Жили были. Белая ворона 3.

Глава 1

ФРАНЦИЯ.

Первой книгой, прочитанной Хельгой Функ в её жизни была «Три мушкетёра». Для многих людей, всю жизнь вертящихся как белка в колесе, слова «Вы это читали?» значат «Вы это пережили?» Не стала исключением и Хельга. Читая книгу она словно уносилась, из реальной жизни - серенькой и неинтересной, в волшебный мир, полный ярких красок, захватывающих приключений, где живут смелые и благородные герои, красивые женщины, где воздух чище и вода слаще. Часто она представляла себя на месте книжных героев и жалела, ну почему она здесь, а не там? И с тех пор ей очень захотелось попасть из родного маленького Ротенбурга, в Париж. Хоть не надолго, хоть на чуть-чуточку, но побывать там. Впрочем многим людям кажется, что жизнь, там, где они никогда не были и не будут, гораздо лучше чем здесь. И мечтают попасть в это место, где их жизнь тут же, сама собой, станет счастливой и прекрасной. И для разных людей эти места тоже разные. Для Хельги Функ таким местом стал Париж!

Ах Париж, Париж — вечный город, фата-моргана, где исполняются все желания, где все довольны и счастливы. Хотение в Париж бывает разное. На минутку и навсегда, на экскурсию и в командировку, служебное и самостоятельное, законное и нет, неотвязное и мимолётное, в шутку и всерьёз.

Я опять хочу в Париж!

ОПЯТЬ? А ты уже там была?

Нет, но я уже когда-то хотела!

Ну хоти дальше.

Вечный город, всемирная столица моды и искусств, вкусов и развлечений, гастрономии и славы, парфюмерии и любви — далёкая манящая сказочная звезда, сказочный Париж, совсем не такой, как все остальные, обычные города. Город Дартаньяна и Анжелики, Наполеона и Жозефины, Моне и Дега, Коко Шанель и Эдит Пиаф, Пляс Пигаль, Монмантр, Эйфелева башня, Триумфальная арка, бистро, мансарды, … - ах Париж! Пройтись по его улочкам, вдохнуть его воздух, обмереть перед Нотр-Дам, съесть луковый суп и круасан, перемигнуться с милой и загадочной парижанкой, услышать разноязыкою речь, кануть в вавилонские развлечения, кинуть монету бездомному художнику, послушать уличного шарманщика, купить жаренных каштанов и букетик парижских цветов у уличных торговок, узнать вкус абсента и перно … , а вечером, сидя в каком-нибудь кафе-бистро, наслаждаться далёкой музыкой парижского аккордеона и сиянием парижских огней - ах Париж! Хрустальная мечта, магнетическое сияние, недосягаемый идеал, искушение голодных душ. А потом вернуться домой и до конца жизни вспоминать свои внутренние ощущения, захватившие тебя там и переживать их снова и снова, тайно наслаждаясь этим. Или рискнуть, преступить условности и правила, слиться с его плотью, стать его частицей и … Гордо покорить его, пройти сквозь нищету, подняться к сияющей славе, добиться денег, всемирного успеха, поклонения, репортёры, экипажи-скачки-рауты-вояжи, кинофестивали в Каннах, виллы в Ницце и Монте-Карло, особняк на Елисейских полях …

Короче — кому же не охота в Париж? Нет таких! А спроси, что они в этом Париже забыли, что будут там делать — так ведь и не ответит толком никто! Побывать, походить, посмотреть? Ну походишь, ну посмотришь – дальше что? А всё равно печально! Печально жить зная, что до смерти так и не увидишь его — единственного и неповторимого, легендарного, где жили все знаменитости, и помнить, и вздыхать ностальгически: «Ну что мой друг, свистишь? Мешает жить Париж?» Неистребимая потребность, бесхитростная вера что есть, есть где-то то место, где есть всё чего только не воззжаждет твоя душа — красота, лёгкость, романтика, свобода, изобилие, приключения, слава …. Что стоит тебе туда попасть, и ты будешь жить в вечном, никогда не прекращающемся СЧАСТЬЕ. Как невозможно представить себе, что в нём кто-то живёт такой же жизнью что и ты в своём провинциальном Ротенбурге. Как поётся в песне

Молчите, молчите прошу не надо слов

Поверьте, бродяге и поэту.

На свете есть город моих счастливых снов

Не говорите, что его нету!

Он стройный, он знойный. Он жгучий как брюнет.

Там солнце и музыка повсюду.

Там все для счастья есть – меня там только нет!

Так это значит, что я там буду!

Потом Хельга Функ выросла и мечты о Париже затерялись где-то в глубине души. Не думала она и не гадала, что всё же попадёт в город своей детской мечты, и увидит те улицы и дома, те памятники и дворцы, о которых мечтала маленькой девочкой. Вот только попадёт она уже взрослой, с начисто сгоревшей душой, от всего увиденного, понятого и пережитого раньше. Когда этот Париж будет уже ей на хрен не нужен, когда она уже познает всю глубину человеческой высоты и низости, когда ей собственная жизнь станет не мила, и она не будет ждать от неё ничего хорошего. Выжить она уже не надеялась, прекрасно понимая, что Германия войну уже проиграла, что того, что немцы натворили на Востоке им никогда не простят. В том числе и ей! Происходившее вокруг совершенно не затрагивало её. Многие «блицмедель» жили на всю катушку, ни в чём себе не отказывая. Их комнаты ломились от еды и нарядов, вещей и украшений. По вечерам они переодевались в костюмы от Шанель и с головой окунались в ночное веселье ничем не отличаясь от коренных парижанок. Хельга же была как автомат, как робот. Она целый день печатала на машинке, стенографировала на совещаниях, быстро и без ошибок выполняла приказы, если её о чём-то спрашивали отвечала, но никогда не вступала ни с кем в отвлеченные разговоры. Служебная квартира — работа, так проходили её дни и ночи. И не думала она и не гадала, что всё же придётся ей слиться с Парижем в чувственном экстазе. Что всколыхнёт он её душу и заставит пережить непередаваемые ощущения. Что она поимеет весь этот «вечный город» - столицу мод и искусств, лобстеров и омаров, мировых шедевров и коллекционных вин — как подзаборную шлюху. Но перед этим был ДИЖОН!

Именно в Дижоне и произошли два случая, ненадолго встряхнувшую её душу. Заставившую выйти из постоянной апатии. Заставившие тем, что очень походили на постоянно случавшееся в России. ВСЕГО ЛИШЬ ДВА из множества дней (до Парижа), проведенных во Франции. Для немцев это была не служба, а курорт. Хельга так и не смогла понять, почему же во Франции врагов встречали так.

А в России так.

Одна и таже ситуация, а люди так по разному реагировали. Об этих двух случаях и пойдет речь в этой книге.

СЛУЧАЙ ПЕРВЫЙ.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ВЕЗЛО.

Жил да был в столице мировой моды — Париже, богатый человек, владелец большой обувной фабрики, месье Жан Ламбер.

Он любил сравнивать человеческую душу с винным погребом. На виду, у самого входа стоит вино, которое пьют каждый день. Но где-то в глубине, под слоем пыли и паутины, лежит никем не подозреваемая, забытая бутылка. Она осталось от запасов, купленных еще дедом в год рождения старшего сына, да так и пролежала десятилетия. Но старое вино надо наливать осторожно. Его нельзя взбалтывать: оно замутится, потеряет почтенную мудрость лет и начнет нести бестолочь, чепуху и безвкусицу. Оно расскажет то, о чем рассказывать не следует.

Вином, что стоит у самого входа в погреб, он называл свою каждодневную, видимую всем жизнь. Свои дела, фабрику, заботы о платежах и умножении капитала, благотворительность, игру на бирже, и всякие другие повседневные хлопоты. Господина Жана Ламбера знали в синдикате обувной промышленности, в банках, на бирже, в некоторых влиятельных клубах, за кулисами некоторых театров. Это был высокий, представительный мужчина лет 50-и, сухощавый и седоватый, с правильными чертами лица, с умными, проницательными глазами. Одевался он всегда просто и скромно, но с тем неуловимым изяществом, что ясно говорит о работе дорогого портного. Выглядел он почти что светским человеком.

Но была у него тайна. Она лежала в глубине его жизни, как давно забытая бутылка в самой глубине погреба. Этой тайной было его происхождение, его прошлое. Жан Ламбер, богатый фабрикант, был сыном и внуком простых сапожников и в молодости сам стоял за верстаком.

Правда это было давно. Но все же было, было, когда он работал сначала мальчиком, потом подмастерьем на той самой фабрике, которая ему теперь принадлежала. Как же произошло такое чудесное превращение? Может из-за каких-нибудь особых качеств нынешнего владельца? Нет, всё сложилось как-то само собой, без особых заслуг и подвигов с его стороны.

Работая подмастерьем, он проявлял старательность, трудолюбие и покорно сносил тяжелый характер тогдашнего владельца фабрики, месье Дюмона.

Другие рабочие называли его подхалимом и подлипалой но он терпел это. Молодой человек был бойкий и смышленый. Хозяин присматривался к нему и подумывал перевести его из простых рабочих в конторские ученики. Подстегнул его в принятии этого решения несчастный случай. На фабрике рухнувший штабель ящиков с обувью придавил молодого Жана Ламбера. На всю жизнь он остался хромым. Самое неприятное для месье Дюмона было то, что об этом узнали социалисты. Газеты запестрели заголовками: «Хозяевам не жаль рабочей крови. Ящики стояли без ограждения. Жан Ламбер — жертва эксплуатации». Ну и так далее! Хозяин счел момент подходящим чтобы перевести Ламбера работать в контору. На том и помирились.

Вмешательство социалистов и то, что хозяин их испугался, заставила Жана посмотреть вокруг себя новыми глазами. Внезапно он ясно понял то, что раньше только смутно чувствовал — хозяин виноват перед ним. Жан возненавидел хозяина за покалеченную ногу, за годы эксплуатации, за сделку из-за которой он, изувеченный, еще должен благодарить виновника своих несчастий. Он стал ходить на собрания социалистов, тайком читать их книги и газеты. Его приводили в восторг выступления Жана Жореса, статьи Семба, Геда и Северин. Понравились их идеи создать новое, справедливое общество, где не будет всех этих больших и малых Дюмонов.

Однако Ламбер недолго увлекался социализмом. Всеобщее счастье, оно когда еще будет. Жан нашел более простой, действенный и приятный способ отомстить своему хозяину. В него влюбилась хозяйская жена!

Молодой конторщик и хозяйка стали тайно и регулярно встречаться в небольшой гостинице на улице Соммемара, в Латинском квартале. Зрелая дама оказалась совсем не такой, как её скупой муж. У молодого конторщика появились сначала карманные деньги, потом галстуки, трости, шелковое белье и костюмы. Он приобрел уверенность в себе и научился с достоинством держаться в обществе. Мадам Дюмон часто хвалила мужу молодого конторщика. Надо сказать, что голова у него работала как надо. Он внёс несколько предложений, действительно улучшивших работу фабрики и увеличившие доходы. Ничего не подозревающий хозяин назначил его управляющим фабрики, ввёл в свой круг общения и способствовал свадьбе ценного сотрудника и своей родственницы.

Внешне Жан Ламбер принимал всё это с трогательной благодарностью, но в душе, каждый свой успех расценивал, как месть хозяину. Казалось, жизнь наладилась и нечего ожидать чего-то еще. Но жизнь приготовила ему такой подарок, который ему и не снился. Началась Первая Мировая война.

В августе 1914 года над Парижем носился ветер, вздымающий клубы пыли. Трамваи, метро, автобусы, неуклюжие такси и извозчики увозили людей на вокзалы. На границе уже стреляли.

В Вогезах уже убили единственного сына месье Дюмона.

Во многих сердцах поселилась тревога. А Жан Ламбер был избавлен от всего этого. Хромая нога сделала его негодным к военной службе. Сначала его это огорчало. Все были уверенны, что война долго не протянется, будет обязательно быстрой и победной. Что самое большее через пару месяцев ушедшие парни, промаршируют под триумфальной аркой. А он, Жан Ламбер, будет лишен всего этого. Когда-нибудь его внуки спросят его: «Дедушка, где ты был, когда все защищали родину?» И что он им ответит?

Но вскоре стало ясно, что победные парады откладываются до будущих времён. Сначала с юмором, как весёлый анекдот, в газетах писали, что военные интенданты заключают договоры на поставки и наём помещений сроком на три года. Но потом всем стало не до смеха. Война стала затяжной. В её ненасытной утробе каждый день исчезали тонны металла, угля, продуктов, одежды и многого другого. В том числе и обуви.

И вот тут и раскрылись перед Жаном Ламбером такие горизонты, о которых он раньше и мечтать не смел. Стандартные, довоенные цены были опрокинуты первым же напором поставщиков. Заказчики, поставщики и приёмщики слились в одно целое. Всех их спаяла страсть к наживе! Деятельность Жана Ламбера протекала по двум направлениям: в интендантстве он обворовывал армию, в конторе своей фирмы обворовывал хозяина. С армией он поступал так. Тысячи похоронок разлетелись и продолжали разлетаться по Франции. Тысячам женщин пришлось и еще придется одеть траурные одежды. Война, словно гигантская мясорубка перемалывала солдатские жизни. Стало ясно, что солдат на передовой, в окопах, долго не живёт. Так какая ему разница быть закопанным в землю в хороших сапогах или в дрянных?

Фабрика месье Дюмона стала везде, где только можно скупать дрянную кожу, годившуюся только на свалку. Из этой дряни делали сапоги и ботинки и отправляли в армию. Приходилось давать большие взятки заказчикам, чтобы они дали заказ для армии именно этой фабрике, и военным приемщикам, чтобы они поставили свои подписи на актах, что это качественная обувь, и защитникам родины будет в ней удобно драться с врагом. Разница между ценам на гнилую кожу и изготовленные «первоклассные» сапоги была столь разительна, что даже взятки исчисляемые пятизначными цифрами не наносили никаких убытков владельцам фабрики. Так Жан Ламбер служил своей стране в минуту опасности.

А хозяину он каждый раз предъявлял платежные сметы, где писалось, что было закуплено качественное, дорогое сырье, а не дешевая гниль, и расписки приемщиков и заказчиков, где были обозначены суммы гораздо большие, чем они получили на самом деле. Разницу он из фабричной кассы перекладывал в собственный карман. Он обворовывал Дюмона торопливо и жадно в каком-то сладострастном упоении. Ничего бы этого у него не получилось если бы хозяина, после получения известия о смерти единственного ребенка, не разбил паралич. С ним произошло самое худшее из возможного — ясный ум при разбитом теле. Какого было ему понимать, как нагло обворовывает его тот, кого он сам вывел в люди, помог смыть с рук обувную краску и обеспечил ему будущее. И как тот за всё ему отплатил?! Подумать только, в такое прекрасное время, когда страждущим, богом ниспосланы радости выгодной торговли, он отдал его во власть вора!

А Жан Ламбер богател! У него появился личный автомобиль, правда оформленный, как интендантский, но всё же автомобиль. Иметь тогда ЛИЧНЫЙ автомобиль было все равно, что сейчас иметь личный реактивный лайнер.

Все пальцы у него были в золотых перстнях с драгоценными камнями. Он завел себе роскошную любовницу

и уже просто посылал куда подальше увядшую мадам Дюмон. Обедал он теперь только в самых дорогих ресторанах, одежду ему шили только на заказ и у самых дорогих портных. Однако иногда собственная совесть спрашивала, как он может так нагло и бесстыдно обворовывать человека, сделавшему ему возможной такую жизнь. Он отвечал.

«Все крадут! Абсолютно все, если это только не полные дураки! Такие случаи бывают не часто и упускать их нельзя! Во время войны складываются таланты не только полководцев, но и организаторов тыла — промышленников, торговцев, финансистов. Полководцев ждет слава и благодарность потомства. Наградой других будет успех в делах! Разве я делаю что-нибудь плохое. Государство принадлежит всем и никому. Если что-то не принадлежит никому конкретно, значит это что-то ничьё! Богатство и радости распределены не равномерно и равновесие не нарушится если я отхвачу себе кусок побольше. И потом, я же обворовываю государство с помощью его самого. С помощью его же чиновников. Что такое государство? Это политики, депутаты, министры — то есть дельцы и воры! Министр юстиции вчера был адвокатом и будет адвокатом завтра. Он для того и пролез в министры, чтобы и сейчас и потом влиять на судей. За это ему и платят. Министр финансов сам банкир. Он без промаха играет на бирже. Министр торговли и промышленности прежде всего устраивает дела собственных предприятий и своих компаньонов. Министру внутренних дел, за принятие нужных им решений, самые богатые фирмы подносят свои акции. И так везде и всюду!»

Но это были оправдания насчет обворовывания государства. Когда мысли скатывались на владельца фабрики, Ламбер заводил свою любимую шарманку про винный погреб и бутылки на виду и в глубине. После этого шли пояснения.

Для меня старый Дюмон не случайный человек и не компаньон. Я честный бизнесмен и компаньонов никогда не обманываю. Но Дюмон мой хозяин и эксплуататор. Он пригибал меня к земле в мои молодые годы. Из-за него я стал инвалидом. Он меня унижал. За всё это я разоряю его и в этом моя месть.

Трудно сказать был ли месье Ламбер так злопамятен? Скорее всего так он успокаивал свою совесть. Так он думал о своем благодетеле. Месье Дюмону повезло! Он умер раньше, чем увидел, как хозяином всего, чем он владел стал тот, кому он обеспечил прекрасную жизнь и который отплатил ему черной неблагодарностью. Он не увидел, как его вдова, едва спасшая остатки личного имущества, уехала доживать свои дни в провинцию.

А Ламбер остался. Теперь фабрика была уже полностью его. Справедливости ради надо сказать, что не всегда она производила гнильё, но бывало и такое. Однако теперь, это был лишь один из многих способов преуспеть и далеко не самый главный. Банки гарантировали 230 франков всем вложившим на шесть месяцев, 100 франков в военные предприятия. Но даже получение таких невероятных процентов уже казалось Жану Ламберу делом слишком спокойным и вялым. Он окунулся в спекуляции. Телефон звонил днём и ночью. Звонили из интендантства, министерства снаряжения, банков, контор и все спрашивали, нет ли рифленого железа, никеля, хлопка, муки или чего-нибудь еще. Деньги он вкладывал, на паях с другими предпринимателями, в строительство предприятий, производящих взрывчатку, патроны, снаряды, винтовки, пушки и пулемёты. От этих заводов тоже текли деньги. И так день за днём, год за годом - все четыре года войны. Жан Ламбер был бы счастлив, если бы война (и его райская жизнь), продолжалась и 10 и 20 лет. Пока другие зарабатывали на войне славу, ордена, костыли, протезы и могильные надгробия, он (вместе с другими такими же как он) заработал на войне миллионы франков. Но ничто не вечно под луной. Кончилась война, кончилось и прекрасное время Жана Ламбера.

Когда в Версале был подписан мир, Германия стала платить убытки. Из неё во Францию день и ночь потянулись поезда с живым скотом, продовольствием, углем, железом, кирпичом, бутом, цементом — всем необходимым для расцвета французской промышленности, удешевления производства и восстановления разрушенных войной северных и восточных департаментов. И тогда между этими департаментами и средствами их восстановления оказались те же люди что во время войны были между ними и средствами разрушения.

По всей французской республике прокатился второй вал наживы, хищений и спекуляций. Вопросы восстановления решались там же, где совсем недавно решались вопросы разрушения — на бирже. Началась бешеная борьба. Каждый изворачивался кто как умел. Все старались скупить у жителей разорённых департаментов как можно больше земельных участков, заплатить как можно меньше за обгорелые пепелища, разбитые дома и развороченные кладбища.

Затем в казну представляли фиктивные акты и получали под них государственные кредиты для спекуляций. В Париже одна за другим возникали банки и конторы по покупке, закладу и продаже недвижимости. Кредитные учреждения ломились от купчих и закладных. Ценности переходили из рук в руки несколько раз в течение одного биржевого дня. Богатства катились по биржевому залу из угла в угол словно бильярдные шары из лузы в лузу.

Жан Ламбер не отставал от других и опережал многих. Он вовремя обменял свои доли участия в военных заводах, на доли других в обувной промышленности. Он скупил прилегающие земельные участки, провёл реконструкцию и вместо старой фабрики у него получилось мощное, современное предприятие с филиалами во многих городах Франции. В этих же городах у него появились доходные дома, со сдачей квартир в наём. Он стал совладельцем модных курортов в Бретани и на Французской Ривьере. В его сейфе лежали пакеты акций многих процветающих фирм, банков, пароходных компаний. И много-много других больших и малых источников доходов. Он богател день ото дня. Ему казалось, что он живет во сне, в сказке. Одевался он теперь только у самых модных портных, обедал только «У Максима», отдыхал обязательно в Ницце или Биарицце.

Его любовницами были знаменитые актрисы.

Иногда он проделывал обратный путь - простую женщину сначала делал своей любовницей, а потом популярной актрисой. Бывало, он обеспечивал карьеру или устраивал будущее какой-нибудь красивой, талантливой девушки, абсолютно не требуя ничего взамен. Ему нравилось ощущать себя этаким Дедом Морозом, добрым волшебником.

Думал ли он когда-нибудь, что перед ним откроются такие возможности? Не раз приходила ему в голову мысль, что вот носит в себе человек большие таланты и способности, а проявить их негде! Почему нужна война или стихийное бедствие, чтобы раскрылись таланты простого человека. Не будь войны он бы так и прозябал на ничтожной должности! Что за жизнь?

Однако были моменты серьезно омрачающие счастливую жизнь Жана Ламбера. Гражданские мужские ботинки и модные женские туфельки не приносили такого крупного и легкого дохода, как солдатские ботинки и офицерские сапоги. Приходилось все время изворачиваться, придумывать новые фасоны и аксессуары, стараться предугадать что будет модным в следующем сезоне, а главное — невозможно было выпускать их огромными партиями, как военные заказы. Вдруг произведешь больше, чем сможешь продать? Все это сильно напрягало и раздражало. Так же злило и оскорбляло, то, что несмотря на все его богатство, вход в самые верхи общества, в мир «двухсот семейств» был ему закрыт. Он запомнил на всю жизнь, что когда он сунулся в «Банк Трансатлантик» и «Кредит Агриколь», швейцар вежливо, но твёрдо сказал.

Вы желаете открыть здесь счет, месье? Обратитесь в ближайшую сберкассу!

Даже равные по богатству, но обладающие громкой родословной, не пускали его дальше деловых кабинетов. Расстояние отделяющее Жана Ламбера от крупных капиталистов в действительности управляющих Францией, было несоизмеримо больше пути, проделанного сапожным подмастерьем до кресла владельца фабрики. «Выскочка», «Спекулянт», «Ноувориш» - эти слова сказанные на митингах и в парламенте, напечатанные на страницах газет и журналов, как плетью хлестали его душу. Собственная фабрика постоянно напоминала ему, что он бывший сапожник. Ему казалось, что он ясно ощущает на собственных деньгах, душивший его запах сапожного клея, что у него все еще черные руки сапожного подмастерья. Хромая нога постоянно напоминала ему о временах, которых он хотел бы забыть, о верстаке, о старике Дюмоне, о том как тот помыкал им и о том как он его обкрадывал. Заходя в обувные магазины, в каждом продавце настойчиво пытавшихся всучить ему их товар и с чистыми глазами утверждающих, что лучшего товара он не найдёт больше нигде на земле, месье Ламбер видел самого себя.

Всё это злило и оскорбляло его. Да, он вышел из рабочей среды! Но ведь вышел же — не остался! Больше его там нет! Его отметила сама судьба! Она наделила его особым талантом, даром. Нередко, когда ему надо было обдумать важную проблему и принять решение, он появлялся в рабочих цехах и сам вставал к станку. Руки сами помнили, как надо работать. Пока они работали, голова обдумывала важные проблемы. Именно в такие моменты Жан Ламбер принимал решения, от которых зависела вся его жизнь и ни разу не ошибся. Хозяин сам показывал рабочим, как надо работать, но делалось это с превосходством, ничем не отличавшимся от презрения.

Именно работая у станка в 1924 году, он принял решение съездить в Советскую Россию. Его очень интересовало, как же на практике осуществляются те идеи, которыми он восхищался в молодости, а потом считал невыполнимой фантазией. И вдруг, оказалось, что это не фантазия, что где-то далеко эти идеи претворяются в жизнь. Как такое вообще возможно? Многие считали его самоубийцей — капиталист, цивилизованный человек, сам едет к этим дикарям, где все время зима, по улицам городов ходят пьяные медведи в шапках-ушанках, всё время пьющих водку и играющих на балалайках. В царство этих ужасных большевиков, питающихся европейскими детьми — как говорят русские эмигранты-белогвардейцы. Да его же там обязательно расстреляют, и никакое пролетарское происхождение его не спасёт! Но он собрался и поехал. Через шесть лет он благодарил свою интуицию и проницательность, так как именно эта поездка спасла его от разорения и нищеты.

Увидел он много интересного и поучительного для себя.

Самое главное, в разоренной гражданской войной стране была нехватка всего. Он заключил несколько выгодных контрактов с советским правительством и частными предпринимателями - непманами. Ему даже позволили открыть в России несколько предприятий на правах концессии. Это означало, что он за свои деньги восстанавливает разрушенное предприятие, определенный срок пользуется им соблюдая советские законы, но когда этот срок кончается передает это предприятие в собственность советскому правительству. Для него это было очень выгодно. Вернувшись, он выступил в одном закрытом, очень влиятельном клубе.

Все эти идеи социализма в России постепенно сходят на нет. Там уже НЭП — Новая Экономическая Политика. Я сам видел новых русских капиталистов. В России просто одни отобрали собственность у других. Все эти социалистические идеи — только инструмент, теперь ставший ненужным. Постепенно там всё вернётся на круги своя — частная собственность в России будет, богатство в России будет и все, что должно быть в цивилизованной стране в России будет. НЕ БУДЕТ там только одного — прежних владельцев всего этого. Поэтому помогать русским эмигрантам - бессмысленно. Они уже всё проиграли и назад ничего не вернут! Дело надо иметь с новыми хозяевами. Россия разрушена, сейчас там, пока еще, можно заключать договоры на выгодных для нас условиях. Но надо торопиться, иначе будет поздно. И второе — нельзя управлять по старому. Когда человек сыт, обут, одет — он не станет бунтовать, хотя бы из опасения потерять то, что уже имеет. А если он понимает, что живёт по скотски, и у него ничего хорошего в жизни не будет, то терять ему нечего! При этом теряется инстинкт самосохранения. Русские эмигранты ничего не давали своему народу и на его требования отвечали только пулями. Где они теперь?!

Десять лет Жан Ламбер жил безмятежной, счастливой жизнью. Потом эти года назовут «золотые двадцатые». Богатство его стабильно росло, без всяких проблем и он спокойно наслаждался благами жизни. У разорившихся аристократов он купил старинный замок со всеми прилегающими угодьями, у него появилась личная яхта и все, что полагалось иметь настоящему миллионеру. Но постепенно жизнь стала задавать всё более сложные задачи, неправильные ответы на которые стоили очень дорого. Наступил 1929 год. Началась ВЕЛИКАЯ ДЕПРЕССИЯ

Каких политических взглядов придерживался месье Ламбер? Да никаких! Они ему были не нужны. В разговорах, он не упускал случая сказать о «своих друзьях из парламента» и часто повторял их остроты и сплетни. Газеты, что он читал подносили ему политические взгляды в уже готовом, тщательно отделанном виде, как консервы. В банке, синдикате обувной промышленности, на товарной бирже, в кафе и клубах, где он встречался со многими уважаемыми и влиятельными людьми, его взгляды лишь упрочивались. Но теперь его мучили вопросы, на которые он не находил ответа ни в газетах, ни в кругу знакомых. В деловом мире творилось то, чего раньше не было никогда. Многие не могли продать то, что производили. Одна за другой лопались торговые и промышленные фирмы. Их поглощали другие, более крупные. Но не было очень благополучным положение и этих фирм. И они разорялись, их тоже поглощали еще более крупные.

Газеты, к которым привык месье Ламбер, видели в этом только хорошее и даже называли это «ростом народного достояния». Они ни слова не писали о бывших владельцах этих предприятий, о разорённых людях, об этих обломках больших и малых катастроф. А Жан Ламбер думал именно о них и только о них. По кое-каким еле уловимым признакам он чувствовал, что и к нему подбираются пауки из крупных банков финансирующие лёгкую промышленность. Пауков зорко следивших, не проявит кто-нибудь признаков слабости, чтобы наброситься на него и слопать. Беседуя со своими друзьями из парламента он слышал о классовой борьбе. Борьба будет длительной, трудной, будет стоить много жертв, но непременно окончиться нашей победой, потому что вести её, то есть финансировать, будут самые сильные люди Франции. Эти господа из парламента любили говорить и с удовольствием слушали самих себя. А месье Ламбер думал, что такую роскошь, как длительная борьба, могут позволить себе действительно только «самые сильные люди Франции». А прочие, чего доброго, успеют разориться до того, как придет победа. Только тогда она мне уже нужна не будет. Часто он слышал: «Нам надо учиться у Германии! Там умеют охранять собственность на дальних подступах! Там с коммунистами покончено! Благодаря этому Германия стала самой могущественной страной в Европе! Единственной могущественной! И только благодаря тому, что там покончили с красными! Но мы тоже знаем, как это делается!» Однажды месье Ламберу надоело слушать это словоблудие, и он заявил.

Хватит! Надоело! Мне на Германию наплевать! Если вы знаете, как это делается, так делайте скорее, не тяните! Ответьте — выдержит моя фирма длительную борьбу? Я к «двумстам семействам» не принадлежу! Если дела не начнут поправляться я, - банкрот! Тогда мне будет наплевать на всё на свете, в том числе и на Германию! А вы мне говорите какую-то ерунду!

С каждым днём, он всё с большим страхом, открывал газеты. Среди разорившихся, банкротов, самоубийц, он находил имена и фамилии многих своих компаньонов. Как бы самому скоро не стать таким же.

Почти физически чувствовал удавку, стягивающуюся у него на шее. Помощь пришла откуда он не ждал — из Советской России! В 1929 году истекли сроки договоров концессий, которые он заключил в 1924 году с правительством СССР. Приехав их продлевать, Жан Ламбер понял, что в 1924 году он ошибся. Социализм в России никуда не делся, исчез капитализм. Больше концессий ему не дали, компаньоны - непманы тоже все исчезли, но зато ему поручили важный государственный заказ, на поставку обуви, на пять лет. Советское правительство в первую очередь развивало тяжелое машиностроение, военные оборонные заводы, без которых невозможно победить в современной войне. А легкая промышленность считалась неважной. Поэтому одежду, обувь, предметы широкого потребления иногда закупали за границей по малым ценам. Это конечно было меньше чем то, на что рассчитывал месье Ламбер, но это было лучше, чем ничего. Именно этот заказ и спас его от разорения. Вот когда он возблагодарил свою интуицию, что тогда - пять лет назад, не заартачился, а без возражений принял все условия русских, и после выполнял все их требования на концессионных предприятиях. Теперь же во Франции много предпринимателей не смогли продать свой товар и превратились в нищих. А продукция Ламбера, регулярно покупалась и это позволило ему продержаться на плаву в самое тяжелое время. В 1934 году кризис пошел на спад, и товар ламберовской фабрики снова полность стал находить сбыт во Франции и в Европе. Жан Ламбер наконец то смог перевести дух, но тут случилась новая беда. И устроил её его собственный сын.

Виктор Ламбер родился в 1916 году. Дела его отца уверенно шли в гору и рождение ребёнка было настоящим счастьем для его родителей. Отец долго простаивал над кроваткой, в которой спал младенец, сжав крохотные кулачки и подвернув ножку — точь-в-точь как спал сам Жан Ламбер. Отцу казалось, что нет на языке людей слов, могущих выразить большую нежность чем «маленький мальчик». Он постоянно повторял их, любуясь ребёнком.

Но дела не давали долго заниматься сыном. Мальчик рос, почти не видя отца. Его фактически бросили на попечение слуг. Но дети следят за жизнью родителей гораздо внимательней, чем те за жизнью детей. От маленького Виктора не ускользнули перемены в поведении отца - он стал по другому разговаривать с людьми и его не смели ослушаться. Когда пришло время идти в школу, Виктор уже был избалованным эгоистом. Учиться не хотел, бил одноклассников, грубил учителям. Он уже знал, что эта школа построена на отцовские деньги и его никогда не выгонят оттуда. Наконец его выходки переполнили терпение, и директор рассказал месье Ламберу о поведении его сына. Отец впервые в жизни выпорол сына ремнём и отправил его учиться в закрытый лицей-интернат, славящийся своим строгим воспитанием и тем, что из него была прямая дорога в институты откуда попадали в правительство, банки, влиятельные газеты. Директору интерната Жан Ламбер сказал, что позволяет все меры воспитания его сына, какие тот сочтет нужным. Письма, в которых директор жаловался на мальчишку, отец бросал в камин. Но туда же летели и письма сына, просящего забрать его домой. Семью Виктор видел только на каникулах и это было счастливым временем, но, когда они заканчивались, все возвращалось на круги своя.

И вот обучение закончилось. Виктор окончательно вернулся домой. Месье Жан Ламбер со смешанным чувством удивления и радостной тревоги смотрел на высокого, стройного юношу со строгими чертами лица, аккуратного, подтянутого, воспитанного, с хорошими манерами и узнавал в нём свои черты и черты жены, но не знал, как теперь поступить. Он совершенно не знал, что на душе у этого юноши и как наладить с ним душевный контакт.

Но решил, что обязательно наверстает упущенное и станет для сына другом и наставником в жизни. Виктор поступил на юридический факультет парижского университета и завёл себе друзей по своему вкусу. Учился он так себе. Звёзд с неба не хватал, но и не скатывался сильно вниз. Вместе с друзьями участвовал в разных проделках, не всегда невинных, которыми так богата жизнь Латинского квартала. Полностью сблизится отцу и сыну так и не удалось. Встречались они в основном за обеденным столом. Отец был занят делами и долго разговаривать у него времени не было, сын тоже не посвящал отца во все свои дела. Нельзя сказать, что они были друг другу чужими, но и сильно любящими не были. Виктора смешило стремление отца склонять на все лады: «Мой замок», «У меня в замке», «Я поеду к себе в замок». Зачем он купил это старинное имение в глубине Бургундии? Его соблазняло, что в глубине лесного участка стоял полуразвалившийся средневековый замок с подъёмным мостом, рвом, башнями и подземельями. Отец купил его именно потому, что это было нелепо. Он реставрировал руины, отвоевал у темноты 2-3 зала и наполнил их старинным оружием, рыцарскими латами, старинной мебелью и портретами рыцарей и прелатов. Зачем это ему?

Свой городской особняк он превратил в музей безвкусицы, но думал, что в музей старины. Он так и не понял, что маклеры, юлившие вокруг него, вместо антиквариата, подсунули ему подделки. Он приобретал вещи назначения, которых не понимал. Он считал, что есть вещи, предназначенные только для того, чтобы стоить дорого и быть доступными только для ОЧЕНЬ богатых людей. Ведь и самого себя он теперь считал ИЗБРАННЫМ. Он запомнил несколько старинных названий, имён, антикварных терминов и с умным видом, к месту и не к месту вставлял их в разговор. В сущности месье Ламбер не любил вещей, которые покупал по такой дорогой цене. Не очень любил и свой парижский особняк, где ему было неуютно из-за лишних, ненужных и нелепых предметов. Он не любил и свой замок, где он не гулял и не охотился. Его сын был прав — отец был выскочкой, ноуворишем. Головокружительно разбогатев, Жан Ламбер вдруг понял, что владеть фабрикой, делать большие дела, загребать деньги лопатой, вообще просто быть богатым человеком, ему уже мало. Теперь ему нужны зримые вещи и атрибуты, которые помогли бы ему, по крайней мере в собственном воображении, отмежеваться от своего убогого прошлого, возвысится над ним.

Он приобретал предметы искусства, остатки некогда величественной старины, посещал модные премьеры, скачки, рауты, выставки и многое другое, к чему он был совершенно равнодушен потому, что это было принято в том кругу, куда он так стремился. Больше всего на свете он хотел бы иметь почтенное прошлое. Если бы его спросили, на кой черт ему всё это надо, он бы ответил: «для детей». Вот кому он оставит то, что сам считал почтенным прошлым. Но собственный сын не был способен это понять. Ни, когда был маленьким, ни, когда вырос. Потому, что сам был выскочкой. Он уже жил богатой жизнью, считал её своей от рождения по праву, но отец, просто тем, что он есть, отравлял ему эту прекрасную жизнь. Виктору Ламберу, для душевного комфорта, было нужно чтобы между ним и безвестными, нищими предками стояло несколько поколений, а не одно, к тому же еще живое, представляемое человеком направо и налево кичившимся «своим замком» именно потому, что сам родился в трущобе. И сын уже иногда подумывал: «А не зажился ли ты на свете, дорогой папаша? Сам пожил, дай пожить другим!»

Так прошел год. И вдруг, однажды месье Ламбера вызвали в префектуру парижской полиции и тут его сын раскрылся с самой неожиданной стороны.

