряжения — небольшая, скромная кнопочка — почему-то выведен наружу и закреплён на металлическом каркасе решётча- той двери на уровне груди. Это инженерное решение насторожило меня. «Надо же, — удивилась я, — забыли и резиновый ковёр под ноги. Сейчас попрошу ребят с крупного монтажа». И я отправи- лась на этот участок… —О, Лидка, приехала! Привет. Как дела? — наперебой привет- ствовали меня ребята. —Мальчики! Всё здорово! Слушайте, я вас прошу, помогите перенести к моему стенду этот резиновый «ковёр-самолёт», чтоб меня по нечаянности не шлёпнуло, — задорно попросила я ребят.

—Да это мы сейчас, — и сразу несколько крепких парней под- нялись со своих рабочих мест. —Слушай, ты не забывай «сохранять шаг», — это известное всем, кто работает с электричеством, правило техники безопасно- сти, — да сапоги бы резиновые спросила. Ты у нас хоть и шустрая, да будь осторожней, — сказал один из них, что постарше. —Да ладно вам! Что разохались, первый раз, что ли? — отве- тила я. Ребята постелили тяжёлый резиновый ковёр около стенда. На специальном столе в ящиках стояла целая партия изделий, ожидая испытания на вибрацию. Я открыла решётчатую дверь, подошла к новому рабочему месту, надела резиновый передник и стала гото- виться к испытаниям. Я несколько нервничала, чувствовала себя, как хищник в вольере зоопарка — тяжело охотиться, когда за тобой наблюдают. Я сосредоточенно закрепляла концы проводов очередного узла к клеммам. Вдруг через решётчатую дверь меня окликнул один из монтажников — Игорь Песков: —Слушай, Лида, ты же ездила с моей сестрёнкой Наташкой. А ведь она не вернулась домой. Мы с матерью ждали её до утра. —Да? — удивилась я. — Я не знаю, что с ней, мы ехали вме- сте. Её и ещё нескольких ребят должны были высадить после меня. И я, зная, что ещё не включила тумблер, двумя руками стала проверять крепость закрепления проводов к клеммам. В этот мо- мент я услышала возмущённый возглас парня: —Где Наташка? Я резко оглянулась, не отрывая рук от клемм, и боковым зре- нием засекла руку Пескова на тумблере подачи напряжения. Он в крайнем раздражении ударил по кнопке. Дикий страшный вопль от внутренней обжигающей боли вырвался из моих уст. Больше я ничего не помнила. Испугавшись ответственности за несовершеннолетнюю (мне до восемнадцати не хватало двух недель), руководство цеха и за- вода побоялось везти меня в свою богатую, хорошо оснащённую больницу, где пришлось бы официально зарегистрировать случившееся. На своей «скорой» отвезли меня домой, я была без созна-

ния. Когда меня на носилках вносили в квартиру и крепко удари-

лись носилками о косяк, я на миг очнулась и тут же снова забылась.

Полтора месяца каждый день по три раза ко мне приходила

медсестра, делала мне инъекции, давала какие-то порошки, та-

блетки. Я стала потихоньку вставать. Мои длинные толстые чер-

ные косы редели.

Наконец мне предложили прийти в поликлинику для продол-

жения курса лечения. Я понимала, что очень ослабла, но не дума-

ла, что настолько. Стоял красивый, тёплый сентябрь. Если ветерок,

заигрывая со мной, бежал мне навстречу, то я останавливалась, бо-

ясь упасть. Я потихоньку шла к поликлинике. Меня догнала быв-

шая одноклассница:

—Лида, миленькая, что они с тобой сделали? Ты такая малень-

кая. А? Я же не узнала тебя и прошла мимо, — и она трясла меня

за плечи.

Я уткнулась в плечи подруги и в первый раз заплакала.

—Ну что ты? Перестань! Ты же жива, поправишься. Остано-

вись, — прижав к себе, успокаивала меня подружка.

—Ты понимаешь, — зашептала я, всхлипывая, — я забыла все

имена и фамилии. Я знаю, что мы с тобой учились и часто сидели

за одной партой, я знаю, что ты живёшь вот в этой парадной, — и

я показала рукой, — и знаю, что здесь живут ещё две наши девоч-

ки, но я не знаю, как вас зовут, — и я снова уткнулась в неё, всх-

липывая.

—Стой! Стой, погоди. Я знаю, что надо делать! Послушай,

ведь у тебя всегда с собой блокнотик. Ты всегда в него что-то за-

писываешь. Давай доставай. В каком кармане? — тормошила меня

девушка. Она помогла достать блокнотик. — Доставай карандаш

и пиши: Люся Яковлева. Пиши своей рукой. Так, ставь стрелочку,

это моя парадная. А здесь — Люся Чечулина, здесь — Валя Матве-

ева. Для начала хватит. Теперь повтори вслух, — и далее пояснила:

— Помни, что у нас три памяти, мы воспринимаем мир зрительно,

на слух и через подушечки пальцев рук (тактильно), какая-нибудь

из них обязательно сработает. Теперь в свой блокнотик тихонько от всех ты будешь записывать имена тех, с кем работаешь. Как они друг друга будут называть, ты тихонечко запишешь и повторишь, — и она снова прижала меня к себе. — Ты знаешь, мы все — и дев- чонки, и мальчишки — жалеем тебя и верим, что ты победишь и вернешься к жизни. Я немного отстранилась и, держась за руки девушки, глядя ей в глаза, тихонько сказала: —Люська, родненькая, как ты меня спасаешь! Вот возьму и поверю в твои слова. —Конечно, верь. Давай с тобой до поликлиники дойдём вме- сте. Ты не думай, мне как раз по пути, — и мы, не торопясь, дер- жась за руки, пошли к поликлинике. Перед входной дверью я ещё раз сказала, что буду стараться поправиться. В поликлинике меня сначала взвесили. Выяснилось, что за полтора месяца я потеряла пятнадцать килограммов. И это было понятно, ведь принимать пищу я могла сначала только жидкую и по чуть-чуть, а потом — мягкую, протёртую. У терапевта получила назначения и отправилась на процедуры. Через неделю надо было прийти к зубному. Медсестрой у зуб- ного оказалась другая моя школьная подруга — Аида Арсеньева. Она вышла мне навстречу и назвала своё имя, видно, была наслы- шана о моих проблемах с памятью: —Вот, Лида, твоя Ада. Ну как ты? Держись. Я слышала, что когда о тебе говорили врачи, то сказали, что надо сделать всё, что- бы восстановить. Ну пошли в кабинет, врач уже ждёт. Зубы мои оказались в архиплачевном состоянии: они были мягкие, как пластилин, при попытке просверлить небольшое от- верстие костная ткань прилипала к сверлу. Аида аккуратно при- держивала мои руки и говорила: —Да ничего, сейчас что-нибудь придумают. И действительно, врач посоветовал взять детский зубной поро- шок, называемый «Особый», смешать его в равных долях с питье- вой содой, всё тщательно перемешать и каждое утро и на ночь влажными пальцами брать эту смесь и, начиная от корня зуба, ак- куратно массировать, но не переусердствовать. И так массировать каждый зуб, используя смесь порошка с питьевой содой. А на ночь, уже совсем перед сном, полоскать рот солёной водой. Через три недели костная система окрепла. Так потихоньку я стала восстанавливаться. Мой молодой человек, испугавшись, уе- хал навсегда в другой город, обещая вернуться. В середине апреля следующего года я оказалась под Мурман- ском, в Мурмашах, в санатории для облучённых. Завод и правда не оставил меня. Путёвка в санаторий для меня была бесплатной. Я навсегда запомнила зажжённые зарёй верхушки сопок, в которые уходила ранним утром и возвращалась к завтраку, хотя у меня был строгий постельный режим, и каждое утро у меня брали кровь из пальчика. Жизнь брала своё, непоседливый характер боролся с жёстким режимом. Хотелось танцевать и веселиться, как все. Поэтому днём я всегда лежала в кровати под лёгким одеялом в состоянии «боевой готовности»: на мне было красное платье с белыми горошками, которое я сама сшила перед отъездом — юбочка солнце-клёш, во- ротничок-каре. Мои косы окрепли и струились чёрными змейками, спускаясь ниже осиной талии. В санатории я была самая молодая. Со мной познакомились два паренька: один из Ленинграда — Саша Мурзин, а другой из Цели- нограда, почти ровесники, немного старше меня. Парни сочувство- вали друг другу. Им делали тяжёлые инъекции и другие процедуры. Когда Саше делали сложный укол, он терял сознание, и медсестра просила меня прижать парнишку к себе, и я утешала его. Как толь- ко медсёстры зазеваются, ребята ставили пластинку с вальсом, при- открывали мою палату и спрашивали: «Ты готова?» Я выскакивала из-под одеяла и неслась в вальсе с одним из ребят, смотря чья оче- редь. Больным разрешались танцы, но не всем. Если медсестра вхо- дила в фойе, то сразу же выводила меня за руку, но никогда никто не ругал меня за это, а просто уговаривали потерпеть. Я не задумывалась о серьёзности своего заболевания и радова- лась тому, что в своём неожиданном путешествии встретила так мно- го интересных друзей, которые попали по роду своей работы в специ- фические обстоятельства и просто на какое-то время вышли из строя.

Жизнь в маленьком санатории на сто человек бурлила. В ос-

новном это был коллектив высокообразованных людей. Большин-

ство из них играли чуть ли не на всех музыкальных инструмен-

тах, с интересом обсуждали события в стране, совсем не так, как

докладывали об этом по радио. Сражались в шахматы и шашки.

Устраивали вечеринки, где читали стихи и пели песни. Я под ак-

компанемент Сашиной гитары читала «Нищую» Беранже, была в

красивом зелёном шерстяном платье, в коричневых туфельках, с

чёрной косой, уложенной вокруг головы.

Главврач санатория отнеслась ко мне как к своей дочке, напи-

сала два письма: одно — моим родителям, другое — в профсоюз-

ный комитет завода о том, что для эффективности лечения было

бы желательно продлить путёвку и повторить курс. Но никто не

ответил на эту просьбу. Главврач купила мне билет на самолёт,

дала сопровождающую — медсестру Елену, сделала перед доро-

гой необходимые инъекции и сама проводила меня до самолёта. Я

помню, как летела, но при посадке потеряла сознание, и сопрово-

ждающая медсестра вызвала скорую помощь. Когда на носилках

меня вносили в квартиру, то опять задели о косяк проёма в дверях,

и я на мгновение очнулась. Позже, придя в себя, я почувствовала,

как снова ослабла. На следующее утро участковый врач, подойдя к

кровати, грубо и властно сказала:

—Ты собираешься выходить на работу? Мне что, инвалид-

ность тебе оформлять? Выйди хоть на один день, а там видно бу-

дет. Поняла?

—Поняла, — еле слышно ответила я, — я постараюсь.

—Смотри мне, не подведи нас! — грубо приказала врач.

На следующее утро я вышла пораньше, чтобы хватило време-

ни дойти до завода. Подходя к проходной, я ещё издалека увиде-

ла женщину из военизированной охраны, и та почти передо мной

резко распахнула ворота. То ли от волны воздуха, то ли от резкого

движения двери я снова потеряла сознание.

Я очнулась, когда меня вносили в медпункт: два парня из цеха

принесли меня на «замке» в четыре руки. Меня положили на ку-

шетку, и врач с медсестрой стали надо мной хлопотать. Немного позже туда зашла мастер участка и сказала, что сегодняшний день

в табеле поставили рабочим, сейчас мне окажут помощь и помогут

добраться до дома, а завтра я должна вызвать врача и сказать ей о

том, что сегодняшний день у меня рабочий.

Я плохо понимала, зачем им это надо, но выполнила всё, что

они сказали.

После выхода с больничного листа мне в том же цеху была

предложена более лёгкая работа — мелкий монтаж.

В медпункте ещё длительное время каждый день восстанав-

ливали моё здоровье. Тогда ещё редко используемое китайское иг-

лоукалывание, «статический» душ и прочее отодвинули навалив-

шуюся беду. Молодость, неунывающий характер, внимательное

отношение заводских врачей, которые несколько лет поддержива-

ли меня, на какое-то время восстановили моё здоровье.

Заводную и жизнерадостную, меня выбрали в заводской коми-

тет комсомола. В заводской газете появились мои стихи, я стала ко-

мандиром оперативного отряда при райкоме ВЛКСМ, членом ли-

тературного объединения, и так далее.

Жизнь и молодость взяли своё!

08.01.2005

Непростое совпадение (1960 год)

Стояла вторая половина июля. Мне уже девятнадцать лет. Ле-

том я вместе со своей семьёй живу в загородном домике. До отпу-

ска далеко, и на работу я езжу на электричке.

Сегодня я поехала в вечернюю смену. При выходе из калитки

встретила свою мать с Тобиком — немецким овчаром. Мама преду-

предила меня, чтобы все были внимательны к Тобику, так как ему се-

годня только что сделали профилактическую прививку от бешенства.

Я кинула своё весёлое: «Хорошо, хорошо», — помахала им ру- кой и помчалась по дорожке к электричке. В этот день мы рабо- тали только до обеденного перерыва, так как в сборочный цех не успели поступить нужные детали. Я успела заглянуть в книжный магазин. Там я бывала часто. Не увидев нового поступления, я об- ратила внимание на брошюру «Бешенство», полистала и решила купить её. Вечером, возвращаясь с работы, Тоб, гуляющий по тросу, как всегда, встретил меня дружелюбно, положил передние лапы мне на плечи и лизнул в щёку. Я совершенно забыла о сегодняшней прививке и в ответ беспечно потрепала пса за ухо, а именно туда и делается прививка. Тут же я оказалась в борозде своего огорода, а Тоб вцепился мне в предплечье. В тот же миг подоспевшие сестра Валентина с её мужем Виктором оттащили пса, который явно плохо соображал, как с ним такое случилось, и трусливо спрятался в будку. Родные помогли мне встать и, осторожно поддерживая, проводили на ве- ранду, где уложили меня на диван. Я никак не могла выйти из бо- левого шока, меня лихорадило. Дали успокоительное и обработали рану. Наступило затишье. Вдруг я неожиданно звонко засмеялась, ещё продолжая дрожать. Валентина испуганно отскочила в сторо- ну и в растерянности спросила мужа: —А что, бывает, что бешенство от укуса больной собаки на- ступает сразу? Виктор успокоил жену: —Погоди. Сейчас разберёмся. Они подошли ко мне и попытались узнать причину смеха. Я почему-то в ответ на их вопрос сквозь хохот твердила: —Там книжка, — и указывала на калитку. —Понял, сейчас узнаем, что там, — сказал Виктор и выбежал на улицу. Вернулся с улыбкой на лице и брошюрой «Бешенство». — Вот сейчас прочитаем, сразу или не сразу заражаются бешен- ством, — шутил Виктор, листая брошюру. —Да ладно вам, мне уже лучше. Рука перевязана. А Тобик наш домашний, пены изо рта у него не было. Да я сама виновата, днём мама предупреждала меня, а я забыла. Успокойтесь, меня уже не знобит. Полежу немного и пройдёт. А рассмеялась я от того, что поняла — брошюра пришла не просто так. Вот какая я растяпа, ведь даже «сверху» меня этой брошюркой предупредили. Навер- ное, это не простое совпадение. Всё обошлось без уколов. 04.01.2005