Принял Жана Ламбера комиссар парижской полиции Мегрэ.

После взаимных приветствий он протянул посетителю уголовное дело, в котором черным по белому было написано, что покончила с собой студентка юридического факультета, однокурсница Виктора, дочь богатых родителей. Из её записок ясно, что Виктор Ламбер бил её, отбирал у неё деньги и заставлял заниматься проституцией. Прочитав это Месье Ламбер возмущенно заявил

Но это же бред! Мой сын получает 2000 франков в месяц на личные расходы! Если этого мало, ему стоит только попросить еще! Зачем ему это? Тут какая-то ошибка, клевета или шантаж.

Вынужден вас разочаровать! Поверьте, я давно служу в полиции и насмотрелся всякого. Вам приходилось раскладывать пасьянсы? Бывают, что карты ложатся только так и никак иначе. Я не могу конечно залезть в голову вашему сыну, но по другому просто быть не может. Ему не нужны были деньги, что эта несчастная зарабатывала на панели. Ему важно было подчинить кого-нибудь себе, заставить выполнять ЛЮБОЕ его желание. Так он ощущает себя сильным, могучим, могущим всё и вся, СВЕРХЧЕЛОВЕКОМ! И от этого он испытывает почти оргазм. Знаете, чем занималась гоп-компания, в которую входит ваш сын?

В неё входят 4 юноши и, как это ни странно звучит, 2 девушки. Все детки обеспеченных родителей — «мажоры». Рестораны, ночные клубы, вино и девки.

Постепенно им надоели шлюхи и доступные, клубные девки. Заплати любой и делай с ней что хочешь. Не интересно. Им захотелось острых ощущений. Они подкарауливали случайных прохожих, затаскивали в свою машину, увозили за город и там насиловали. Им надо было чтобы жертвы плакали, чтобы их боялись, тогда они чувствовали себя суперменами. Испытывали удовольствие. Жертвам они кидали пачку денег и уезжали. Под стать им были и две их подружки. Они уже давно «пропутешествовали» через множество кроватей и имеют славу отборных потаскух. Повторяю — это все детки очень богатых родителей. И этих двух шмар бесило, если они видели чистую и порядочную девушку. Им казалось, что все эту девушку уважают, а их презирают. Им надо было измазать эту порядочную девушку, замарать, сделать такой же как они. Им лучше и приятнее, когда все вокруг такие же шлюхи. Начиналось вроде бы с дружбы. Они знакомились с будущей жертвой, заводили разные разговоры, постепенно входили в доверие. Когда несчастная уже была уверенна, что они её лучшие подруги, те приглашали её к себе в гости. О том, что там будут и мужчины речь не шла. Когда жертва расслаблялась, «неожиданно» приходили «галантные кавалеры». Сначала все пристойно, вежливые разговоры, танцы и все такое прочее.

Но постепенно разговоры становились все фривольнее, шутки и жесты всё менее невинные. Иногда жертве подсыпали дурманящий порошок, иногда просто набрасывались. Вот тут уже вся вежливость испарялась. «Чего ломаешься, раз сюда пришла?» «Не убудет с тебя!» «Не хочешь по хорошему — будет по плохому!» Слёзы, просьбы, мольбы только раззадоривали этих подонков. А девки сами держали жертв за руки, чтобы те не дёргались и включали громкую музыку, чтобы было не слышно их криков. И таких случаев десятки. Это только те, где нам удалось найти пострадавших. И в этой кампании участвовал ваш сын!

Подумать только — это все студенты ЮРИДИЧЕСКОГО факультета! Это будущие судьи, адвокаты и прокуроры, а по ним самим плачет тюрьма! Скажу вам откровенно — будь моя воля, я бы упёк их всех на каторгу пожизненно! А этим милым подружкам место в самом грязном борделе!

Но можете не волноваться! Отец одного из них владелец и редактор крупнейшей газеты, к мнению которой прислушиваются даже министры. Отец другого занимает важный пост в министерстве внутренних дел, отец третьего генерал. Отец одной девки депутат парламента, отец другой председатель совета директоров крупнейшего банка. Представьте, я усаживаю их на скамью подсудимых. Сразу в кабинете моего начальника звонит телефон.

Кто смел нас побеспокоить?!

Комиссар Мегрэ.

Из-за чего?

Да тут ваши детки очень весело проводят время. Какая-то девчонка застрелилась.

Всего-то? Да ваш Мегрэ болен! Ему надо отдохнуть в сумасшедшем доме.

Будет исполнено!

Так что можете не беспокоится. Дело наверняка похоронят в судебных архивах. И всё же я вам советую, понимаете — ОЧЕНЬ советую обратить внимание на сына. Попадись он в другой компании, уже был бы на каторге. И возможно всё еще впереди! Растолкуйте ему это доходчиво, чтобы он понял. Эх молодость, молодость. Подумать только, ведь мы сами были молодыми. Что мы делали в их годы?!

Личный лимузин вёз месье Ламбера домой. Он был разбит и опустошен. Так вот каков его сын! Тот самый младенец, над кроваткой которого он когда-то стоял весь радостный и счастливый! Вот кого он вырастил! Как же это получилось? Разве он не желал ему добра? Сын! Мой сын! Как сказал этот полицейский? Мы сами были молодыми! Что мы делали в их годы? В его годы я работал на фабрике! Я работал, а он … ОН!!! Ну я ему покажу сейчас образец родительского воспитания!

Приехав в свой особняк, месье Ламбер выскочил из лимузина и давясь от ярости бросился в комнату сына.

Где этот идиот! - бросил он жене.

У себя, отдыхает.

ОТДЫХАЕТ?! От чего? Перетрудился бедненький?! Ну сейчас он у меня отдохнёт!

Распахнув дверь ударом ноги, отец увидел сына сидящим на диване, с помятым после ночной пьянки лицом и с бутылкой коньяка в руке. Не говоря ни слова, Жан Ламбер перехватил за конец, свою тяжелую, дубовую, лакированную трость с серебренным набалдашником, и со всего размаху огрел ею любимого сыночка.

За что, папа?! - завопил тот, никак не ожидавший такого «здрассте». Он никогда в жизни не видел отца в такой ярости. Ему даже не пришло в голову защищаться. Загнав ударами сына в угол, и продолжая бить, месье Жан Ламбер говорил

Ну надо же до чего я дожил! Мой собственный сын назвал меня папой! И десяти лет не прошло! Может еще десять лет подождать, дождусь как ты мать мамой назовешь?!

А как я её называю?

А ты уже не помнишь?! «Старухой!» «Мамашкой!» «Кормилицей!» Как угодно, но только не мама! Что сынок, гордость не позволяет?! Ну конечно, ты же у нас супермен, сверхчеловек! Тебе всё позволено! Избивать! Насиловать! Доводить до самоубийства! Власти захотелось?! Вершителем судеб себя возомнил?! От этого ты наслаждение испытываешь?! Этому я тебя учил?! Я всю жизнь горбатился! В люди выбился! Всё для тебя! Все для тебя! Чтобы мой сын никогда не знал того, что пришлось пережить мне! А ты так мне за это отплатил?! Ну ничего, есть прекрасное лекарство от всякой дури! Называется - АРМИЯ!!!

Тут при очередном ударе трость треснула, а при следующем, сломалась. В комнату прибежала жена, вместе с лакеем и дворецким. На её крики и слёзы Ламбер крикнул - «Заткнись!» Переведя дух, хозяин решительно взялся за телефон.

Алло! Соедините меня с военным комендантом Парижа! Добрый день господин генерал! Как жизнь? Прекрасно! Бьёт ключом! Причем гаечным по голове! Конечно шучу! Сегодня у меня прекрасное настроение! Особенно развеселил мой собственный сын! Недаром говорят: «Маленькие детки — маленькие бедки!» Конечно дети — цветы жизни. Источают такой аромат — занюхаешься! Господин генерал, мой сын жаждет послужить родине. Нет, рядовым солдатом, это через чур. Я слышал, у вас есть курсы, по окончании которых получают звание лейтенантов запаса. Сколько они длятся? Всего год? А какие направления? Пехота, кавалерия, артиллерия, инженерные войска авиация и флот? А где они проходят обучение и практику? Пехота? Пикардия, Бургундия, Прованс? Нет, это нам не подходит! Артиллерия? В Вогёзах? Тоже нет! Кавалерия? Под Парижем? Ну это совсем никуда не годится! Инженерные войска? На линии Мажино? Дальше! Флот? Брест и Тулон? Близко слишком! Авиация? Нормандия, Гасконь, Марокко? О, Марокко! А в Сайгоне или на Мадагаскаре ничего нет? Жаль! Мой сын просто жаждет связать свою судьбу с небом и мечтает полетать над Сахарой! Надо удовлетворять такие горячие, патриотические стремления нашей молодежи. Я рад, что наши мнения полностью совпадают! Конечно, без всяких поблажек. Пойдёт, куда он денется! На гражданке ему делать нечего!

Положив трубку на рычаг, Жан Ламбер сказал.

Сегодня еще можешь переночевать здесь. Но уже завтра утром, чтобы ты был в казарме! Жить будешь, на одно жалованье курсанта. Если тебя выгонят с этих курсов или хоть раз попадешь в полицию, даже за то, что всего лишь перешел дорогу на красный свет, о прежней жизни, можешь забыть! Станешь свободным, как ветер! Жак — крикнул он дворецкому — предупредите всех слуг. Если кто-нибудь в течение года пустит его на порог этого дома, или одолжит ему хоть сантим - будет сразу уволен! Веселье продолжается! Спокойной ночи — сынок!

И он ушел, громко хлопнув дверью. Никто не посмел его ослушаться. Пришлось Виктору одеть форму курсанта. Как ни странно, учиться лётному делу ему понравилось. Преподаватели не знали, как он простился с отцом и сильно его не гоняли. Учителями были прославленные асы первой мировой войны. Устройство самолётов и теория полётов оказались очень интересными, а от самих полётов просто захватывало дух. Видеть проплывающую под тобой землю, необычный угол зрения, ощущать ветер в лицо и многое другое — от всего этого сверкали глаза и захватывало дух.

Теперь Виктор Ламбер был полностью во власти полётов и совершенно не жалел о жизни ночного Парижа. Он стал отличным лётчиком и даже совершил в Алжире почти подвиг. Именно он нашел в пустыне потерпевший аварию самолёт и спас его экипаж. Этот случай попал в газеты, и Виктор вернулся домой почти героем. А вернувшись узнал, что отец, в самом буквальном смысле спас ему жизнь.

Пока он осваивал самолет и летал над Сахарой и Средиземным морем, его прежние дружки, сначала притихли, но, когда шум улёгся, принялись за старое. Однажды в ночном клубе они пьяные пристали к девушке и их не остановило то, что она была с парнем. Уж очень скромно они выглядели, непонятно, как их пустили в этот клуб. Парень оказался не робкого десятка и дал им отпор. Такого с ними еще не было, они почувствовали себя очень оскорбленными и такого стерпеть не могли. Подкараулив влюбленных после представления, стали избивать парня - трое одного. Парень не струсил, выхватил нож, но у них оказался пистолет. Потом всё было, как всегда, адвокаты доказали, что парень сам напал на них, а они оборонялись. Все свидетели изменили свои показания и как девушка не пыталась добиться справедливости, эти подонки только торжествовали. Всё было, как всегда, вот только убитый оказался родом с острова Корсика. А Корсика во Франции — то же самое, что Сицилия в Италии. И там никому не придёт в голову смеяться, получив записку с единственной буквой «V», как этим мерзавцам. Через месяц, в машину в которой ехали эти три мажора и две их компаньонки - шмары, на полном ходу врезался грузовик. Все пятеро погибли в огне, а водителя грузовика так и не нашли. С сыном проблемы решились. Узнав, что стало с его бывшими дружками и увлёкшись самолётами, Виктор взялся за ум и больше проблем не доставлял.

Пошли на лад и дела. В 1936 году за Пиренеями началась гражданская война, и Жан Ламбер, благодаря ей, получил неожиданно для себя самого еще один источник доходов.

Когда стало ясно, что война затягивается, правительство испанской республики решило закупить оружие за границей. Ближе всех была Франция — прекрасно промышленно развитая страна. Сначала всё было хорошо. В парижский государственный банк, была перевезена часть испанского золотого запаса. И вдруг неожиданно, во Франции поднялся вой, что война, это плохо, войну надо поскорее кончать, а если продать в Испанию оружие, то война затянется, в общем, оружие продавать нельзя. При этом французы даже отказались возвращать золото во Испанию — когда у вас война кончится, тогда и вернём. Почему-то раньше французское правительство не было таким любителем гуманизма, а тут вдруг стало. И призвало все остальные правительства последовать её примеру. В Германии и Италии на эти призывы наплевали. Правительство республиканской Испании считалось слишком «красным» и поэтому, когда заходила речь о продаже ей оружия, каждый раз возникали всякие проблемы, а вот её враги получали оружие без помех. Только СССР оказывал ей военную помощь. Лишь с большим скрипом, под давлением собственной общественности, правительство Франции разрешило испанской республике использовать находящееся у неё золото. Но только на покупку того, чем нельзя убить: лекарств, продовольствия, одежды, и в том числе, и обуви.

Жан Ламбер оказался расторопнее многих. Пока другие еще только просчитывали варианты, он успел смотаться в Испанию и заключить большие контракты на поставки больших партий военной обуви. Причем с обеими воюющими сторонами! Пришлось дать взятки кое-кому в родном правительстве и в Испании, и дело пошло. Снова его фабрика со всеми филиалами работала в три смены. Ящики с солдатскими ботинками и офицерским сапогами, целыми поездами убывали и в республиканские Мадрид и Барселону и в фашистские Бургос и Саламанку. В ботинках Жана Ламбера бегали, стреляя друг в друга, и бойцы интербригад и иностранного легиона. Как только из Испании (причем и из Мадрида, и из Бургоса), приходило подтверждение о приёмке очередной партии, месье Ламбер отправлялся с ними в парижский банк и часть золотых слитков переезжала из сейфов, депонированных правительством испанской республики в личные сейфы Жана Ламбера.

Месье Ламбер очень жалел, что война длилась всего два с половиной года и всё золото так и не успело переехать к нему. Конечно же он был не один такой умный, но все же один из первых.

Порадовал отца и сын. Когда стало ясно, что республиканцы проигрывают, он приплыл с верными помощниками на яхте отца в Барселону. Дождавшись, когда республиканцы уже отступили, а фашисты еще не пришли, Виктор и его люди взломали сейфы местного банка. Ни золота, ни валюты они не нашли, но бумажных республиканских денег вывезли 7 грузовиков. Вплоть до последних дней существования испанской республики, некоторые французские банки обменивали её песеты на французские франки. Пусть по очень низкому курсу, но обменивали. Отец похвалил сына и начал подумывать не отойти ли ему отдел, передав управление фабрикой сыну. Сын взялся за ум, выгодно женился, вошел в совет директоров компании и больше не огорчал отца. Всё было хорошо и прекрасно, как вдруг отец получил еще один весёленький сюрприз. На этот раз от дочери.

В 1921 году жена родила ему дочь, которую они назвали Ольгой. Пока Жан Ламбер занимался делами, развлекался и решал разные проблемы, дочь росла только радуя его. С каждым годом она становилась все красивее, хорошо училась, общаясь с ней отец всегда отдыхал душой. Ему доставляло удовольствие играть с ней, слушать её милый лепет, видеть радостный блеск в её глазах, отвечать на её вопросы и ощущать себя могучим и сильным человеком, за руку вводящим её в этот большой и удивительный мир. К её услугам было всё, что она только пожелает: разные вкусности, наряды, украшения, билеты на выступления самых известных артистов, лучшая школа, дорогие репетиторы, конный клуб, отдых на лучших курортах, плавание на отцовской яхте — ничего не жалко. И она отвечала родителям глубокой дочерней любовью. Годы пролетели, как один день и Ольга, казалось еще вчера бывшая милой девочкой, как-то незаметно превратилась в красивую девушку.

Закончив с отличием школу, она получила в подарок право выбрать любое желание. И она попросила разрешить ей съездить на год в Америку. Одной, без сопровождающих. Такого никогда еще не было, родители привыкли, что дочь всегда рядом, а теперь она долго будет вдали от них. Не хотелось её отпускать, но ей уже 18 лет, она смотрела на них с таким ожиданием, что отец все же согласился. Ольга уехала и в доме как-то сразу стало пусто. Еще вчера в доме раздавался её голос, всем было интересно, а теперь наступила тишина. Неизвестно от этого или от чего-то другого, но месье Жан Ламбер вдруг захандрил. Он потерял вкус к жизни. Если раньше процесс зарабатывания денег требовал от него напряжения ума, воли, способностей и результат приносил ему глубокую радость и удовлетворение, у него учащенно билось сердце, сверкали глаза, бурлил адреналин, то теперь деньги текли к нему словно сами собой и не вызывали у него никаких чувств. Конечно, это было хорошо, наконец-то можно было расслабиться и спокойно пользоваться всеми благами жизни, но почему-то теперь эти блага перестали приносить удовлетворение. Перестали радовать осознание своего богатства, курорты, театры, свой замок, плавание на собственной яхте, любовницы. Дни текли за днями и неожиданно на Жана Ламбера навалились всякие болезни. Часто он стал внезапно испытывать боль от самых обычных раньше вещей. Доктора выписали ему много лекарств, диет, упражнений, но это давало лишь временное облегчение. Неужели наступила старость?! Неужели жизни конец?! Только начинаешь понимать, что какая жизнь хорошая штука, а она уже кончается. Служащие фабрики теперь видели его грустным и рассеянным. Он стал делать то, что раньше никогда не приходило ему в голову — читать философские книги и думать о смысле жизни. Жан Ламбер решил задобрить господа бога и занялся благотворительностью: на своём предприятии увеличил всем зарплату, ввёл восьмичасовой рабочий день, пенсии, оплачиваемые отпуска и больничные. Стал перечислять деньги в различные благотворительные фонды, институты и приюты, но всё было напрасно — тоска не проходила. Теперь часто он без цели бродил по улицам, сам не зная куда и зачем. Грустные мысли сами лезли в голову. Всю жизнь он старался, чего-то добивался, куда-то спешил, боясь не успеть, упустить, опоздать — для чего? Денег у него полно, но, что он их с собой на тот свет унесёт? Тогда зачем всё это было? Однажды, отвлёкшись от этих мыслей Ламбер вдруг удивился. Было что-то знакомое в узкой улочке с лестницей, спускающейся вниз, старых домах, звуках шарманки, раздающихся откуда-то из-за домов. Но что именно? Мимо, вверх по тротуару быстро прошел какой-то молодой человек. Жан Ламбер проследил за ним взглядом и увидел, как в окне одного дома, на втором этаже, отодвинулась занавеска, на мгновение на улицу выглянула незнакомая женщина и сразу занавеска задёрнулась. Молодой человек радостно помахал ей рукой и скрылся в дверях этого дома. И тут Жан Ламбер всё понял. Он всё вспомнил! Ведь эта та самая гостиница, в которой он когда-то встречался с мадам Дюмон.

Подумать только, столько лет прошло, а тут ничего не изменилось. У него сразу стало радостно на душе. А жизнь-то продолжается! Всё так же стоит эта гостиница, всё так же ведет к ней эта улица и всё так же какой-нибудь Жан Ламбер спешит к своей мадам Дюмон! С нарастающей радостью месье Ламбер думал: «А жизнь-то продолжается и ничего вы с этим поделать не сможете!» Он не мог ясно ответить себе кто это и что именно не может ничего поделать, но на душе стало невообразимо радостно. Но когда он спустился вниз и оглянулся назад настроение снова испортилось. Что тебе толку, что жизнь продолжается? Гостиница то та же и улица та же, вот только ты уже не тот же! Тогда ты поднимался по ней - молодой и сильный, теперь ты по ней спускаешься — больной и старый! И с этим ты тоже ничего не поделаешь! Как ты, ещё совсем недавно, гордился — Я всё могу, что хочу, то и делаю, для меня нет ничего не возможного! Ну вот захоти стать опять молодым, не испытывать этих болей и недугов! Ты можешь это сделать? И на что тебе тогда твоё богатство?

Выйдя на берег Сены он увидел играющего нищего шарманщинка. Это явно был русский белоэмигрант, и он пел по-французски грустную песню. Жан Ламбер поразился — так эта песня отражала его собственные мысли и настроение.

Вот и кончается этот наш век, вот и кончается это забег.

Кто-то упал и остался лежать, кто-то еще продолжает бежать.

Бью барабаны и трубы гремят, тех кто еще всё болеет за тебя

Вот и кончается этот наш век, вот и кончается этот забег.

А в далёком далеке, мячик плавает в реке

Чижик-пыжик где ты был? На Фонтанке водку пил.

Гуси-гуси — га-га-га. Есть хотите? Да-да-да!

Тише Танечка, не плачь. Мама купит новый мяч.

Равные шансы бегун и беглец. Где же наш финиш, и он же конец?

Что за награда нас ждёт впереди? Кто проиграет и кто победит?

Но никому не дано это знать! И никому никого не догнать!

Равные шансы бегун и беглец! Где же наш финиш, и он же конец?!

А в далёком далеке, мячик плавает в реке.

Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил.

Гуси-гуси — га-га-га! Есть хотите? Да-да-да!

Тише Танечка, не плачь. Мама купит новый мяч.

Вот и кончается этот наш век. И начинается новый забег.

Новые дали кого-то зовут! Новые песни кому-то поют!

Всё это было — и будет не раз! Всё повториться — но только без нас!

Вот и кончается это наш век! И начинается новый забег!

А в далёком далеке, мячик плавает в реке!

Чижик-пыжик — где ты был? На Фонтанке водку пил!

Гуси-гуси — га-га-га! Есть хотите? Да-да-да!

Тише Танечка, не плачь! Мама купит новый мяч!

Вернувшись домой Жан Ламбер слег в постель и уже не вставал. Доктора ничего не понимали. Не помогали никакие лекарства. Через месяц он вызвал нотариуса и составил завещание. В доме стал появляться священник-исповедник. Но тут случилось неожиданное. Всё это время, от дочери регулярно приходили письма с фотографиями. И вот она написала, что возвращается домой. От этого её отцу сразу стало лучше и не смотря на все уговоры, он сам поехал вместе с женой встречать дочь. Если бы он только знал что это будет за встреча.

В порту Гавр ожидали прибытие из Нью-Йорка красавца лайнера «Нормандия».

В зале ожидания, в толпе встречающих стояли господин Ламбер с женой. От понимания, что вот сейчас они увидят любимую дочь, родители испытывали огромную радость. Спиной к ним, за столами сидели таможенники проверяющие паспорта прибывших. Были видны только головы пассажиров ждущих, когда им поставят печати в документы. Наконец у одного из столов появилась Ольга. Увидев родителей, она с радостной улыбкой замахала им рукой. Те радостно замахали ей в ответ. Радость всё нарастала, вот сейчас, сейчас они обнимут любимую дочь, она снова будет рядом с ними и опять в их дом вернётся великое СЧАСТЬЕ! Документы были проверены, и Ольга двинулась вдоль рядов инспекторов к ним. Но когда она, толкая перед собой тележку с чемоданом, прошла последний стол и стала видна вся, стало видно, что она на последнем месяце беременности! Счастливые улыбки месье и мадам Ламбер превратились в какой-то оскал. Ну спасибо тебе доченька за такой подарочек! А Ольга шла к ним радостно улыбаясь, будто ничего не произошло. На дворе стоял 1939 год и отношение к таким сюрпризам было очень …. неодобрительное. Жан Ламбер уже открыл рот чтобы заорать, но тут жена, почти ударив, наступила ему на ногу, до боли вцепилась ему ногтями в руку и прошипела

НЕ ЗДЕСЬ!!! Кругом люди!

Рот отца закрылся. А дочь уже подошла к ним и радостно обнимала их.

Папа! Мама! Как я рада вас видеть!

Чей это ребёнок?

Как чей? Мой!

Жан! Ты обещал!

Ладно, поехали! Дома поговорим!

Сидя в лимузине рядом с шофёром, Жан Ламбер все смотрел в зеркало заднего вида на дочь, щебетавшую рядом с матерью на заднем сиденье. Всю дорогу мать задавала дочери вопросы, не давая ему вставить хоть слово. В Париж они приехали поздним вечером. Как только они вошли в особняк, у встречающих слуг вытянулись лица, а Ольга, как ни в чем не бывало радостно здоровалась с ними. Слуги не знали, как реагировать и в изумлении смотрели на хозяев. Ламбер уже приготовился заорать, но жена опять вцепилась ему в руку и прошипела

УТРОМ! Она твоя дочь! Дай ей хотя бы переночевать под родной крышей! Выгонишь её после! Всего одну ночь! Тебе жалко, что ли?

Проглотив ком в горле, отец только сказал горничной.

Жанетта, проводите молодую госпожу в её комнату!

Пожелав всем спокойной ночи, дочь ушла спать, а родители прошли в кабинет.

Всю ночь, до самого утра, между месье и мадам Ламбер шли бурные дебаты. Уже давно спали даже слуги, а хозяевам было не до сна. Сначала отец хотел выгнать эту опозорившую их потаскуху без гроша в кармане. Ей захотелось взрослой жизни, ну пусть живёт, только на них пусть не рассчитывает. Часами жена взывала к его милосердию

Вспомни как ты её любил, какой она была прелестной малышкой, как тебе было радостно с ней?!

Она сама всё это перечеркнула!

Но ты же сам постоянно твердил о христианском милосердии! Значит оно у тебя есть для кого угодно, но только не для родной дочери!

Она сама сделала это невозможным!

Подумай ….! Вспомни …! Рассуди …!

И так далее, и тому подобное — до самого утра. К рассвету жена всё-таки уломала мужа.

В конце концов она его дочь, кто не совершал ошибок, ребёнок ни в чем не виноват и разве можно допустить, чтобы он рос в нищете? Не обеднеем! Скрепя сердце Жан Ламбер согласился — пока поживём, а там видно будет. Слугам объявили, что мадемуазель остаётся здесь и если кто-то скажет об этом хоть слово, будет сразу уволен. Не подозревающая какие тучи этой ночью, были над её головой Ольга, утром вышла к родителям и всё пошло как прежнему. Снова в доме звучал её звонкий голос, она рассказывала о своей поездке, объясняя, что есть что на фотографиях. Ольга не говорила, а другие не спрашивали только об одном — о беременности. Ламбер неожиданно понял, а ведь все его болезни куда-то подевались, словно их и не было. Ясно, куда там болеть, когда тут такое творится.

Пришло время вести Ольгу в роддом. Родители всё не могли успокоится, но вот им позвонили, что всё в порядке и через несколько дней они могут забрать дочь и ребенка домой. Теперь сам Жан Ламбер испытывал огромную радость! Он стал дедом! Они с женой еще не видели ребёнка, а уже расписали все его будущее на годы вперёд. При этом с таким же жаром, как в ночь приезда дочери домой. Они спорили до хрипоты и о том, чтобы выгнать дочь речь уже не шла. Приехав в родильный дом, они узнали, что там введено одно нововведение. Установлено большое окно и желающим можно показать через стекло их детей и внуков. В нетерпении счастливые дед и бабка назвали в регистратуре к кому они приехали, получили табличку с номером и поспешили к окну. Перед стеклом толпилось множество родственников, а с другой стороны, было много детских кроваток. Медсестра, глядя на номера табличек в руках, показывала младенцев из кроваток с такими же номерами. Наконец подошла очередь Ламберов. Со счастливыми улыбками, они в нетерпении ожидали — ну вот сейчас, сейчас они увидят своего внука или внучку. Увидев их номер, медсестра подошла к одной из кроваток и показала им …. НЕГРИТЁНКА! Счастливые улыбки месье и мадам Ламбер превратились в какой-то оскал. Совсем как тогда в порту. Мало того, что дочь нагуляла, так теперь еще и ЭТО?!

Видя их лица, медсестра пригляделась и сделала жест — Ох извините, и показала им на табличку. Оказывается, они держали её перевёрнутой. Медсестра положила негритёнка в кроватку и показала им другого, белого младенца. У деда с бабкой одновременно сделался вид, будто они только что сбросили с плеч тяжелый груз. Больше они не улыбались.

Забрав дочь и внучку домой супруги Ламбер зажили хлопотной, но радостной жизнью. Дедушка и бабушка постоянно находились у кроватки, иногда даже не подпуская дочь к ребёнку. Ещё уронит! Ещё простудит! Кто так кормит?! Кто так пеленает?! Теперь Жан Ламбер с женой были счастливы, что их дочь съездила в Америку. Глядя на малышку, месье Ламберу иногда казалось будто время повернулось вспять, в кроватке лежит крохотная Ольга и впереди ждут те счастливые моменты, когда росла дочь. Однажды в их особняке появился доктор, дед и бабушка бросились к нему.

Доктор, ну где же вы были? Наша малышка недавно кашлянула, а вчера хныкала!

Простите месье Ламбер, но я приехал не к малышке, а к вам.

Ко мне?! А зачем?

Но ведь пришел срок очередного осмотра, и я ….

С величайшим изумлением месье Ламбер вспомнил — действительно, врач прав, так все и было. Но ведь это было ещё ДО того, как … Внимательно хозяин особняка прислушался к своему внутреннему состоянию и с удивлением понял, что у него уже давно ничего не болит. Странно, но это так! Врач удивился, на всякий случай пописали ему некоторые лекарства, но констатировал общее улучшение здоровья.

Служащие фабрики, привыкшие видеть хозяина грустным и больным, были очень удивлены, когда однажды он вошел в контору бодрым и весёлым. Усевшись за свой рабочий стол, он спросил.

Господа, как идут дела? Какая почта?

Общество миссионеров Сенегала, просит вас пожертвовать 30000 франков, для обращения негров в христианство.

Отказать!

Университет Поля Сабатье в Тулузе, сообщает, что ежегодная субсидия в 50000 франков, которую вы им выплачиваете, просрочена.

Напишите, что я её отменил.

Научное общество по исследованию устриц Средиземного моря просит перечислить им 20000 франков на спирт для препаратов.

Выкиньте это.

Общество организации здоровых развлечений для молодёжи просит 10000 для устройства бассейнов.

Пусть обратятся в похоронное бюро. И вообще, отменить всю благотворительность. Сейчас мне дорог каждый франк. Каков мой капитал на сегодня?

Если учесть ваше личное состояние, деньги, вложенные в оборот, акции и ценные бумаги то это примерно 370 миллионов франков. Но эти цифры требуют уточнения.

Видели бы вы мою внучку! Красавица! Сейчас у неё есть 37 сотен миллионов, а будут сотни миллионов, уж я об этом позабочусь! Ах господа, как прекрасна жизнь, когда есть для кого жить и кому оставить нажитое!

И месье Ламбер счастливо рассмеялся. Больше он не мучился смыслом жизни. Конечно, он соблюдал предписания врачей и ему пришлось отказаться от кое-каких привычек, но жизнь снова засверкала всеми красками. Как же хорошо жить, когда есть для кого.

Через два месяца дворецкий доложил, что какой-то молодой господин из Америки, просит принять его. В кабинет вошел высокий, воспитанный, хорошо одетый и уверенный в себе человек. Пока узнавали о цели его визита, вбежала Ольга и счастливо смеясь бросилась ему в объятия. Оказалось, что пожаловал папаша младенца. Сначала Жан Ламбер хотел спустить его с лестницы, но дочь буквально повисла на нём и к нему было невозможно подойти. Отец только смог сказать

Я считал, что сначала женятся, а потом всё остальное. У вас в Америке что, всё наоборот?

За обедом выяснилось, что этот парень дальний родственник Рокфеллеров, занимает важный пост в компании «Стандарт Ойл» и карьера ему обеспеченна. Было видно, что дочь вся светится от счастья, да и он не отходит от неё. Родители испытали странное чувство: с одной стороны они видели, как счастлива их дочь, что их внучку теперь никто не назовёт незаконнорожденной и парень явно любит их, с другой, они уже решили, как будут жить, были счастливы от того, что их дочь и внучка будут всё время рядом с ними, а теперь ничего этого не будет?

Скоро из Америки приехали родители зятя. Вот ту-то господин Ламбер и понял что наступил момент, о котором он старался не думать, все время гнал мысли об этом от себя. Любимые дочь и внучка скоро уедут от него далеко-далеко. Поняв его состояние жена отвела его в сторону и негромко сказала.

Ну улыбнись, что ты как на похоронах?

Как подумаю что он увезет их и ...

Не вечно же она будет маленькой девочкой.

А как мы будем жить без наших красавиц?

Не на луну же они улетают. Будем навещать их, а они нас.

Скоро сыграли роскошную свадьбу и настал момент, когда пришлось провожать молодых. Глядя на дочь и зятя, машущих руками с палубы отплывающего лайнера «Иль-де-Франс»

и стоявшую рядом с ними служанку, с внучкой на руках, супруги Ламбер грустили, но не много, ибо уже на годы вперёд были запланированы встречи и поездки в гости. И тут Жан Ламбер, словно озарился изнутри каким-то ярким, внутренним светом. Словно внутри него зажегся и запылал, источник яркого, неугасимого света. Он внезапно понял одну мысль — нечего грустить о прошедшей молодости, если останется твоё продолжение. Бессмертия нет, но он и не нужно! Ведь наверняка уже когда-то по земле ходили люди с такими лицами, с такими же фигурами, с такими же характерами, как здесь и сейчас. Кто-то 100, кто-то 200, кто-то 1000 лет назад, но жили обязательно. И обязательно будут жить в будущем! Внешность и внутренние качества зависят … это словно бросить на стол два кубика для игры в кости или нарды, смотря какая комбинация точек выпадет. А если кубиков не 2, а 222? И это не кубики, а много — много — многогранники, почти шарики? Конечно мы родимся снова, если наши потомки не умрут бездетными! Но это уже от нас не зависит. Как же жаль тех женщин, что из-за карьеры отказываются от возможности иметь СВОИХ детей?! У них есть слава, почет, власть, а умрут они в домах престарелых одинокими, никому не нужными старухами! Сами лишают себя продолжения! Как они могут с собою так поступать? А Я!!! Я конечно уйду, но я и останусь. Я буду жить в своей внучке и в её детях, внуках и правнуках. И в их потомках, и когда-нибудь я снова рожусь на этот свет. Конечно, я не буду знать, что со мной было в этой жизни, но мне это и не нужно. Человек родивший своё продолжение — БЕССМЕРТЕН!!! Впереди меня ждёт огромное, великое СЧАСТЬЕ!!!

Лимузин Ламберов отъехал от здания морского вокзала и никому не пришло в голову поглядеть назад, на большое табло, показывающее время и дату. Там были цифры 14.37. 31.08.39 года.

Глава 2

Узнав о том, что Германия напала на Польшу, Жан Ламбер не испытал никакой тревоги. Он был уверен, что вторая мировая война будет такой же, как и первая. Снова на него посыпались государственные заказы, снова его фабрики заработали в три смены. Все, кого он считал лучше него разбирающимися в обстановке, уверяли его в неприступности «линии Мажино», в неминуемой победе. Газеты выходили со статьями: «Боши топчутся у границ Франции!» «Военные подсчитали, что, так воюя, немцы сумеют преодолеть «линию Мажино» за 834 года и 7 месяцев!» Но в душе росло беспокойство. Он буквально шкурой ощущал неотвратимое приближение чего-то огромного и страшного. И это чувствовал не только он. Из Парижа в провинцию, одна за другой потянулись машины богатых владельцев. Везли аккуратно уложенные чемоданы, домашний скарб, кошек и собак, даже рыбок в аквариумах. Теперь собственная столица страшила многих французов. Все решили, что именно её и будут бомбить. Сразу вспомнили о своих двоюродных и троюродных дядюшках и тётушках, живших в провинции, о которых не вспоминали десятилетиями. К Жану Ламберу посыпались предложения за любые деньги снять его замок для жилья. Местные жители относились к приезжим враждебно, как к чужакам. Хотя те платили за жильё и продукты гораздо больше обычного, у крестьян были свои, давние клиенты. Все считали, что война долго не продлится, а раз так, то и незачем менять привычных покупателей на новых. Прежде всего жители провинций ценили покой, хотели, чтобы всё оставалось как раньше, а парижане нарушили привычную обстановку. Им не хватало кафе, кино, театров, консьержек и многого другого из жизни столицы.

Ездить было некуда и незачем. Приезжие скучали без развлечений, светских приёмов, универмагов, где парижанки могли проводить целые дни, перебирая платья, ткани и безделушки. Всё течение жизни нарушилось. А ради чего? Ведь война, по существу, так и не началась! Война называлась «странной». На фронте стояла тишина. Войска сидели на своих позициях и даже не пытались наступать. Никто не понимал почему война началась и почему, если это всё же случилось, она не ведётся по настоящему? Почему войска на фронте занимаются чем угодно но только не войной?