Уроки жизни (1960 год)

Как будто при пробуждении, я услышала резкий скрежет тормо-

зов, крики людей. Почувствовала, как чьи-то сильные руки крепко

прижимали меня к себе. Это было только мгновенье. Глаза мои ещё

ничего не видели. Я снова как будто растворилась, но полученная

пощёчина заставила меня сконцентрироваться, и я словно сквозь

дымку увидела лицо Володи Говоркова. И опять всё исчезло…

После следующей пощёчины я более чётко увидела лицо зна-

комого паренька, который крепко держал меня за предплечья и

внимательно смотрел в глаза. Я словно проснулась. В ушах ещё

стояли скрежет тормозов и страшные крики людей: «А-а-а…»

Ноги мои ослабли, всё тело обмякло. И если бы не сильные

Володины руки, я бы рухнула. Он крепко обхватил меня за талию

и аккуратно повёл к скверу. Помог мне присесть на лавочку, силь-

но прижал к себе, чтобы сбить нарастающую дрожь во всём моём

теле. Я невольно прильнула к пареньку и вдруг всё вспомнила…

Слёзы хлынули сами собой… А он, слегка прижимая меня за пле-

чи, приговаривал:

—Теперь поплачь. Всё будет хорошо…

Я так рыдала, что не заметила, как он достал из кармана моего

пальто письмо и прочитал его. Обессилев от слёз, я затихла.

—Спасибо тебе, — слабым голосом сказала я, уткнувшись в его шинель, — спасибо, — и тут я увидела в руке Володи прислан- ное мне письмо. Он положил свои руки на мои, сложенные замоч- ком, и тихо, но очень уверенно сказал: —Тот, кто написал это письмо и отправил тебе, очень хотел, чтобы ты поверила в эту ложь. —Почему ты так думаешь? — благодарно заглядывая ему в глаза, слабым голосом спросила я. —Потому что если бы твой парень действительно погиб при исполнении воинского долга, как пишет тебе этот псевдодруг, то сообщили бы тебе об этом не так, наигранно выписывая аккурат- нейшим образом каждую букву. Вот увидишь, когда-нибудь ты уз- наешь, что это писала девчонка. А вообще, это здорово, если бы меня кто-то так преданно ждал. Только ведь сейчас ты чуть не по- гибла. Ведь люди думали, что ты сама бросилась под машину. Хо- рошо, что я успел тебя схватить, да и водитель — молодец, сумел резко затормозить. Я сразу понял, что с тобой что-то неладное, по- тому что ты шла через дорогу так быстро, как во сне, будто ничего не видя перед собой. Но не думал, что сознание твоё настолько от- ключилось, и мне пришлось приводить тебя в чувство пощёчина- ми. Извини, — он снова положил свою руку на мою и, заглянув в глаза, спокойно спросил: — Расскажи мне, как ты узнала об этом письме. —Володя, сегодня же Первое мая. Я встала утром и собралась на демонстрацию с заводскими ребятами. Перед выходом бросила взгляд на почтовый ящик, интуитивно решила проверить и обна- ружила письмо. —А ты не рассмотрела штамп, откуда оно пришло? Ведь оно должно было прийти из другого города. Обрати внимание, как на нём смазаны буквы. Разобрать невозможно. —Нет, я сразу открыла и прочитала. Ты знаешь, я так испу- галась, что даже не заметила, как оказалась в квартире подруги. Первое, что я произнесла: «Ты слышишь, Толя погиб». А Аида медленно повернулась ко мне и как-то неестественно позевала, же- манно прикрыв рот. Я остолбенела от пойманного выражения без различия и выскочила из квартиры. Бежала бегом, не думая куда… Сначала мелькали люди шумные, яркие, а потом я ничего не пом- ню. И как я с переулка Каховского пробежала по проспекту Кима, Железноводской, Уральской, пересекла Уральский мостик, Малый проспект, Средний проспект и оказалась на Большом проспекте, не помню. —Ну так вот, пойми, тот, кто хотел тебе сделать больно, спра- вился с этой задачей. Только ты в это не верь. Ведь ничего просто так не бывает. Смотри на жизнь со стороны, старайся не входить в состояние такой безысходности, иначе беда будет. Ну, куда теперь пойдёшь? —Конечно, домой. Я чувствую невероятную слабость. —Давай я провожу тебя до автобусной остановки, а там вый- дешь прямо у своей парадной. Будешь организовывать заводской вечер в нашем училище — тогда и свидимся. У меня увольнение заканчивается. —Спасибо тебе, Володенька. Надо же как в жизни бывает. Ещё раз спасибо, — тихим виноватым голосом благодарила я своего спасителя. Паническое состояние потери стало отступать, но его сменило нарастающее чувство недоумения: «Как же так? Получа- ется, что такой большой путь я пробежала с отключенным созна- нием? Что надо знать людям, чтобы этого не происходило? И Аида, которая всегда очень интересовалась моей жизнью, так наигранно и жеманно позевала. Значит, она знала об этом письме, ведь она не попыталась меня остановить. А может, она и написала его…» 13.05.2007

Последствия электротравмы (1960 год)

После полученной электротравмы прошло месяцев девять. Я

осталась работать в своём сборочном цехе родного военного завода.

Яркое летнее утро. В просторном цехе — как в большом классе.

Вдоль огромных окон протянулись конвейерные линии. По обеим

сторонам конвейера женщины в белых халатах и колпачках скло-

нились над пайкой мелких плат. В воздухе витает аромат канифо-

ли. За привычной работой девчата переговариваются вполголоса:

—Кулундук! Галя! Давай-ка поменяемся с тобой паяльниками.

Что-то никак не могу приспособиться к твоему, — обращаюсь я.

—Давай, — и Галя встала, чтобы подать паяльник.

Я приподнялась со своего рабочего места. Яркие лучи солн-

ца слепят мне глаза. Я протягиваю руку навстречу Гале… И вдруг

глаза мои окунулись в тёмную ночь.

—Ой, что это! Глаза, мои глаза… Я ничего не вижу. Девчонки,

что с моими глазами, что? Я вас не вижу! — причитала я. И услы-

шала, как чей-то голос торопливо и чётко ответил:

—Внешне с глазами всё в порядке…

…Я увидела себя лежащей на зелёной поляне. Вокруг меня

хлопотали люди. Сверху я видела их сосредоточенные лица. Я не

чувствовала ни боли, ни страха. Испытывала ощущение гармонич-

ного равновесия тёплой тишины. Стоящий у изголовья человек

сказал строгим голосом:

—Пятнадцать, семнадцать минут.