Постепенно видя, что война действительно «странная», беженцы вернулись в Париж. Внешне жизнь там изменилась мало. По ночам действовало затемнение, но из всех окон выходящие на улицы по ночам пробивались тоненькие полоски света. А окна во внутренних дворах вообще не занавешивали. Светомаскировка применялась только для того, чтобы не платить штрафы. Власти велели очистить чердаки от пожароопасного хлама и иметь наготове вёдра с песком. Ни один чердак очищен не был. Вёдра с песком правда появились, но польза от них была только в том, что в них гадили кошки и собаки. На бирже пополз вверх курс доллара к французскому франку. Всё больше людей не верило в победу над врагом и готовилось сбежать из этой страны за океан. А в Америке франки никому не нужны, там нужны доллары.

Сын Виктор уже имел звание капитана французских ВВС и отец устроил его служить в подальше от фронта, в эскадрилью связных самолётов.

Регулярно он теперь летал между Парижем и штабом объединённых сил союзников в Брюсселе. И он рассказал, что в Бельгии нет такого спроса на доллары, как во Франции. Почему — непонятно, но факт есть факт. А курс французских франков к бельгийским остался почти неизменным. Отец с сыном придумали такую комбинацию. В Париже французские франки меняли на бельгийские. Виктор на самолёте, вместе со служебными конвертами вывозит их в Бельгию. Там меняет их на доллары. Обратным рейсом вывозит доллары в Париж и меняет их на французские франки. Потом всё повторяется. С каждым разом в Париже за доллары давали всё больше франков. Доходы всё росли. Через швейцарский международный банк, имеющий филиалы во всех крупных городах мира, деньги переправлялись в США, на счет дочери. Вроде бы всё было хорошо, но после падения Дании и Норвегии, в Париже запахло паникой. 17 мая 1940 года Жан Ламбер позвонил по делам своему компаньону в Брюссель. Ему ответили по-немецки. Все знакомые, которых Ламбер считал признанными авторитетами, утверждали, что немцы, устремившись к морю южнее Бельгии растянули свои войска и подставились под удар мощных французских армий, что они сами влезли в ловушку, что храбрая французская армия вот-вот ударит из глубины Франции по зарвавшемуся врагу. И вот тогда наступит окончательная победа. Так говорили все министры, политики, газетчики, военные, которых он знал и уважал. И почему-то никто из них теперь даже не вспоминал о неприступной "линии Мажино", считавшейся до войны панацеей от всех бед.

Наконец в один из дней сын принёс из штаба известие — СВЕРШИЛОСЬ. Французское наступление началось. Месье Ламбер почти не отходил от радиоприёмника, но известия о разгроме «современных гуннов» всё не было! Радио и газеты захлёбываясь от восторга сообщали о героизме «наследников Аустерлица и Вердена», что все горят страстным желанием: защитить …, совершить …, не опозорить … и т. д, и т. п. Но почему-то ни первый, ни второй, ни двадцать второй день этого решительного наступления, победы так и не принесли. Сначала радио сообщало о решительных наступательных боях. Потом эти бои вдруг стали оборонительными. Потом упорными оборонительными. Потом появились известия о отступлении для «сбора сил для решающего удара». А берлинское радио продолжало трубить о новых победах, о огромных трофеях, о новых взятых французских городах. Отмечая на карте итоги этих сообщений, Жан Ламбер помнил, как годами его уверяли, что боятся нечего, что Францию защитит неприступная «линия Мажино». И где теперь эта линия? Почему о ней и не вспоминают? Беспокойство всё росло. Господин Ламбер всегда действовал по никогда не подводившему его правилу — надейся на лучшее, но всегда будь готов к худшему. Все свои деньги он перевёл из французских банков в швейцарские, а ранним утром 30 мая из Парижа выехал целый караван грузовиков, везущий всё ценное из парижского особняка Ламбера в марсельский. Впереди ехал роскошный личный лимузин самого хозяина, где ехал сам месье Ламбер с женой.

Доехав до Марселя и устроив там жену, господин Ламбер поехал обратно. Чем дальше, тем больше людей и машин, попадалось ему навстречу. Доехав до Луары, он узнал, что Париж объявлен «открытым городом» и сдан врагу без боя! Что в его городе и в его доме уже хозяйничают враги! Сначала Жан Ламбер этому не поверил! Он был уверен, что враг никогда не будет гулять по столице его родины, скорее наступит конец света! Но это произошло, а конца света не видать! Рушилось всё с чем он жил, без чего не мог представить своего существования. Но тут же все мысли вытеснила одна — Виктор! Где он? Что с ним? Он же в этом пекле, в этой мясорубке! Если всё летит ко всем чертям, он погибнет! Как его спасти?! Узнав, что правительство Франции, со всеми министерствами и штабами, переехало в Бордо, Ламбер приказал шоферу ехать туда.

Сначала навстречу попадались отдельные машины, потом группы машин и наконец целые вереницы, мчащиеся из Парижа. Затем появились велосипедисты, пешеходы, телеги похожие на лавки старьевщиков. Теперь дороги, ведущие на юг, были заполнены до отказа. На одном из перекрёстков лимузин Ламбера вынужденно остановился. Дорога была похожа на центральную парижскую улицу в час пик. Лошади тянули телеги, на которых как стога сена были навалены целые горы домашнего скарба. Дети и старики зажаты между вещами, шкафами, чемоданами, столами, стульями, комодами, настенными зеркалами, узлами, кроватями, клетками с домашней птицей и всякой другой всячиной. Сзади к телегам были привязаны козы и коровы. Ехали грузовики с до отказа набитыми кузовами. Женщина катила строительную тачку в которой сидели два малыша. Мужчина толкал впереди себя детскую коляску заполненную вещами. Попалось несколько шикарных открытых лимузинов, в них сидели дамы с роскошными украшениями, но их машины тащили коровы. Ехали забитые до отказа городские автобусы с так и не снятыми номерами маршрутов. Было странно видеть на них таблички типа «Пер-Лашез — Елисейские поля». Далековато их занесло от елисейских полей. Неслись нанятые в складчину за огромные деньги, парижские такси со свёрнутыми счётчиками. На грузовиках восседали санитарки в белых халатах, валялись мешки и чемоданы, на которых кое как устроились работницы, модистки, молоденькие продавщицы, даже здесь пытающиеся что-то петь. Проезжали огромные красные пожарные автомобили с лестницами, насосами, брандспойтами, вокруг которых сидели пожарные в сверкающих медных касках. Требуя освободить им дорогу, машины тревожно гудели, словно мчались на пожар. Изредка мелькали катафалки. Зловещие, с чёрными балдахинами и серебренными шарами. На месте гроба, на чемоданах сидели пытающиеся улыбаться, сознававшие нелепость своего положения, люди. Однако улыбки получались виноватыми, жалкими и вымученными. На некоторых катафалках были гробы, вокруг которых сидели родственники покойного в трауре. Вероятно ехали на кладбище, поддались панике, влились в общий поток и теперь везли покойника неизвестно куда. Словно бегемоты, вдруг пустившиеся в пляс, катили городские машины-мусоровозы. Между ними мелькали велосипедисты, повесившие на руль мешки и рюкзаки. Постепенно беженцы из Парижа смешались с беженцами из северных департаментов. В их поток вливались жители расположенных по пути городков и деревень. Тысячи автомобилей из-за поломок и от того, что кончился бензин были просто брошены. Едущие следом снимали с них всё, что можно: оставшийся багаж, фары, колёса, стёкла, аккумуляторы, динамо, иногда даже моторы целиком. Сливали остатки бензина, причём просто простреливали бензобак, подставляли вёдра, а затем сталкивали разгромленную машину с дороги и продолжали свой путь.

Среди беженцев было и много военных машин, часто с прицепленными орудиями. Шли на юг солдаты, многие без оружия, но и вооруженные выглядели немногим лучше. Штатские издевались над собственной армией. Часто слышалось

Эй, защитнички! Куда так торопитесь, так что гражданских обогнали? Враг немножко в другой стороне!

А ты куда несёшься?! Мы хоть военную форму одели! Мы хоть что-то сделали, а что сделал ты?!

Да пошли вы все на ….!

(Дальше обе стороны переходили на местный непереводимый диалект с употреблением очень специфических выражений). Из многих окон уже вывешивались белые флаги, хотя немцы были ещё далеко. Жан Ламбер своими глазами видел, как возле одной деревни, на перекрёстке двух дорог примерно 30 смертельно уставших солдат в потрёпанной и пыльной форме, под командованием молоденького лейтенанта, решив драться с врагом, стали рыть окопы, установили два пулемёта и одно орудие. Вдруг на них набросилась целая толпа разъярённых местных жителей. Их рожи были перекошены ненавистью и злобой. Если убрать нецензурную брань, то смысл их речей был такой.

Вы чего сюда припёрлись герои хреновы?! Раньше надо было геройствовать, в другом месте, подальше отсюда! Из-за вашего геройства у нас порушат дома, вылетят стёкла, от испуга перестанут доиться коровы и вообще геройствуйте в другом месте! А не то мы вас сами прикончим, раньше немцев!

Лейтенант устало махнул рукой, и солдаты поплелись дальше на юг. Их командир с горечью сказал напоследок.

Если вы и есть французский народ, то всерьёз подумаешь стоит ли защищать ТАКОЙ народ!

Ответом ему был новый взрыв брани. На обочинах дорог и рядом с ними валялись кузова обгорелых, разбитых автомобилей, повреждённые машины, тачки, велосипеды, детские коляски, погнутые, поломанные, разбитые на куски. Всё это было буквально засыпано тысячами пустых консервных банок и слоями разорванной бумаги. В попутных деревнях даже незрелые ягоды с кустов были съедены.

Происходило это всегда так. Сначала показывались редкие измученные люди, умолявшие дать им поесть и попить. Они никогда не заходили внутрь, даже если их приглашали, а спешили дальше, словно за ними гналась сама смерть. Сначала местные жители не понимали почему, но скоро вдали будто появлялось огромное облако. Постепенно оно приближалось и становились видны отдельные люди. Их были сотни и тысячи, и все хотели есть, пить, отдохнуть. Всем помочь было невозможно, слов о том, что больше ничего нет пришлые не понимали и постепенно все двери и ставни оказывались на запоре. Снаружи звучали плач, стоны, мольбы, крики, проклятия, в двери и окна колотили так, что казалось развалятся дома. Когда на следующий день хозяева осмеливались выглянуть наружу, их взорам представлялась страшная картина - в их дворах казалась побывала стая голодной саранчи. Огороды вытоптаны и перекопаны с деревьев сорваны все плоды, даже незрелые, даже ветки были обломаны. Всё изгажено, изломано, завалено всяким хламом. То тут, то там слышались проклятья хозяев, пока вдали не появлялась новая толпа беженцев. Нигде было невозможно найти ни еды, ни бензина. К счастью, на дороге попалась сломавшаяся армейская легковая машина. В ней были важные штабные офицеры, ехавшие в Бордо. Жан Ламбер согласился доставить их к месту назначения, а они обеспечили его бензином из армейских складов.

В Бордо творилось вавилонское столпотворение. Улицы были забиты машинами, все гостиницы переполнены. Во многих уже разместились разные учреждения, беспрестанно сновали туда-сюда люди, звонили телефоны, трещали печатные машинки. Все постоянно что-то говорили, чего-то требовали, куда-то спешили и никто ни черта не знал. Жану Ламберу пришлось потратить целый день, чтобы узнать, где находится штаб ВВС. Его всё время посылали в разные места, пока наконец сказали, что связь с частью сына (как и со всеми остальными) потеряна. Пока её восстановят наверняка пройдет несколько дней, вот тогда и приходите, а пока не мешайте — видите какой тут сумасшедший дом. Жан Ламбер в самых неожиданных местах встречал своих знакомых по Парижу. Его соседями за столом оказывались министры, политики, известные киноартистки и прочие сливки высшего света и полусвета. Они всегда были таким гордыми, холеными, важными рассуждающими о судьбах мира, а сейчас напоминали растрёпанных, кудахтавших кур, согнанных со своего насеста. На всех лицах ясно читалось растерянность. Ещё бы! Всю их жизнь газеты убеждали их, что Франция самая прекрасная страна, что во всём мире её любят и всегда придут помощь. И вот случилась беда и никто на помощь не пришел! То и дело слышались голоса.

Во всём виноват «Народный фронт» ...

Я всегда говорил Блюму …

Вы представляете! В армии немцев есть даже гунны! От них пострадало столько девушек.

Странно было слышать последние фразы от древней старухи. Уж ей-то так страдать от немцев не придётся. Пытаясь найти ночлег, Жан Ламбер в каждом отеле видел одно и то же. Перед стойкой портье бушевала озлобленная толпа, а он, уже наверное в миллионный раз, повторял как попугай.

Господа! Я вам уже столько раз говорил — мест нет!

Безобразие! Я граф де Валадье и ….

Я знаком с самим министром Бофором ...

Я член клуба ….

Я герцогиня де Кастье и родственница …

Да хоть дева Мария! Мест нет!!!

Поняв, что многим этим важным господам придётся ночевать в их машинах, Жан Ламбер вспомнил, что один из филиалов его фабрики находится в 37 километрах отсюда. Туда он и поехал. Текли дни за днями, и он вдруг почему-то успокоился, к нему пришла уверенность, что с сыном всё будет в порядке. Он сам не мог понять почему, но это было так. На всё происходящее вокруг он смотрел будто со стороны, словно его ничего не касалось. Все были нервными, куда-то спешащими, чего-то тревожно ожидающими, а он словно смотрел спектакль на сцене под открытым небом. Из-за его хорошего английского языка, американского костюма и от того, что он выделялся из общего окружения, многие принимали его за американца. Однажды Жан Ламбер сидел на скамейке в парке. В его павильоне заседало всё правительство Франции. Лучшего места для этого не нашлось. Перед зданием бурлила толпа журналистов. Рядом оказался человек, удивительно похожий на актёра Кларка Гейбла. Он сел рядом и между ними произошел разговор по-английски.

Мы наблюдаем исторический момент! Потом расскажите своим детям и внукам, что видели своими глазами, как вся Франция полетела к чертям собачьим.

А почему вы в этом так уверены?

Знаете, что там происходит? Все понимают, что война проиграна, но их премьер Рейно всё ломается, как девственница перед брачной ночью. Раньше надо было думать! Вот остальные и требуют, чтобы он свалил в туман и передал власть старому маразматику Петену.

Хорошо, что моя дочь живёт в Кливленде!

Глядя на этот бедлам, в который раз понимаешь, как же нам с вами повезло. Мы живём в великой стране, и вся эта бредятина нас не касается. В Европе будут убивать, жечь, взрывать, а на Америку не упадёт ни одна бомба. Заводы будут работать на полную мощность, хозяева загребут миллионы и смогут подкинуть сотню-другую долларов своим работягам. Все заработают и можно будет сбросить избыток дурной энергии - жажду острых ощущений, у разных дураков. Вот увидите, после этой войны Америка будет ГЛАВНОЙ мировой державой. Возвращайтесь скорее в Кливленд! Сейчас лучше отдыхать во Флориде, чем на Ривьере.

Этот случилось 16 июня, а 22 все узнали, что Франция капитулировала.

Спало нервное напряжение, все по разному реагировали на это. Самое поразительное было то, что многие французы встретили это известие с радостью. Именно с радостью! Повсюду слышались такие разговоры

Вы слышали? Маршал объявил о капитуляции!

Наконец-то! Теперь конец этой несносной жизни. Слава богу, теперь можно возвращаться. Мы чуть было не пропустили открытие нового сезона. Скоро снова будем в Париже!

С кем?! С немцами?!

Ну и что? Привыкнем.

Привыкайте без нас! А мы уезжаем!

Но куда?

Для начала в Марсель, а потом на первый же пароход идущий куда угодно, лишь бы отсюда подальше!

Узнав, что правительство переезжает в курортный городок Виши и пока оно не обживётся на новом месте узнать о сыне ничего не удастся, Жан Ламбер решил вернуться к жене. Всю обратную дорогу его не оставляли тяжелые мысли. Вот и всё! Его родины больше нет! Он всегда считал, что если не станет Франции, то случиться глобальная катастрофа, всемирный хаос, конец света, а ничего этого не произошло. Вокруг те же дороги, те же дома, те же деревья, те же люди. Исчезла целая страна, а вокруг ничего не изменилось, НИЧЕГО. Вспомнился увиденный в молодости боксёрский поединок, когда один боксер просто лёг на ринг, хотя вполне мог драться. Неужели вся Франция стала таким, как тот боксёр? Должно же быть хотя бы чувство собственника — это МОЁ! Никому не отдам! Буду это защищать, буду за это драться! А мы ведь почти не дрались! Мы же победили в прошлой войне, у нас была мощная армия, КУДА ВСЁ ЭТО ДЕЛОСЬ? У нас что - танки и пушки хуже, у нас что - патронов и снарядов меньше?

У нас же была такая мощная армия и где она теперь?!

Это всё равно что добровольно отдать свою жену другому мужчине - насильнику! Какой муж на такое пойдёт? А здесь отдали не жену, а целую страну! Что с нами случилось за 20 лет? Как можно не сопротивляясь отдать столицу врагу? Что значит «открытый город»? Для кого открытый? Для первого встречного? Заходи кто хочешь, делай со мной что хочешь? Так поступает только шлюха! А Париж все-таки мужского рода. Мужчина любому без сопротивления позволяющий делать с собой всё что угодно — это даже не шлюха, это ТАКОЕ …. чему даже названия не подберешь!

На обратном пути, в одном из небольших городков Жан Ламбер столкнулся с немцами. Улицы были безлюдны, только завалены разным мусором. Над ратушей свисала грязная, серая простыня. Господин Ламбер потом сам не мог понять, что же заставило его остановиться и поглядеть именно в ту сторону. Над пустой, разбитой машинами и повозками беженцев дорогой появилось пока ещё маленькое облако дыма и пыли. Это облако быстро приближалось, стало ясно что это не ветер его гонит. Слышался грохот моторов. Скоро стало видно, что это стремительно приближающийся отряд мотоциклов с колясками. Жан Ламбер крикнул шофёру: «Сдавай назад!» Пятясь задним ходом лимузин протаранил чей-то забор и остановился, уткнувшись багажником в стену дома. Через минуту мимо с ужасающим грохотом пронеслись немецкие мотоциклы. Все они были покрыты дорожной пылью и все были одинакового серо-зелёного цвета: солдаты, машины, пулемёты на колясках.

На городской площади они разделились, разъехались по улицам города. Весь город наполнило моторное стрекотание. Мотоциклисты, водя из стороны в сторону стволами пулемётов, проезжали из конца в конец каждую улицу, заезжали во все переулки и тупики, а затем возвращались обратно.

Город замер. Никто не осмеливался показаться на улице. На многих дверных ручках висели белые тряпки. Из многих окон, со многих балконов свисали белые наволочки и пододеяльники. Иногда в окнах, из-за опущенных занавесок мелькали перекошенные страхом лица жителей. Мотоциклы поехали дальше, а один из них развернулся и поехал обратно. Скоро появились машины с пулемётами в кузовах, броневики, грузовики. На скамьях сидели солдаты застывшие как истуканы. Весь их вид, запылённый серо-зелёный цвет, большие очки под касками, равнодушные взгляды делали их похожими не на людей, а на каких-то инопланетян прилетевших завоёвывать землю.

Весь их вид говорил, что все попавшиеся им на глаза люди, для них букашки. Равнодушно, даже без злобы, раздавят словно червяка и поедут дальше, и никто им помешать не сможет. У ратуши остановилось несколько легковых машин. Из них на площадь вылезли немецкие офицеры.

Все они держались прямо, как-то деревянно, словно большие заводные солдатики. Из ратуши солдаты вытащили трясущегося от страха мэра. Тот пытался держаться с достоинством, но у него всё равно тряслись ноги и руки. Офицеры молча глядели на него с интересом, будто рассматривали редкое насекомое за витриной зоологического музея. Наконец старший из них сказал.

Через полчаса нам нужно триста коек. У нас много уставших солдат.

Он даже не сказал «раненых», немцы просто устали кататься по Франции. Буквально в считанные минуты они заполнили весь город. Они были повсюду. Проломив задний забор, лимузин Жана Ламбера оказался в маленьком переулке. Машина выехала из города, и никто из немцев даже не обратил на неё внимания.

Километр за километром оставались позади. Жан Ламбер видел чёткие ряды немецких танков, грузовиков, артиллерийских тягачей с прицепленными орудиями, раскинувшихся солдатских палаток. Везде и всюду сновали немцы и было видно, что они здесь уже настоящие хозяева.

А рядом были буквально горы сваленных как мусор французских винтовок и пулемётов. Даже трофейные французские орудия и военные машины выглядели какими-то жалким, годящимися только на металлолом. В одной из знакомых по дороге в Бордо деревень господин Ламбер приказал остановиться, надо было добыть бензина и еды. Горючим его снабдили немцы. Немецкий часовой просто махнул рукой на штабель ярко окрашенных бочек и потерял к Ламберу всякий интерес. Еду продали местные жители, причём заломили такую цену, что господин Ламбер только присвистнул.

Жители деревни занимались своими делами словно ничего необычного и не произошло: работали на полях, огородах, доили коров. Они рассказали, что при приближении немцев бежал в леса и вот только теперь вернулись. Многие нашли свои дома разграбленными. О беженцах говорили с ненавистью, словно они, а не немцы были врагами. Но постепенно многое из пропавшего стало находиться у ….соседей, вернувшихся раньше. Французские крестьяне — большие дипломаты. Ссорится с соседями не хотелось — им ещё жить рядом. Они просто приходили якобы в гости и заглядывали во все углы, даже в сараи и хлевы. Увидев своё, они и виду не подавали, но соседи сами всё понимали и с невинным видом говорили: «Представляете, мы вернулись, а это тут лежит. Даже не знаем чьё оно». И хозяева делали вид, что верят этому и благодарили дорогих соседей за то, что сохранили их имущество от немцев. А после взаимного обмена любезностями, вернувшись домой вспоминали соседей отборной матерной бранью.

Немецкие офицеры охотились в окрестных лесах с пулемётами. Солдатам было лень ловить рыбу удочками, и они опустошали пруды динамитом, а потом вычерпывали рыбу сетями. При этом вытаскивали из воды множество французских винтовок, патронов, гранат и пулемётов. Французы ходили по улицам своих городов как-то боязливо, бочком, не глядя на немцев, стараясь сделаться как можно незаметнее.

Наконец началась территория куда немцы не дошли. Все дороги были забиты растерянными, сорванными с привычных мест, людьми.

Поезда ехали на юг переполненными: мужчины с незнакомыми женщинами, ученые с преступниками, солдаты с монахинями. Солдаты ехали с оружием, но никому уже не приходило в голову стрелять в немцев. Они ехали по приказам уже не существующего командования, но это была хоть какая-то определённость. На них смотрели даже с ненавистью. Когда они, измученные и голодные просили поесть, им подавали как нищим. Теперь, как в средневековье, каждый городок устанавливал свои собственные, всё время меняющиеся, правила. Их власти хозяйничали, как хотели. Озверевшие чиновники и полицейские, словно живодёры, рыскали по улицам, выискивая «подозрительных личностей». Их тащили в городские тюрьмы или отправляли в лагеря, если они не вносили вовремя выкупа или не находился ушлый адвокат, делившийся своим непомерно огромным гонораром с этими живодёрами. Любой человек, даже с самыми безупречными документами в любую минуту мог оказаться в тюрьме. За косой взгляд, за иностранный акцент, за плохое настроение проверяющих документы, за понравившийся перстень на пальце или за красивую жену или дочь. В одном таком городке, в кафе, Жан Ламбер стал свидетелем такой сцены. Внезапно в зал ворвались чиновники и полицейские. У них на рожах было буквально написано упоение властью и жажда наживы. Так в дома врываются грабители. Причем они были все так пьяны, что даже не заметили, как один из тех, у кого уже проверили документы, передал под столом своё удостоверение личности другому. Зато заметили очень красивую еврейскую девушку, придрались к её документам и вывели прочь, несмотря на мольбы и рыдания её родителей, маленьких сестёр и братьев. Как только девушку увели, кто-то в зале спросил, чтобы с ней было если бы кто-нибудь заявил, то вот сейчас, сию минуту жениться на ней? За одним из столов разгорелся такой страстный спор, кому на ней жениться, что дело едва не дошло до драки.

Жан Ламбер подумал — что же вы не были такими страстными когда девушку уводили? Давайте после драки помашем кулаками — так что ли? Выйдя из кафе, он увидел, как родственники девушки умоляют блюстителей порядка, но уводивший девушку был уже далеко. Месье Ламбер не мог объяснить даже самому себе, что именно заставило его так поступить. Выезжая из города, его машина догнала этого полицейского со своей жертвой. Проезжая мимо, Жан Ламбер увидел дикую тоску в глазах девушки, ухмыляющуюся рожу конвоира, равнодушных прохожих. Неожиданно ему в голову пришла мыль — ну вот еще один «открытый город» остался позади. И тут вдруг его охватила ярость. Да сколько же это будет продолжаться?! Французские мужчины смелые только против своих женщин, а не перед врагом? Все его накопившиеся мысли, нервное напряжение вызвали взрыв дикой злобы. Он приказал остановиться, вылез из машины и пошел навстречу полицейскому. Приблизившись вплотную, неожиданно ударил его тростью с тяжелым набалдашником по голове. Раз, другой, третий, видимо тот был пьян и свалился. Пока он пытался прийти в себя, месье Ламбер, на глазах у изумлённых прохожих, схватил ошеломлённую девушку за руку, втолкнул в машину и приказал ехать. Та не верила, что её спасли, а потом закричала.

Там же мама, папа! Я должна вернуться к ним!

Куда? Вернёшься не к ним, а к этим скотам!

Но они же не будут знать где я! Они же с ума сойдут!

Как он её не уговаривал, она стояла на своём. Дав ей денег и написав на бумаге свой марсельский адрес, господин Ламбер выпустил её из машины. В зеркальце заднего вида, он видел, как она пошла обратно. Может быть ей повезёт.

Приехав в Марсель, на одной из улиц он увидел человек 50 яростно жестикулирующих и что-то кричавших на непонятном языке. Остановив машину, он вышел и спросил первого прохожего.

Кто это? Что это с ними?

Испанцы! Эмигрировали от Франко. У них уже были в порядке все документы: виза на въезд в Мексику, транзитные визы, разрешения на выезд из Франции и вдруг, когда уже оставалось только сесть на пароход, появилась полиция и арестовала всех мужчин призывного возраста. Оказалось, вчера вступило в силу соглашение между Франко и Петеном. А остальные без мужчин не уедут. Они полгода добивались права на отъезд из этого «рая» и в самый последний момент всё пошло прахом.

А что это за визы? Для чего они нужны?

О, виза на въезд, это разрешение правительства какой-нибудь страны у них поселиться. Пока вы соберёте и подадите в консульство нужные бумаги, консульство перешлёт их в свою страну, рассмотрят ваше прошение (еще разрешат ли вам въезд), придёт ответ, вас вызовут в консульство, пройдут месяцы. А когда виза на въезд будет у вас в кармане, окажется, что ни один пароход, не плывёт прямо в порт назначения. Это вам не трансатлантический лайнер! По пути он заходит в разные порты пополнить запас угля, еды, питьевой воды и много чего еще. Вас не пустят на пароход, если у вас не будет разрешения правительств стран, тех портов, куда зайдёт корабль, на проезд сквозь эти страны, без права там остаться. Это называется транзитные визы. И они нужны, даже если во время стоянок вы будете оставаться на борту. На получение транзита тоже уйдут месяцы, не сомневайтесь в этом. Вы не представляете сколько денег, нервов, седых волос всё это стоит. Но даже если вы благополучно пройдёте всё это, вот тут-то и окажется, что настоящего лиха вы еще не видели. Начнётся самая весёлая часть представления — получение выездной визы. Никто не умеет так тянуть резину, как французские чиновники. Они будут отфутболивать вас, как мяч: от окна к окну, из одела в отдел, из управления в управление. Всякий раз будет оказываться, что у вас не так оформлены справки, прошения, и прочие документы. Постоянно будут меняться формы заполнения, бланки и печати. Никто вам не скажет, что и как надо делать. Вы всё должны будете понять и узнать сами. А когда вы наконец получите выездную визу, окажется, что уже давно истёк срок и въездных и транзитных виз. Вы так и будете бегать по замкнутому кругу!

А разве нельзя ускорить получение выездных виз?

Можно! Душа у французского чиновника добрая, нежная, отзывчивая и деликатная. Особенно если перед ней купюрами похрустеть. Тут вам сразу выдадут документы и пожелают доброго пути.

А если денег нет?

А это ваши проблемы! Кого колышет чужое горе? Правительства, что назначило их на должности уже нет. Вдруг новое их уволит? Вот они и запасаются на черный день. Даже с прочным положением не упускают возможности вывернуть чужие карманы. Так что, господа эмигранты, хотите свалить отсюда — платите! Надо же войти в положение «несчастных» чиновников.

Господи! Да ведь за многими гонятся немцы! Если они их поймают, то непременно убьют! Неужели это не понятно?!

Я же вам говорил — это их не касается! Хочешь спастись — плати. Нечем — подыхай! Ищи спонсора, продавай что у тебя есть, меняй, воруй, иди на панель — твои проблемы! Плати! Если до тебя не дошло с первого раза, дойдёт со второго! Не дошло со второго, дойдёт с двадцать второго. Эти зажравшиеся твари постоянно придумывают новые правила и указы, причем многие друг-другу противоречат. На моих глазах разлучили мужа и жену. У них уже были в порядке все документы, даже билет на корабль. Представляете, чего им стоило их получить? Не было у них только вида на жительство в Марселе. Пока им его выдали, они бы уже уехали. И мужа на этом основании, за день до отплытия сажают в тюрьму! А когда его, вытряхнув всё ценное, выпустили, он узнал, что его жену увезли в лагерь Бомпар («райское» местечко в Пиринеях). Потому что одиноким иностранкам, видите ли, нельзя жить в Марселе больше месяца. Один старик, проходя этот замкнутый круг умер в очереди в консульство. Одного парня не пустили на пароход потому, что он бежал из немецкого концлагеря и у него не было справки о освобождении. Как бы он её получил? Его же убили бы! И из-за паршивых бумажек, из-за этих правил, что придумывают эти вымогатели, у тысяч невинных людей отнимают возможность спастись! Ведь за ними гонится сама СМЕРТЬ, и она с каждым днём всё ближе, всё неотвратимей. А сколько людей эти подонки выдали немцам на расправу по их запросам?!

Вот и этих испанцев ждёт тоже самое, что и всех. Их так и будут заставлять раз за разом проходить этот замкнутый круг пока не отнимут всё. И ещё не факт, что выпустят, скорее всего запрут в каком-нибудь лагере, типа Бомпара до самой их смерти. Правительства стран за океаном скорее утопят в море корабли с беженцами, чем пустят их к себе, только потому что их визы окажутся не так оформлены или просрочены всего на день. Тут в Марселе живёт еврейская семья, сплававшая на лайнере «Сент-Луис» на Кубу и обратно. Они вам могут рассказать много интересного! Вот в какое счастливое время и в какой стране мы живём!

Неужели во всех странах так?

Есть одно исключение — Мексика. Там сейчас у власти правительство, единственное во всём мире (кроме советской России) официально поддержавшее испанских республиканцев. Теперь оно единственное во всём мире быстро, без помех и без всяких ограничений пускает к себе спасающихся от Гитлера. Поэтому именно туда больше всего въездных виз. Но чтобы туда добраться …. я вам уже говорил, что приходится перенести.

Судя по вашему произношению, вы не француз.

Да, я немец! Немец, сбежавший из Германии! Если меня примут в свои гостеприимные объятия соотечественники, то мне конец!

Знаете, вот вам моя визитка. Меня зовут Жан Ламбер. Приходите ко мне домой, возможно я сумею вам помочь.

Спасибо, меня зовут Эрих и меня всегда можно найти в кафе «Мон-Плезир» на Каннабьер.

Потянулись дни за днями. Ожидая известий о переезде правительства из Бордо в Виши, Жан Ламбер вместе с женой гулял по городу. И везде, и всюду они видели множество отчаявшихся, измученных людей. Только и было слышно о паспортах, транзитных маршрутах, визах, разрешениях на жительство, консулах, о ожидаемых и уже ушедших пароходах. О новых препонах, чинимых властями. О том, кто умер, застрелился, сошел с ума, посажен в лагеря, выдан немцам. Было ясно, что всё это не слухи, а правда. Среди беженцев супруги Ламбер видели многих запавших им в душу. Как им помочь? Поехать в Виши и добиться закона позволяющего оправить их всех без задержки? Даже с его деньгами ему это не под силу! Денег дать? Поселить бесплатно в свои доходные дома? На всех не хватит! В конце концов ему-то чего боятся? Но спокойно жить он не мог. Правильно говорят, что у всех разные проблемы — кому-то жемчуг мал, а кому-то жрать нечего! В тот же день, секретарь, докладывая о текущих делах добавил.

Месье Ламбер капитан Гастон Луи спрашивает ваших указаний.

Какой капитан? Каких указаний?

Гастон Луи — капитан вашей яхты. Он докладывает, что капитальный ремонт уже закончен и яхта может отправляться в путь.

Из-за нервотрёпки последних событий Жан Ламбер совсем забыл, что он еще и владелец большой парусно-моторной яхты.

Еще когда его дела только пошли в гору, и он, как всякий нормальный миллионер, стал покупать земли, виноградники, дома и замки, ему пришла в голову мысль — что это за миллионер без личной яхты? Когда его спросили какую яхту он желает, он предоставил выбор маленькой дочери, и та выпалила — как у королевы датской! Почему именно как у королевы и почему именно датской? Но то, что захочет дочка, должно быть исполнено – точка! Так у семьи Ламбер появилась еще и личная яхта. С радостной теплотой супруги Ламбер вспоминали, как в изумлении дочь впервые увидела яхту. Ты хотела кораблик? Вот он! Дочь обомлела от восторга — она думала, что ей подарят игрушку, но когда поняла, что у неё теперь есть настоящий корабль и она может делать что хочет … . Как она тогда счастливо смеялась, как излазила её всю вдоль и поперёк. Как счастлива она была в том плавании по Средиземному морю, с заходами в разные порты, стоянках в бухтах у разных островов, с пикниками на берегу, плаванием с маской, трубкой, ластами, участием в местных праздниках и многим другим. С тех пор летние каникулы дочь, вместе с родителями, проводила на яхте, а зимние на горнолыжном курорте в Швейцарии. К сожалению, дела не позволяли Ламберу долго отдыхать и сам он пользовался яхтой не часто. Именно на этой яхте сын вывез испанские деньги из Барселоны. И вот теперь Жан Ламбер вспомнил про неё вновь. Что с ней делать? Теперь в круиз по Средиземному морю не поплывешь. У него из-за войны кончились любимые текила, ром, гаванские сигары, а жене неуютно без кофе с сахаром. Сгонять что ли яхту за океан за ними? Вот у него проблемы! Кому-то в Мексику надо чтобы жизнь спасти, а он туда пошлёт яхту за сигарами и спиртным! Это какой же скотиной надо быть?! И вдруг ему пришла в голову мысль — а почему бы не перевезти этих людей в Мексику на его яхте? Сначала эта мысль показалась ему дерзкой и невыполнимой. Но чем больше он о ней думал, тем больше она ему нравилась. Почему бы нет? Что тут такого невозможного? Капитан удивился — до этого яхта плавала только по Средиземноморью, но переход через океан ей был вполне по силам. Оборудовать в трюмах и твиндеках подвесные койки, взять больше запасов. Двигаться от Марселя до Гиблартара, потом спуститься до Канарских островов, там начинается зона северо-восточных пассатов и вперёд, попутного ветра. Всего до Веракруса дорога займёт дней 25. Жан Ламбер пригласил к себе Эриха. Тот очень удивился, но сказал.

Тогда решится вопрос с транзитом и билетами на пароход. Я знаю 47 человек с готовыми визами в Мексику, но уже в там власти, поглядев в их документы, могут спросить, где их выездные визы? Они сбежали? Вдруг они преступники? Их могут сразу завернуть обратно. А какого получить здесь выездные визы, я вам уже говорил.

Вдруг неожиданно распахнулась дверь, в комнату вошла жена Ламбера и сказала: «Это решу я».

Когда Жан Ламбер познакомился со своей будущей женой, она работала на той самой фабрике чертёжницей. Поженились они во время первой мировой войны. Конечно, у них были личные сложности, но в какой семье их нет? У Жана Ламбера были любовницы, но жена сумела проявить столько такта, женской мудрости, житейской смётки и полезности в делах, что ему никогда в голову не приходило развестись. Все эти годы жена вела жизнь обычной миллионерши: вела домашнее хозяйство, занималась детьми, руководила слугами, посещала модные выставки, рауты, вояжи, участвовала в разных женских клубах, которые могли, как и облегчить, так и затруднить чей-нибудь бизнес и много чего еще полагавшегося женщине её круга и положения. Но больше всего она любила рисовать. Ещё в двадцатые годы господин Ламбер организовал для неё несколько выставок. С каким старанием и увлечением жена вырисовывала каждый штрих, каждую черточку. Казалось, что люди на её полотнах вот-вот заговорят. Одни и те же улицы были изображены на рассвете, днём, на закате и глубокой ночью. Пейзажи и натюрморты были нарисованы так, что картинные рамы, казались дверными косяками и будто можно было войти в картины словно в дверь. С каким волнениям жена ожидала прихода знатоков живописи. Собрался весь бомонд, богема. Жан Ламбер сам видел, как какой-то неопрятный художник в мятых брюках, заляпанной блузе навыпуск, с длинным, красным шарфом в берете и с бородой говорил какой-то некрасивой, прокуренной, худющей, как палка мымре, в казалось бы готовом вот-вот соскользнуть платье.

…какой примитив, это не картины, это цветные фотографии. Где тут разгуляться мысли и воображению если всё разобрано до мельчайших деталей. Никто так не рисует, а вот я ….

Слышались такие разговоры.

…вот в Швеции над задними дверьми автобусов, вместо «нет выхода» пишут «выход с другой стороны …

… лучше мы убьём время, чем оно убьёт нас …

Всем смотрели на картины так, мимоходом. Все обсуждали свои дела, а на картины им было наплевать. Видя, как жена еле сдерживает слёзы, Жан Ламбер не выдержал. Его речь эти зажравшиеся снобы запомнили надолго.

Слушайте, вы все! Гении в сослагательном наклонении! Грязноволосые эстеты! Декаденты! Мудрецы в поисках аудитории и даровой жратвы! Богема без искусства!

Шайка идиотов! Всё-то вы знаете, обо всем у вас есть единственно правильное мнение! Вы сами что сделали? Где ваши работы? Если ты кого-то критикуешь, так сам сделай лучше! Что-то я нигде ваших картин не видел! Принеси, сравним!

Вы чего сюда припёрлись? Пожрать на халяву? Раз здесь для вас всё пошло и примитивно, то вот вам бог, а вот порог!

Когда зал опустел, Жан Ламбер прижал к себе плачущую жену и сказал.

Плюнь на них! Что они понимают? Твои картины прекрасны! Какие в них яркие цвета, как оттенки плавно переходят один в другой! Глядя на них на душе становиться светлее и хочется жить, хочется дышать полной грудью. У тебя талант и поверь, когда-нибудь твои картины будут стоить миллионы. Чем ближе картина к фотографии, тем лучше.

Кто и как определяет, что хорошо в живописи, а что плохо? На земле до нас жило множество художников, а помним мы лишь единицы. Я сравниваю картины наших художников: Дега, Матисс, Моне, Ван Гог, с русскими: Суриков, Васнецов, Репин, Серов и вижу, что русские картины лучше. Что сейчас эти декаденты считают гениальным? Мазню Гогена и Пикассо? В русском журнале со странным названием «Крокодил», я видел такой рисунок. Огромный белый холст, перед которым стоят зрители, а с одной стороны «художник» намешал в ведре разных красок и просто выплеснул это на холст, а с другой, такой же как он привязал кисть к хвосту осла и тот просто машет хвостом и оставляет на полотне разные полосы. А зрители стоят и думают, смотря на эти грязные потоки: «Что же это художник хотел выразить этим?» Оба «живописца» вместе с ослом глядят на зрителей с выражением — вот идиоты. Если это современное искусство, то я — папа римский.

Жена была очень благодарна ему. Как ни странно, эта выставка сблизила их, а ведь они уже стали душевно почти чужими друг другу. Муж купил жене небольшой художественный магазинчик, картины жены хорошо раскупались, в основном американскими туристами, однако постепенно жена охладела к живописи, увлечение прошло и после она лишь изредка, по настроению бралась за кисть. И вот теперь её умение рисовать пригодилось самым неожиданным образом.

Несколько дней жена с чертёжными инструментами изучала и перерисовывала разные штампы и печати. Особенно французских выездных виз. Ещё пару дней она, заперевшись в своей комнате вырезала из резины оттиски этих печатей. Наконец на столе, перед Жаном Ламбером и Эрихом лежали две бумаги. На одной был подлинный штамп, на другой сделанный мадам Ламбер. При всём желании мужчины не могли заметить разницы. Сама художница подправила несколько только ей одной заметные отличия и через три дня из небольшой, уединённой, окруженной скалами, бухточки между Марселем и Тулоном, где была расположена только частная вилла Ламберов отплыла яхта.

На причале 3 человека говорили друг-другу.

Сегодня вы стали ангелами-хранителями десятков людей. Благодаря вам они спаслись от верной смерти. Какого чувствовать себя добрыми волшебниками?

У меня странное чувство, я ощущаю себя другим человеком. Будто заново переродилась.Я счастлива! Счастлива как-то по особенному. Это не счастье от любви в семье или от обладания чем-то. Я впервые в жизни сделала что-то действительно принёсшее пользу многим хорошим людям. И я счастлива.

Ты всегда умела выразить свои и мои ощущения. Пойдёмте, такое событие надо отметить.

У дверей марсельского дома Ламберов к хозяину вдруг бросилась незнакомка. Он узнал ту самую девушку, что он когда-то вырвал из лап мерзавца полицейского и которая отказалась ехать с ним. Теперь она нашла его вновь. Недалеко от неё стояли человек 20 её родственников. У всех них был измученный вид. Боже с каким страхом и надеждой смотрели они на него. В горле у него встал какой-то ком. Жена спросила его: «Ты поможешь им»? Он еще раз оглядел их всех, вздохнул и ответил: «А куда я денусь»?!

Скоро в Марселе открылась контора месье Эриха. На табличке была надпись «Контора по оказанию услуг широкого профиля». Поток посетителей не прекращался. Жена теперь постоянно была занята, а господин Ламбер поехал в Виши. Долго он ходил по разным министерствам, пока ему не сказали обратиться к Отто Абецу, бывшему германскому послу в Париже, а теперь посланнику в Виши. Там Жана Ламбера сразу приняли, вежливо выслушали и сказали, что списки французских пленных обрабатываются в Париже, и чтобы узнать о судьбе сына придётся отправится туда. В отличие от французских чиновников, немецкие решали всё быстро и оперативно. Скоро на руках уже было разрешение, и Жан Ламбер поехал в оккупированную зону.

Глава 3

Переехав Луару, господин Ламбер не заметил, кроме пограничного поста между зоной Виши и оккупированной Францией, никаких изменений.

Странно, рухнуло целое государство. Казалось, должны быть видимые последствия этого. Но тщетно Жан Ламбер высматривал следы катастрофы. Так же светило солнце и дул ветерок, так же проносились мимо деревни и города, так же шли по своим делам люди. Словно ничего особенного не произошло, словно не полетело к чертовой матери могущественная страна.

Приехав в Париж, он увидел то, что искал — следы оккупации. Повсюду было полно немецких солдат и офицеров. Всюду слышалась немецкая речь. Она звучала везде, даже в обычных разговорах постоянно слышались командные интонации, казалось, немцы не умели говорить по другому.

Предметы французского искусства целыми поездами вывозили на металлолом.

Странно было то, что сами парижане изменились немного. Появилось много людей в неопрятной, измятой одежде на автобусах и легковых машинах были установлены газогенераторные колонки и теперь они ехали медленнее, исторгая из себя клубы густого черного, едкого и вонючего дыма.

Появилось совсем невиданное раньше — велотакси. Велосипедисты, как лошади были запряжены в тележки с седоками.

Но в остальном всё осталось как раньше. Как и раньше были заполнены все парижские кафе и рестораны, по вечерам загорались огни ночных клубов, звучала музыка и по улицам фланировали молодые женщины. И если бы не обилие немецких мундиров, то словно ничего особенного и не произошло. Жан Ламбер не мог сам себе объяснить, чего ожидал увидеть, но был очень разочарован.

Однажды, направляясь на фабрику он стал свидетелем такой сцены. У одного из домов остановилась легковая машина. Было ясно что это вернулись люди, бежавшие из Парижа и теперь вернувшиеся обратно. Наружу вылез мужчина в измятом костюме и стал снимать чемоданы с багажника на крыше. Проходивший мимо француз, с виду рабочий с завода, насмешливо сказал.

Вот ещё одни вернулись. Трусы! Как от немцев драпали, пятки так и сверкали!

Приехавший обернулся и с ненавистью закричал. Видно всё это время, человек был в состоянии нервного напряжения и вот теперь оно прорвалось, словно лопнул болезненный нарыв.

Кто трусы?! Мы?! Мы хоть попытались от немцев уйти! А тебе что Франция, что Германия, всё равно! Мы-то как раз войну и видели, а что видел ты?! Ты хоть знаешь какого быть под бомбёжкой?! На тебя с неба как на зайца охотились?! Ты с нами там был?! Ты вообще где был?! Сидел тут, да консервы жрал?!

Подумаешь?! Он, видите ли, по полям бегал, наложив в штаны! Тоже мне герой нашёлся!

Слово за слово, полилась ругань, и началась драка. Дрались с такой ненавистью, что по сравнению с этим, любой боксёрский поединок показался бы нежной лаской. А соседней стороны улицы, в летнем кафе, за этим словно в цирке наблюдали немецкие офицеры.

Жан Ламбер с горечью подумал

Что же вы с таким пылом дерётесь друг с другом, а не с немцами?! Где был ваш пыл когда надо было драться с врагом?!

С каждым днём жизнь многих парижан становилась всё тяжелее и тяжелее. Исчезли многие продукты. Ещё до открытия центрального рынка, у его ворот собиралась толпа, но как только он открывался, подъезжали немецкие грузовики и вывозили под чистую почти все товары. Парижанам оставались только кости на бульон, да завядшая зелень. Однажды одна очень худая молодая девушка, вся в слезах крикнула немцам «Дорифоры» (так называли картофельных жучков-вредителей). К удивлению всех, немецкий офицер обернулся и ответил на неплохом французском.

Пусть так! Мы действительно сожрём всю вашу картошку, а вы будете жрать ботву!

Часто немцы просто втыкали в землю на каком-нибудь поле плакаты «Собственность германского государства». Расцвёл чёрный рынок. Жан Ламбер помнил, как сразу после поражения многие торговцы радовались, что они могут по хорошей цене сбыть залежалый товар немцам. Действительно, немцы не грабили — они платили. Но господин Ламбер знал то, что было известно немногим. Бумажные деньги лишь тогда деньги, когда их можно обменять на золото! Без этого они просто разрисованные бумажки. А весь золотой запас Франции давно уплыл в Берлин. Немцы всё печатали и печатали французские франки. Печатали на подлинной бумаге, подлинной краской, на подлинных клише. Но когда в стране растёт число бумажных денег и при этом сокращается число товаров и услуг, неизбежно наступает инфляция. То, что вчера стоило 100 франков, сегодня стоит 300, а завтра будет стоить 500. Так что те торговцы тогда радовались напрасно. Закрывались многие магазины. Продавщицы, ещё недавно бывшие такими милыми и услужливыми, стали грубить покупателям и прятать товары. Когда их спрашивали почему, они отвечали, что подвоза нет и как только товары кончатся, их уволят, вот они и тянут, как могут время. Постепенно французы почувствовали разницу между жизнью в независимой стране и жизнью в оккупированной. Каждый день сотни парижан выезжали на поездах и велосипедах в деревни, стараясь обменять какие-нибудь вещи на продукты. Но «продовольственный фронт» всё отодвигался от Парижа и им приходилось ездить за 100-200 километров. Продукты были на «чёрном рынке». Как после бури на море на поверхности воды появлялась придонная муть, так и после поражения откуда-то появились невиданные до этого дельцы и спекулянты. Нет, конечно же они были и раньше, но тогда они старались делать свои делишки незаметно, тайно, боялись людского осуждения. А теперь они действовали в открытую, нагло, выставляя себя напоказ. Когда большинство французов стали хуже выглядеть, эти наоборот выглядели упитанно, носили дорогие костюмы, все пальцы у них были в дорогих перстнях. Они и не думали скрывать, что стали такими благодаря немцам. Многие немецкие офицеры забирали больше продовольствия чем было нужно для снабжения своих воинских частей. Часть продуктов «закупленных» ими, прямо на немецких грузовиках попадали на «чёрный рынок». «Компаньоны» немцев втридорога продавали их голодным французам, причём предпочитали золотые украшения. Львиная доля прибыли шла конечно немцам, но и их французские прихлебатели не оставались в накладе. Богатство многих современных компаний началось именно таким способом.

Приехав на свою фабрику, он узнал, что она как работала, так и работает. Только теперь на немцев. При этом они обращались с ним вежливо, просто разместили свои заказы. Разумеется, если бы он только попробовал отказаться, то сразу перестал быть владельцем своей фабрики, а так деньги продолжали течь в его сейфы непрерывным потоком. Ему стало не по себе, но он «успокоил» себя тем, что если сейчас откажется от общения с немцами, то никогда не увидит Виктора. Ладно, этот вопрос решим после, а пока надо вернуть сына. Целые месяцы, днями и ночами он обвивал пороги немецких учреждений. Пришлось выложить немало денег и наконец ему объявили, что между Гитлером и Петеном достигнуто соглашение о отпуске из плена французских военнопленных (в основном участников еще первой мировой войны) в обмен на французских же рабочих для немецких предприятий. В соотношении один к трём. И сына включили в число освобождаемых, хотя на ветерана прошлой мировой войны он никак не тянул. Деньги, в нашем мире, великая сила.

Когда сын сошел с поезда на вокзале Гар де ле Эст, отец едва его узнал. Мундир, без погон, болтался на нём, как на вешалке. Весь его вид был какой-то не такой, как раньше и дело было даже не во внешности. По ночам он кричал во сне. Как не старался Жан Ламбер, ни прежние друзья, ни посещения увеселительных мест, ни женщины, ничего не могло вывести сына из мрачного состояния. Он подолгу сидел, молча уставившись в одну точку, пытаясь найти ответ на очень мучивший его вопрос. Отец приглашал врачей, но те говорили, что сын совершенно здоров, только в сильной меланхолии. Надо просто вывести его из неё и все будет в порядке. Ехать к матери в Марсель, Виктор отказался наотрез. Только разговаривал с ней по телефону. Чтобы вывести его из этого состояния, отец привлёк его к управлению фабрикой. У сына вполне неплохо получалось, и господин Ламбер видел, что он начал становиться прежним. Тем временем наступил июнь 1941 года. В один из вечеров отец повёз сына поужинать в знаменитом на весь Париж ресторане «Максим».

В этом ресторане всегда собирались самые сливки общества. Абы кого с улицы, сюда не пускали. Внутри ничего не напоминало о войне, кроме того, что более половины мест занимали германские офицеры. А так всё было, как раньше: тот же интерьер, то же меню, те же французские посетители.

Виктор Ламбер узнал многих знакомых женщин, сидевших за столами с немцами. Все они приветствовали его, громко выражали радость, что для него наконец-то кончилось это недоразумение и он опять с ними. Входили новые посетители, слышались фразы

Представляете, Гийом де Карде уехал в Лондон к Де Голлю?

Так это потому, что Жаклин Жубер, дала ему отставку. Теперь она с немецким полковником. Поэтому бедняжка Гийом и решил уехать так далеко.

Вы слышали новую остроту знаменитого комика Жерара Ури - «Мадам! Если изнасилование неизбежно, то расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие»!

Все засмеялись, как это забавно. Господин Ламбер поразился тому, что французы смеялись больше немцев. Постепенно зал наполнялся, все ждали начала музыкальной программы. Наконец погас свет, заиграла музыка, в зале раздались аплодисменты и на освещенную лучами прожекторов сцену выпорхнула красивая женщина в шикарном белом вечернем платье. По залу пронеслись восхищенные голоса.

Арлетти! Арлетти! Это же она!

Не может быть!

Она! Она!

Как и все отец и сын Ламберы узнали знаменитую актрису, гордость французского кинематографа.

Узнали они и знаменитый шлягер, от которого обоим стало легче на душе – «Парижское танго». А со сцены уже звучал прекрасный голос.

Пусть в Париже танго снова звучит

И пусть сердце в ритме танго стучит.

Я, хочу, что б видел город родной

Как танцуем мы с тобой.

В Париже танго оркестр играет

От счастья сердце замирает

Когда ты мне в глаза глядишь

Танцует танго весь Париж!

В Париже танго неповторимо

Оно звучит как гимн любимым.

Пускай мелодия всегда

Ведет к мечте нас как звезда …..

Но вдруг на сцене появился …. НЕМЕЦКИЙ ОФИЦЕР. Жан Ламбер не поверил своим глазам, но музыка продолжала звучать, и офицер запел прекрасным оперным голосом.

Ин айн эйн кляйне кафе

Нах би де шёмпс элизе.

Дас шпиль Роберт шён цайт Яген

Шлягер де ни велхе фарен.

Эр хат зи зельбер гемахт

Абер ман хат нур гелахт.

Данн шпиль эр айн Ли-и-и-ид

Унд эс гешах айн Ву-у-у-ндер.

Пел он, обращаясь к Арлетти, лицо в лицо, глаза в глаза. А звезда Парижа слушала его с милой улыбкой, кокетливо покачивая бедрами и без всякой паузы ответила по-немецки

Дас ис дер Паризе танго месье

Ганс Парис танц дизем танго месье

Немец подхватил

Унд их цайге айнен герн дизен Шритт

Ден их вайс ис махен мит.

Тут они стали танцевать, продолжая петь уже оба по-немецки.

(Оба) Бай айнэм танго, Паризер танго

Их шенке дир майн Херц бай танго

(Он) Ди нахт ист блау унд зюс дер Вайн

(Она) Вир танцен ин даз Глюк хенайн

(Оба) Бай дизем танго. Паризен танго

Их вюнше мир ас блай нох ланг зо

Айн либен ланг зо шён ви хойт

Мит дир унд мир фюр алле Цойт.

Айн либен ланг зо шён ви хойт

Мит дир унд мир фюр алле Цо-о-о-йт!

(Парижское танго. Ольга Варвус, Дмитрий Рибейро)

Песня кончилась и в зале раздались бешенные аплодисменты. А Жан Ламбер сидел совершенно ошарашенный. Его мозг воспринимал увиденное и услышанное, но тут же отвергал. Воспринимал и тут же отвергал. НЕВОЗМОЖНО! НЕМЫСЛИМО! Он не раз слышал эту песню, любил её, но ему не могло прийти в голову, что её можно петь обращаясь к врагу! Танцевать танго СЕЙЧАС?! И С КЕМ?! С теми, кто завоевал ТВОЮ РОДИНУ?! И так поступает ЗВЕЗДА Франции?! Та, на которую равняются многие люди, с которой берут пример и стараются быть на неё похожи?!

(Жан Ламбер так и не узнал, что после войны эту Арлетти будет судить французский суд за сотрудничество с врагами и она заявит во всеуслышанье

Моё сердце принадлежит Франции, но моя п…. только мне.

А на вопрос судьи как она могла дружить с врагами её родины та ответила

А нечего было их сюда пускать.)

Но все это будет потом, а пока в зале шикарного парижского ресторана продолжалось представление. На эстраду вышла другая певица, заиграла музыка и в зал понеслось.

Ура! Мы побеждены! Добро пожаловать в наш город победители.

Сердца вам отворены! Любви француженок отведать не хотите ли?

В бою были вы смелы. И не спасуете сегодня перед юбками.

Вперёд храбрые орлы, мы рады сделаться покорными голубками.

Вежливость наша храбрость. Покладистость наше знамя.

Угодливость наша сущность, мы ваши по праву войны.

Сколько хотите денег? Сколько хотите девок?

Франция вся перед вами. Ура! Мы побеждены!

Ура! Бьёт позора час. Мужья повержены, любовники расстреляны.

Мужчин нету кроме вас. И мы исполним всё, что вами велено.

Для нас кончена война, под вашу музыку танцуют наши женщины.

Ура! Пляшет вся страна — мы замечательно, мы славно обесчещены.

(Начало фильма «Руанская дева по прозвищу пышка».)

И опять французы хохотали и аплодировали больше немцев. Они словно радовались поражению в войне, тому, что больше не хозяева в собственной стране. Как такое возможно? Жан Ламбер вспомнил виденную недавно фотовыставку знаменитого фотографа. Все заснятое на этих фотографиях он сам много раз видел на улицах Парижа. Но тогда все это проскальзывало мимо глаз, а теперь вдруг вспомнилось и буквально ударило в его душу. Если бы не немецкие военные, изредка попавшие в кадр, то невозможно поверить, что это город, захваченный страшными врагами, в разгар самой ужасной войны.

Глядя на веселящуюся публику месье Ламбер вдруг отчетливо понял, что сегодня вся Франция, как самая паскудная шлюха. ЕГО Франция! ЕГО родина! Которую он ТАК любил!!!

Начались танцы, с эстрады понеслась весёлая песенка.

Кабаре, кабаре! К нам в Европу в этот час

Залетел Шантеклер, всем известный Шантеклер!

Петух весёлый нам поёт и вместе с нами солнце пьёт!

Лови минуты, лови минуты — чёрт знает что нас завтра ждёт!

И чтобы этот свет не гас, петух весёлый пьёт за нас!

От солнца пьяный, петух весёлый, играет в кабаре у нас ….

Музыка продолжала звучать, Виктора приглашали танцевать, но он словно застыл за столом. Месье Ламбер испугался, сын опять стал усиленно думать, не обращая внимания ни на что вокруг. Наконец он выдавил из себя: «Отец, уйдём отсюда»! С облегчением тот согласился – находиться здесь, среди ЭТИХ людей он тоже уже не мог. У особняка Виктор остановился и сказал, что ему надо прогуляться одному, подумать о кое чем важном. Отец заявил, что одного его не оставит, еще застрелится. Но сын рассмеялся и по этому смеху отец понял, что кончать с собой Виктор точно не намерен, и он его отпустил. Сын вернулся только утром и решительно заявил

Отец, я записался в «Легион борьбы против большевизма»!

Жан Ламбер чуть не упал со стула.

Ты что, с ума сошел? Ты понимаешь, что собираешься сделать? Ты идешь служить с оружием в руках врагам СВОЕЙ родины! Врагам ФРАНЦИИ!!!

КАКОЙ Франции отец?! Где она?! Это в Виши что ли Франция?! Это там в ресторане Франция? Или кучка у Де Голля? Не смешно, отец!

И всё равно, кто здесь немцы? Гости? Туристы? А ты собрался завоёвывать для них другие страны?! Чтобы тоже самое, что произошло с нами, случилось и у них?! Когда с ними надо драться!

Драться?! С НИМИ?! Да они уже завоевали всю Европу и завоюют весь мир! Кто может устоять перед ними?! Наша родина была великой державой, с мощной промышленностью, сильной армией, огромными колониями, славой победительницы мировой войны! Где она теперь?! Посмотри на карту России, сколько Франций немцы уже прошли в ней? Тебе уже шестой десяток, ты уже пожил на свете, а я не хочу, чтобы когда-нибудь меня выгнали с моей фабрики и из моего же дома! Надо быть с победителями, а не с побеждёнными!

Вот как ты заговорил, сынок?! Решил стать большим немцем, чем сами немцы? Не рано ли?

Как бы поздно не было!

Как ни старался господин Ламбер, переубедить сына ему не удалось. Тот уехал. Его поступок заставил отца внимательно присмотреться к происходящему вокруг и заметить то, что раньше проскальзывало мимо. Никто из его знакомых, не интересовался войной. Если кто-то упоминал о ней, остальные смотрели на него как на сказавшего большую бестактность. Повсюду слышалось.

Надо жить дальше. Нас это не касается. Живой трус лучше мёртвого героя.

Немцы организовали «конторы по взаимодействию с местным населением». И эти конторы, превратившиеся в гигантские рассадники коррупции, никогда не пустовали. Там продавали и покупали всё и вся. В Германию уплывали: сталь, уголь, медь, вольфрам, ртуть, каучук, лекарства, французские тонкие вина, коньяки, духи и многое, многое другое. Это всё было помимо официальных грабительских поставок и содержания всей оравы оккупантов. Сделки, заключаемые в этих конторах, делали совсем нищими сотни тысяч французов и миллионерами просто сотни. Именно там зародились многие современные французские благосостояния. Так немцы оказались избавлены от многих хлопот. Все эти конторы были под наблюдением абвера и гестапо. Французские бизнесмены забыли о своём патриотизме и ради заключения выгодных сделок выдавали немцам: деголевцев, коммунистов, евреев, агентов «Инжелес сервис», просто конкурентов, обвиняя тех в «нелояльности новой Европе». В выигрыше оставались более щедрые на взятки. Уже вовсю говорилось об «объединении Европы против большевизма». Немцы теперь стали не завоевателями, а «защитниками от азиатского варварства». Однажды Жан Ламбер не выдержал и спросил своих знакомых.

Как вы можете жить будто ничего не случилось?

Мы немцев игнорируем! Не замечая их, мы демонстрируем им своё презрение.

Да немцам от вашего игнорирования ни холодно, ни жарко!

А вы чем лучше?

Ответить ему было нечего. Собственный сын теперь воевал за немцев, на его фабрике делали сапоги для вермахта и только попробуй он взбрыкнуть, как сразу оказался бы и без фабрики, и без дома, и без денег. И это на шестом десятке! Деньги, заработанные на фабрике, по прежнему, уходили в Швейцарию, только теперь не франки, а марки, вот и вся разница. Он физически чувствовал, что задыхается в Париже.Оставаться в Париже он больше не мог. Он чувствовал, что начинает ненавидеть город, который раньше ТАК любил. Почему одни люди даже погибая продолжают драться с врагом, другие сразу поднимают лапки вверх?! Почему, когда Ленинград умирал с голоду, но не сдавался, Париж танцевал танго?!

Почему, когда Сталинград корчился от боли избиваемый бомбами и снарядами, но продолжал драться с врагом, Париж кющял круасаны?!

Ещё оккупированные французы, исстрадались как бедненькие, аж отощали.

Фабрика работала и без его непосредственного участия, изменить он ничего не мог, поэтому прочь, скорее прочь отсюда!

Глава 4

По дороге в Марсель, господин Ламбер остановился в Виши. Ему показалось, что он никуда и не уезжал. Немцев было меньше, чем в Париже, но всё остальное было тоже самое. Те же люди, те же одежды, те же разговоры о новых временах, о необходимости сотрудничать с немцами, о новом «крестовом походе против коммунизма». Были все атрибуты столицы государства, но Жану Ламберу всё время виделось в этих людях что-то от гомосексуалистов, и как он не гнал от себя эти мысли, они упорно возвращались.

Ожидая отправления своего поезда месье Ламбер купил красивый, толстый журнал с цветными фотографиями. Так, что тут интересного пишут? Что волнует больше всего живущих в столице Франции, вернее той её части, что им соизволил оставить Гитлер?

...на приёме у графини Коссе-Бриссак госпожа Раймонд Пантеон была в красном платье от

Шанель, очень простом и изящном под великолепной накидкой из черно-бурой лисы, а госпожа

де Бернандель очаровала всех своим классическим «тайер» из лионского шёлка от Люсьен

Лелонг, своим палантином из голубых песцов и изысканной фетровой шапочкой от Шанель.

Что касается самой графини Коссе-Бриссак, то она была в платье из чёрной тафты от

Шанель, юбка по щиколотку, пояс и декольте, отделанные узором из страз — очаровательный

обычай, требующий от хозяйки дома принимать гостей в длинном платье, бесконечно

женственном и создающем атмосферу изысканной интимности …

... Граф де Валадье стал появляться в театре и на ипподроме с неизвестной молодой особой.

Неужели у него новая любовница? Мы надеемся в скором времени удовлетворить нетерпение

наших читателей на этот животрепещущий вопрос …

….как утверждают медицинские светила, 75% всех наших страданий являются следствием

запора — покупайте лучшее средство «Эфелла» ….

… 1942 год! Не кажется вам эта цифра обыденной и в то же время загадочной? Она

обыденна, поскольку это всего лишь дата. Она загадочна, потому что для каждого из нас в

ней кроется тревожащая нас тайна. 1942 — это новый год, это будущее, это неизвестность

Оглянитесь назад: сколько несчастий, треволнений, разрушенных надежд всего лишь за один

год! Великий Маххатма Йога, великий пророк современности, прямой потомок одной из

древнейших сект Индии, этой колыбели астрологии, приоткроет перед вами завесу будущего.

Чудесная безошибочность его предсказаний снискали ему поклонение всего человечества!

Перед его авторитетом, перед его бескорыстием и благородством склоняются астрологи

всего мира ибо Маххатма Йога посвятил всего себя благу всего населения земли! На простом

листке бумаги напишите собственноручно и разборчиво ваше имя, фамилию, адрес и дату

рождения, приложите 50 франков на почтовые и иные расходы и сегодня же отправьте

Маххатме Йоге! Вы получите от него ДАРОМ ваш полный гороскоп. Не медлите ни дня! Кто

знает? Завтра может быть уже поздно …

Слышится свисток паровоза, поезд трогается, журнал летит за окно. Из вокзального репродуктора доносится очень содержательная песня

… Маргарита, Маргарита!

В кружевах твоих дессу, я заблудился, как в лесу.

И не могу никак найти знакомого пути.

О помоги мне Маргарита

Я стучусь и тут, и там, о открой мне свой Сезам …

Сидя в купе, Жан Ламбер вдруг вспомнил стихи двадцатипятилетней давности.

Мы не скорбим от поражений, и не ликуем от побед

Источник наших настроений — дадут нам водки или нет?

Зачем нам шумные победы? Нам нужен мир и тишина.

Интриги, сплетни и обеды, с приправой женщин и вина.

Нам надо знать, кто будет завтра министром тех иль этих дел?

Кто с кем уехал из театра, в кино кто к этому подсел?...

…. Ах если б нас из цеппелина, скорее немец бы огрел!

Ничегошеньки-то не меняется! Всё остается по старому, никто ничему не учится. Нигде ни слова о войне, о позорном поражении, о том, что в твоём доме хозяйничают чужие. Что должен делать порядочный человек, прочитав что где-то голодают, кто-то попал в беду? Как-нибудь помочь! А это хлопотно, это отвлекает от удовольствий, заставляет напрягаться, а этого ой как не хочется! Поэтому незачем грузить себя проблемами, надо настроится на позитив. Мы лучше будем читать в каком платье была графиня Коссе-Бриссак.

Приехав в Марсель и подъехав на такси к своему дому, Жан Ламбер увидел, как его жена села вместе с Эрихом и двумя неизвестными мужчинами в машину и уехала. Почуяв неладное, Ламбер велел таксисту ехать за ними. Войдя вслед за этой четвёркой в приличный ресторан, он стал свидетелем такой сцены.

В углу, за одним из столов обедал прилично одетый господин. Не спросив разрешения мадам Ламбер, вместе с Эрихом, уселись напротив этого господина, а два других устроились по его бокам. Господин Ламбер сел за соседний столик, скрытый фикусом, и слышал весь разговор

Приятного аппетита господин Жубер.

Простите, но я вас не знаю.

Это не важно, важно, что вас знаю я. У меня есть к вам важный разговор.

Я не веду разговоров за обедом, приходите ко мне в префектуру.

Он попытался было встать из-за стола, но двое незнакомцев удержали его силой. Жена продолжила.

Разговор будет здесь и сейчас! Мы давно наблюдаем за вами, и вы перестали нам нравиться.

Кому это вам?

Тут один сосед ударил его кулаком под ребро, а другой ткнул ему в бок пистолет.

Это не важно! Вы слишком долго тянете с выдачей выездных виз некоторым нужным нам людям и слишком придирчиво вглядываетесь в их документы.

Но мои обязанности …

Тут он опять получил сильный удар в бок. Один из соседей сказал

Если ты еще хоть раз раззявишь своё хайло без команды, получишь свинцовую пилюлю.

Мы знаем все ваши приёмы по вытягиванию последнего из несчастных людей! Вы слишком напрягаетесь на работе, это может повредить здоровью!

Вы, что, угрожаете меня убить? Прямо здесь? Вы не посмеете, а у меня есть связи в полиции ..

Тут он опять получил удар, от которого застонал от боли. Жена молча поглядела на сидевшего всё время молча Эриха, тот достал из своего портфеля несколько фотографий и молча разложил их на столе.

Увидев их «клиент» побледнел.

Это снимки того, как вы весело сбрасываете напряжение после тяжёлого трудового дня. Недавно вы выгодно женились? Ваш тесть занимает важный пост в министерстве внутренних дел? Как известно, он очень любит свою дочь и вряд ли весело посмеётся над этими снимками из мужской солидарности!

Что вам нужно? Денег? ...

Ну это само собой! А ещё нам надо, чтобы у тех, у кого в документах будет вот такая метка оформление выездных документов проходило в самые кратчайшие сроки. В САМЫЕ КРАТЧАЙШИЕ! Надеюсь, я выразилась ясно?!

Но это же не я один решаю! Я не смогу....

А вы попытайтесь!

Жена с сопровождающими вышла, оставив фотографии перед оглушенным посетителем. Вид его был просто жалок. Жан Ламбер был потрясён. Он видел какую-то совершенно другую женщину, незнакомку. Его жена всегда была доброй, нежной, любящей женщиной, а теперь голос властный с металлом, взгляд словно через прицел, во всём виде сила и мощь. Настоящая «крёстная мать». Такой он её еще не видел никогда. Если бы ему рассказали про такое, он бы не поверил, но он видел всё сам, своими глазами.

Приехав вслед за своим лимузином в контору господина Эриха, Жан Ламбер изумился. Раньше контора занимала только один этаж здания, теперь все три. Казалось, здесь расположена туристическая компания. На первом этаже теперь приёмная. В ней было множество людей: мужчин, женщин, стариков, детей, целые семьи, иногда человек по 20. Целые очереди тянулись к приёмным окошкам. На стенах висели довоенные рекламные плакаты, призывающие посетить разные страны, маршруты и расписания отплытия кораблей, образцы документов, которые нужно было заполнить.

Вокруг каких-то девушек собралась толпа. Они что-то объясняли на разных языках внимательно их слушающим, боящимся пропустить хоть слово людям. Как только Жан Ламбер вошел, к нему сразу подошла вежливая девушка и спросила в какую страну он желает уехать. Как только он сказал кто он, девушка, удостоверившись кто он, провела его на второй этаж. Там, казалось, размещалось государственное учреждение. Из-за дверей слышались звонки телефонов, стук печатных машинок, распоряжения, обрывки разговоров, туда-сюда сновали девушки и молодые люди с кипами бумаг и папками в руках.

А на третьем этаже была тишина. Ещё на лестнице стоял заграждающий проход стол, за которым сидели двое крепких мужчин. Передав месье Ламбера им, девушка удалилась, а один из них повёл его дальше. По коридору никто не ходил, тут за дверями работали тихо. В первой приёмной сидели те самые мужчины, которых он видел в ресторане. В следующей приемной за столом сидела секретарша, а на стульях для посетителей человек 20 совершенно не похожих на людей, для которых возможность уехать из Франции, вопрос жизни и смерти. Скорее это были бизнесмены средней руки или спекулянты с рынка. Позвонив по телефону

секретарша провела Жана Ламбера в кабинет хозяина. Эрих сразу закончил беседу с посетителем, а из задней комнаты вышла жена. Она сразу бросилась в объятия к мужу.

Когда первое волнение улеглось, все прошли в комнату отдыха и там господин Ламбер узнал всё.

Пока он мотался в Виши и Париж, его жена с Эрихом развернули дела на всю катушку. Яхта вернулась в Марсель через 43 дня после отплытия, до отказа заполненная мешками кофе и сахара, ящиками сигар, бурдюками рома и текилы.

Столько было не потратить и за два года. У Эриха оказались связи с местными торговцами, из-за войны нарушились торговые связи, стало не хватать многих товаров, расцвёл чёрный рынок. Товары разошлись влёт с огромной выгодой. Эрих знал множество людей, нуждавшихся в эмиграции, и яхта сразу отправилась с беженцами по знакомому маршруту. Жене пришлось делать выбор кого отправить, а кого оставить. Не дай бог кому-нибудь попасть в такое положение. Стало ясно, что яхта — это капля в море. Надо искать еще возможности.

Постепенно наладились отношения с консульствами, местными торговцами, марсельской префектурой. Теперь заранее узнают, когда и куда отплывает очередной пароход. В какие порты он заходит по дороге. Заранее создают группу пассажиров с нужными въездными и транзитными визами. Их сажают на борт и счастливого плавания. Боже, как они благодарят. В США дочь с зятем организовали такую же контору. Им с каждым пароходом пересылают списки кого надо срочно переправить за океан. Те организуют вызовы этих людей. Оказывается, в Америке странные порядки, пока был мир в неё пускали без проблем. Правда установили определённые квоты, сколько пускать эмигрантов, объясняя это тем, что Америка не резиновая, там полно своих безработных. Как только началась война и для сотен тысяч невинных людей встал вопрос жизни и смерти, там не только не увеличили квоты, но и ввели большую плату за въезд. Как в песенке

… Слышат сигнал янки и швед

вот подкачал, долларов нет!

Просишь спасти - деньги плати!

Нету? Гуд бай! Бедные — в рай!