Вдруг я почувствовала невероятное нарастание головной боли,

сопровождающееся металлическими отблесками молний, режу-

щими глаза. Я услышала вырвавшийся из меня страшный крик.

Голова моя дёрнулась, я вся ослабла. А люди, хлопочущие вокруг,

просили меня:

—Ну, ещё, ещё. Давай, вернись. Страшное нарастание головной боли повторилось, и вместе с разрядами металлических молний вырвался душераздирающий вопль. Как будто что-то прорвалось внутри, и я, обессиленная и беспомощная, открыла глаза и уже по-настоящему увидела над со- бой ясное небо и себя, лежащую на поляне около здания цеха. Во- круг хлопотали люди… —Вернулась, вернулась! Наконец-то! Теперь всё будет хоро- шо. Спи, отдыхай. И я заснула сном очень уставшего, но выздоравливающего че- ловека. 18.05.2007

Домовой (1960 год)

Мне ещё нет двадцати. Я работаю на заводе в сборочном цехе.

Кроме этого, я занимаюсь в театральной студии с периодически-

ми выездами на концерты по колхозам области, посещаю лите-

ратурные встречи при газете «Калининец», являюсь самым «шу-

стрым» распространителем билетов в театры города и много кем

ещё. Меня интересует всё. Порою пропадаю в публичной библио-

теке все выходные дни. И всё было хорошо, пока я вместе с девча-

тами участка не подключилась в помощь к другому участку цеха.

В конце квартала, полугодия и так далее мастер соседнего участка

приходил к нам и просил поработать на конвейере в ночную смену.

Не задумывалась я тогда, что возможности человеческого ор-

ганизма имеют свои пределы. У меня и так оставалось очень мало

времени для сна. Но задорная молодость не чувствует усталости,

и потому, порой поспав четыре-пять часов глубоким сном, я чув-

ствовала себя нормально. Вместе с девчатами я соглашалась на не сколько ночных смен. Было жалко мастера: он так нас уговаривал и рассчитывался с нами сразу после смены. Сразу после ночной смены я почувствовала резкий сбой в сво- ём организме. Ведь после этого я, как и все девчата, выходила на свою основную работу в утреннюю смену. Я поняла, что это выше моих возможностей, но отказываться уже было неудобно. Не при- дав большого значения этому, я решила для себя: «Ну, как-нибудь дотяну, но больше никогда не соглашусь». Отработав очередную ночную смену, потом ещё на своём участке первую смену да плюс два часа сверхурочно, пришла до- мой, легла отдыхать, чтобы снова пойти в ночь, теперь уже послед- нюю. Открыв глаза, взглянула на часы: «Пора вставать: одиннад- цать вечера. Поспала три часа вечером — и будет». Головная боль нарастала, но тогда я ещё не имела представления о каких-либо болеутоляющих препаратах. «Обращаться к врачу поздним вече- ром, почти ночью? Конечно, нет. Ладно, потерплю, ведь последняя ночь. Обещала — значит, должна». Вздохнув, я собралась, стала выходить из комнаты и вдруг ус- лышала сзади мужской голос: «Ли-да, не хо-ди». Я оглянулась, но в комнате никого не было. Я вздохнула, подумав: «Хорошо бы не ходить. Уж очень голова болит. Аж слышаться стало. Нет, надо больше не соглашаться», — и я закрыла за собой дверь. До завода было две автобусных остановки, это расстояние я всегда преодолевала пешком. Пройдя почти половину пути, я ус- лышала за собой тот же мужской голос: «Ли-да, не хо-ди». Я не- вольно оглянулась, сзади никого не было. «Вот это да! Дожила! Ну в последний раз, всё!» Около завода я снова услышала уже более настойчивое требование: «Ли-да, и-ди до-мой!» Войдя в цех, я заняла своё место на конвейере. На этом участ- ке собирали электробритву «Нева». Мои руки привычно бегали по конвейеру. Вдруг я снова услышала настойчивое: «Ли-да! И-ди до- мой!» Сначала я оглянулась, а потом решила, что больше не буду реагировать на такие позывные. И всё вроде обошлось. После ночной смены в этот раз нам раз- решили выйти не в дневную, а в вечернюю смену. Все устали, и можно было отдохнуть. Я вошла в свою коммуналку, скинула в ко- ридоре пальтишко и открыла дверь в комнату. Было девять утра. Бросив взгляд в передний угол на образа, я застыла от изумле- ния. Под ними, почти касаясь их своей мохнатой коричневой голо- вой, стояло на задних лапах огромное чудовище, похожее на вели- кана из древнего мира. Оно переминалось с ноги на ногу, а круглые бусинки глаз устремились на меня. Скорее, это существо напоми- нало снежного человека. Это было невероятно! «Спокойно», — мысленно сказала себе я, оттолкнулась от две- ри и мгновенно оказалась под одеялом в своей кровати. И сразу же почувствовала, что кто-то набросился на меня сверху и пытается душить поверх одеяла. Но я с закрытыми глазами упрямо мыслен- но твердила себе, что это мне кажется и никого рядом нет. Вдруг всё стихло, и я, измотанная сопротивлением, мгновенно уснула. Проснулась я часа через четыре. Первая мысль, которая пришла в голову, — сразу встать и отправиться в психоневрологический диспансер. Я прикинула, что ещё успею до вечерней смены. В диспансере я сказала, что мне нужна срочная помощь, кон- сультация. В справочном ответили, что сейчас меня проконсульти- рует дежурный врач, а на следующий день я должна буду прийти к своему лечащему врачу согласно прописке. Дежурная врач задала мне несколько вопросов: хорошо ли сплю, хорошо ли ем, и ещё что-то подобное. Она выписала мне несколько рецептов, сказала, чтобы сегодня же выкупила лекар- ство и перед сном приняла, а завтра она должна будет обратиться к своему врачу в этом же диспансере. Я взяла рецепты, в ближайшей аптеке выкупила лекарство и пошла на работу в вечернюю смену. Когда пришла домой, младшие брат с сестрой не спали. —Ну что тебе сказали? — спросил брат. —А вот, — и я разложила пакетики с таблетками, к каждому из них прикладывая рецепт. —Ого! И ты что, всё это будешь пить?! — спросил брат. —Да нет. Я сейчас посмотрю, на какое из них укажет моя рука, и возьму оттуда только половину таблеточки. Ведь у меня и правда сон нарушен. Ну, была не была.

—Вот и правильно, что все таблетки не будешь пробовать, — сказала младшая сестрёнка. И все стали укладываться спать. На следующий день, ожидая приёма врача, я просматривала интересную брошюру, приобретенную мною в ближайшем книж- ном магазине. В ней рассказывалось о том, что на Земле очень много людей, которые спят очень мало, но всё остальное время находятся в весьма активном творческом состоянии. Здесь пере- числяли фамилии учёных. Приводится пример, как один из них позволил себе проспать пять часов подряд — это была первая ночь после его свадьбы. А обычно его быстрый и глубокий сон длился не более трёх часов. «Надо же, — думала я, — значит, не всё потеряно, надо только научиться переключать себя, контролировать свои действия». Врач оказался интересным, обаятельным молодым челове- ком. Он пригласил меня к себе в кабинет, включил подсветку для таблички «Идёт приём» и указал мне место у стола. Сам сел на- против. Предложил подать руку, послушал пульс и начал беседу. Его интересовало всё, всё, что помнила я из своего детства. Так ёмко и интересно я ещё ни с кем не беседовала. И я доверитель- но рассказала ему о своём последнем «чуде-юде», которое ви- дела вчера. Когда я закончила свой рассказ, сопровождающийся его вопросами, он открыл мою карточку и увидел предыдущую запись. —Неужели ты всё это начала пить? Ведь нет же? — с недоуме- нием спросил он. —Конечно, нет. Братишка и сестрёнка тоже боялись за меня. А я перед сном выпила только половину одной таблеточки и быстро заснула, а сегодня хорошо встала и чувствую себя неплохо. —Так вот, слушай, что я тебе скажу, — и он снова положил на мой пульс свою руку, — у тебя в голове замечательный кон- тролёр, тебе повезло. Ты можешь хорошо анализировать свои дей- ствия и поступки. Посмотри на людей, которые живут и работают рядом с тобой. Кто из них живёт с такой нагрузкой? И литератур- ное объединение, и театральная студия, и курсы кройки и шитья, и основная работа плюс подработка на другом участке, да ещё и в ночную смену. Головные боли, которые стали появляться у тебя, а в последнее время стали усиливаться, очень коварны. У тебя, де- вочка, есть два пути. В первом случае ты можешь игнорировать мой совет, продолжать вести такой сверхактивный образ жизни. Но в этом случае ты станешь нашим пациентом, а головные боли будут часто напоминать о себе. И начнёшь принимать лекарства, что выписала тебе дежурный врач, они подействуют не в лучшем направлении. А во втором случае, если ты хочешь забыть о голов- ной боли и хочешь, чтобы твоей энергии хватило надолго, строго выдержи один год режима. Мигреневые боли больше всего боятся режима. Знай, что в горизонтальном положении ты должна нахо- диться восемь часов в сутки и именно в ночные часы. Запомни, что в это время наша Земля успокаивается, а мы, её дети, должны успокоиться вместе с ней. Во сне мы получаем такое количество энергии, которое нам необходимо для нашей дневной жизни. Если встаёшь в шесть часов утра, значит, лечь надо в двадцать два часа, и так далее. Никаких поздних танцев и фильмов. А про существо, о котором ты рассказала, скажу одно: тебе надо поменять место жи- тельства, ты вполне можешь пожить в вашем дачном домике, тем более он так ждёт тебя. Любой дом любит тепло, а ему сейчас оди- ноко и холодно. У тебя не будет соблазна убежать вечером из дома. Ты много читаешь, и это хорошо, читай. Но запомни, что ночью восемь часов ты должна спать. А вот с шести утра и до десяти ве- чера можешь позволять себе любую нагрузку, хоть на руках ходи. Постепенно всё восстановится. —А что же вы ничего не сказали об этом существе? Что же это? Неужели человек может так устать, что будет видеть и слы- шать то, что не видят и не слышат другие? — робко спросила я. —Вот хочешь верь, хочешь не верь, ты видела домового. Твой домовой очень любит тебя. И когда ты своими чрезмерными на- грузками стала разрушать своё здоровье и ускорила этот процесс ночными сменами на конвейере, он решил предупредить тебя сна- чала голосом. Но ты не поняла этого, и он очень рассердился на тебя. А он знает, что тебе в этой жизни предстоит узнать много интересного, и ты ещё послужишь другим людям, которые будут нуждаться в помощи. Знаешь, — сказал он доверительно, — пе-

ред защитой диплома я сам попал не в лучшую ситуацию. Пере-

напряжение нервной системы было вызвано не только основной

учёбой, но и повышенным интересом к своей будущей профессии,

по моей инициативе ночные смены в клинике выбили меня из ко-

леи. И только строгий режим ночного сна в течение года восстано-

вил моё здоровье. Возможность находиться ночью в своей крова-

ти надо беречь всегда. Если и надумаешь когда-нибудь работать в

ночную смену в силу какой-то необходимости, то только не раньше

двадцати пяти лет. Поэтому выбирай.

—Да, пожалуй, вы правы, — ответила я, с благодарностью гля-

дя в его глаза. — Я выбираю второй путь и найду в себе силы вы-

полнить всё, что вы сказали. Я действительно могу уехать за город.

Спасибо вам за вашу поддержку и понимание.

—Я уверен в тебе. Всё будет хорошо, и ты найдёшь интерес

в этой жизни в познании и открытии для себя её законов. Один

из основных её законов — это соблюдение биоритмов, а второй

— жить по совести, — сказал он, вставая из-за стола и открывая

передо мной дверь. Слегка обняв за плечи, доверительно сказал:

— Но, если закрадутся какие-то сомнения, произойдёт что-то не-

обычное, обязательно приходи ко мне. Подумаем вместе. Ну, уда-

чи тебе.

Мне было жаль расставаться с таким интересным человеком.

—Спасибо, спасибо вам большое, — тихо ответила я и вышла

из кабинета окрылённой. У меня было тепло на душе, я снова чув-

ствовала себя уверенной в этой жизни. Выйдя на улицу, взглянула

на необъятное небо, подумав о том, сколько тайн знает оно, наблю-

дая за нашей Землёй сверху.

На работе я смогла перейти в утреннюю смену и переехала

жить за город. Я добросовестно выполнила все рекомендации не-

обычного врача, чудесного человека, и мне уже больше никогда не

пришлось обращаться за подобной консультацией.

05.01.2005

Святое исцеление (1960 год)

В морозный, солнечный мартовский воскресный день я реши-

ла поехать на станцию Лисий Нос, где хотела встретиться со сво-

ей знакомой. По хрустящему снежку я подходила к платформе, но

чуть-чуть не успела. Двери закрылись, и электричка плавно исчез-

ла, окутанная снежной позёмкой.

«Значит, не судьба, — мелькнуло в моей голове. — Ну да ладно,

времени ещё совсем немного, солнечно, и на душе уютно. Подож-

ду», — раздумывала я. И пошла вдоль платформы, чтобы посмо-

треть время отправления следующей электрички. Сделав несколь-

ко шагов, я услышала обращённый к себе женский голос:

—Ну что, миленькая, опоздала? Я рада, что твои страхи поза-

ди, и сегодня приступа с потерей зрения у тебя уже не будет.

Через несколько месяцев после травмы начались ежедневные

приступы абсолютной слепоты, короткие, без потери сознания, с

резкой головной болью. «Да что же это? — подумала я, — я ведь

никому ничего не говорила».

—О чём вы? — спросила я, взглянув на незнакомку.

Это была женщина лет сорока пяти, среднего роста, в нед-

линном сером пальто, в обычных серых сапогах, на голове — вя-

заный берет, на шее — цветной платок. В руках — небольшая

кожаная сумка. Вроде ничего необычного, но глаза… Они были

необыкновенны. Когда в них заглянешь, то можно утонуть. Во-

круг зрачка как будто высвечивались из серых глаз маленькие

магнетические колёсики. Мне показалось, что я когда-то знала

эту женщину.