И дочь оплачивает въезд этих людей, оформляет нужные бумаги и этим очень ускоряет получение въездных виз в США здесь, в марсельском консульстве. Постепенно подобрали ключик к консулам многих других государств за океаном. Сложнее всего оказалось наладить получение разрешений на выезд из Франции. Местные чиновники, сами постоянно сочиняют разные правила и распоряжения, ищут к чему бы еще придраться. В полиции платят премии за каждого пойманного «подозрительного» иностранца. Сколько невинных людей посажено в тюрьмы и лагеря! У скольких отняли возможность спастись, а ведь многих хватали буквально в двух шагах от спасения. Хочешь уехать, спастись — плати! Нечем? Подыхай! И ничем этих скотов не проймёшь. Либо бездушные бюрократы, либо подонки, упивающиеся своей властью над беззащитными людьми! И всё тянут и тянут из несчастных последнее. Молодым и красивым женщинам предлагают расплатиться натурой. Причём выпускают только из камеры или лагеря, а остальные проблемы решайте сами. Многие люди проделывают этот путь многократно, выпускают-хватают, выпускают-хватают и так без конца. Многие либо кончают с собой, либо сами уезжают к немцам на верную смерть. Порядочных служащих можно пересчитать по пальцам. Жена продолжала.

Сначала мы с Эрихом помогали советами, устраивали на ночлег, выкупали из полиции, но потом поняли, что это не выход. У Эриха много друзей, есть среди них стойкие духом, так нашлись помощники. Расклеивали объявления, находили несчастных у консульств, в дешевых гостиницах, «биржах эмигрантов», приводили в контору, прятали от облав и многое-многое другое помогающее несчастным.

Когда любой человек приходит в нашу контору, он заполняет подробную анкету. Мы предлагаем на выбор страну, объясняем какие специальности там нужны, сколько примерно придётся ждать, пытаемся обеспечить их жизнь тут. Собрали досье на многих влиятельных людей в Марселе: чем занимаются, как могут помочь, чем навредить, что любят, чего боятся, с кем лучше дружить, а кого хочется прикончить, на чём их можно подловить. Кому-то оказываем услуги и поддерживаем хорошие отношения, а кому-то устраиваем ловушки. Есть такие досье, что, читая их хочется одеть комбинезон и перчатки говночиста. Сегодня пришлось общаться с одним. Мразь, подонок, животное! Сколько людей погубил! Подсунули ему шлюху и в самые интересные моменты сфотографировали. Теперь будет шёлковым. Оказалось, что мы перебиваем клиентов многим изготовителям фальшивых документов. Марсель — это большая клоака. Узнав о бизнесе с текилой и ромом, на нас попытались наехать местные гангстеры. К счастью, у Эриха есть друзья, воевавшие в Испании, а в нашем особняке полно твоих охотничьих ружей. Пришлось разбираться со стрельбой, как в гангстерских фильмах. Пришлось и мне пострелять. Многие теперь считают меня сицилийкой.

А что, я ведь похожа на итальянку. Почему я не стала актрисой? Оказывается, я могу сыграть, и светскую даму в шикарном, вечернем платье на приёмах и раутах, и жёсткую деловую леди, и крёстную мать. И нигде не сфальшивлю! Да и в бизнесе, я кое-что понимаю. Не зря же я прожила вместе с тобой столько лет. У меня есть целый штат сотрудников. Много предприятий оказалось разрушено войной или просто брошено. Я теперь владею многим: этой конторой, несколькими гостиницами и домами в Марселе, тремя ресторанами, пятью кафе, модным ателье, ночным клубом, казино, фермами, угольной шахтой, небольшим заводом по производству газогенераторных двигателей, складами, пароходом (старой галошей) плавающим в Испанию и Алжир, и много чем ещё. Всё законно, всё приносит прибыль. Занимаюсь легальным бизнесом, даю по рукам разным сволочам. У меня целый штат сотрудников, бойцов, осведомителей. Собранным, брошенным оружием могу вооружить парочку батальонов (есть даже пулемёты). На эти деньги тут содержаться и переправляются за океан сотни несчастных. Те деньги, что ты переводишь из Парижа сюда через Швейцарию, тоже идут в дело. Хоть и грешно так думать, но именно сейчас я счастлива. Мне нравится такая жизнь! Я спасаю тысячи хороших людей и караю всяких подонков. Я живу на полную катушку, от меня многое зависит, я чувствую себя сильной, могучей, почти волшебницей. Скажи, мне говорят, правду что я помолодела лет на 10? Боже, как я счастлива!

Вечером, на приёме в консульстве США, Жан Ламбер был потрясён как красива его жена со стильной причёской, в вечернем платье, с дорогими украшениями. Она словно помолодела лет на 15 и затмила всех дам.

От неё буквально излучалось ощущение жизненного успеха, полёта, лёгкости жизни и женской тайны. Её постоянно приглашали танцевать, и она всё время была окружена поклонниками. Муж видел какими глазами на неё смотрят многие мужчины и ему захотелось дать кое-кому по морде. Он был потрясён с каким искусством его жена вертела всеми этими мужиками одновременно и притягивая, и держа на расстоянии. Как дамы пытались увести своих кавалеров от неё. Какое разочарование появлялось на мужских лицах, когда жена говорила им: «Знакомьтесь, это мой муж». Подумать только, он жил рядом столько лет и даже не подозревал каким сокровищем владеет. Ну ничего, теперь он всё наверстает!

Жана Ламбера закрутила жизнь полная деловых встреч, переговоров, вечерних ресторанов, тайных дел и ночных наслаждений с женой. Никогда он не испытывал такой страстного, такого постоянного влечения к женщине. К любой женщине, даже в молодости. Почему он упустил столько лет, ведь всё это он мог испытать гораздо раньше? Где были его глаза? Каким же глупцом он был. После затхлой атмосферы Парижа и Виши, он наконец-то дышал полной грудью. Даже в молодости у него не горели так глаза и не бурлил так адреналин в крови. И жена отвечала ему взаимностью: безгранично преданная, страстно чувствующая, жадно любящая, они оба были счастливы. Муж занимался легальными делами, изредка выезжая в оккупированную зону, а жена тайными (торговлей на чёрном рынке, контрабандой из-за океана, переправкой беженцев, разборками с конкурентами). У господина Ламбера расправились плечи, появился блеск в глазах, улучшилось здоровье. Появилась уверенность в себе и в хорошем исходе войны. Вопреки многим, уверенным в победе Германии, он говорил.

Подумаешь, к Москве они подошли! Наполеон побывал в самой Москве, да только чем это для него кончилось? Он имел всё, но полез в Россию и всё потерял! И с Гитлером будет тоже самое!

Жене пришлось его сдерживать.

Милый, в то, что ты говоришь стоит верить, но об этом не стоит говорить!

После известия о поражении немцев под Москвой Ламберы устроили настоящий праздник, под вымышленным предлогом.

Единственное что омрачало их жизнь — судьба сына. Как ни упрашивала его мать в своих письмах одуматься, ответы только еще больше отдаляли сына от родителей. Летом 1942 из России вернулся один однополчанин Виктора. Напившись, он рассказал такое, от чего волосы у родителей встали дыбом. Они не поверили, но тот показал страшные фотографии. И в этом участвовал ИХ СЫН?! ИХ МАЛЬЧИК?! Родители спасали несчастных, а сын их убивал. После этого родители отреклись от него.

Так они и жили. В октябре 1942 года жена объявила, что беременна. Для неё самой было удивительно — забеременеть в 43 года! Их сын будет моложе внучки. Это помогло им через месяц пережить известие о гибели Виктора в лесах Белоруссии. И родители почти не испытали печали, настолько он стал им чужим. Счастье они находили в дочери. Из Америки приходили письма и фотографии. У Ламберов родился ещё один внук. Месье и мадам Ламбер были довольны своей жизнью и не хотели, чтобы она менялась. Но в ноябре 1942 Гитлеру надоело ломать комедию с режимом Петена, и немцы оккупировали всю Францию.

Это известие пришло сразу вслед за похоронкой на сына. К счастью, Ламберы сумели заранее узнать, что немцам кое-что известно о тайной деятельности жены и у гестапо уже есть приказ о аресте мадам Ламбер. Почти силой Жану Ламберу удалось посадить её, вместе с последней группой беженцев, на борт яхты. Она должна дать жизнь и воспитать нового сына, раз уж им не удалось воспитать как надо первого. На него у гестапо ничего нет, кто-то должен остаться и помогать несчастным. А он должен быть уверен, что самые дорогие и любимые ему люди находятся в безопасности. Оставшись рядом, любимая женщина только навредит и ему и их делу. Умом жена это понимала, а вот сердцем нет. Она чуть не бросилась в воду уже с борта отплывающей яхты. Господин Ламбер стоял на берегу укромной бухточки пока яхта не скрылась за горизонтом.

Остался и Эрих со своими друзьями. Оказалось, что они уже давно установили контакт с разведкой Де Голля и «Инжелес Сервис». Было решено, что Ламбер вернётся в Париж, будет жить обычной жизнью и ждать, когда к нему придут. Обговорили пароль, и господин Ламбер уехал. Через два месяца в его парижский особняк пришел Эрих. По его словам, на склад фабрики привозили и увозили какие-то ящики, на работу принимали незнакомых людей, господин Ламбер сам ездил по делам фабрики в разные города и передавал незнакомцам конверты и пакеты, чьё содержимое было ему неизвестно. На лужайке его особняка в Бургундии садились и взлетали английские «Лизандеры». И было много других, самых разных дел.

Жан Ламбер придумал ещё один, личный подарочек немцам. Теперь кожу, из которой делали сапоги для немцев, перед употреблением выдерживали в соляной кислоте. Пусть эти «сверхчеловеки» побегают босиком по русскому снегу. Большая часть заработанных денег за немецкие заказы передавалась Эриху, а остальная часть как и раньше переправлялась в Швейцарию и оттуда в США. Из Америки через Женеву приходили письма от жены и дочери. Счастливый отец и дед с радостью вглядывался в фотографии детей и внуков. Радио приносило всё более радостные известия. Жан Ламбер написал и отправил за океан мемуары. Интересное получилось произведение. В нём он не утаил ничего и всё описал во всех подробностях: свою родословную, путь от сапожного подмастерья до владельца процветающей фабрики, как обманывал месье Дюмона и соблазнил его жену, все свои махинации во время первой мировой войны, свои дела между мировыми войнами (и деловые и личные), «шалости и проделки» старшего сына, свои мысли и впечатления до и после поражения Франции, семейные дела в Марселе. Тут он изменил несколько имён, но зато описал во всех подробностях страсть и чувства к жене. Заканчивалось всё отплытием жены на яхте. Его воспоминания были изданы дочерью большим тиражом и стали бестселлером. По его книге учились многие начинающие бизнесмены, а многие читали её как приключенческий и любовный роман. Но он этого уже не узнал.

В июле 1943 года внезапно, в не оговорённое заранее время, на фабрике появился Эрих.

Господин Ламбер, гестапо удалось схватить и развязать языки нескольким членам нашей организации! Повсюду идут аресты! Группы в Нормандии, Бургундии, Пикардии, Провансе и Лангедоке уже разгромлены. Вам надо уходить гестаповцы будут здесь с минуту на минуту!

А вы?

А я не могу! К сожалению, на сегодня была назначена встреча здешней группы. Я не успел всех оповестить о провале. Я должен встретить их и направить в безопасное место.

Это самоубийство!

Я должен их спасти!

Скажите, кто важнее — руководитель активной подпольной группы, связанный с голлисткой и английской разведкой, или одинокий, никому не нужный шестидесятилетний старик?

Прекратите, это не ваше дело! Вы и так много сделали! Я на такое никогда не пойду!

Ошибаетесь, ТЕПЕРЬ это МОЁ дело. Я всегда считал идиотами людей, рискующих жизнью ради того, из чего нельзя извлечь выгоду и положить себе в карман. Только в Марселе моя жена на многое открыла мне глаза. Я пропустил слишком много лет, но лучше поздно, чем никогда. Хватит споров, у нас мало времени. Предупредите остальных, а я встречу ваших людей. Жизнь одного старика в обмен на жизнь десятков молодых хороших людей. По моему - это стоящий обмен!

Как Эрих ни старался, переубедить Жана Ламбера он не смог. Скоро фабрика опустела. Всех сотрудников владелец фабрики отпустил и велел скрыться из города. По опустевшим цехам гулко раздавались одинокие шаги. Эрих тоже отказался оставить Жана Ламбера одного. В подвале была спрятана часть взрывчатки и гранат Лемона, а в кабинете владельца на стенах, для красоты, висела пара двухствольных, охотничьих ружей и средневековый арбалет. Вместе двое мужчин устроили несколько ловушек. У некоторых дверей они натянули верёвки над полом, а чуть поодаль укрепили кинжалы остриём вверх. Гранаты (вырвав кольца) вложили в бутылки с разбитым верхом, так, чтобы стенки бутылок удерживали на месте чеку взрывателя. Их установили так, что стоило открыть некоторые двери и эти бутылки падали вниз, разбивались, чеки гранат освобождались и происходил взрыв. Там, где гранат не хватило, над дверьми устанавливали банки с едкой краской или кислотой. Динамитные шашки вложили в вёдра, набитые острыми железками и мелкими камнями. Заряженный арбалет установили, как самострел. Как могли, затруднили ящиками с оборудованием проходы. А потом им осталось только ждать. Они многое успели рассказать друг другу. Жан Ламбер сказал.

А знаете, мне всю жизнь везло! Но самый большой подарок в жизни — это моя жена ….

И он стал вспоминать о самом приятном в своей жизни — о жене. О том как они встретились и поженились, о их жизни и детях, о её увлечении живописью и о вспыхнувшей страсти к ней в Марселе. Эрих рассказал много такого о марсельском периоде её жизни, о чём месье Ламбер и не знал. Признался Эрих и в любви к его жене. Разгорелся спор, кто больше её ценит и любит, какая она прекрасная и замечательная женщина. Но тут внизу раздался топот ног, Эрих крикнул: «Наши», и бросился на лестницу. Внизу стояли примерно человек 10. Один из них крикнул: «Мы последние! За нами они»! В этот момент во дворе раздался грохот, Жан Ламбер увидел, как закрытые ворота рухнули на землю, и во двор вломились броневик «Панар»

и несколько грузовиков из которых стали выпрыгивать немцы и полицаи в чёрной форме. Он крикнул.

Уходите через подземный ход, Эрих вас проведёт!

Я вас не оставлю!

Сами они выход не найдут! Мне с хромой ногой не уйти! Кто-то должен их задержать! Я прикрою! Мне всю жизнь везло!

Подпольщики скрылись внутри фабрики, а в дверь уже ломились и колотили прикладами.

Именем закона откройте!

Сейчас! Галоши только надену!

И Жан Ламбер кинул с балкона в толпу у дверей приготовленное ведро. Раздался страшный взрыв, стоявших там разметало в разные стороны. Примерно десяток остались лежать бездыханными, а около двух десятков, с диким воем пытались уползти прочь. Не теряя времени, Ламбер выстрелил охотничьей картечью в группу офицеров у легковой машины. Оттуда тоже раздались стоны и крики. И тут все потонуло в жутком грохоте. Со двора стреляло множество винтовок, автоматов и пистолетов. Крупнокалиберные пули броневика пробивали кирпичные стены. Все стёкла разлетелись на куски, внутрь полетели ручные гранаты, все заполнилось пылью и дымом и с криками

Форвертс! За великую Германию!

Враги ворвались внутрь. Владелец фабрики давно лежал у выхода главной лестницы на второй этаж, за ящиками с оборудованием и встретил дорогих гостей выстрелами из ружей и бельгийского браунинга. Брошенные в него гранаты или не долетали или он успевал возвращать их обратно. Поняв, что их ждёт, враги перестали лезть очертя голову вверх по лестнице и заорали.

Партизаны! Сдавайтесь! Всё равно не уйдёте! Германское командование обещает сохранить вам жизнь!

Он крикнул в ответ.

Возьмите! Если сможете! Мне всю жизнь везло!

Увидев, что от дверей перебегают всё новые фигуры и накапливаются в сверху не простреливаемых местах, владелец фабрики, дождавшись, когда их собралось там побольше, бросил вниз остальные, заранее там приготовленные вёдра со взрывчаткой. Жуткий вой был ему ответом. Наступила тишина, нарушаемая лишь слабыми стонами внизу. Но когда месье Жан попытался пробраться к подземному ходу его чуть не застрелили. Ясно — кто-то из врагов внизу уцелел и путь к спасению отрезан. Что ж, осталось только дать подальше уйти группе Эриха и подороже продать свою жизнь. Пробормотав: «Ничего! Мне всю жизнь везло!» Жан Ламбер выглянул во двор и увидел, что все враги попрятались кто куда и только один, как попугай продолжал кричать.

Партизаны! Сдавайтесь! Германское командование обещает сохранить вам жизнь! Партизаны! Сдавайтесь ….

Текли минуты, время от времени владелец фабрики стрелял по неосторожно высунувшимся гостям. Попадал ли или нет он не знал, но всё время повторял: «Ничего! Мне всю жизнь везло!». Тут послышался шум новых моторов, подъехала ещё одна колонна и немцы развернули три пушки. Со двора заговорили по другому.

Эрих Хунке, мы знаем, что ты здесь! Если ты через пять минут не сдашься со своей бандой, мы вас всех тут и похороним!

Пушки выстрелили, внутри здания раздался страшный грохот. По направлению их стволов, Жан Ламбер понял куда они будут стрелять и заранее переместился в сторону. Орудия всё стреляли и стреляли, где-то внутри разгорался пожар, во дворе раздался сигнал и множество фигур в чёрной и серо-зелёной форме бросились внутрь здания. В разных местах стали раздаваться взрывы и крики, это срабатывали ловушки. Хорошо зная все ходы и выходы внутри фабрики и места расположения «сюрпризов» Жан Ламбер перемещался внутри фабрики, редкими, но меткими выстрелами выбивая мелькающих врагов, всё время повторяя: «Ничего, мне всю жизнь везло». И вдруг ему показалось, что его ударили кувалдой. Страшный удар швырнул его на пол. В голове не прекращался оглушительный звон, он увидел, что правая рука вывернута в обратную сторону, а весь правый бок мгновенно пропитался кровью. Чувствуя, как стремительно уменьшаются силы господин Ламбер подполз к окну и выстрелил из ружья туда, где врагов было побольше. Чувствуя, как всё вокруг начинает вертеться с бешеной быстротой и его затягивает бездонный мрак, он успел вырвать из последней гранаты чеку, навалиться на неё грудью и подумать: «МНЕ ВСЮ ЖИЗНЬ ВЕЗЛО!»

Услышав стрельбу и взрывы, Эрих хотел вернуться на помощь, но взглянув на свою группу понял, что должен вести её дальше, должен её спасти. Однако, когда цель была уже близка, он дал направление и один устремился обратно. Он понимал, что не имеет права этого делать, но не мог поступить иначе. Когда он вернулся и осторожно выглянул из укрытия, увидел пылающую фабрику, множество лежащих на земле убитых, мечущихся по двору врагов и то, как на третьем этаже со звоном разлетелось окно и на землю выпало тело Жана Ламбера. Он вскинул свой «Стен» и длинной очередью опустошил магазин. Сразу вокруг засвистели пули, но он успел прыгнуть в канаву и скрыться. У них не было собак, да и после «тёплого» приёма на фабрике немцы и их прихлебатели просто побоялись сунуться дальше. Отшагав два километра, Эрих увидел мчащихся к фабрике три грузовика, немецкий броневик и легковой «мерседес». Когда они проезжали рядом, спрятавшийся Эрих увидел в кабине двух офицеров и девушку в серой форме и чёрной пилотке со странным, отрешенным взглядом.

Выйдя из машины, Хельга увидела выложенные на земле два ряда мёртвых: примерно 20 в серо-зелёной форме и около 50 в чёрной. Здание фабрики уже пылало вовсю, к прибывшим подбежал офицер в измятой форме, отдал честь и стал докладывать. Фон Хорн его перебил

Как? Один убитый партизан и столько наших погибших?! Это мне доложить в Париж? По

видимому вы слишком засиделись здесь оберштурмфюрер и вам надо прогуляться на восточный фронт!

Хельга не стала слушать дальше и подошла к распростёртому на земле, единственному телу в штатском. Глядя на убитого старика, она громко сказала.

А он не плохо разменял свою жизнь. Русские бы сказали — вот человек, которому везло!

Глава 5

СЛУЧАЙ ВТОРОЙ.

ЖИЛИ БЫЛИ.

Жили были в начале ХХ века два друга, два молодых парня — Франсуа Рамбе и Огюстен Буве. Оба тогда стояли на пороге жизни, как на берегу моря, которое ещё только предстояло переплыть. Оба были молоды, веселы, самоуверенны и беззаботны. Оба считали, что всё у них получится. Но прошли годы и оказалось, что один плыл по жизни, а другого несло как щепку и он сам давно понял, что никогда и никуда он не приплывёт. По разному сложилась их судьба.

Франсуа Рамбе поселился в Париже в 1903 году после службы в драгунском полку.

Он был высокий, статный и красивый парень. Благодаря внешности он и нашёл себе работу — в похоронном бюро. Там были нужны сильные, с хорошей выправкой, представительные люди, к тому же умеющие ухаживать и управлять лошадьми. Тогда автомобили ещё только начинали своё победное шествие по земле. Были капризны, ненадёжны и дороги. Поэтому часто на улицах многих городов можно было увидеть лошадей, запряжённых в телеги. Вот и похоронные катафалки тоже перевозили лошади.

Сначала Франсуа взяли на скромную должность факельщика. Однако скоро хозяйка сказала рослому красавцу.

Мы заботимся о покойниках, но вы, молодой человек, думайте о живых. Ваше жизнь в ваших руках и только от вас зависит какой она будет.

Слова хозяйки оказались пророческими. Франсуа не переставая думал о живых, и прежде всего о себе любимом. Проработав две недели, он присмотрелся вокруг и быстро понял, что к чему. Скромное жалованье, выплачиваемое хозяйкой, может удовлетворить только пришибленных жизнью и не умеющих думать. Не даром древние мудрецы говорили, что тот, кто не умеет работать головой, всю жизнь работает руками на того, кто головой работать умеет.

И вот однажды, возвращаясь с похорон, Франсуа встретил на улице своего сослуживца по драгунскому полку Огюстена Буве. В армии они особо не дружили, но теперь встретились как старые товарищи. Завернули в бистро, за бутылкой вина вспомнили службу, и рассказали друг другу о своей жизни теперь. И тут Франсуа напрягся, услышав, что Буве теперь санитар в больнице.

А нет ли у тебя на примете кого-нибудь побогаче готового отправиться на тот свет?

Как не быть! В моей палате есть один. К вечеру наверняка даст дуба.

Прекрасно! Надо чтобы его хоронила наша контора. Рысью в больницу! Ты сообщаешь мне адрес его родных. Я скачу к ним, а ты никого не подпускаешь к нему и на сабельный удар. Если мы этого покойника не упустим я получаю хороший куртаж и конечно не забуду тебя. По коням!

Они расплатились и выбежали из кабачка. Это был первый опыт Рамбе и он оказался удачным. Покойник оказался богатым, и за выгодного клиента Франсуа получил приличные комиссионные. При всей своей прискорбности смертный случай может и кое-кого порадовать. За похороны платят деньги. А в денежных делах надо знать обстановку. Опираясь на помощь Огюстена Буве, Франсуа взялся за создание сети осведомителей из горничных, кухарок, продавщиц магазинов, санитаров и полицейских этого квартала. То и дело он получал записочки.

Господина Дювалье оперировали. До утра не протянет.

Господин Шарпантье причащался. Спешите.

Госпожа Клебер скончалась. Выгодное дельце. Опасайся швейцарихи. Тысяча поцелуев.

Весьма спешно. Господин Шанталь застрелился.

Рамбе оказался настолько ловким, что из факельщиков его перевели в процессионеры первого разряда. Теперь он важно шествовал впереди катафалка в бархатном, чёрном фраке с серебренной цепью на груди, коротких шёлковых брюках, шляпе-треуголке с плюмажем, туфлях с большими серебренными пряжками, широком чёрном плаще и жезлом в руках.

Он быстро сделал карьеру, но его звезда закатилась так же быстро, как и взошла. Слишком он намозолил глаза конкурирующей конторе. А это почтенное предприятие, существовало в этом квартале уже почти столетие и имело своих осведомителей среди извозчиков, санитарок, сиделок, аптекарей, врачей, священников и полицейских — словом среди тех, чья профессия позволяет чувствовать приближение смерти — разумеется чужой. Дела этой конторы шли хорошо, но на конкурентов там смотрели без всякого удовольствия. Конечно же кому понравиться, что их всякий раз обскакивают стоит появиться выгодному клиенту. И в один прекрасный день случилась развязка, очень уж выгоден был покойник.

Обе конторы приложили массу усилий чтобы заполучить его. Старая контора опиралась на двух лечащих врачей и кюре, что его причащал. Долгом человеколюбия было заранее подготовить родных к неизбежной утрате. Предвидя столь понятную в безутешном горе растерянность, доктора и кюре рекомендовали обратиться к старой похоронной конторе. Однако новая контора в лице Рамбе, три дня и три ночи просидела в доме больного у швейцара, с замиранием крепкого драгунского сердца прислушиваясь к слабеющему биению сердца больного. Когда ночью больной испустил последний вздох, она была тут как тут. Франсуа стоял среди убитых горем родных, безутешный казалось не меньше, чем они. В чутко уловленное мгновение он подошел к одному из родственников покойного, оказавшемся способным выслушать слова глубокого сочувствия и подписать договор погребальных услуг, даже не заметив, что там была написана такая сумма, какую можно запросить только у человека и без того подавленного горем.

Контора тут же приступила к делу. Но в церкви, после отпевания, гроб сразу подхватили и люди Рамбе и конкурирующей конторы. Никто в церкви не понял, что происходит что-то неладное, ибо все погребальщики носят одинаковые чёрные одежды. Но на улице стояло два катафалка! ДВА! И две группы тружеников могильного дела потащили гроб в разные стороны! Шло время и ни одна сторона не могла взять верх. Наконец они, к ужасу родных покойного, бросили гроб на землю и вступили в драку. Кто-то опрокинул гроб и покойный выпал из него. Вмешалась полиция.

В этом праведном бою Франсуа получил кулаком по башке и ногой в живот, падая ударился головой и потерял сознание. Очнулся он в той самой больнице, из которой сам не раз отвозил усопших на кладбища. В отличии от своих клиентов его не вынесли вперёд ногами, а он вышел на них сам. Но за драку в святом месте и оскорбление праха умершего (была во французском уголовном кодексе и такая статья), его посадили на пол года в тюрьму. А выйдя на свободу он узнал, что пока он отдыхал на нарах, обе похоронные конторы слились в одну, и в его услугах больше не нуждаются.

Так познал Франсуа Рамбе бренность земного благополучия, особенно того, что строится на переходе людей из сей юдоли плачевной в лучший мир. Кое-какие сбережения у него были, и он мог позволить себе не спеша, но и не затягивая, искать новое поле деятельности, жаждущее приложения его великих талантов. И нашел! Раз уж смерть оказалась столь неблагодарной, не оценила его самоотверженного служения ей, он решил посвятить себя служению любви. Такой странный поворот в его карьере был опять-таки связан с Огюстеном Буве.

Именно от рассказал Франсуа, что его дядя, старый сержант колониальных войск, вывез оттуда не только кое-какие сбережения, но и тропическую лихорадку. Она безжалостно мучила его и старику становилось всё труднее вести дела. И он подыскивал покупателя на свой доходный бизнес, чтобы можно было спокойно отправиться в Шампань, чей хороший климат и дешевое вино гарантировали ему хорошую старость.

И он рассказал об этом Франсуа Рамбе. У того были деньги, накопленные за время службы в похоронной конторе, он осмотрел будущее приобретение, и сделка состоялась. «Крошка» был двухэтажной развалюхой с протекающей крышей и продуваемыми стенами. Но он приносил неплохой и самое главное стабильный доход. Официально, во всех бумагах он назывался «гостиница с почасовой оплатой».

Франсуа был уверен, что в бизнесе, как и в искусстве, можно преуспеть только используя «вечные темы» и потребности. А половая — вторая по значимости после голода. Надо сказать, что тут он оказался прав. Он даже женился на бывшей белошвейке, обладавшей умом и математическими способностями, взявшей на себя всю бухгалтерию и слежение за работой. А Рамбе улаживал дела с полицией и решал проблемы, где была нужна мужская сила.

Когда началась первая мировая война Франсуа Рамбе, благодаря одному врачу, постоянному клиенту его заведения, получил медицинское заключение, что он, здоровенный амбал, «ограниченно годен» к военной службе. А благодаря ещё кое-каким связям стал служить посыльным по штабу парижского гарнизона. Целыми днями он скакал на лошади туда-сюда доставляя запечатанные конверты, по пути успевая завернуть домой, проверить как идут дела. Временами ему приходилось вышвыривать слишком буйного клиента. Выкинув его на улицу, он орал, тряся запечатанными конвертами с большими печатями.

Что, темперамент девать некуда?! Что же ты тогда не на фронте?! Мигом устрою! Хочешь?!

Потом он пересел с лошади на мотоцикл и вот так и «провоевал» всю войну.

При этом он, даже не побывав ни разу под обстрелом, умудрился получить несколько боевых наград, которые потом без стеснения носил. Всё хорошие отношения кое с кем в штабе.

И всю войну «Крошка» приносил огромный доход. Долгое время фронт находился не так уж далеко от Парижа.

Всегда в нём было много военных и всем хотелось женской ласки. Говорят, во время войны любовь валялась на улице и любой мог подобрать её без труда и не тратя денег. Может это и так.

Но и тут тыловые «герои» забирали себе самых лучших, молодых, красивых, изящных и богатых женщин.

Ведь они были всегда рядом, были упитанны, здоровы и имели возможность делать подарки. И когда с фронта вырывался солдат: оборванный, весь пропахший запахами окопов и госпиталей, изуродованный ранами, обросший и завшивевший.

Который не отошёл от ужасов фронта, где как дождь с неба падали снаряды, где приходилось бежать на вражеские позиции, с которых в любую секунду его могли превратить в решето германские пулемёты. Где его травили ядовитыми газами. Которому каким-то чудом всего на несколько дней удалось вырваться оттуда и через несколько дней придётся туда вернуться. Которого чудом не убили вчера и почти наверняка убьют завтра, он спешил получить напоследок от жизни всё, что получится. Но ему приходилось довольствоваться теми женщинами, которые ни о чём не спрашивают, не брезгливы, не ждут слов любви и довольствуются скудными солдатскими медяками.

Вот поэтому «Крошка» процветал, а вместе с ним процветал и его владелец. Деньги помещались в банки под хорошие проценты. И так все четыре года войны. Когда она кончилась Франсуа Рамбе смог без всякого риска для себя открыть ещё две таких «гостиницы» в Париже и по одной в портовых Гавре и Марселе.

Почти такой же доход что и они приносили деньги, вложенные под проценты в разные банки. Так Франсуа Рамбе богател день ото дня. Он попытался играть на бирже, заняться ещё каким-нибудь бизнесом, но это оказалось слишком хлопотно и не приносило такого верного дохода как служение богини любви. Но когда война кончилась, жена сказала ему.

Дорогой, наши дома устроены так, чтобы обслуживать бедняков. Теперь, когда столько мужчин перебили на войне, боюсь мы не сможем работать в полную силу. Как бы нам не пропасть.

Не волнуйся дорогая, владельцы заводов не могут остаться без рабочих, и что-нибудь обязательно придумают, где им найти бедняков, готовых работать за гроши. Так, что для нас хорошие времена только начинаются.

Тут надо отметить, что он оказался прав, что делает честь его уму и прозорливости. Скоро появился закон разрешающий нанимать на работу людей, не являющихся французскими гражданами. В города Франции хлынул поток жителей французских колоний: арабов с севера Африки и негров из её центра. Ещё недавно их называли спасителями отечества, они были грозными марроканскими и сенегальскими стрелками

но стоило кончится войне и у них тут-же отобрали оружие и живописные мундиры, вернули презрительную кличку БИКО (ЧУРКА), и они снова стали теми, кем были раньше — бесправными подёнщиками, батраками и пастухами. Они не принесли домой ничего, кроме звона медалей и рассказов о том, как их убивали. И вот теперь великая Франция великодушно позволила им вкалывать за гроши на самой тяжёлой работе, за плату, за которую не согласился бы работать ни один француз. Они селились в самых бедных кварталах, их не пускали на центральные улицы, гнали из всех приличных магазинов, они были вынуждены довольствоваться самой дешёвой пищей, самым дешёвым жильём и самыми дешёвыми женщинами.

Теперь дома Франсуа Рамбе работали круглосуточно, без выходных и перерывов на обед. Он был вынужден их перестроить, расширить и даже немного благоустроить. Сам он всё время мотался между Парижем, Гавром и Марселем. У него была шикарные квартира в Париже, вилла за городом и личный автомобиль. Счёт денег уже шёл на сотни тысяч. Он имел связи на бирже, в министерствах, полиции и среди сотрудников влиятельных газет. И пускай многие из его знакомых занимали там низовые должности, но благодаря им он всё равно мог очень многое. Его сын и дочь учились в очень престижной, частной школе. Им уже была открыта прямая дорога в парижский университет, где они могли легко найти себе подходящую невесту или жениха и попасть в верхи общества. Рамбе даже не испугался начавшейся в 1929 году «великой депрессии». Он понимал, что половая потребность никуда не денется, разве только наступит конец света. Иногда, мысленно пересматривая собственную жизнь, он убеждался, что это была жизнь труженика, обязанным своими успехами только своему уму и трудолюбию. Но чем больше росло его благосостояние, тем больше росло и его беспокойство. И виновата в этом была советская Россия.

Узнав, что далеко на востоке простые работяги прогнали своих хозяев и правителей, он сначала только смеялся — как эти дураки ничего не понимающие ни в экономике, ни в политике будут управлять огромной страной, без людей знающих как это делать? Но скоро ему стало не до смеха! Время шло, а русские коммунисты никуда не делись, их страна продолжала крепнуть и развиваться, значит идеи социализма вовсе не такой уж бред. Но это пол беды, в конце концов до России ему дела нет - хуже оказалось, что эти идеи появились и с каждым днём находили всё больше сторонников здесь, во Франции, а вот это касалось его уже напрямую!

Уважаемому гражданину и патриоту третьей французской республики очень не нравилось, что кто-то всерьёз собирается установить тут всеобщее равенство, где не будет ни бедных, ни богатых. Равенство?! С кем?! С тупыми работягами, не желающими пошевелить мозгами чтобы хоть чуть-чуть улучшить собственную жизнь, а умеющих только тупо, как вол, выполнять неинтересную работу? С нищими алкашами, бомжами-клошарами, роющихся в мусорных баках, ночующих под мостами, мечтающих только напиться как свинья. А когда напьются им уже и так хорошо и больше не нужно ничего. С ними стать равным?! Не слишком ли много хотите дорогие «товарищи пролетарии всех стран соединяйтесь»!? А пулю получить не желаете?!

Но чем дальше, тем больше становилось кричащих на митингах под красными флагами.

И вот тогда-то Франсуа Рамбе почувствовал страх. Он ясно понял, что перспектива остаться без своего богатства с каждым днём становится всё реальнее, и всё меньше верил, что правительство, армия и полиция могут его богатство защитить. Бывая на «весёлой бирже», где собирались сводни, сутенёры содержатели различных притонов и владельцы борделей, он узнал, что есть организация серьёзных и смелых людей желающих и главное могущих, согнуть в бараний рог этих голодранцев, тянущихся к чужому добру. При этом они не собираются оглядываться на всяких трусов, умеющих только болтать, но не умеющих ничего делать. Среди этих людей много богатых и влиятельных лиц, много бывших офицеров, их зовут «кагуляры» или «боевые кресты». Эти люди готовы уничтожить во Франции всех «красных», как это сделал в Германии Гитлер.

И совсем скоро наступит время, когда у руля власти встанут настоящие патриоты, а не паршивые слюнтяи. Рамбе познакомили с некоторыми из этих решительных людей, и они ему понравилось. Ему приняли в эту организацию, очень обрадовавшись щедрому вступительному, а после ежемесячным, денежным взносам, приказали подобрать надёжных людей, послушных его приказам и быть готовым к решительному выступлению спасать Францию от «красных». Вскоре его пригласили на тайное совещание, где он увидел большую карту Парижа будто накрытую большой сеткой. Каждая ячейка этой сетки был район действий какого-нибудь отряда «боевых крестов». Потом Франсуа увидел секретные списки, что какой отряд должен делать в своём районе в день «Х». Какие объекты захватывать, кого ликвидировать, кто и какую помощь может оказать, а кто и как помешать, не будучи «красным». Так почтенный господин коммерсант и содержатель публичных домов продолжал явно трудится на благо родины (и своего собственного), а тайно готовить переворот. И вдруг однажды ему доложили, что его хочет видеть старый друг. Рамбе удивился, друзей у него давно не было. Кто это может быть? Может посыльный из «боевых крестов», ещё не знающий внутренних правил. И он велел слуге пропустить этого посетителя. Но в кабинет вошёл пожилой человек в потрёпанной шинели иностранного легиона с несколькими орденами на груди. Без разрешения уселся на стуле и сказал

«Факельщик», что-то ты не очень ласково встречаешь старых друзей!