—Ну как о чём? О тебе, моя миленькая. Не удивляйся и не

пугайся. Я — серьбирьянка. Иногда помимо своей воли я вижу,

как страдает человек и не из-за своей вины. Я вижу это в твоих глазах. Вижу, что ты сейчас время от времени вдруг мгновенно и

полностью теряешь зрение. Через несколько минут оно возвра-

щается.

Я опешила:

—Откуда вы взяли?

—Электричка ещё не скоро. Может, присядем на скамейку, вон

там, в скверике напротив вокзала, — предложила женщина. Я при-

няла приглашение. Меня заинтересовал спокойный голос женщи-

ны, магнетический взгляд и такая осведомлённость о моей новой

беде. — Да ты не пугайся. Я не зарабатываю на этом, — сказала

женщина, поудобнее устраиваясь на лавочке, — муж у меня — во-

енный. Здесь мы живём временно, и я не хочу, чтобы он узнал о

моих способностях. Если узнает, может испугаться. А зачем? Про-

сто иногда, вот как сейчас, я не могу удержаться, и мне хочется

подсказать человеку, хоть как-то помочь ему.

—Но ведь я-то знаю, что со мной случилось. Врачи и так для

меня много сделали. Я ни на кого не в обиде. Теперь уж что будет,

то будет.

—Нет, ты не совсем права. Всё дело в том, что есть люди, кото-

рых раздражают чужие удачи, даже красивое лицо, богатый волос

может их злить. Послушай, моя электричка должна сейчас подой-

ти, проводи меня чуть-чуть, — попросила женщина. Электричка

уже подходила к перрону. — Я тебе сейчас всё быстро скажу. Всё,

что с тобой случилось: потеря сна, приступы слепоты, исчезнове-

ние твоего молодого человека — всё это сделано тебе от зависти,

но очень зло, очень жестоко. Я могу снять с тебя одну из этих бед,

но только одну — или восстановление здоровья, или возвращение

твоего парня. Ты можешь встретить меня здесь в любое воскресе-

нье и в такое же время. А вообще, ты — молодец, держишься хо-

рошо, работаешь, невзирая ни на что, и ни на кого не злишься. До

свидания.

Женщина вскочила в электричку, и двери закрылись. «Вот это

да! Неужели так бывает? Откуда можно знать о другом? — недо-

умевала я. — Нет уж, вернусь-ка я домой», — и я направилась от

вокзала к трамвайной остановке.

В середине апреля я снова оказалась около этого вокзала. На-

встречу мне шли цыганки, шумные и яркие. Одна из них, молодая,

как и я, отделилась от своих и направилась мне навстречу.

—Позолоти ручку, погадаю, — с ярким акцентом заговорила

она, заглядывая мне в глаза.

—Нет, моя хорошая, золотить нечем, да и знать мне не надо.

Зачем?

—Ладно, я тебе и так скажу. По твоему лицу вижу: сделано

тебе, но ты не виновата. Не сердись, моя бриллиантовая, — и она,

сверкнув глубоким, обжигающим взглядом, смешалась со своими.

«Вот так история. А ведь мне и правда несладко. И больше все-

го меня пугают приступы слепоты, ведь они приходят всё чаще и

чаще», — раздумывала я, вспоминая, что ещё в Мурмашах, прово-

жая меня до самолёта, главный врач санатория предложила:

—Лидочка, сейчас ты можешь задать мне любой вопрос, а то

ведь, может, никогда не встретимся.

Эта женщина очень нравилась мне, и жаль было расставаться

с ней. Мне хотелось спросить, почему она, врач, ещё такая моло-

дая, а прихрамывает. Но я постеснялась и неожиданно для себя

спросила:

—Скажите, а я могу ослепнуть, или можно что-то сделать?

—Да, можешь. Если эти странные приступы (эти спазмы зри-

тельного нерва) участятся, будут более продолжительными, то в

любой момент может случиться беда. Возможна операция. Но да-

леко не каждый специалист возьмётся её делать. Я думаю, что ты

должна знать об этом. Потому я и хотела, чтобы тебе продлили

курс лечения. Знаешь, есть что-то непонятное для меня в твоей

истории болезни, неподдающееся. Но самое главное, ни на кого

не обижайся. Твоя доброта и искренность сразят любую злость и

могут победить болезнь. Но постарайся оградить себя от нервных

перенапряжений.

От этих воспоминаний на душе у меня стало тепло. «Надо же,

какая интересная женщина живёт в Мурманске», — раздумывала

я, медленно отходя от вокзала. Вдруг я услышала знакомое при-

ветствие: —Ну вот и встретились. Как ты? — около меня стояла та серь-

бирьянка, с которой мы неожиданно разговорились месяц назад. Я

ответила на приветствие. — Помнишь, я тебе говорила, что смогу

помочь только в чём-то одном: или парня вернуть, или здоровье

восстановить, ну, по мере сил, я ведь не Господь Бог, — напомнила

женщина, продолжая медленно идти вместе со мной.

—А что, если и правда поможете? — тихо спросила я.

—Послушай, мы с мужем должны скоро уехать. Ты вот что

сделай: приезжай сюда в последний день апреля в это же время и

привези мне свою фотографию и ещё что-нибудь, всё равно что,

хоть самое незначительное, что не жалко. Я не о деньгах, а так по-

ложено, чтобы закрепить всё то, что изменится в лучшую сторону.

Поняла? Так всё-таки что ты выбрала — здоровье или парня?

—Конечно, здоровье. Кому я нужна с такой бедой? Видеть мир

— это уже здорово, — проговорила я.

—Ну договорились. Теперь я буду тебя ждать. Самое важное

— не забудь фотографию, а остальное — как получится. Я ведь

опять на электричку тороплюсь. До встречи, — сказала женщина и

махнула мне рукой, как хорошей знакомой.

—До встречи, — ответила я, как во сне.

Вот и пришёл последний день апреля. Я приготовила фотогра-

фию. Аккуратно упаковала свои самые дорогие для меня вещи:

красивое зелёное шерстяное платье, коричневые туфли и часики

— и поехала на встречу. Я оправдывала свой поступок тем, что до-

роже зрения нет ничего.

«А вдруг всё получится? Ведь в жизни так много волшебства»,

— раздумывала я. Подходя к зданию вокзала, издали заметила

ожидающую меня женщину. Мы поравнялись и пошли в скверик

к своей скамеечке.

—Дай мне твою фотографию. Я сейчас ещё раз внимательно

посмотрю на неё, — попросила она меня. Вглядываясь в неё, жен-

щина как бы погрузилась в свои, только ей известные, думы. По-

том она достала очень маленький бумажный свёрточек величиной

с ноготь мизинца, всмотрелась в него, потом снова в фотографию.

— Теперь послушай меня, — сказала она, придвинувшись ко мне, — я даю тебе вот это, — и она подала этот плотно упакованный

бумажный свёрточек. — Ты возьмёшь его, сегодня в полночь вста-

нешь в центре перекрёстка и со словами: «Вернись туда, откуда

пришло», — бросишь комочек через левое плечо.

—А где это у нас перекрёсток? Да ведь и транспорт ходит, —

недоумевала я.

—Послушай, перекрёсток — около угла твоего дома, середина

его — прямо на трамвайной линии. Я его вижу. А когда ты вый-

дешь, всё остановится. Но прежде, чем пойти туда, приготовься к

тому, что, вернувшись домой, ты ляжешь в постель и будешь долго

спать. Приготовь просторную чистую ночную рубашку, поменяй,

перестели постельное бельё, рядом повесь свой длинный халатик.

Твой сон был нарушен, и из-за этого нарушилось и остальное. Сна-

чала ты будешь спать ночь, день, а там твои родственники аккурат-

но выведут тебя из сна. Дальше всё должно восстановиться. Но на

будущее знай: ничем сильно не увлекайся, живи аккуратно и бере-

ги ночной сон. Ну помогай тебе Бог.

Мы встали и пошли к вокзалу.

—Ой, а это вам, — и я подала ей упакованный мешочек.

—Ты точно знаешь, что тебе не жалко то, что отдаёшь?

—Конечно, не жалко. Я рада отдать многое за то, чтобы видеть

свет и хотя бы в молодости быть относительно здоровой, — в за-

пальчивости, запинаясь, ответила я.

В последнее время я спала по два-три часа в сутки, теперь я

должна была приготовиться к длительному сну. Я предупредила

своих младших брата и сестру, что праздник Первомая я прове-

ду в кровати, а если на следующий день мне будет не проснуть-

ся, то пусть разбудят меня потихонечку. О женщине я ничего не

сказала.

Когда первого мая я и самом деле не проснулась, то брат испу-

гался и второго мая с утра поехал за отцом, который жил в приго-

роде. Пока отец постепенно выводил меня из сна, в разговоре со

мной понял, что я общалась с гадалкой и отдала ей свои вещи.

—Я очень хочу её увидеть. Поехали на такси, может, ты узна-

ешь её, — сказал отец.

—Зачем тебе? Ты будешь обвинять её? Но ведь я не пила ника-

кого лекарства и так здорово спала! А ещё она мне сказала, что у

меня уже не будет большой беды.

—Да нет, я бы поблагодарил её и спросил бы кое-что, — объ-

яснил отец, умоляюще взглянув на меня.

—Да ведь она собиралась уезжать. Ну поехали, вдруг встре-

тим, — согласилась я.

Но встретиться нам не удалось. С той поры у меня наладился

сон и прекратились приступы слепоты.

09.01.2005

Держись, Константин Симонов (1960 год)

—Лидушка, ты куда?!

—Да вот, мусору немного скопилось. Вынесу.

—Иди, иди.

Я прошмыгнула за дверь. Через три минуты вернулась.

Дед незаметно наблюдал за мной — девятнадцатилетняя, с

большими чёрными косами, залитая румянцем от быстрой ходьбы,

с большими карими глазами. Но в глазах — какая-то тревога.

—Лидушка, что ты сегодня невесёлая?

—Что ты, дедушка, всё хорошо.

—Ну-ну, — проворчал дед. Войдя в свою комнату, я зашеле-

стела бумагой. — Чай, куда собралась? — спросил дед.

— Да, дедушка, ещё немного мусору вынесу — и всё, —

каким-то неожиданно странным даже для меня голосом отве-

тила я.

—Да что ты? Какой же это мусор? Ты же все бумаги из своего

письменного стола выбросила. А из книжного шкафа сколько те-

традей выкинула! И это мусор?

—Да, дедушка, и там, — почти шёпотом ответила я и исчезла за дверью. —Тьфу ты, пропасть, — проворчал дед. — Вот поколение по- шло. Пишут, пишут, ночи не спят, тетради покупают, карандаши. Да Бог с ними, с карандашами, ведь ночами писала, сам видел. Сколько раз к двери подкрадывался. И вот тебе на… мусор. — Дед вошел в комнату внучки. — А вот ещё на столе бумажку забыла. Ба! Да это письмо. Ага! Вот я его и почитаю… Та-ак… «Дорогая товарищ Виноградова! Прочитал ваше письмо и стихи. Поскольку вы мне уже послали их, хочу сказать вам правду. Многие люди в молодости, а многие и до старости, удовлетворяя свою душевную потребность, пишут стихи, при этом только у одного из сотни, а может быть, и тысячи есть поэтический дар, и он впоследствии делается поэтом. У дру- гих этого дара нет, и поэтами они не становятся…» —Да, вот тебе и на! Эк ведь как, и не пожалел нашу Лидушку. Прямо сыпет, а… «…Очень советую вам ни в коем случае не смотреть на свои стихи как на своё будущее. Очевидно, оно у вас совсем в другом, и способности ваши, очевидно, лежат не в области поэзии. 15.06.1960. Константин Симонов» —Ага! Теперь понимаю, какой мусор она выносила. Да что же она этой ночью-то делать будет? Уж посмотрю, будет свет гореть или нет. Дед аккуратно положил письмо на место. Я вернулась в квар- тиру. —Деду, давай ужинать. —А что, чай, уже время? Поужинали молча. —Дедушка, я, пожалуй, пойду спать. —Иди, иди, внученька, я ещё посижу. Что-то кости ломает, к погоде, что ли? Ну да иди, иди, внучка. —Спокойной ночи, дедушка,—сказала я вкрадчиво, чтобы развеять его сомнения. —Спокойной ночи, внученька, — ответил дед, с интересом по- глядывая на меня.

Я чувствовала взгляд деда через рифлёное стекло двери. На душе было ощущение какой-то потери. Внутренняя пустота и не- объяснимое раздражение затмили меня. Я не понимала, что со мной. Постояв у стола, за который решила больше не садиться, вы- ключила свет. В комнате наступили сумерки. Решила, что надо обдумать, как жить дальше. И вдруг из-за не- плотно закрытой двери я услышала ворчание деда, который, уходя в свою комнату, в сердцах произнёс: —Сдалась! А?! Сдалась, раскисла, спать потянуло. Я поняла, что деда прочитал письмо Константина Симонова и теперь переживает за меня. Устроившись спать, я ещё долго думала обо всём. Да я и не ду- мала всю свою жизнь посвящать только поэзии, ибо полагала, что стихи — это мои умозаключения, выводы из прожитых годов. Но прежде, чем делать выводы, надо получить житейский опыт, а это значит — занять какую-то свою позицию, многое познать. Кроме того, возможно, из-за моего ещё юного возраста во мне неожидан- но рождались строчки с большим смыслом, рождались, не спросив меня. Я записывала их, читала и получала ответы на свои вопросы. Видимо, это и есть состояние вдохновения. И, в общем-то, мне не важно было, кто и что будет об этом говорить. И уж вовсе я не жда- ла за это денег. Когда стихи рождаются — на душе светло, чисто и празднично. А иногда мне хотелось писать прозу, и если всё шло верно, то в момент перечитывания моя душа то плакала, то смея- лась, ибо писалось по пережитому. И если окружающие меня дру- зья и просто знакомые захотят услышать мои строчки, а, услышав их, будут испытывать чувства созвучия, значит, мои строчки напи- саны не напрасно. И, пожалуй, я знала, что мне делать. В свобод- ное от житейских дел время, то есть ночью, когда никто не мешает, сохранить в себе эту радость рождения новых строчек, мыслей, от- крытий. И ещё я люблю процесс познания. И с этими мыслями я снова включила свет и открыла чистую тетрадь. Видимо, это мой крест, но я понимала: для того, чтобы жить, необходимо кушать, одеваться, исполнять какие-то работы, нужные этому обществу, то есть зарабатывать какие-то деньги,

чтобы самой содержать себя и не ходить с «шапкой» по миру.