Глава 6

Услышав своё старое прозвище, о котором он уже сам успел забыть, Франсуа напряг память и сразу всё понял.

Буве? Вот уж не думал, что увижу тебя ещё на этом свете. Где тебя носило?

Ездил в туристический круиз за казённый счёт. Пришлось позагорать на песочке в Сахаре, мило побеседовать с арабами, после уже здесь с немцами, а потом опять с детьми пустынь.

И долго беседовал?

Нет, лет 30.

А чего ко мне припёрся? Что надо? Женщину? 5 франков!

Услышав такой ледяной тон, Огюстен Буве отпрянул. Он конечно не ждал, что пройдоха факельщик увидев его расчувствуется и кинется ему в объятия. Но он ожидал хотя бы теплоты в голосе. А старый знакомый глядел на него как на таракана, словно решал раздавить его сразу или погодить. И он заговорил просительным, сбивчивым тоном.

Ну, видишь ли … я 30 лет топтал пески, приучая всяких «бико» уважать французский флаг, но ничего так и не получил кроме этих побрякушек. А недавно мне сказали, что я уже не гожусь для пробежек по песочку и вышвырнули восвояси. Вернули свободу и весь Париж, и вместе с ним всё-всё, вот только жрать нечего, а если я возьмусь за старое, то быстро окажусь на нарах. И оказалось, что во всей Франции у меня нет никого, к кому бы я смог пойти. И тут я вспомнил о старом друге, с которым мы когда-то собирались взять судьбу за вымя. Надеюсь, у тебя найдётся какое-нибудь местечко для старого приятеля, вроде швейцара или консьержа?

Слушая рассказ Огюстена Буве, Франсуа Рамбе испытывал удовольствие, хотя его и не показывал. Всё познаётся в сравнении и это сравнение было явно в его пользу. Теперь с трудом можно было узнать прежнего весёлого, разбитного парня в этом почти старике. Рамбе было уже давно плевать на всякие сантименты. Всех и вся он оценивал только выгодно ему или не выгодно. Вот и сейчас он прикидывал какую пользу может получить от отставного легионера. Умеет стрелять, во Франции нет ни друзей, ни родных, на мели, готов на всё ради куска хлеба и крыши над головой. Годится для тайных дел! И он сказал.

Ладно, я подыщу для тебя работёнку. Главное - держи язык за зубами. Сболтнёшь кому-нибудь об увиденном — станешь свободным как ветер!

Огюстен Буве имел самую заурядную внешность. Таких людей много раз встретишь на улице и уже через секунду не вспомнишь о том, как он выглядит.

Именно поэтому он оказался подходящим для всяких деликатных дел, о которых не стоило знать широкой публике. Он получал приказы от Рамбе, а тот от своего командира «боевых крестов». Часто бывшему легионеру приходилось, вместе с группами людей, о которых он не знал ничего, выезжать на побережье и там, в укромных бухтах, выгружать с затемнённых кораблей какие-то ящики. А потом сопровождать их на грузовиках вглубь страны и прятать в тайных местах. Когда они по неосторожности разбили один из этих ящиков, там оказались итальянские автоматы и германские пулемёты. За это их тут-же избили и пообещали, что если такое еще хоть раз повториться, то вообще убьют. Потом многие удивлялись, почему на рабочих митингах, в редакциях левых газет, на складах имущества, собранных французской общественностью для Республиканской Испании, стали взрываться бомбы? Почему многие левые депутаты стали получать письма с угрозами? Почему некоторых из них сбивали машины?

На все эти вопросы знал ответ Огюстен Буве! Он стал ценным исполнителем поручений «боевых крестов», никогда не задавал лишних вопросов, делал, что приказывали, получал за это деньги и уходил. Правда эта «скотина Факельщик» давал ему жалкие гроши, но Огюстен боялся протестовать, чтобы вообще не остаться без куска хлеба. Так всё и продолжалось до одного очень особенного дня. До осени 1935 года.

Командиром отряда «боевых крестов» был сын очень крупного промышленника, обычный «мажор» не желавший хоть чуть-чуть трудиться и напрягать мозги, зато давно испробовавший все доступные развлечения и теперь просто бесившийся с жиру.

Он искренне считал себя сверхчеловеком, тем, кому позволено всё, властелином и повелителем всех и вся. Таких было много в «боевых крестах». И вот однажды, получив задание от ещё более высших «боевых крестов»

со своим отрядом напасть на собрание коммунистов. До этого он нападал только минимум втроём на одного и всегда выходил из таких «поединков» победителем. И от своих главарей знал, что точно такие же нападения произойдут и в других районах Парижа. Вот и теперь считая, что раз с ним несколько десятков вооружённых подручных, он решил, что снова покажет этим голодранцам, кто хозяин жизни, кому предназначено повелевать, а кому подчиняться. Вломившись со своей бандой на собрание, он узнал многих рабочих с фабрики своего отца. Ну сейчас он развлечётся на славу! Но рабочих оказалось больше сотни. Все они друг друга знали, все понимали, что если один начнёт, то другие поддержат. И они не испугались в завязавшейся драке «боевых крестов» просто вышвырнули вон с их оружием. Потом такое же случилось и в других районах. После рабочие провели демонстрацию, к которой присоединились тысячи других пролетариев.

А избитый мажор сначала просто не поверил, что ему. ЕМУ — властелину жизни, дали отпор. То, что его посмели не испугаться, и кто — быдло, простые работяги, грязь под его ногами, те, кто должны только подобострастно хихикать над его «милыми шутками». Кто должны ссаться от страха если он только нахмурит брови! И они посмели набить ему морду?! Это всё равно, что земля перевернётся с ног на голову, это НЕПРАВИЛЬНО! А ведь то, что его избили и он это с терпел, об этом наверняка растреплют по всему Парижу! Все узнают, что он никакой не сверхчеловек, а жалкий трус! Ну нет, дорогие «товарищи, пролетарии всех стран соединяйтесь» - вы у меня ещё попляшете! Я вам сейчас покажу кто тут хозяин!

И давясь от ярости он бросился в тайную штаб-квартиру «боевых крестов» этого района, где он был начальник. Там он застал только дежурного Огюстена Буве и пришедшего за очередными инструкциями Франсуа Рамбе. Весь трясясь от злобы он крикнул им: «Вы, оба за мной!» И выбежал на улицу. Не зная, что у него на уме, приученные не задавать тайному начальству лишних вопросов, они поспешили за ним. А тот, помня, что среди набивших ему морду были и рабочие его же фабрики, ещё не понимая, что конкретно будет делать, устремился туда. Выскочив из машины, битый «герой» вбежал в заводской двор. Там как раз выходили отработавшие смену рабочие.

Среди них слышались шутки и смех. От этого, почти ничего не соображающий сын хозяина крикнул.

Вам смешно?! Над кем смеётесь?! Надо мной?! Над своим хозяином?!

В этот момент он ненавидел весь мир, который, казалось, весь над ним смеётся и кричит - «Трус! Трус!» Его полностью поглотило только одно желание - разорвать всех своими руками, убить всех на свете, заткнуть, заставить замолчать этот смех. И почти ничего не видя и не соображая от злобы, он выхватил револьвер и стал стрелять.

Только когда револьвер в холостую щёлкнул в руке, кровавя пелена, всё это время застилавшая ему глаза спала и он смог нормально видеть и соображать. Увидев на земле несколько упавших тел и столпившихся над ними других рабочих, число которых всё увеличивалось за счёт продолжавших выходить с фабрики, он понял, что натворил. ОН УБИЛ!!! И тут на него навалился страх! Даже не страх, а УЖАС! Он убил людей, которые ему ничего не сделали! На глазах у множества свидетелей! Любой судья поймёт, что тут нет никаких смягчающих обстоятельств: ни самообороны, ни аффекта, ни неосторожности! За это любой судья приговорит только к одному — смертной казни! Но ему ведь всего 24 года, он ещё и не жил совсем! И теперь всё?! Конец жизни?! Тут среди столпившихся людей раздался крик ярости, все бросились на него, и тот понял, что до суда не доживёт. В ужасе он бросился прочь, не видя толком куда бежит, успев только крикнуть Рамбе и Буве.

Задержите их!

Случившиеся было неожиданностью и для них. Они видели, что их начальника переполняет злоба, понимали, что он страстно хочет не одарить кого-нибудь цветами, но ТАКОГО, даже они не ожидали. Ну наорать, ну избить, ещё куда ни шло. Но УБИВАТЬ?! На такое они не подписывались! Но пока они об этом думали их захлестнула волна злобных людей, замелькали кулаки и оба оказались на земле, пинаемые ногами. Рамбе заверещал, что он тут случайно, а Буве, помня боевой опыт, молчал стараясь только скорчится так, чтобы удары не попали в жизненно важные органы. Оба с невероятной радостью услышали полицейский свисток. Избитых и истерзанных их подняли с земли, на руках защёлкнули наручники и скоро они оба тряслись в тюремном фургоне.

Наступил рассвет, начинался новый день. Гасли уличные фонари, тускнели огни световой рекламы, закрывались ночные клубы и рестораны. Всё чаще хлопали открываемые двери, всё больше становилось прохожих на улицах и автомобилей на дорогах. Всё больше звуков слышалось в воздухе. Париж начинал новый день. Миллионы людей спешили по своим делам, всех их ждали свои радости и заботы и каждый надеялся, что для него новый день будет лучше или, на худой конец, не хуже предыдущего.

И никто из этих снующих туда-сюда людей не знал, что за стенами невзрачного серого дома, с табличкой «Полицейский участок» сидят двое человек страстно желающих, чтобы этот день никогда не наступил, чтобы снова вернулось вчера!

Франсуа Рамбе был просто раздавлен случившимся. КРАХ! КОНЕЦ ВСЕМУ! Положению в обществе, богатству, обеспеченной жизни! Опять всё сначала?! Опять нищета?! И из-за чего? Из-за какого-то неврастеника, который то ли перепил, то ли обкурился какой-то дряни и ему приспичило открыть пальбу?! Да если бы он знал, что у этого дурака на уме то бы и не двинулся с места! Хочешь убивать?! Пожалуйста, только без меня! Что, что ему стоило прийти в штаб-квартиру раньше или позже?! Если бы можно было отмотать жизнь как киноплёнку назад, всего на один день! Никаких денег за это не жалко. Ещё вчера, в это время он проснулся в своей постели, позавтракал, пообщался с семьёй и впереди его ждал счастливый день, счастливая жизнь! А что теперь?! Что делать? Как отсюда выбираться? Конечно же этого сучонка папаша отмажет, у него все друзья-приятели: судьи, адвокаты, министры! А как же я?! У меня папочки-миллионера нет! Что же делать?! ЧТО ЖЕ МНЕ ДЕЛАТЬ?!

Так текли минуты. Франсуа Рамбе не находил себе места, а Огюстен Буве мирно спал, словно ничего особенного и не случилось. Его похрапывание мешало Рамбе думать и накопившаяся злость, требовавшая выхода, излилась на того, кто был рядом. Больше было не на ком. Рамбе с силой толкнул сокамерника: «Заткнись! Мешаешь думать!» Храп прекратился, Буве потянулся, открыл глаза и спокойно сказал издевательским тоном.

А не кажется ли вам почтенный месье Рамбе, что стоит быть повежливее со старыми приятелями? Или вы всё ещё думаете, что находитесь в своём особняке, или среди этих ряженных героев, умеющих только пакостить, а потом сразу удирать, наложив в штаны? Это там ты был уважаемый господин, содержатель публичного дома, а здесь ты никто и звать никак! Что нервишки пошаливают, обстановка не нравится? Привыкай, теперь это надолго и впредь советую сто раз подумать, прежде чем что-нибудь сделать, а то думать станет нечем!

Франсуа Рамбе поразил наглый тон, с которым этот нищий бродяга посмел так с ним говорить! Да он его за это ….! И тут его словно окатило холодной водой. А действительно, что он сможет теперь ему сделать? Деньги, связи, влияние — где всё это теперь? Что у него осталось? И вот тут он почувствовал страх. Он понял, что теперь совершенно беззащитен перед такими - сильными, наглыми, плюющими на все правила и законы.

Это раньше, на свободе, он мог уйти от них, укрыться за дверью собственной квартиры, позвать на помощь полицию, а теперь они всё время будут рядом и днём и ночью! Никуда от них не уйти, ни за какой дверью не закрыться, и никакая полиция тебя не защитит, для неё ты такой же преступник, как и они! Только силой и характером можно держать этих мерзавцев на расстоянии! А есть они у тебя? Связи с деньгами остались там, за этими стенами и нечего на них надеяться. Друзья, оставшиеся на воле? Они дружат только с теми, с кем дружить выгодно, а какая теперь польза от него — обвиняемого в убийстве? Нет, о друзьях можно забыть? И тут опять раздался наглый голос Буве.

Что-то я проголодался, но роскошный обед из ресторана «Максим» нам принесут не скоро. А нет ли у вас почтенный месье Рамбе чем угостить старого друга? Нет? Жаль! Я понимаю, вы не озаботились заранее обновить меню в этом роскошном отеле, тогда не угостите ли сигарой старого защитника родины, тридцать лет пробегавшего с винтовкой защищая прекрасную Францию, а за одно и вас! Я предпочитаю «Гавану», а вы? Позвольте полюбопытствовать, что у вас в портсигаре?

Его голос звучал умильно-издевательски, но он странно действовал на Рамбе. Он не кричал и не угрожал, но Рамбе и в голову не приходило его ослушаться. Словно кто-то внутри его тела действовал вместо него. Огюстен выгреб из портсигара почти все сигареты, оставив только две, прикурил от протянутой зажигалки, и со словами: «Дай-ка посмотреть», опустил её себе в карман. И Франсуа Рамбе даже не попытался вернуть её обратно.

А полицейский участок продолжал жить своей жизнью. Слышались голоса, звуки шагов, хлопанье дверей и много других звуков. И вдруг неожиданно наступила тишина. Абсолютная. Странно, с улицы тоже не доносилось ни звука. Потом из репродуктора раздалась торжественная песня. Арестанты удивились, но скоро всё опять вернулось на круги своя. Буве равнодушно спросил.

Интересно по ком это поминки?

Ты что забыл? Сегодня же 11 ноября. День окончания войны, минута молчания, парад и возложение цветов к могиле Неизвестного Солдата.

А-а-а, ну тогда понятно.

Подумать только — ведь ты тоже был на войне! Если бы тебя убили, ты бы был героем войны, а не бродягой и вором.

Сказав это Франсуа Рамбе сразу пожалел об этом. Он ожидал что в ответ получит порцию ругани, а то и кое чего похуже. Но, после недолгой паузы, послышался … СМЕХ.

Ты знаешь, а ведь ты совершенно прав. Если бы меня убили на войне, мне воздавали бы почести, восторгались, возможно бы именно я лежал бы сейчас на месте этого неизвестного солдата, и ты бы, приходя возложить цветы думал — может быть здесь лежит тот самый парень Огюстен Буве, с которым я когда-то шлялся по кабакам и тискал девчонок. Интересно, чтобы ты написал на моей могиле? Наверное: «Здесь лежит славный парень, герой войны Огюстен Буве, который храбро сражался за родину, и умер …. вором и бомжом». Нет, так не годится, лучше: «Здесь лежит тело отличного весельчака, которому сам чёрт был не страшен, который, хотя его никто об этом не просил, отправился защищать прекрасную Францию в колониях и на войне. Не кланялся пулям, не прятался от снарядов, ни разу не показал врагам своей задницы и умер … бомжом и вором». Нет знаешь что — не пиши ничего на моей могиле.

Я часто думаю, а не потому ли благодарная Франция так любит и почитает этого самого Неизвестного Солдата, что он дал себя укокошить окончательно, и теперь не путается под ногами у уважаемых месье, вроде тебя, лежит себе спокойно под могильной плитой и не требует ни денег, ни работы, ни лекарств, никакого ухода? Как говорится - "МЫ ЧТИМ ПАВШИХ ЗАБЫВАЯ О ВЫЖИВШИХ". И когда-нибудь один из политиков с радостной дрожью в голосе воскликнет: "УРА!! ПРОБЛЕМА ЛЬГОТНОГО ЖИЛЬЯ ДЛЯ ВЕТЕРАНОВ ВОЙНЫ НАКОНЕЦ РЕШЕНА! ОНИ НАКОНЕЦ-ТО ВСЕ ПЕРЕМЁРЛИ И ИМ УЖЕ НУЖНЫ НЕ КВАРТИРЫ А МЕСТА НА КЛАДБИЩАХ!!!

Что ты вообще знаешь о солдатах, о войне? Тебя хоть раз убивали? Ты знаешь, что это за штука такая - смерть? Конечно, ты провожал покойников на кладбище, так ведь это одно удовольствие, за это деньги платят. И это смерть? Нет, ты на неё на войне посмотри, когда она прыгает вокруг тебя как боксёр на ринге и бьёт запрещёнными ударами!

А знаешь ли ты, как встретили этот самый день — 11 ноября в 1918 году на фронте? Это был весёлый денёк! Солдаты плакали. Были такие, что катались по земле, и мычали как телята! Мёртвые спали, а живые орали во всё горло: «ПОБЕДА! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНЦИЯ!» Знаешь ли ты какого это месяц за месяцем, год за годом, каждый день ожидать пули снайпера в башку? Когда на тебя как дождь падают снаряды и не получить осколок в тело всё равно что остаться сухим под проливным дождём? Когда тебя травят ядовитыми газами, как таракана, и ты молишься только о том, чтобы не порвалась противогазная маска? Какого чувствовать себя, идя в атаку на вражеские пулемёты, которые в миг сделают из тебя решето?

Знаешь ли ты какого чувствовать себя, вдруг осознав, что всё это кончилось и ты можешь больше не боятся, что тебя убьют? Какого это драться за Родину и вдруг узнать, что она победила, а ты остался жив не продырявленный и с целыми руками и ногами? Говорю тебе — взрослые мужики, не раз без страха смотревшие смерти в лицо, рыдали как дети!

Ты не представляешь какое это было СЧАСТЬЕ! А ты когда-нибудь испытывал счастье от того, что не можешь положить себе в карман? Только вот какая странность — четыре года шла игра по крупному, но когда она кончилась всю выручку забрали такие как ты, а те кто обеспечил выигрыш, такие как я, остались не у дел.

Хватит, надоело слушать твою болтовню! Сейчас не время копаться в прошлом, надо думать о будущем! Как отсюда выбираться!? Эта скотина натворил дел и бросил нас. Сейчас мы в одной лодке и эта лодка идёт ко дну. Ему хорошо, а нам что делать? У нас папочки-миллионера нет!

Ты прав — у нас папочки миллионера нет! Что ж давай прикинем каков расклад и какие карты у нас на руках. Этому, как ты совершенно правильно выразился, скоту непонятно с чего ударила моча в голову, и он решил устроить шоу со стрельбой. У него возникли проблемы со своими рабочими, и мы решили ему немного помочь. Мы этого делать были не обязаны - это была чистая любезность с нашей стороны. Но он, внезапно вспомнив о неотложных делах, покинул место представления, оставив нас одних в самый разгар веселья. Согласись это было невежливо с его стороны. И можешь быть уверен - он уже наверняка на пути в другую страну, и, как ты понимаешь не пешком. И вряд ли он по нам так соскучится, чтобы занять место рядом. Так что можешь считать, что его там вообще не было, и на заводском дворе весело проводили время только мы. Соответственно нам нечего ждать помощи от его папы и дружков.

Ну спасибо, утешил! А пули из его револьвера? А его машина? Когда нас сажали в «воронок» она так и стояла у ворот. Этот трус так потерял голову от страха, что даже про неё не вспомнил и убежал пешком! А ведь он был без перчаток! Там полно его отпечатков пальцев и в машине, и на револьвере!

Тебе нужно истинное положение дел или приятное враньё? Револьвер уже наверняка на дне Сены. Даже если он и засветился где-то раньше, адвокат его высочества пупа земли и сукиного сына заявит, что это оружие у него давно украли или он по пьянке его потерял. А машина? Её у него угнали и он, вдруг случайно её увидев, побежал отбивать её у вора, а угодив в перестрелку, испугался и убежал. Можешь быть уверен — даже в самом худшем для него случае адвокат предоставит кучу справок, что у него слабое здоровье, пошаливают нервишки и для выздоровления ему необходимо длительное лечение за границей. Деньги папочки и его дружки сделают так, что из уголовного дела испарятся кое-какие детали и можешь мне поверить, на суде он будет свидетелем или не будет вообще, а будут только его письменные показания.

А свидетели?! Во дворе было множество людей, а это коммунисты, они ненормальные — их не купишь и не запугаешь, убили их друзей, и они этого так не оставят!

Стоило сюда попасть чтобы увидеть, как почтенный бизнесмен надеется только на помощь коммунистов. Ты сам-то в это веришь? Их слова против денег его папаши! Даже если их не удастся ни купить, ни запугать, вспомни как было дело. Они были ярко освещены светом с проходной, а мы были в тени, к тому же этот доморощенный «Вильгельм Тель» всё время дёргался и перемещался. Да многие из них не смогут ни уверенно опознать нас в лицо ни твёрдо сказать двое или трое нас было! Тем более кто именно стрелял! Его там или не было вообще или он пытался вернуть угнанную машину, а после … ну ты понимаешь. И его не поймали, а нас скрутили на месте откуда стреляли, через считанные секунды после выстрелов. Вот так-то! Такова се ля ви!

И ты так спокойно об этом говоришь?!

А ты ожидал услышать другое? Может у тебя есть другие предложения? Скажи, обсудим. Ты прав — сейчас мы с тобой в одной лодке и эта лодка тонет. Я-то немного потеряю если придётся тут задержаться на десяток лет, а вот ты … Чем выше залетишь, тем больнее падать.

Огюстен Буве оказался совершенно прав. Скоро им предъявили обвинение в убийстве двух и более лиц из хулиганских побуждений. В неожиданной посылке ими было получено послание, чтобы о сыне владельца фабрики не смели и говорить, иначе умрут в тюрьме и очень скоро. Отставной легионер даже не удивился, что его подельника выпустили до суда под залог, а его оставили в тюрьме. Примерно месяц длились допросы у следователей, выезды на место происшествия и очные ставки. Потом Огюстену Буве сказали, что следствие закончено и дело передано в суд. Странно, всё это время он получал с воли посылки-передачи, а на его счёт в тюремном ларьке-магазинчике регулярно вносили деньги, и он мог заказывать оттуда продукты себе в камеру. Кто это всё устраивал Буве не знал, но догадывался, что это плата за молчание о настоящем убийце. Только после окончания следствия Огюстену позволили встречи с назначенным адвокатом, чтобы выработать линию защиты.

Адвокат был очень подвижный толстяк, с вечно бегающими глазами.

Он будто не умел долго глядеть в одну точку. После долгих бесед и увещеваний, сыпанья разными непонятными словами и юридическими терминами, адвокат, по прежнему пряча глаза, угостил сигаретами и протянул подзащитному записку. В ней было написано.

«Послушай ты. Чтобы на суде всё взял на себя. Не вздумай болтать лишнее. Тебе так и так сидеть и вопрос только в том куда ты вернёшься: в ночлежку или в свой личный дом в Бургундии. Адвокат скажет, что и как ты должен говорить. Сделаешь всё как надо - отделаешься малым сроком, а по выходу получишь 75 000 франков. После этого чтобы сидел тихо и носа оттуда не показывал. А не то придётся возмещать всё потраченное на тебя до последнего сантима. Ляпнешь что-нибудь лишнее — тебе не жить. Другого предложения не будет».

Увидев, что записка прочитана, адвокат сразу перестал юлить, забрал бумажку и тут же её сжег.

После этого он заговорил властным тоном, было ясно видно, что ему противно тратить время на такого босяка. Словно офицер солдату он говорил, что Огюстен должен отвечать судье. А Буве расхохотался — теперь он понял откуда была такая забота о нём, все эти посылки и переводы. Франсуа Рамбе! Эта скотина Факельщик! Раньше от него пятёрки было не выпросить, а теперь на 75 тысяч расщедрился?! Адвокат напрягся, но Буве отсмеявшись махнул рукой — согласен. Адвокат сразу оживился и показал нотариально оформленный акт о том, что месье Огюстен Буве, родившийся 17 марта 1881 года в деревне де Сон-Ленкур, является собственником дома (далее было подробное описание дома) и земельного участка площадью (дальше шли размеры этого участка и место, где он расположен). В другом акте было написано, что на имя Огюстена Буве в банке «Де Франс» открыт счёт в сумме 75 000 франков, которые он может получить по предъявлению удостоверяющих личность документов. В течении месяца адвокат навещал его и словно учитель спрашивал ученика хорошо ли он выучил урок. Ни «уважаемым месье Буве», ни «героем нации» он больше Огюстена не называл, как и не угощал больше сигаретами. Наконец объявили дату суда.

Глава 7

Зал судебного заседания был переполнен. Сидели многие рабочие бывшие тогда во дворе, их друзья, родственники погибших, журналисты и просто зеваки, для которых происходящее было как театральное представление. Слышался приглушённый гул голосов, отдельные реплики и разговоры.

В первом ряду сидел Франсуа Рамбе и несколько «боевых крестов». Буве со злорадством заметил, что несмотря на то, что он изо всех сил пытается бодриться, это даётся ему нелегко. Ясно — дружки бросили его, пригрозив, что если даже случайно, впутает их в это дело, то ему не жить. И они могут это сделать. Вот и приходится ему выпутываться самому и «смазывать» Буве, чтобы тот не испортил им всю обедню.

Раздалась команда «Встать! Суд идёт!», судьи заняли свои места и заседание началось. Сначала всем объявили состав суда, спросили нет ли у сторон отводов и ходатайств, потом секретарь долго зачитывал описание преступления и приступили к опросу свидетелей. Два дня опрашивали рабочих, кто что видел, где находился и что делал в момент выстрелов. Вместо прежнего адвоката, навещавшего его в тюрьме, Огюстен увидел другого и понял всё. Решив, что он выучил урок и нужный результат обеспечен, господин защитник занялся другими клиентами, с которых можно взять немалый гонорар. Вот и пришлось суду назначить государственного защитника из недавних студентов, не имеющего опыта, ещё не вникшего во все тонкости судопроизводства и не могущего гарантировать своим подзащитным стопроцентный успех дела. Если прежний адвокат был в дорогом костюме, пах дорогим одеколоном и имел манеры важного господина, то этот был скромно одетый молодой парень в потрёпанном костюме, выглядевший как студент на экзамене. Было ясно что он из небогатой семьи и его родным пришлось во многом себе отказывать, чтобы оплатить его обучение в университете.

Он даже не удивился, когда адвокат Франсуа Рамбе попросил приобщить к делу справку от известного профессора медицины, что месье такой-то находится на излечении и вызывать его сюда было бы бесчеловечным и поэтому защита просит уважаемый суд приобщить к делу его письменные показания. При этом он просил уважаемый суд покарать угонщиков его машины. И судья счёл возможным пойти навстречу этому пожеланию. Так настоящий убийца из подозреваемого стал свидетелем и дальше вопрос был только в том, кто конкретно стрелял - Буве или Рамбе. Сколько же денег пришлось отвалить Факельщику чтобы подготовить лжесвидетелей «видевших» его в разных местах и постепенно выстроилась цепочка мест, где якобы шёл почтенный содержатель публичного дома, но самое главное — двое видели его ПЕРЕД воротами фабрики, когда там раздались выстрелы. А Буве, как и договаривались, всё время повторял: «Простите, пьян был. Помню, как пил в кабаке, а потом помню себя уже в полицейском участке. Что видел и что делал не помню совсем». Всё шло как по маслу, и все понимали, что дело идёт к концу и приговор очевиден, как вдруг, неожиданно для всех, на первый план выдвинулся адвокат Буве. До этого он казалось безучастно слушал показания свидетелей, изредка переспрашивая «Вы точно уверенны что ….» или «Вы подтверждаете что ...» и что-то записывая. Никто в зале уже не сомневался, что убийца — Буве, напившийся и спьяна, ничего не соображая, начавший стрелять. Но вот пришёл черёд адвоката. Он стал вызывать свидетелей. Огюстен сам забыл о этих людях, все это были те, кто с ним воевал.

Из их рассказов вставал образ не спившегося бродяги, а героя войны, защищавшего родину во время угрожавшей ей смертельной опасности. Все понимали, что защитник пытается вызвать жалость к своему подзащитному и этим смягчить приговор. А это не входило в планы кое-кого в зале суда. И по их наущению между прокурором и адвокатом произошел такой разговор.

Это всё слова! Мог ли герой войны превратиться в такое …., я даже не могу найти подходящего определения. Где всё это задокументировано? Можно ли верить этим людям?

Если показания этих бывших солдат вызывают у вас сомнения, то надеюсь показания подполковника Бомье не вызовут у вас возражений?

В зале возник удивлённый гул. Многие из газет знали о ком идёт речь — герой многих войн в колониях. Странно — какая связь между прославленным офицером и преступником, жалким бродягой, почти бомжом? Тем временем в зале появился и прошел на трибуну подтянутый офицер с волевым, мужественным лицом.

Защёлкали фотоаппараты репортёров. Огюстен Буве внимательно вгляделся в его лицо и сразу всё понял. 1925 год! Марокко!

В те времена вся Африка была поделена между европейскими державами. В зависимости от силы государств у одних колоний было много, у других мало.

Имела немного колоний и Испания. Периодически народы Африки бунтовали против своих хозяев. И вот, в первой половине двадцатых годов вспыхнуло восстание в испанском Марокко! Испанская армия оказалась настолько никуда не годной, что даже арабы на верблюдах, вооруженные устаревшими ружьями, громили и гоняли по пустыне их войска.

Дело дошло до того, что в руках испанцев осталось только несколько городов на побережье Средиземного моря. И пришлось Испании обратиться за помощью к Франции. К тому времени во французском правительстве всерьёз обеспокоились, что и их арабы подумают, что и у них получится тоже самое, что и у «испанских» арабов. И было принято решение помочь европейским братьям в борьбе с кровожадными дикарями, ответившими черной неблагодарностью на ласку и заботу просвещенной Европы. Вот и двинулись вперёд свежие войска, вооружённые самым современным оружием: магазинными винтовками, пулемётами, скорострельными орудиями, танками, авиацией и ядовитыми газами. А впереди всех шёл «Иностранный Легион».

Через 5 лет, готовясь, как он думал, к своему последнему бою, Буве рассказал молодым солдатам как его вообще занесло в этот легион.

Как уволили меня из больницы перебивался с хлеба на квас. Работы толком нет, денег раз-два и обчелся, проходишь мимо шикарных магазинов, видишь как мимо проезжают машины за машиной и понимаешь, что все это для других, а не для тебя. Ведь, казалось бы уже давно должна и у меня начаться хорошая жизнь, а пролетают дни за днями, как говориться «ТИК-ТАК ХОДИКИ, ПРОЛЕТАЮТ ГОДИКИ», а где эта хорошая жизнь?! Не успеешь оглянуться и уже вот она – могила, а жизни-то, ХОРОШЕЙ жизни, так и не было.

И вот как-то зашел я в один кабак, посетители все явно не мальчики из церковного хора.

На улице дождь, в карманах пусто, настроение – хоть вешайся. И тут кто-то заспорил какая футбольная команда лучше. Слово за слово и началась драка, постепенно ввязались в неё все, в том числе и я. На кой черт мне это было надо до сих пор не пойму. Видать слишком во мне накопилось злобы от такой «райской» жизни, вот меня и прорвало. Словно какая-то пелена на глаза упала, хотелось всех людей на свете разорвать на куски.

Очухался в полицейском участке, выпустили под подписку о невыезде, да только рано я обрадовался. В драке я кого-то здорово приложил, так что он в больницу попал с переломами, а это по любому тюрьма! И так мне стало тоскливо, хоть вешайся – жизнь была конечно не сахар, но все же на свободе, а теперь ….

Хожу по Парижу, любуюсь видами напоследок, теперь долго всё это не увижу, и вдруг встречаю одного типа. Давно когда-то знал его: плут, мерзавец, сволочь, лучшего друга за грош продаст, пробы ставить негде. Давно исчез куда-то, я думал он уже давно сгнил на каторге, а он нет живехонек-здоровехонек. В красивой форме с наградами, весь прямо лучится удовольствием - я так и обалдел.

А он увидел меня и обрадовался. Обнял и давай тараторить – привет, как дела, давно не виделись, это надо отметить, ну и тому подобное. Водит меня по кафе и кабакам, угощает и заметь – всё он платит. Слушает меня так сочувственно, ну прямо сейчас слезу пустит, и незаметно так меня к одной мысли подводит.

Да, влип ты Буве, тюрьма - это такой университет, он от себя не отпускает. Вся жизнь у тебя будет -украл, выпил, в тюрьму. Украл, выпил, в тюрьму. Уж я-то знаю – сам через это прошел. Еле-еле вырвался. Как вырвался? Слушай! Нашелся хороший человек, подсказал, надо пойти в «Иностранный легион». И жил я на всём готовом, кормят, одевают, жить где есть, конечно немного пришлось помаршировать да пострелять, зато вернулся через пять лет не преступником, а героем и теперь у меня постоянная пенсия и еще кое-какие заработки. Не жизнь, а малина. А вот если бы не пошел в легион, то уже бы давно подох.

Вот так он поёт, да заливается соловьём, а я дурак уши-то и развесил. Не понял, что у него за кое-какие заработки – вербовщик он, и получал премии за каждого такого дурака как я. Вот так меня и занесло в это чертов иностранный легион, что б он сгорел!

Ещё в середине 19го века во Франции было принято решение, во всех войнах по возможности щадить французов и подставлять под пули тех, до кого во Франции нет никому никакого дела. Вот так и появились войска, состоящие из иностранцев, авантюристов, бандитов, и просто нищих. Дома многих из них ждала тюрьма или смертная казнь. Заставить их подчиняться приказам можно было только жесточайшей палочной (то есть расстрельной) дисциплиной. И действительно, многие земли были завоёваны и удержаны именно этими солдатами. Вот среди таких милых ребят и служил тогда Огюстен Буве.

К тому времени он уже был опытным легионером. Много видел и много понял. Как не словить пулю из-за какого-нибудь бархана. Как по возможности оказаться подальше от начальства и поближе к кухне, вину и весёлым девкам. Как проучить слишком обнаглевшего сержанта ещё вчера бывшего таким же как ты, а теперь возомнившего себя важнее генерала. Много он уже знал, много понимал, был многим полезен и уже имел кое-какой авторитет. Задирать его без нужды было опасно. Плохо было то, что его невзлюбил командир батальона капитан Сенье.

Его бесило то, что этот солдат его не боялся и в грош не ставил его приказы. То, что он выживал там, где по всем правилам должен был погибнуть, то, что вернулся с войны с боевым орденом, а Сенье всю войну переждал в безопасности в Алжире и имел награды только за выслугу лет. То, что ему сам черт был не брат и он не боялся ни гауптвахты, ни тяжёлых работ, ни разжалования из сержантов в рядовые и вообще просто был таким, каков есть, командир батальона решил во что бы то ни стало погубить его.

Батальон наступал вглубь Рифского эмирата. Днём нещадно пекло солнце, а по ночам все тряслись от сильного холода. Вдали то появлялись, то исчезали арабские стрелки. Они не нападали, только следили, но было ясно, что ждут своего часа. Приходилось постоянно быть начеку. В штабе, разрабатывая план наступления, очевидно не поняли, что воевать в Сахаре — это не в Европе. Ноги увязали в жарком песке, чтобы их вытянуть и сделать следующий шаг, приходилось тратить всё больше сил.

С каждым днём это давалось всё труднее. Всё больше солдат обессилили и еле плелись. Всё больше из боевой части, батальон превращался в беспомощную толпу. Все страстно хотели только одного — вдоволь напиться воды и отдохнуть. Их целью был небольшой оазис среди пустыни. Они должны были занять его и двигаться дальше, на поиски врага. Все стремились изо всех сил, все понимали, что надо добраться до оазиса — там вода и отдых, там спасение. Все понимали, что назад идти нельзя — они просто передохнут в пустыне от жажды, арабам и стрелять не придётся.

Наконец вдали среди песков заметили какие-то строения, несколько пальм и главное — там была земля, а не пески. Все, и солдаты и офицеры устремились вперёд. Сильные бежали первыми, за ними шагали слабые, а последними еле плелись совсем ослабевшие. Всех гнала вперёд огромная радость — наконец-то впереди вода, наконец-то конец этой невероятной, сводящей с ума жажде. Но когда солдаты достигли пальм раздался страшный крик — воды не было. Когда-то тут была жизнь, на земле виднелись канавки, по которым из земли текла вода. Но теперь пальмы засохли, а земля по твёрдости не уступала камню. Какого было сотням людей, после вспыхнувшей радостной надежды и уверенности, что все горести позади понять, что ничего не кончилось, что беды продолжаются и конца им не видать. Страшные, полные отчаяния, крики разносились вокруг. Многие плакали, все поняли — это конец. С трудом офицерам, сержантам и не потерявшим духу солдатам удалось выстроить остальных в некоторое подобие строя. Сенье объявил, что надо идти дальше, обратно они не дойдут, а в 43 километрах есть ещё один оазис. Иного пути нет, иначе все умрут здесь. Легионеры двинулись дальше, теперь это была уже не грозная сила — теперь это была толпа отчаявшихся людей, думающих только о спасении. И тут капитан Сенье увидел Огюстена и крикнул

Легионер Буве, назначаю вас старшим здешнего гарнизона. Подчиняетесь лейтенанту Бомье. Эти легионеры до цели не дойдут. Приказываю дождаться помощи и направить её за нами вслед. Выполняйте приказ!

Когда фигуры в солдатской форме скрылись вдали, Огюстен оглянулся на своих подчинённых. Их было 23 и ещё молоденький лейтенант, прибывший в батальон перед самым походом. Все лежали без сознания от солнечных ударов. Было совершенно ясно, что Сенье бросил их на верную смерть. Какая помощь?! Неизвестно, когда она появиться! А они с одной флягой воды на 25 человек будут все мертвы уже дня через три. Да и эту флягу им оставили только из-за офицера. Буве невесело подумал — ну вот и конец тебе. Скоро и ты будешь лежать так же, как они. А после арабы найдут 25 трупов. Он огляделся вокруг - им оставили пулемёт «гочкис», много патронов и продуктов, но только потому, что остальные не хотели тащить дальше много груза. Им всё это уже не пригодиться! Сразу что ли застрелиться, чтобы не мучиться? Влив поровну последнюю воду во всех и ни на что уже не надеясь, Огюсен подошел к колодцу и наклонился, стараясь разглядеть что там внизу. От этого его фуражка упала вниз. Почувствовав, как стало печь солнце легионер решил её достать. Он делал это только для того, чтобы чем-то занять себя, чтобы не сходить медленно с ума. Закрепил верёвку и обвязавшись ею полез вниз.

Это был не совсем колодец, скорее конус, сложенный из камней с глиной вместо цемента. Арабы называли их кяризы. Возможно его сложили лет 300-500 назад, а может быть и раньше. Спустившись вниз и надев фуражку, солдат посмотрел вверх. Сквозь отверстие не больше метра виднелось небо. Только тут Огюстен обратил внимание на то какое оно синее, раньше было не до того. Снаружи стены возвышались над землёй метра на два, значит сейчас он стоял на уровне где-то метра два ниже поверхности земли. Вылезать не хотелось, тут было гораздо прохладнее, чем снаружи. Внутри были выступы, явно для того, чтобы подниматься и опускаться. Странно, для чего они? Чтобы чем-то занять себя Буве решил осмотреть кяриз изнутри. И обнаружил в стенах несколько щелей и дырок, сквозь которые струился горячий воздух. Чтобы прекратить сюда приток зноя солдат решил закрыть эти отверстия. На дне он зачерпнул земли и постепенно заткнул их все. Прошло несколько часов. Вылезать отсюда не хотелось, однако нельзя же было просидеть тут всю оставшуюся жизнь. Как только он вылез, то сразу почувствовал изнуряющую жару и ему тут же захотелось обратно. Вдруг он случайно задел рукой пустую фляжку на поясе и с изумлением понял, что его пальцы мокрые. С чего бы? Внимательно осмотрев фляжку, он увидел, что она вся запотела. Это были маленькие капельки, но это была вода. Он облизал фляжку, казалось капли испарились в пересохшей глотке, так и не успев попасть в желудок. Легионер обвязал фляжку верёвкой, опустил её внутрь, а потом поднял наверх. Она опять оказалась запотевшей. Раз за разом он повторял это, слизывая капли со стенок и опять делал тоже самое. Он вспомнил, как в детстве, стоило поднять из холодного погреба кувшин молока, как тот сразу запотевал. Тогда это не имело никакого значения, но теперь …. !

Буве всё смеялся и никак не мог остановиться — они спасены! Смерть их не достанет! Ну господин капитан, рано вы нас списали со счётов! Пока вы там бродите по пескам, подыхая от жажды, мы тут неплохо проведём время. Вот у вас будет тогда и рожа!

Утолив первую жажду, он собрал у всех пустые фляжки и котелок и стал опускать и поднимать целую связку фляжек. Пальцами он стряхивал капли в котелок и снова и снова продолжал это. Странно, теперь он явно ощущал воздушную струю, поднимающуюся вверх, а ведь когда он лез внутрь её не было, он это помнил точно. Но эта мысль, мелькнув в голове, сразу пропала. Огюстен не знал сколько прошло времени, когда перед ним оказался котелок полный воды. Глядя, на него, солдат ощутил себя обладателем огромного богатства, счастливейшим из людей. Ему нестерпимо хотелось припасть губами к краям и выпить всё до последней капли. Но он оглянулся на остальных, так и лежавших без сознания, решительно опустил в котелок фляжку и когда она заполнилась, крепко завинтив пробку, отложил её в сторону и только тогда, допив остатки воды на дне котелка, опять принялся за дело.

Когда заполнилась последняя фляжка, Огюстен с удивлением увидел, что уже темнеет. Почувствовав прохладу, остальные стали слабо шевелиться. Буве подошел к ним и весело сказал.

Ребята — мы спасены. Ваше счастье, что с вами оказался великий маг и волшебник Огюстен Буве. Сейчас он сотворит великое чудо, Жан — открывай рот.

Почувствовав на губах влагу, молодой солдат широко распахнул глаза и закашлялся. Он не верил происходящему, ибо мысленно себя уже похоронил. И поняв, что смерть отступила, что он будет жить, зарыдал как ребёнок. А Буве переходил от одного к другому, и все оживали. Оазис огласился криками: кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то молился. Все смотрели на Огюстена, как на спасителя, все готовы были обнимать и целовать его. Напоив всех, он понял, что ему самому воды осталось только на дне котелка. Все стали спрашивать его — КАК! Как ему удалось добыть воду из ничего и спасти их всех? Ведь это же настоящее чудо! И он ничего не утаил. Новый взрыв веселья разнёсся по округе. Все хохотали и не могли остановиться, всех переполняло огромное счастье. Однако, когда другие попытались повторить сделанное им, у них ничего не получилось. Фляжки не запотевали, но Огюстен успокоил всех — просто уже воздух остыл и нет большой разницы температур внутри и снаружи кяриза. Завтра всё получится, а сейчас пора спать.

На следующий день, когда солнце раскалило песок так, что на нём можно печь пироги, все собрались у кяриза. Увидев капли на стенках поднятых из глубины фляжек, всех снова охватило безудержное веселье. Никто уже не проклинал жару, все были ей рады. Но тут опускающий упустил верёвку, все стали ругать его, но Буве их успокоил и полез за фляжками. Спускаясь вниз, он опять почувствовал устремившийся вверх воздушный поток. Найдя связку фляжек, он полез наверх, но неожиданно его рука соскользнула с одного из внутренних выступов, и он полетел вниз. Боль от ушиба быстро прошла и в сердцах выругавшись он снова стал выбираться наружу. Но сегодня ему это почему-то оказалось сделать гораздо труднее. Все выступы были скользкие и влажные, а ведь вчера этого не было. Почему? Чем выше, тем больше усилий требовалось на то, чтобы удержаться и не сорваться вниз. И вдруг, когда он уже почти добрался до самого верха, его взгляд уцепился за странности на стене. Он коснулся её и не удержавшись одной рукой опять сорвался и рухнул вниз. Ударился очень больно, но даже не обратил на это внимания. Он захохотал. Текли минуты, а он всё никак не мог остановиться. Снаружи его смех казался немыслимо громким и гулким. Товарищи звали его, а он не откликался. Они уже заволновались - не сошел ли он с ума? Но отсмеявшись он крикнул — «У меня для вас ещё подарок!»

Причиной его хохота было то, что он понял принцип работы этого кяриза. Многие думали, что всё дело в подземном источнике-роднике, а каменные стенки, похожие на арабский шатёр, нужны только затем, чтобы вода не испарялась от палящего солнца. А всё дело было именно в этих стенах.

Снизу находилось отверстие, которое Огюстен не заметил в первый раз. От сильных ветров Сахары через него внутрь врывался воздух. Не находя выхода воздушный напор устремлялся вверх, к отверстию. Но ветер дул не постоянно, и внутри кяриза воздух успевал хоть немного, но охладиться. Новый порыв ветра невольно толкал воздух вверх, а от жгучего солнца верхняя часть кяриза сильно нагревалась и часть охлаждённого воздуха, попадая в горячую часть, конденсировалась и превращалась в водяные капли, оседавшие на стенах. Каждый новый порыв ветра загонял внутрь новую порцию горячего воздуха, толкающую вверх, всё новые и новые порции воздуха охлаждённого. Вылезая Буве увидел, что стены кяриза запотели, водяные капли набухают, делаются всё больше и не удержавшись стекают вниз по стенкам, пока ещё тоненькими, струйками воды. Он понял, что постепенно так заполнится вся подземная часть и скоро у них будет воды сколько угодно. Арабы наверняка знали об этом. Для того, чтобы это перестало действовать, оказалось достаточно всего лишь пробить ещё несколько отверстий. Воздушный поток терял силу и конденсирование на стенах прекращалось. Вот почему арабы были всегда снабжены водой, а европейцы умирали от жажды. Подумать только — не урони он внутрь фуражку и не захоти закрыть увиденные дыры, они бы уже все прощались с жизнью. Через пару дней тут бы остались только трупы. Но теперь всё — они выживут.

Выбравшись наружу, он всё рассказал остальным. Сначала ему не поверили, но, когда изнутри на верёвке сумели поднять котелок, доверху полный прозрачной водой, их счастью не было предела.

Скоро задымил костёр и в котелке забурлил суп, а после и каша. Когда все наелись и напились, встал вопрос — что им делать дальше? Уходить от источника воды обратно в место дислокации никому не хотелось. Тащиться по пустыне, под палящим солнцем, когда тут столько прекрасной воды? И тут все вспомнили про арабов. Лейтенант достал штабную карту и оказалось, что во всей округе на 50 километров в любую сторону нет ни одного колодца. Все только посочувствовали ушедшему батальону, потому что знали, что их ждёт и как эти колодцы в пустыне действуют. Теперь понятно, почему на арабов не действует жара, и они всегда напоены. Они наверняка появятся здесь — на всю округу это единственный источник воды. Сюда должна подойти помощь, а после перехода свои будут измучены жарой и возможность утолить жажду будет очень важна для сохранения боеспособности. Удерживая этот кяриз, они обеспечат наступление вглубь вражеской территории, а арабы будут вынуждены отсюда убраться. Но совершенно ясно, что те всё это тоже понимают и обязательно появятся тут. Хорошо если помощь придёт первой, а если нет? Поняв свои перспективы, солдаты приуныли, все поняли, что впереди их ждёт серьёзный бой. Вот когда они обрадовались, что, уходя солдаты батальона оставили много имущества. Легионеры соорудили укрытия, вырыли окопы, из камней, мешков и ящиков, заполненных песком, выложили брустверы и дальше им осталось только ждать, надеясь, что свои войска, те, что должны, по плану, разработанному в штабе, наступать вслед за их батальоном, подойдут сюда раньше арабов.

Арабы появились на третий день.

Сначала это были лишь несколько всадников на верблюдах на которых было много пустых кожаных мешков. Подъезжая, они видимо заметили изменения, но всё же надеялись, что французы здесь были и ушли. Стали осторожны, но продолжали приближаться. Вдруг один из них что-то крикнул гортанным голосом и выстрелил. Он заметил блеск солнца на стволе одной винтовки. Ответным огнём они все были перебиты. А потом началась осада. Сначала арабы думали взять кяриз штурмом, по приказу лейтенанта легионеры отстреливались только из винтовок. Но когда сыны пустыни бросились вперёд всей толпой, заговорил пулемёт. За барханы смогли уйти немногие. Думая, что это окончательная победа многие солдаты вылезли из укрытий и заорали «Ура!» Из-за этих криков никто не услышал выстрелов и только когда несколько упали с простреленной грудью, все поняли, что ничего не кончилось, всё только начинается.

Отбили ночную атаку. Когда рассвело, вокруг кяриза лежало много тел в арабских бурнусах. Уйти арабы уже не могли. Не пополнив запасы воды, они бы сами передохли от жажды. Стоило французу только чуть-чуть приподняться или среагировать на специально поднятый арабами шум, как туда летели пули. Стреляли враги метко, несколько солдат погибло от огня снайперов. Но и мучимым жаждой арабам было невыносимо лежать на раскалённом песке, когда сверху ещё немилосердно палит солнце. Умирать от жажды почти в двух шагах от воды, которая уже заполнила колодец и переливаясь потекла снизу кяриза, действительно как родник. Ясно видимая, но недоступная — это сводило с ума. Они предложили — дайте нам воды, и мы уйдём, а нет, всех перебьём! Ответом были выстрелы. И настал момент, когда арабы поняли, что от пуль кто-нибудь обязательно уцелеет, а без воды все поголовно умрут наверняка и бросились на штурм со всех сторон. Совсем обезумевшие от жажды неслись вперёд. Те, кто ещё мог терпеть стреляли из-за барханов. Легионеры только успевали перезаряжать винтовки. Укрываться им было некогда иначе было не отбить лезущих на них. Всё больше арабов погибали, но и винтовки легионеров замолкали одна за другой.

Помощь подоспела в последний момент. Вокруг оазиса они насчитали 317 убитых арабов, но из 25 обороняющихся в живых осталось 7. Командир подошедшего полка, видя, как его солдаты утоляют жажду и собирают трофеи, обнял раненого лейтенанта и искренне поблагодарил остальных. И тут вдали показались еле бредущие фигуры, похожие на толпу оборванцев. Это возвращался первый батальон. Вернее то, что от него осталось. Истощённые, измученные, заросшие щетиной, в грязной и мятой форме, волочащие винтовки по песку, а многие вообще безоружные, эти солдаты напоминали сборище нищих. Увидев воду они бросились к ней и буквально рыдали катаясь по песку. Капитан Сенье выглядел немногим лучше своих солдат. Когда он доложил полковнику о прибытии, тот спросил.

Ну и где же ваш батальон? Вот эти две сотни огородных пугал? Вы блуждая по пескам, не выполнив боевой задачи, потеряли половину своих людей и сделали полностью небоеспособной другую. От жажды, ни разу так и не встретившись с врагом. А лейтенант Бомье с одним взводом неделю удерживал важный стратегический объект уничтожив две вражеских роты! Я потрясён! Теперь мы двинемся дальше, а вам даётся неделя на то, чтобы привести своих людей в боеспособное состояние. Будете удерживать этот оазис - всё равно от ваших людей сейчас никакого толку. За нами двигаются другие войска и, если они не найдут тут воды … я вам не завидую.

Сенье с изумлением смотрел на переполненный водяной резервуар, бывший несколько дней назад пересохшим, на людей, брошенных им на верную смерть и которые вопреки всему не только не умерли, но и совершили подвиг, в то время как он полностью опозорился. С изумлением, завистью и злобой глядел он вслед уходящим дальше войскам, с которыми уходили и люди Бомье, не понимая, как ему теперь жить дальше. Всё перевернулось с ног на голову. Как это стало возможным? Кто объяснит?

Теперь, стоя на трибуне, тогда лейтенант, а теперь подполковник Бомье продолжал.

За тот бой нас всех повысили в чине и наградили: меня орденом «Почётного легиона», Буве «Военной медалью», а всех остальных «Военным крестом за службу в колониях». Мой боевой друг стал незаменимым специалистом по поиску воды в пустыне. От этого порой зависела судьба целых дивизий. Его знали и помнили многие генералы. К сожалению, потом меня ранило, и я потерял Буве из виду. Его после победы вернули служить в прежний батальон, под начало всё того же Сенье всю войну так и просидевшего в том оазисе. Он буквально ненавидел Буве, за то, что тот посмел быть более храбрым и умным чем он! Придравшись к какому-то пустяку, снова разжаловал его в рядовые. Я повторял, повторяю и буду повторять — легионер Буве герой не раз обеспечивавший успех важных боевых операций и сохранивший жизни многих солдат! Я видел его в бою, в смертельной опасности! Он не трусил под пулями! Если бы не он, я бы сейчас здесь не стоял! И я не верю в то, что он совершил такое преступление! Всё это ложь и клевета, таких как Сенье!

Когда подполковник закончил свою речь, в зале раздались овации. Под не смолкающие аплодисменты он подошёл к скамье подсудимых и отдал честь. Огюстен Буве вскочил с места, одёрнул свой потрёпанный пиджак и тоже вытянулся по стойке смирно поднеся ладонь к виску. Так они и стояли напротив друг друга: блестящий офицер и старый бродяга в потрёпанном костюме. И всем было ясно видно, что между ними особая связь, которую невозможно разорвать, которую они очень ценят и которой завидовали все находившиеся в зале.

Когда за подполковником закрылась дверь и звук колокольчика председателя восстановил тишину, прокурор сказал.

Что ж, очень, очень печально, что герой войны, совершавший подвиги на поле боя, опозорил своё боевое прошлое, свои, без сомнения заслуженные, боевые награды, и в своём лице всю армию Франции призванную защищать безопасность и счастливую жизнь нашего народа. Конечно же при вынесении приговора суд учтёт военное прошлое подсудимого, но это не отменяет главного — совершенного им страшного преступления, убийство ни в чём не повинных людей.

Глава 8

На следующий день заседание продолжалось. Увидев занявшего своё место адвоката, зрители стали переговариваться между собой о том, что вчера он неплохо заявил о себе в юриспруденции. Его ход с боевым прошлым был очень хорош и неожидан, теперь суд вряд ли приговорит к смертной казни такого героя. Теперь у этого адвоката репутация защитника умеющего обелить даже чёрта. Неплохое начало карьеры. В зал ввели подсудимого, остальные участники процесса заняли свои места, раздалась команда: «Встать! Суд идёт!» и заседание началось.

Все ждали, что адвокат скажет сегодня? А он, неожиданно стал просить вызывать свидетелей, вроде бы по угону машины. Все решили, что он продолжает зарабатывать себе репутацию на будущее и его просьба была удовлетворена. Как же потом кое-кто жалел, что это допустил. Среди публики царило разочарование, после вчерашнего, такого интересного представления, сегодня было явно скучно. Все решили, что защитник понял, что большего для своего подзащитного он сделать не может и теперь пытается отработать все мелочи. Раз убийство оспорить невозможно, так хоть убрать обвинение в угоне машины. Убийство и угон - вещи не сопоставимые. В зале все успокоились и заскучали. Стало ясно, что больше интересного ничего не будет, адвокат продолжает зарабатывать очки на будущее, а судьба подсудимого его интересует постольку - поскольку.

А он продолжал задавать свидетелям вроде бы никому ничем не грозившие вопросы, постоянно повторяя «Прошу занести эти показания в протокол» и эти показания заносили, как вдруг в зале суда появились свидетели заявившие, что сами видели, как хозяин машины садился в неё всего за день до убийства. Из этого следовало, что в момент, когда её якобы угнали, никто её не угонял и её владелец в своём заявлении лжет. Потом появились рабочие с рабочего собрания которое пытались разогнать «боевые кресты», и все уверенно описали «несчастную жертву» угона. Вытянули на свет многие полицейские протоколы, зафиксировавшие многие его «невинные шутки» и перед публикой предстала картина полного мерзавца и морального урода, обнаглевшего от своей безнаказанности. Среди прочего были и многочисленные угрозы убийством с демонстрацией оружия и беспричинной стрельбой только случайно не закончившиеся трагедией. Но самое главное случилось под конец заседания. Адвокат встал с места, зачитал и потребовал приобщить к делу два акта экспертизы, где было написано чёрным по белому, за подписью уважаемых полицейских экспертов. В первом, что пули, извлечённые из стен, где проходило собрание рабочих, которое пытались разогнать «боевые кресты» абсолютно идентичны тем, которыми были убиты люди на заводском дворе.

А во втором были показания свидетелей, что в момент стрельбы на собрании револьвер был в руках его владельца. Оба акта были взяты из оформленных с соблюдением всех формальностей разных полицейских дел и усомниться в их подлинности теперь было невозможно. В зале наступила тишина. Теперь всем стало ясно, почему во время всего процесса этот защитник задал, среди прочих, вопрос, вроде бы совершенно не имеющий к делу никакого отношения — не заявлял ли «потерпевший» о пропаже ещё каких-либо вещей кроме машины? И почему адвокат переспросил это несколько раз и просил занести это в протокол. И это, не чувствуя в этом подвоха, занесли. Теперь изъять из дела и объявить это всё ложным было невозможно. Все, абсолютно все, поняли, что всего за 43 минуты до убийства револьвер был в руках его владельца и тот о его пропаже так и не заявил, то есть он так и был у него всё это время! И В МОМЕНТ УБИЙСТВА ТОЖЕ! В зале поднялся шум, никто не представлял, что дело об убийстве на фабрике и дело о нападении на рабочее собрание можно связать воедино. Но это случилось и весь сценарий полетел к чёрту. А адвокат продолжал своё дело. Тот, о ком уже забыли, снова стал главным подозреваемым. Но самое главное, адвокат зачитал полицейские протоколы о прошлых «шалостях» этого «нуждающегося в длительном санаторном лечении», и зачитал на весь зал показания врача, к которому обращался это «несчастный больной» после очередной драки. Прямо адвокат ничего не сказал, но вывод из сказанного был только один - этот мерзавец здоров как бык и его внезапный отъезд за границу «на лечение», сразу после убийства слишком похож на бегство. От чего? Как только защитник закончил свою речь и потребовал приобщить эти документы к делу, прокурор сразу вскочил и крикнул.

Протестую, ваша честь! Это не имеет никакого отношения к делу!

Протест принят. Господин защитник, можете продолжать.

После закрытия заседания зрители расходились удивлённо переговариваясь. Адвокат явно полез не туда куда надо! С кем посмел связаться? Кому бросил вызов? Разве он не знает чей сын тот, кого он обвиняет? Да его же прихлопнут за это как муху! Репортёры бросились в свои редакции и на следующий день многие газеты вышли с заголовками «Сенсация! Сенсация! Сын миллионера обвиняется в убийстве собственных рабочих!»

Перед следующим заседанием адвокат сказал Огюстену Буве.

Вы знаете, ко мне стали подходить те адвокаты, что раньше меня и не замечали, а теперь вдруг стали вежливо здороваться, восхищаться моим умом и эрудицей и предрекать большое будущее в мире адвокатуры. Вот только не надо быть слишком горячим. Эмоции, видите ли, мешают делу!

Процесс затягивался! На каждом заседании адвокат вытаскивал на всеобщее обозрение всё новые и новые факты. Хотя газеты, казалось, быстро потеряли к нему интерес, зал судебных заседаний всегда был переполнен.

Публика ходила туда как в театр, всех интересовало, что адвокат скажет на этот раз и как его противники будут выкручиваться. Всё чаще судья был вынужден отвечать «Вопрос снят, как не имеющий отношения к делу» и «Ходатайство отклонено», хотя каждому в зале было ясно, что всё заявленное адвокатом к делу отношение имеет и еще какое. Даже Огюстен Буве, забыв, что речь идёт о его судьбе, чувствовал себя, как в театральной ложе. О нём уже никто не вспоминал, все понимали, что тут уже судят не сидящего на скамье подсудимых, а совсем другого. Адвокату аплодировали как известному артисту. Он стал знаменит на весь Париж. Сначала им восхищались. Считали всё его поведение ловким способом заявить о себе и обеспечить себе будущее. Но когда он отказался и от больших денег, и от дорогих клиентов, и от обеспеченной карьеры в министерстве юстиции, при этом обнародовав все попытки его подкупить, стали удивляться. Он что — дурачок? Не понимает, что губит собственную судьбу? А защитник на каждом заседании продолжал вести сою линию и всем стало ясно, что он уже обвиняет не только настоящего убийцу, но и его дружков из «боевых крестов». Запахло политическим скандалом, посыпались запросы из парламента. Адвокат стал получать письма с угрозами, его пытались избить и однажды чуть не столкнули с тротуара под колёса проезжающей машины. Его мать умоляла отступиться, он же её единственный сын, что с ней будет, если его убьют?! Даже Огюстен Буве сказал ему.

Парень, ты мне нравишься! Брось меня! Я уже конченный человек, подумай о себе, о матери. Не губи себя.

Теперь уже все смотрели на адвоката по разному, в мере своего разумения. Его считали Дон Кихотом, сражающимся с ветряными мельницами, дураком, упустившим такой шанс наладить собственное будущее, блаженным с обострённым чувством справедливости и много еще кем. Но все сходились в одном — этот адвокат не такой как все, он вызывает беспокойство, портит многим существование уже просто тем, что он есть. ОН СОЗДАЁТ ВСЕМ ПРОБЛЕМЫ БЕЗ ВЫГОДЫ ДЛЯ СЕБЯ! А это неправильно. Таких надо убирать с глаз долой, чтобы не мешали людям жить. Все понимали, что главного он не добьётся. Тот, кого он обвиняет — неприкасаемый! Но тот всё продолжал вызывать свидетелей, при этом с соблюдением всех формальностей и судья, нехотя, был вынужден вызывать их в суд. Всё чаще на реплики адвоката звучали ответы: «Вопрос снят, как не имеющий отношения к делу», «В ходатайстве отказано», «Протест отклонён».

Наступил день, когда все в зале суда глядели на защитника, как на покойника. Слышалось перешептывание: «Ну всё — он допрыгался!». В первом ряду зрителей сидел высокий человек в дорогом костюме, с волевым лицом и пронзительным взглядом. Весь его вид излучал огромную волю и решимость. Всем увидевшим его сразу становилось ясно — у этого человека огромная сила и власть и он раздавит любого, как таракана, если захочет. Это был отец того самого «мажора», которого посмел обвинять адвокат Огюстена Буве.

Все понимали, что если всесильный отец отложил свои дела и приехал посмотреть, кто это смеет трогать его сына, неприкасаемого, то этому «кто» - не жить. Понимал это и адвокат. Его речь страстно гремела под сводами зала судебных заседаний, как последнее слово приговорённого к смерти. Говорил, как человек, которому нечего терять. Он не назвал ни одного имени, ни одной фамилии, но всем было ясно о ком идёт речь. А говорил он об обнаглевших негодяях, на самом деле ничего из себя не представляющих, однако возомнивших себя богами, имеющими право безнаказанно попирать все божьи и человеческие законы.

И то, что такие обязательно получат по заслугам. И если этого не сделает правительство, это сделают другие. И что такие мерзавцы сами делают то, чтобы их выкинули поганой метлой, как это сделали с такими в России. И что они ещё своё получат. Не сегодня, так завтра, но получат обязательно.

После того, как он замолчал, в зале воцарилась тишина. Все ждали, как отреагирует на обвинения в адрес своего сына один из некоронованных королей Франции. Все понимали, что этой речью, молодой адвокат сам подписал себе смертный приговор. На что он рассчитывал?! Ведь ничего, абсолютно ничего не изменится, а себя он погубил. С видом человека, которому уже нечего терять адвокат подошел к месту, где сидел владыка жизни. Между ними сразу встали частные охранники, но подошедший протянул прямо через них папку, толщиной напоминающую древний фолиант. Сотни глаз, не отрываясь следили за происходящим. Все ждали - что сейчас будет? В гробовой тишине адвокат сказал.

Господин Перье! Тут собраны доказательства похождений вашего сына с тех пор, как он стал студентом. Вы сможете найти подтверждение всему этому в полицейских архивах. Конечно же вам решать, что делать, но вы должны знать, что из себя представляет ваш сын на самом деле.

Тот, к кому он обратился, даже не пошевелился. Во время речи адвоката он никак на неё не реагировал, хотя все ожидали, что он в любую секунду, даже не крикнет, а спокойно скажет: «Заткните ему глотку» и того тут же заставят замолчать. Но текли минуты, а этих слов всё не было. Властелину жизни было просто интересно посмотреть на «Дон Кихота» посмевшего бросить ему вызов. Интересно посмотреть на чудака не от мира сего. И теперь лишь молча, пристально глядел в глаза, мелкому человечку позволившего себе замахнуться на неприкасаемых. Тот не отвёл взгляда. В глазах у промышленника появился интерес, будто он разглядывал редкую вещь и решал, положить её себе в карман или тут же сломать. Наконец он кивнул своей секретарше, и та взяла папку из рук адвоката. По залу пронёсся единый выдох многих людей. Отец полистал папку, и сказав: «Благодарю вас. Я ознакомлюсь с этим» - вышел из зала.

Сразу в зале возник шум. Все переговаривались, обменивались впечатлениями. Защитник вернулся на своё место и буквально рухнул на стул. Было видно, как сильно он устал. Какого же нервного напряжения стоила ему эта речь? И что с ним будет дальше? Не часто можно увидеть, как человек на глазах у множества людей, гробит сам себя. Как будто отец не знает похождениях своего сынка?! Ему ничего не будет, а тот кто посмел поднять руку на неприкасаемых, кто посмел поставить под сомнение их право творить всё, что вздумается, посмел поставить их на одну доску с простыми смертными, посмел требовать опустить их с небес на землю — да они раздавят его как клопа! Ведь он понимал это и всё равно на это пошел! Нет — он точно сумасшедший! Никто, хоть как-то ценящий свою жизнь на такое не пойдёт. Интересно, что именно этот небожитель теперь с ним сделает?

С трудом председателю удалось восстановить тишину. После он объявил, что речь уважаемого защитника не имеет отношения к рассматриваемому делу и безусловно не может быть принята во внимание. Тут сам адвокат попросил прервать заседание, и все увидели, что ему действительно плохо. Заседание перенесли на следующий день. Огюстен Буве жалел — хороший он парень. И подумал, а он смог бы поступить, так как этот молодой человек? И вынужден был честно себе ответить, что нет. Человек пожертвовал собой, ради справедливости, хотя знал, что ни к чему это не приведёт. Только себя погубит. Знал и всё равно сделал это. Невероятный человек. Подумать только, он всё время был рядом, мог на многое ответить, многому научить, а теперь всё — поздно! Больше он его не увидит. Тот уже должен бежать из Парижа, если хоть чуть-чуть ценит свою жизнь. И всё равно, за его жизнь он не даст теперь и ломанного гроша.

Каково же было изумление подсудимого, когда на следующий день, он увидел своего адвоката на прежнем месте. В зале не смолкал гул голосов. Многие с изумлением показывали на адвоката и продолжали переговариваться. Буве сказал.

Я начинается верить в чудеса! Странно видеть тебя живым и невредимым после вчерашнего представления. Но парень — сегодня же беги прочь из этого города, а лучше и из этой страны. Они тебе этого не простят. Я удивлён, что они этого до сих пор с тобой не сделали.

Не волнуйтесь месье Буве. Ничего они мне не сделают. Я всё-таки сделал это! Я всё-таки победил, хотя сам до сих пор верю в это с трудом.

И он протянул свежий номер газеты «Фигаро». На первой странице был огромный заголовок

«СЕНСАЦИЯ! МИЛЛИОНЕР ОТРЕКАЕТСЯ ОТ РОДНОГО СЫНА, ВЫЧЕРКИВАЕТ ИЗ СПИСКА НАСЛЕДНИКОВ И ЛИШАЕТ ВСЯКОГО СОДЕРЖАНИЯ!»

Удивлённый гул всё нарастал, делался всё громче и в зале вдруг раздались аплодисменты, как после удачного театрального или циркового представления. Овации всё не смолкали, но тот, кому они предназначались, сидел с видом смертельно уставшего человека, только что закончившего тяжелую работу и наконец сбросившего тяжёлую, непосильную ношу.

Дело об убийстве на заводском дворе было возвращено на повторное расследование в связи с новыми обстоятельствами. Все понимали, что достать настоящего убийцу невозможно, ибо он уже скрылся оттуда, где был совсем недавно. Но все так же понимали и какого ему вмиг из богача превратиться в нищего. Всё иметь и всё потерять! Осознать какой счастливой жизни он теперь лишен навсегда. От такого он скорее всего сам покончит с собой.

Адвокат всё же добился своего! Он всё-таки покарал убийцу! Он уничтожил богатого негодяя! Но этим он уничтожил и себя! Никто не позволит быть в столице юристу способному совершить невозможное, способного погубить неприкасаемого, и при этом абсолютно не ценящего своей выгоды, способного пожертвовать своей жизнью ради какого-то дурацкого чувства справедливости! Ради того, что не приносит выгоды, того, что нельзя положить в карман, превратить в удовольствия. ДУРАК! ЧОКНУТЫЙ! БЛАЖЕННЫЙ НЕ ОТ МИРА СЕГО! Словно в облаках витает, грешной земли не касается!

Что, что стоило ему, после удачного хода связав воедино убийство и нападения на рабочее собрание, отступиться, передать дело другому адвокату. Ведь благодаря продемонстрированным так ярко способностям его ждало уважение других адвокатов, выгодные клиенты, огромные гонорары, богатая, обеспеченная жизнь, вхождение во влиятельные круги, выгодная женитьба, возможность стать причастным к ВЛАСТИ! И он от всего этого отказался?! Сам швырнул всё на помойку! САМ СВОИМИ РУКАМИ угробил собственное будущее!

Нет, долой — долой такого из Парижа! Чтобы не путался под ногами у нормальных людей! Ведь, по настоящему, большие дела, и большие деньги не делаются в белых перчатках. А он со своей жаждой справедливости снова может влезть куда не следует. Если он один раз сумел погубить жизнь такого неприкасаемого, то кто может поручиться, что он не сделает того же во второй, в третий раз? А он это может, он это ясно показал! И ведь не испугается, ничем не прельстится! Нет, такому в столице делать нечего! Пусть сидит в какой-нибудь провинциальной дыре, разбирает дрязги крестьян и кухарок, раз не ценит хорошую жизнь!

А Огюстен Буве, на которого все махнули рукой, всё же получил как бродяга 5 лет тюрьмы. Он даже не сильно огорчился. Теперь у него была крыша над головой, не тяжёлая, хоть и монотонная работа, а еда и постель не намного хуже, того, что он имел на свободе. Правда не хватало возможности шляться по кабакам, пить вино и развлекаться с девками. Ну тут уж ничего не поделаешь. Когда другие заключенные спрашивали за что его посадили, он отвечал.

За собственную глупость! За то, что доверился старому приятелю, преуспевшему в жизни!

Вот это ты зря! Старых приятелей, преуспевших в жизни, надо бояться больше всего!

Однако теперь, в голову лезли разные мысли, и он никак не мог от них отмахнуться. Вечерами лёжа на нарах, перед тем как заснуть, он думал.

Итак, месье Огюстен Буве, подведём наш баланс. Снова ты в той же самой тюрьме, возможно в той же самой камере

вот только лет тебе уже не слегка за 20, а почти 60. Жизнь считай прошла! Другие люди заводили семьи, рожали детей, воспитывали внуков, работали на заводах, выращивали хлеб, писали книги, путешествовали, развлекались в кино, цирках, театрах и т.д, переживали разные чувства и эмоции, в общем жили на полную катушку! А что в своей жизни видел ты? Пустыню, где за водой приходилось ходить с пулемётом?

Шлюх из солдатских борделей?

Разных моральных уродов? Нормальных людей, встреченных тобой за все эти годы, можно пересчитать по пальцам. Всю жизнь ты куда-то бежал, спешил, боялся не успеть, вот только оказывается, что бежал-то ты по кругу и прибежал туда же, откуда убежал. За что же господь меня так покарал? Может за очень весёлую молодость? Где же я ошибся, что вся моя жизнь полетела к чертям собачьим? ГДЕ?!

Глава 9

Ах как ярко светило солнце, как зеленела листва голубело небо, как пели птицы, каким пьянящим был воздух Парижа

когда он — молодой 24 летний парень, решил плюнуть на всё и записаться в Иностранный Легион. Как-то очень не хотелось в тюрьму. Его действительно не обманули — Легион навсегда отсекал прежнюю жизнь. Каждый мог назваться любым именем, придумать любую биографию

Никто и не думал это проверять. Из Легиона не выдавали преступников, какое бы преступление они не совершали. Но легион и не выпускал никого из себя. Огюстен Буве навсегда запомнил старый форт в Марселе

где сержанты заставляли по длинной, крутой лестнице, затаскивать наверх тяжеленные камни, сбрасывать их вниз и снова тащить наверх. Он запомнил бесконечные издевательства и грязную ругань сержантов, где «скоты» и «твари» были самыми вежливыми словами. Они все без исключения были «маленькими наполеончиками» буквально упивающиеся своей властью над теми, какими они были сами ещё совсем недавно

Им доставляло удовольствие мучить всех, кто был хоть чуть-чуть ниже их в служебной иерархии. Запомнил презрительные взгляды офицеров считающих своих подчинённых грязью у себя под ногами

Запомнил дикую, изнуряющую жару, бег по пескам в полном снаряжении с ранцем набитым камнями. Запомнил вонючую казарму, где легионеры падали без сил после тренировок и где сержанты заставляли солдат вместо отдыха выполнять изнурительные и унизительные задания. Запомнил гауптвахту, куда он попал за то, что ударил по морде сержанта-садиста так мучившего новобранцев, что двое повесились, где многие сходили с ума от дикой жары, жажды и поедом евших его африканских клопов. Запомнил слова тогда ещё только лейтенанта Сенье, что если такое ещё хоть раз повториться, то его расстреляют

Запомнил поход вглубь пустыни, где они должны были сменить гарнизон одного из фортов окруженного враждебными арабами, где то и дело надо было ожидать пули в голову прилетевшей непонятно откуда. Потери убитыми и умершими от болезней в треть гарнизона считались хорошим результатом

Он многое запомнил. Но особенно он запомнил, как уже в Марселе он проклинал сам себя - «Дурак! Что тебе дома не сиделось? Романтики захотелось, острых ощущений? Ну теперь ты нахлебаешься этого досыта!» Как он был готов отдать всё, только бы вырваться обратно, на весёлые улицы Парижа. Но теперь это было всё равно, что попасть на луну. Запомнил, как ему снились улицы Парижа, так что он ясно ощущал даже звуки и запахи. Как у него возникало убеждение, что это всё происходит наяву и жуткое разочарование, когда сквозь эти прекрасные видения звучал звук армейской трубы, трубившей подъём и понимание, что прекрасные картины всего лишь сон и на самом деле впереди ждут новые мучения, которым нет ни конца, ни края.