Я понимала, что дедушка тоже переживает за меня. Его душил

старческий кашель, и, кряхтя, пришёл на кухню, чтобы свернуть

самокрутку и покурить самосад. В деревне он сам выращивал та-

бак.

Увидев, что у меня горит свет, а я сижу за столом, он, не скры-

вая радости, произнёс:

—Ба! Не сдалась! Сидит, пишет! А время-то, время-то — пять

часов утра! Ну держись, Константин Симонов! Посмотрим, чья

возьмёт…

«А ведь он прав. Посмотрим», — подумала я.

1960

Находчивость (1960 год)

Отдых в санатории в Мурмашах подходил к концу.

Я жила в четырёхместной палате. Две женщины были значи-

тельно старше меня, а вот третьей — Елене — было двадцать пять

лет. Со второй половины дня она уходила в посёлок или в Мур-

манск. А иногда, переговорив с дежурной медсестрой, и вообще

не приходила ночевать.

Старшие в палате иногда говорили ей:

—Смотри, не обидел бы тебя кто.

—Да бросьте вы, я сама кого хочешь обижу, — отшучивалась

она.

В этот вечер Елена быстро явилась с прогулки и стала расска-

зывать мне, что один из друзей её приятеля очень хочет позна-

комиться со мной, но стесняется. Понимая, что до конца путёв-

ки остаётся мало времени, он предложил Елене вместе со мной на следующий день часам к пятнадцати выйти в фойе санатория. Он придёт вместе с Елениным другом, и хорошо бы всем вместе побродить по посёлку. На это безобидное предложение старшие в один голос предупредили Елену: —Смотри, не принеси хлопот ни ей, ни себе. Наша Лидочка ещё домашний ребёнок, не дай её в обиду, а то мы и до тебя добе- рёмся. —Ой, да вы что разошлись так! Все эти ребята тоже ленин- градские, получили направления после окончания института, вот и отрабатывают своё время. А свои своих не обидят. —А где же они живут? — спросила тётя Паша. —И живут здесь в посёлке, в коттедже. —Ну ладно, не обижайся, Лена. Мы ведь сами матери, у нас дома такие же дети, как Лида. Просто хотим, чтобы и у неё, и у тебя всё было хорошо, — пояснила Надежда. —Ну а что, может, и погуляем. Только я сразу скажу: ни в ка- кой дом я не пойду, а то при мысли об этом мне как-то неприятно становится, — ответила я. На том и порешили. На следующий день мы вышли в фойе, где ждали нас моло- дые люди. Они познакомились со мной и вышли из здания. Под- ходя к одному из коттеджей, Еленин приятель предложил зайти в дом, чтобы просто попить воды. Елена стала уговаривать меня, и я в конце концов согласилась. Внутренне я чувствовала какую-то нечистоплотность, но внешне всё было пристойно, и я, как маль- чик-с-пальчик из одноимённой сказки, решила внимательно при- смотреться к планировке дома, куда нам предстояло войти. Сна- ружи я только заметила вытянутость одноэтажного кирпичного здания. Я думала, что в этом общежитии, как и во многих других, внутри есть длинный коридор, а слева и справа — комнаты. Но не тут-то было! Сразу, как только вошли в дом, я поняла, что все комнаты были сугубо смежными, то есть проход в последнюю комнату был сквоз- ной. И действительно, пройдя насквозь здание, мы упёрлись в по- следнюю миниатюрную комнату, которая имела более крепкую дверь, чем те, предыдущие. Окно было закрыто плотной шторой.

Справа стоял диванчик, напротив двери вдоль стены стояли сту-

лья, а перед ними — длинный стол. Также несколько стульев стоя-

ли и слева по торцу стола. Молодой человек держал меня за руку,

мы подошли к столу. Он предложил мне сесть, сам устроился ря-

дом. Кроме самой Елены и её кавалера, которые уже сидели за сто-

лом, сюда же подошли ещё несколько молодых людей. Дверь часто

приоткрывалась, и в комнату с нескрываемым ехидным любопыт-

ством заглядывали всё новые и новые молодые люди. Включенную

настольную лампу кто-то погасил.

Воцарилась темнота. Я думала, что это случайно, и быстро на-

жала на замеченную мною заранее кнопку. Но мой молодой чело-

век, наклонившись к моему уху, тихонько сказал, что бояться нече-

го — это так шутят.

Я поняла, что попалась в ловушку. Тогда я мгновенно и с бла-

годарностью вспомнила свою театральную студию. Вибрируя всем

телом, имитируя начало приступа, я предупредила своего «пар-

тнёра», что в санаторий я попала не зря, и у меня начинается при-

ступ, который может закончиться летальным исходом, и их всех

обвинят. С прикрытыми веками, касаясь его горячей руки своими

уже холодными пальчиками, прерывисто дыша, я еле шептала по-

луживыми губами:

—Воздух, во-оз-ду-ух…

Молодой человек, сам побледнев, схватил меня за руку, а по-

том за талию, и стал пытаться выйти из-за стола. На него стали

кричать:

—Ты куда, а?

Но он, предчувствуя что-то ужасное, закричал громче всех:

—Да она из санатория, у неё начинается приступ, и она может

сейчас умереть! Скорей, скорей на воздух!

—Привёл калеку! Кому нужен её труп! Забирай! — вопили,

находясь в каком-то хмельном экстазе, молодые люди. А он бежал

со мной через все комнаты, боясь, что кто-то схватит нас и пота-

щит назад. Выскочив на улицу, он начал трясти меня и с дрожью в

голосе спрашивал:

—Тебе лучше?

Я ещё дрожала всем телом, безжизненно склонив голову набок. Он прижал меня к себе, чтобы унять эту невероятную дрожь. —До-ве-ди до са-на-то-ри-я, — прерывисто дыша и как бы ловя ртом воздух, еле произнесла я. —Конечно, конечно, миленькая! Конечно, провожу. Потерпи, сейчас дойдём, ведь здесь близко, — искренне испугавшись, про- говорил он и плотно взял меня за талию, чтобы мне было теплее. — Да ты поверь, я не хотел ничего плохого. Это они тут шутить задумали. Остановившись около санатория, я ещё продолжала имити- ровать приступ, а он, растерявшись и сбившись с толку, спросил меня: —Ну ты до палаты-то дойдёшь? И вдруг, мгновенно преобразившись, обернувшись вокруг сво- ей оси, я весело и непринуждённо сказала: —Конечно! Смогу! А теперь пошёл бы ты на хутор бабочек ло- вить, пока я не закричала, что ты ко мне пристаёшь! Понял?! Парень опешил: —Ты что? Ты это разыграла? А эти холодные пальцы? А я-то по-настоящему испугался. Ну и артистка! Ну и находчивая! Да прости ты меня, дурака! Спасибо тебе за такой урок. Ещё неиз- вестно, что там могло произойти. Прости, — сбивчиво говорил он, пытаясь заглянуть мне в глаза. —Да пошёл ты! — и я, щёлкнув каблучками, развернулась с военной выправкой и скрылась за дверью. Елена пришла только на следующее утро. 27.10.2007