Он помнил, с какой страстью считал дни и месяцы, оставшиеся до окончания контракта. Как мечтал о времени, когда наконец сможет навсегда покинуть эту надевшую казарму, сесть на пароход и никогда больше не видеть этих опыстылевших мундиров и рож. И помнил ужас охвативший его, когда за месяц до истечения срока службы, его вызвали в канцелярию и Сенье сказал, что либо он подписывает новый контракт, либо его переводят в форт Ронде. Все знали — это была верная смерть. Этот форт был дальше всего в пустыне, на него постоянно нападали арабы и никто не мог там выжить больше двух недель

Почему он не застрелил тогда эту тварь в офицерском мундире? Почему не застрелился сам? Этого он сам не мог понять даже сейчас. Легион не отпускал никого из попавших в его сети. Оттуда отпускали либо покойников, либо калек. И понял тогда молодой парень, что это на всю жизнь.

Потянулись годы службы. Вся жизнь теперь проходила между казармой, кабаком и борделем. Жизнь в крупных портовых городах перемешалась со службой в отдалённых фортах в глубине Сахары. И как-то незаметно такая жизнь стала казаться не такой уж и ужасной. Плохо, но вроде терпимо

От добра добра не ищут. Тут уже всё ясно понятно, жизнь катится сама собой, а что будет ТАМ ещё неизвестно. Вдруг хуже? По прежнему хотелось вернуться в Париж, быть самому себе хозяином, но уже не так нестерпимо. Тем более он уже приобрёл кое-какой опыт, мог дать отпор совсем уж обнаглевшим сержантам, знал что и как надо делать, чтобы не попасться на глаза офицерам и не подставиться под арабскую пулю, как выполнять приказы по возможности не сильно напрягаясь, не боялся ни гауптвахты, ни досрочной отправки обратно в пустыню, имел уже кое-какой авторитет, его уже старались сильно не задевать. Он стал неформальным лидером большой группы легионеров, от него многое зависело, с ним многие считались, очень уважали, он стал ФИГУРОЙ. А вот кем он будет в гражданской жизни ещё большой вопрос.

Когда в 1914 году началась война, на плацу казармы вызвали добровольцев желающих воевать в Европе. Каждый легионер решал этот вопрос сам. Кто-то согласился на это для того, чтобы вырваться из проклятой пустыни, кто-то готов был отправиться куда угодно, лишь бы не видеть больше опостылевших рож «любимых» сержантов и офицеров. Кто-то мечтал совершить подвиг, а кто-то собирался сразу сбежать, ибо во Франции это было сделать проще чем в Африке. На прощание командир роты старший лейтенант Сенье пожелал Буве поскорее сдохнуть. Те, кто больше всех любил издеваться и мучить подчинённых, остались служить в Африке. На уходящих в порт они смотрели как на дураков и самоубийц. А ещё с ненавистью, будто именно они и были врагами.

Потом была война. Многие надеялись, что она будет быстрой и победной, будет приключением. Рядом оказалось много новых солдат из иностранцев, которых война застала во Франции, они пошли добровольцами в армию и их направили в Иностранный Легион минуя Африку. Огюстен быстро понял разницу между войной с кочевыми племенами и войной с индустриальной державой. 4 года смерть играла с ним в кошки-мышки. 4 года его старались превратить в решето пулемётами, мешали с землёй снарядами, травили ядовитыми газами. Несколько раз в его теле появлялись такие дыры, что даже врачи не понимали, как это его душа не упорхнула через них на небо

Не сосчитать сколько раз Буве пожалел, что не остался в Африке и не сосчитать сколько раз он страстно мечтал, чтобы всё это скорее кончилось. Но всему есть начало и всему есть конец. Пришел он и войне. После того как отгремели победные салюты

после того как он промаршировал на параде победы под Триумфальной Аркой в сводном полку Иностранного Легиона, встал вопрос как жить дальше.

Всем объявили, что теперь — в честь победы, любой, по желанию, может быть демобилизован досрочно. Призванные в начале войны все этим воспользовались. А Огюстен Буве крепко задумался. Он помнил, как раньше ненавидел жизнь в Иностранном Легионе, страстно мечтал вернуться к гражданской жизни, чтобы быть самому себе хозяином, чтобы не приходилось терпеть сержантские и офицерские издевательства. Чтобы делать только то, что хочется. И вот всё это рядом, только руку протяни, бери, пользуйся. Но странное дело, теперь, когда всё это стало возможным, потеряло свою привлекательность. Он бродил по улицам Парижа, видел тысячи спешащих по своим делам людей, множество машин, ярко освещённые витрины магазинов и увеселительных заведений и вдруг понял, что всё это для других, а не для него

Буве понял, что там — в казарме, конечно худо, но там у него есть влияние, с ним считаются, его уважают. Он НАД многими, а здесь он ТАКОЙ ЖЕ КАК ВСЕ! Там он какая - никакая фигура, а здесь он пешка — никто и звать никак. Тут, чтобы стать фигурой надо начинать с нуля. А что он умеет? Да и возраст уже не тот. Он почувствовал, что без ощущения превосходства над кем-то, ему уже жить не нравится. А радости жизни Парижа — это конечно хорошо, но только если у тебя полно денег. А есть они у него? Что-то благодарное отечество не слишком расщедрилось для тех, кто её защищал. Пока на неё лезли враги солдат уважали, да и то не все. Не стало врагов, не стало и уважения. Теперь каждый сам за себя, один бог за всех. Это всё равно, что плывёшь вплавь, силы уже на пределе, а мимо проплывает шикарный пароход, где жрут устриц и пьют шампанское и никто тебя на этот туда не втащит. Тут каждый выплывает как может. И у каждого что-то своё: крепкий корабль, лодка, плот, или дырявое корыто. А у кого-то нет и этого. Так что не факт, что гражданская жизнь будет лучше жизни в Легионе. Как бы не пришлось пожалеть о казарме. Жизнь в Легионе конечно хреновая, но вроде терпимая и то, что было и будет дальше уже не кажется концом света

Там всё ясно и понятно. А вот какая будет жизнь на гражданке ещё большой вопрос. К тому же за подвиги на войне ему присвоили чин сержанта, а жизни сержанта и рядового легионера, это две большие разницы. В этом он убедился в Африке. И Огюстен Буве отказался от демобилизации. Как же он потом об этом пожалел.

Надо же было так случиться, что он опять попал служить под начало того самого Сенье, к тому времени ставшего капитаном и командиром батальона. Увидев живого Буве, да ещё и с боевыми наградами, он сказал.

Мало того, что ты портил мне показатели раньше, так ты опять путаешься у меня под ногами. И почему тебя немцы не убили? Ты всегда был плохим солдатом, а теперь ты ещё и сержант? Ну ничего, я это исправлю!

Да, очень скоро Огюстен снова стал рядовым легионером. На войне ценится солдат умеющий метко стрелять, бросать гранаты, драться в рукопашной, быстро окапываться, не трусить под ураганным огнём, не паниковать, не метаться, не воздевать руки к небу орав «мамочка». А какой у него вид — дело десятое. В мирное время хороший солдат — это тот, у которого всегда чистая форма, начищены сапоги, сверкают на солнце пуговицы и пряжка ремня, кто чётко марширует на парадах, лихо щёлкает каблуками, быстро вытягивается по стойке «смирно», буквально «ест» глазами начальство, и всеми силами изображает готовность по первому слову офицеров броситься, как собака за брошенной палкой, выполнять все их распоряжения. Если он это делает без должного усердия, даже если у него вся грудь в боевых наградах — всё равно он плохой солдат.

Сенье считал личным оскорблением, то, что этот «мерзавец», смеет спокойно смотреть ему в глаза. Даже не пытается изобразить верноподданность. Смеет считать себя равным, а то и выше его — своего командира. В то время как он должен всегда помнить, что офицер для рядового всегда небожитель, а рядовой для офицера — грязь под сапогами. Он смеет думать, что его кресты дают ему какие-то права. В то время, как он должен помнить, что у него есть только обязанности, любую подачку принимать как дрессированная собака и смертельно боятся её потерять. А этот Буве всем видом показывает, что ему на всё это наплевать. Что плевал он на всё, на порядок, на субординацию, на него — Сенье.

Надо сказать, что тут он не ошибся. Буве видел смерть, понял, как легко можно потерять жизнь, научился ценить настоящую смелость и дружбу, то, что он жив и не искалечен. Он давно понял, что по настоящему смелый, уверенный в себе мужчина и так знает, что он настоящий мужчина и никогда не будет ставить себя над кем-то. А не уверенный в себе, закомплексованный неудачник, будет постоянно доказывать, прежде всего самому себе, какой он настоящий мужчина, какой он большой начальник. Он будет получать садисткое удовольствие от чувства власти, вседозволенности и безнаказанности над людьми, от возможности творить всё, что вздумается, от возможности попирать все нормы морали. «Я начальник — ты дурак!» «Я — всемогущ! Я — царь! Я — бог! А вы все — дерьмо у меня под сапогами.

А Огюстен Буве своими боевыми наградами, своим спокойным поведением, просто тем, что он такой, каков есть, ставил под сомнение эту их вознесённость. То, что он заслужил награды на войне, действительно защищая родину, а они получили свои звания и ордена только за выслугу лет, отсиживаясь в полной безопасности, воспринималось всеми этими «тыловыми героями», как личное оскорбление. Ему ничего не стоило рассмеяться в лицо сержанту и сказать - «Хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам!» Выполнять команду офицера так медленно, что пока он это выполнял, офицер уже подавал другую. Не обращать внимания на крики «Быстрее» и в конце концов офицер срывал голос. Его уже не пугали ни наряды вне очереди, ни гауптвахта, ни отправка в дальние форты под пули арабов. Наконец он добился, что на него махнули рукой — ничем его не прошибёшь, ничего не боится. После сражений на Марне, Сомме, под Верденом и в Шампани, перестрелки в пустыне для него — одно развлечение. Его авторитет у остальных легионеров взлетел на небывалую высоту. Он стал неформальным лидером. С ним считались и уважали, хотя по прежнему называли «сукиным сыном» и ненавидели.

А потом было Марокко, «Рифская война» и та оборона оазиса. Через три месяца после того как война кончилась, в батальоне Сенье неожиданно приехал, ставший уже генералом, тот самый полковник, что командовал войсками подошедшими к оазису сразу после боя.

Перед строем всего батальона, под звуки оркестра он нацепил легионерам награды за тот бой, а потом объявил, что все они переводятся к новому месту службы. Для Буве было настоящим наслаждением видеть перекошенную от злобы рожу Сенье, смотрящему вслед уезжающим грузовикам.

После этого Огюстен Буве служил в комендантском взводе штаба французских войск в городе Алжир. При всех своих орденах он стоял положенные часы перед входом, всё остальное время валяясь на кровати. Легионеры этого взвода жили не в казарме, а в караульном помещении штаба похожего скорее на гостиницу средней руки. Их хорошо кормили, платили приличное жалование, часто пускали в увольнение. Можно было шляться по кабакам и развлекаться с портовыми девками. При этом генерал часто вспоминал тот оазис, все считали Буве его любимчиком и не приставали к нему с замечаниями, а он старался не раздражать офицеров. Вот так он и прослужил 10 лет как швейцар в дорогом отеле. Его показывали всем комиссиям и репортёрам из Парижа, как местную достопримечательность. Потом Огюстен вспоминал это время, как самое лучшее бывшее с ним в жизни. Обязанности были несложные, их было немного, а удовольствия не заставляли себя ждать.Но прошли и эти 10 лет и вдруг на него навалились разные болезни. Стали слезиться глаза, дрожать руки, болеть спина, ныть колени. На очередном медицинском осмотре военные врачи вынесли окончательный вердикт - «Всё, кончилось твоё время! К военной службе ты больше не годен! Износился ты старик! Тебе уже шестой десяток, езжай ка ты домой!»

Ему устроили торжественные проводы, тут постарался знакомый генерал. На плацу были выстроены ровные ряды легионеров. Стояли офицеры в парадной форме. Играл оркестр. Полчаса какой-то штабной подполковник произносил патриотическую речь о человеке, положивший всю жизнь на защиту прекрасной, всеми любимой Франции, в этот торжественный момент чествующую своего верного сына. Огюстен Буве стоял перед всеми в парадной форме Иностранного Легиона, блестя своими наградами: «Военная медаль» (по значимости уступающую только ордену Почётного легиона, «Военный крест» за войну 1914-1918 годов, «Военный крест» за службу в колониях, медаль «За ранение», медаль «За победу в войне 1914-1918 годов». Под звуки торжественного марша генерал приколол к его мундиру «Медаль за службу в колониях» (за выслугу лет). После Буве поднялся на трибуну и встал рядом с генералом. На весь плац разнеслась команда.

К торжественному маршу … Побатальонно … Шагом …. Марш!

Стоя рядом с генералом, уже бывший легионер принимал военный парад

Маршируя мимо трибуны, легионеры люто завидовали его возможности законно выйти за ворота, сесть на корабль и вернуться домой. Глядя на этого седого человека все мысленно смеялись над старым идиотом всю жизнь проползавшего по пескам, постоянно рискуя жизнью, и уверенные что они-то обязательно сумеют свалить с этой каторги раньше, молодыми и ещё поживут в своё удовольствие. Всё это Буве явно читал на их лицах и думал: «Ну-ну! Блажен, кто верует — тепло тому на свете. Посмотрим, как у вас это получится».

Когда за ним захлопнулись ворота, им овладело странное чувство. Раньше всё было ясно и понятно — делай что положено, что тебе говорят и ни о чём не думай. Всё получится само собой. А теперь ничего само не получится, теперь принимать решения и расхлёбывать результаты, теперь о каждом жизненном шаге придётся думать самому. Только теперь он полностью осознал смысл слов «В армии хорошо — в армии думать не надо!» А теперь думать придётся и ещё как.

Шагая вниз, к порту он нащупал толстую пачку денег, выданную ему не прощание в штабной канцелярии. Это был окончательный расчёт дорогой родины с ним. Никакой пенсии, никакого гарантированного трудоустройства ему было не положено. Крутись сам, как знаешь. Теперь ты свободен как ветер, весь мир открыт перед тобой. Огюстен ещё раз пересчитал деньги. Для одного раза это была вполне приличная сумма, но, если разделить её на все годы службы — благодарная Франция могла бы быть и пощедрее. С трудом, словно ноги прилипали к земле, он зашагал вниз, в порт. Отойдя подальше, он оглянулся назад. За зубчатыми стенами древней мавританской крепости, слышались звуки команд, мерный топот многих солдатских ног, отдалённая стрельба на полигоне, а на самой высокой башне развивался большой трёхцветный флаг. Легион продолжал свою жизнь

А всё-таки хорошо, что теперь никакой сержант, никакой офицер не может посадить тебя на гауптвахту, загнать в пески почти на верную смерть. Теперь всё позади. Позади дураки офицеры, скоты сержанты, воняющие карболкой казармы и госпиталя, позади наряды вне очереди, стояние с полной выкладкой на 50-ти градусной жаре пока не рухнешь без сознания, осточертевшие пески, где днём можно без огня испечь яичницу, а ночью трясёшься от холода, позади сводящая с ума жажда, когда за ковш воды готов отдать ковш золота. Позади крики арабов, миражи, ежеминутное ожидание пули, могущей прилететь непонятно откуда. Позади дикая тоска, война без начала и конца, парады, гарнизоны, окопы, смотры, форты в пустыне, построения, окопы, тридцать лет жизни — всё позади.

Всё дым, мираж, марево. Словно ничего не было. ТРИДЦАТЬ ЛЕТ!!! Тридцать лет пролетели, как один день, как будто всё было только вчера. Почему же так трудно уйти? Разве не об этом ты мечтал долгие годы? Всё сбылось! Почему же такое чувство, что за этими воротами навсегда осталось что-то для тебя очень важное, без чего ты уже не сможешь жить? Он вдруг понял значение выражения «тюрьма — дом родной». Правда здесь была не тюрьма, а казарма, но суть была та же самая.

На пути раскинулся арабский рынок. Целый город под открытым небом

Чего тут только не было: яркие ткани, ковры, арабская посуда, пирамиды растущих только здесь фруктов, роскошные украшения, восточные благовония и много, много чего ещё.

Слышалась смесь самых разных языков и наречий, чувствовался умопомрачительный аромат, но ноги сами, всё быстрее несли его в порт. Скорее, скорее прочь отсюда, домой, во Францию.

В пароходстве ему сказали, что корабль в Марсель отправится только завтра. Купив билет, он призадумался. Надо было где-то искать ночлег. А ночной Алжир горел и переливался множеством огней, звал и манил к себе. И Огюстен Буве решил: "Была не была! Погуляю напоследок. Больше я всего этого никогда не увижу!"

Очнулся он только на следующий день на борту корабля. С дико болящей от похмелья головой, без вещей, без наградных часов и без денег. В кармане завалялось только несколько монет. Что с ним было до этого: пропил ли он все деньги, проиграл в карты или их просто вытащили у него, пьяного из кармана, он не помнил совершенно. Как же он проклинал сам себя — ещё вчера он был не бедным человеком, а сегодня стал нищим. Старый дурак! До седых волос дожил, а ума так и не нажил. Ещё хорошо, что для пассажиров еда входила в стоимость билета. Берег Алжира уже виднелся за кормой далеко вдали, затем превратился в тоненькую полоску, а потом вообще пропал вдали. Прощайте пески Сахары, прощай Африка, прощай Иностранный Легион — век бы вас не видеть!

Сойдя с корабля на причал Марселя, Буве остановился. Он попал в какую-то другую Францию, совсем не такую, какую знал и помнил. Люди, машины, одежды, вывески, всё, всё стало другим. Словно он оказался на другой планете. Звуки, шум и ритмы подавляли его, вселяли неуверенность. Он почувствовал себя одиноким, маленьким мальчиком, слабым и беспомощным перед огромной силой. Он не мог объяснить даже самому себе, чего ждал от встречи с родиной, но был разочарован, словно его обманули. Пока он стремился сюда, его душа пела от счастья. Даже потеря денег его не сильно огорчила — переживём. Ему казалось, что стоит только вырваться из опостылевшей казармы, стоит только добраться до родины и сразу, само собой начнётся и не оставит его никогда огромное, всепоглощающее СЧАСТЬЕ! И вот всё это сбылось, а счастья почему-то нет. Он, конечно, не ожидал, что ему устроят торжественную встречу, но хоть какой-то интерес должен был быть?! Однако сотни людей шли по своим делам, их взгляды равнодушно скользили мимо, и никто не заинтересовался его легионерской шинелью со сверкающими наградами. Всех волновали только их дела и заботы, все обходили его будто столб на дороге. Нет, не такой представлял он встречу с Родиной. Он не мог сказать какой именно, но уж точно не такой.

Огюстен Буве всё так и бродил по Марселю, пока не почувствовал голод. Проклятый Алжир! Что есть и на что жить?! Он похлопал себя по карманам, не завалялось ли там чего-нибудь и нашёл за подкладкой шинели исписанный листок. Он вспомнил, что как-то в свободное время, от нечего делать помогал штабному писарю заполнять листки с обратными адресами некоторых легионеров: имя, фамилия, где жил до службы в легионе и т. д. И теперь Буве рассмеялся, теперь он не пропадёт.

Так он и стал жить. В Марселе жило пять семей, чьи сыновья служили в Легионе. Буве навестил их передал привет любящим родственникам и долго рассказывал какие их сыновья храбрые солдаты, как они вместе дружили и прочее, прочее, прочее. Язык у него был хорошо подвешен, разных историй он знал много, его слушали с замиранием сердца. А он, пользуясь их гостеприимством, неплохо жил по неделе в каждой семье. Так он и стал действовать дальше: Марсель, Тулон, Лимож, Тулуза, Орлеан, Дижон, Брест, Гавр, Бордо ….. Везде его встречали с распростёртыми объятиями. Правда никого из этих сыновей он в глаза никогда не видел, но это были несущественные частности. Париж он оставил напоследок. Но всему хорошему приходит конец. Пришёл конец и именам в списке. Встал вопрос как жить дальше.

Он ходил по Парижу и не узнавал его, словно попал на другую планету. Дома и улицы те же, но одежда прохожих, машины и сама атмосфера стали иными. Будто он попал в какой-то другой, незнакомы город, не Париж! Старый легионер пробовал ходить по кабакам рассказывая интересные истории, ожидая от благодарных слушателей, что его накормят. Однако легионерская форма истрепалась, награды потускнели, и никто больше не наливал ему стаканчик и не пододвигал тарелку. Все спешили по своим делам. Все были погружены в свои заботы. Никому не было дела до отставного легионера.

Всё чаще он слышал.

Слышишь дед — заткнись! Дай поесть спокойно!

Угостить тебя? А платить тебе есть чем? Нет? Ах ты за меня воевал? Ну так вот - я тебя в Африку не посылал, и сюда не приглашал! Поэтому или плати или убирайся!

Наступила осень. Теперь он всё чаще он ночевал в ночлежках, всё больше становясь похожим на старого, спившегося бродягу. Каждое утро просыпался с одной мыслью — где бы согреться и пожрать. Работы не было. Шестой десяток — чего он может? Всё чаще и сильнее болело тело. Всё чаще он думал: «Всё! Финиш!» Жить ему было негде и не на что. Что его тогда занесло на возвышенность Монмантра он и сам не мог сказать. Глядя на раскинувшийся у его ног сверкающий ночными огнями Париж, он с грустью думал.

Париж, Париж, столица мировой моды, столица мира, город грёз. Главный город великого правового государства, вот только права тут у всех разные. Рядом остановились двое обнявшихся молодых парней. Они пили вино из одной бутылки и что-то восторженно орали пьяными голосами огням большого города. С грустью Огюстен подумал: «Вот так и мы когда-то стояли обнявшиеся с моим другом Филипом Рамбе. Как же мы были счастливы тогда. Филип, Филип ….. ФИЛИПП!»

Мысли завертелись с невероятной быстротой. Филип! Старина факельщик! Где он? Что с ним? А ведь это единственный друг во всей Франции за всю жизнь. Правда мы не виделись 30 лет. Он мог уехать, умереть, пропасть без вести. Но всё равно надо попытаться его найти. Хуже не будет.

И вот теперь, лёжа на тюремных нарах, вспоминая прошедшую жизнь, старый легионер думал.

Итак, господин Буве, герой войны, кавалер многих орденов и старый дурак, подведём итог. Какого черта тебя понесло в Иностранный Легион? Ну посадили бы тебя тогда в тюрьму, за драку, так больше 5 лет бы не дали. Отсидел бы да вышел и была бы твоя жизнь совсем иной. Чего ты испугался после войны, когда была возможность демобилизоваться? Конечно же 37 лет, это не 20, но и не 60! Испугался, что надо было начинать всё с нуля? Начал бы и тоже итог жизни был бы иным. Кто-то боролся за лучшую жизнь, куда-то стремился, чего-то добивался. Шёл, бежал, карабкался, срывался вниз, снова лез вверх, тонул, выплывал, полз и т. д. и т.п к лучшей жизни. А ты плыл по течению, куда река вынесет, ну вот ты и приплыл. На шестом десятке каждый человек пожинает плоды собственной жизни. Живёт за счёт её результатов. Каков он у тебя? Есть у тебя семья, дом, сбережения? Куда ты пойдёшь после того, как выйдешь из тюрьмы? Под мост к бомжам - клошарам? Похоже тебе там самое место. Свою жизнь, единственную и неповторимую, которую потеряешь - не вернёшь, ты ПРОСРАЛ!

Эта скотина Факельщик наверняка тебя обманул. Нищий, дряхлый, лысый, ты будешь вымаливать у прохожих себе на выпивку и сдохнешь на какой-нибудь помойке. Поделом тебе! Лучше тебе отсюда не выходить. Похоже про тебя поговорка - «Тюрьма — дом родной!»

Потянулись дни тюремного заключения. В камерах у заключённых было полно свободного времени и среди них, кроме всего прочего, ценилось умение рассказывать разные интересные истории. Вот потому Огюстен Буве стал знаменит благодаря своим воспоминаниям о службе в Иностранном Легионе. В камере и тюремном дворе вокруг него всегда собиралось множество слушателей. Он вспоминал.

Вот мы всегда смеёмся над всем, что не так, как у нас. Считаем живущих и действующих по другому дураками. А в северной Африке мусульманские законы вполне разумны. Вот например, во время некоторых месяцев нельзя есть днём, можно только ночью. Вроде бы глупость. Но там это самое жаркое время года, 50 градусов жары. Да на таком солнцепёке тебе самому кусок в горло не полезет, вот и приходится ждать прохлады, а это только ночью. Нельзя есть свинину и пить вино. Почему? Там холодильников нет. Любое мясо, если его нарезать на тонкие полоски и повесить на солнышке, вялиться и может долго храниться. Любое кроме свинины, оно на жаре не вялиться, а гниёт. Почему, я не знаю, но это так. А вино в таком пекле быстро превратится в уксус, и зачем оно тогда? А арабы в основном ездят по пустыне на верблюдах, как им это сохранить? Вот они этим и не пользуются. У них разрешено многоженство. Вроде бы рай на земле. Только учтите, что там не получиться просто поразвлечься с восточными красавицами

Поразвлечься и разбежаться. Гарем – это не огромный бордель! Ты должен всех в нём кормить и содержать, а это часто не только женщины, но и все их родственники. Сможешь? У нас, если к тебе заявился незваный гость ты можешь его выгнать — пошел вон, я тебя не звал. А у них, даже если ты его первый раз видишь, даже если это твой смертельный враг, и он успеет сказать — «Я пришёл к тебе погостить» - то всё, ты обязан его кормить, содержать и даже защищать его от других его врагов, пока он у тебя в доме. Продолжаться это может сколько ему вздумается, но не будет же он сидеть у тебя вечно. Пока он в твоём доме — он твой гость, но как только он выйдет из твоего дома, ты имеешь полное право его убить. Мы в легионе долго не могли понять, как же так — вот только что угощал нас чаем, а теперь запросто может изо всех сил шарахнуть прикладом по башке?

Потом поняли. Арабы, это какой-то непонятный народ. Разговариваешь с любым из них, у него глаза словно какой-то пеленой затянуты.

Мы все проклинали эту службу. Все мечтали поскорее оттуда вырваться. Я долго не мог понять — на кой чёрт мы вообще туда полезли? Ну побережье средиземного моря ещё понятно, там действительно можно жить, но дальше ведь ничего нет кроме песков. Там дикая жара и за ковш воды готов отдать ковш золота и не посчитаешь что это слишком дорого. Нравиться арабам там жить, ну пусть живут, ездят на своих верблюдах.

Не понимал я этого пока под Верденом мне не разъяснил это один иностранный студент. Оказывается, после поражения во франко-прусской войне, многие господа в правительстве почувствовали себя очень обиженными тем, что им набили морду. Вот и принялись, чтобы потешить самолюбие захватывать земли, везде, где удастся, чтобы не отстать от других колонизаторов. Приятно видеть на географической карте, как много земли, в самых разных частях света, закрашено в цвет Франции.

Вот для того, чтобы важным господам в Париже было приятно на душе, таким как мы и приходиться жариться на солнышке, постоянно рискуя получить пулю в башку, в землях, никому даром не нужных! Парни, никогда не думайте, что там вы найдёте интересную, весёлую жизнь или скроетесь от тюрьмы. Тюремный срок когда-нибудь да закончиться, а Легион, это навсегда. Истории про Легион интересно слушать, но не дай вам бог туда попасть! Посмотрите на меня — мне почти 60, а что я нажил за всю жизнь кроме медалей на грудь? На что я буду жить, выйдя отсюда? Любой простой человек чтобы выжить должен работать как вол, а есть у меня на это силы? Во всей Франции нет никого, кто бы меня приютил! Так, что я либо быстро вернусь на эти нары, либо сдохну под каким-нибудь забором. Очень весёлая перспектива!

Так протекали дни за днями. Работа в тюрьме была не тяжёлая. У него была крыша над головой, а еда и постель были не намного хуже того, что у него было на свободе. Правда не хватало возможности шляться по кабакам, пить вино и развлекаться с девками, но тут уж было ничего не поделать. Благодаря его рассказам, его не задирали уголовники и делились содержимым посылок с воли. Так всё и продолжалось весь его тюремный срок. Но всё когда-нибудь кончается, пришел конец и тюремному заключению.

Глава 10

Когда за Огюстеном Буве закрылись ворота тюрьмы, он остановился — куда теперь идти? Наверно на вокзал! Ясно, что на обещанные этой скотиной Факельщиком деньги, рассчитывать нечего и всё-таки он решил заглянуть в нотариальную контору, адрес которой ему дал адвокат.

По дороге он заметил нечто странное. Раньше жители Парижа шли по своим делам в разных направлениях, теперь же очень многие из них двигались в одну сторону — к южным окраинам.

Двери многих магазинов и учреждений были закрыты, хотя был будний день. У многих домов стояли машины и грузовики, загружаемые разными вещами. В самом воздухе была какая-то нервозность. Или ему это казалось после размеренного существования в тюрьме?

Нотариальную контору он нашёл в каком-то тихом переулке, вдали от центральных улиц. У её дверей стоял легковой «ситроен» с прикреплёнными к крыше чемоданами, а из дверей всё выносили вещи и укладывали в багажник. Когда Огюстен спросил куда они собрались, хозяин зло ответил

-А что, я тут немцев дожидаться буду?

-Каких немцев?

-Каких, каких! Обыкновенных! Вы что с луны свалились? Они уже на подходе! Париж объявлен открытым городом и у меня нет никакого желания близко с ними общаться!

Буве не поверил услышанному. В тюрьме он конечно слышал о начавшейся второй мировой войне, но был уверен, что она будет такой же как и первая, разве что оружие станет совершеннее и смертоноснее. Войной он не интересовался считая, что своё уже отвоевал. Но ему в голову не могло прийти, что французскую армию, победительницу в прошлой, страшной войне, можно наголову разбить, что она отступает по всему фронту и неизвестно где остановится. Что все настолько перетрусили, что бросили собственную столицу, а ведь это всё равно что отдать свою жену насильникам, даже не попытавшись её защитить. И это делают те, кто победил в прошлой войне, перед теми, кто ту войну проиграл?! Невозможно! Немыслимо!

Однако нотариус не собирался его слушать. Узнав зачем к нему пришли он разразился бранью

Какое ещё вступление в право собственности?! Сейчас, когда всё летит к чёртовой матери?! Вы что, с ума сошли?!

Но посетитель всё-таки заставил его вернуться в контору, найти и выдать акт, о котором когда-то говорил адвокат. Хоть в этом его тогда не обманули. Торопливо закончив все формальности, хозяин запер контору, сел вместе с семьёй в машину и скоро она скрылась за углом.

Банк, в котором он должен был получить 75 тысяч франков оказался закрыт и как Огюстен не стучал и не ломился внутрь, никто к нему не вышел. Ясно, при приближении немцев господа банкиры сразу удрали. Никого внутри нет, так что о деньгах, обещанных когда-то, можно забыть.

Снова оказавшись на центральных улицах, Буве увидел, что людей и машин, стремившихся прочь из столицы, стало ещё больше. Это уже были не отдельные пешеходы и автомобили, пусть и в большом количестве, а один мощный поток стремившийся скорее оказаться подальше от этих улиц и площадей. В Париже делать ему было нечего. В всём огромном городе у него не было никого, кто бы его приютил, дал еду и крышу над головой. Как и во всей Франции! И отставного солдата, помимо собственной воли, захватило общее стремление, тоже покинуть этот город, так и оставшийся для него чужим. Узнав, что правительство уже сбежало, что столицу страны даже не собираются защищать, многие парижане почувствовали себя брошенными и беззащитными. Внезапно они поняли, что больше никто не скажет, что и как надо делать чтобы не пропасть. А это было очень страшно, о каждом своём шаге и за каждое своё решение теперь придётся думать и отвечать самому.

И многих охватила паника, все почувствовали неотвратимое приближение, чего-то огромного и страшного. Чего-то, что невозможно остановить, перед чем они бессильны. Того, что раздавит тебя как таракана и даже не заметив этого покатится дальше, куда ему нужно. Это называлось «тихая паника», когда внешне человек спокоен, но внутри него всё нарастает и нарастает ужас и внезапно, вроде бы совершенно без причины, множество людей накрывает массовая истерика и они все превращаются в безумную толпу. Именно с этим пришлось столкнуться Огюстену Буве и это едва не стоило ему жизни.

Двигаясь вместе со всеми, он увидел, как в боковом переулке толпиться народ.

Решив, что они ожидают какого-то важного известия Буве подошел к ним. И тут ему стало ясно - здесь растаскивают склад. Перед входом толпилось множество желающих скорее попасть внутрь и те, кто выбирался обратно появлялись сильно растрёпанными и помятыми. И тут Огюстен вспомнил, что ничего не ел с самого утра. С трудом сумел пробиться внутрь. Заполнив рюкзак продуктами, немало поработав локтями и кулаками, оказавшись снаружи он двинулся в путь.

Вокзалы были переполнены, вагоны приходилось брать штурмом.

Не будь у него опыта легиона он бы так и остался на перроне. Раздался свисток паровоза, мимо окон проплыли привокзальные виды, и поезд вырвался на просторы полей и лугов.

Вот уже несколько часов стучали колёса, раскачивались переполненные вагоны. В них были заняты даже багажные полки, даже в коридорах сидели на чемоданах люди. Утомлённый дневными передрягами Огюстен заснул. Когда утром он проснулся, поезд стоял. Никто не знал в чём дело. Выбравшись из вагона Буве увидел, что вокруг сплошные поля и лишь километрах в 2 тянется шоссе битком забитое движущимися людьми и машинами. Пройдя дальше, он узнал, что впереди путь повреждён бомбами. Наружу высыпали многие пассажиры. Узнав в чём дело послышались растерянные разговоры, злобные крики, истерические рыдания. К дороге двинулось множество людей. Поняв, что делать у поезда нечего, с ними двинулся и Буве. И вдруг раздался страшный крик «САМОЛЁТЫ»! Люди бросились в рассыпную. Старый легионер посмотрел куда указывают многие люди и увидел, как в небесной синеве появилась черный крестик. Появился и стал стремительно приближаться, с каждой секундой увеличиваться в размерах и становясь похожей на падающего за добычей коршуна — так же, как и у него, у самолёта были заломлены крылья. Огюстен увидел, как от самолёта отделились и устремились к земле три продолговатых предмета, рухнул на землю и почти сразу над ним пронеслась стремительная тень.

Раздались взрывы и скоро звук мотора самолёта стих вдали. Огюстен встал на ноги, несмотря на звон в ушах он слышал громкий, протяжный крик полный страданий и боли. Разбежавшиеся люди снова двигались к дороге и лишь в одном месте столпилась большая группа людей. Подойдя туда, отставной легионер увидел лежавшую женщину с ногой, буквально вспоротой сверху донизу. Именно она страшно кричала. Люди смотрели на неё, но никто не знал, что делать, и только её муж беспомощно метался вокруг. Вспомнив службу в легионе, Огюстен влил женщине в рот половину фляжки вина, взятой еще в Париже, чтобы она опьянела и перестала остро чувствовать боль, а вторую половину вылил на рану. Перетянув ногу у бедра ремнём, забинтовал разорванной рубашкой, поданной кем-то из людей. После перевязки женщина глухо стонала, но уже не кричала. Сцепив с мужем руки в замок, они посадили женщину на руки и так отнесли её к дороге. Пришлось долго упрашивать водителей, чтобы кто-то взял пострадавших и отвёз в больницу. Муж горячо поблагодарил его, и они уехали.

И тут Огюстен вспомнил, что видел, как с самолёт сбросил 3 бомбы, а взрывов было только 2. Кто его знает, что случилось с третьей бомбой? Вдруг неожиданно взорвётся, когда рядом будут люди ничего о ней не знающие. В пшенице её же не видно. Надо её обозначить. Он привязал к длинной палке белую тряпку и направился к бомбе. На поле было ещё довольно много людей. Слышались отдельные разговоры, плач и причитания - «Да когда же это всё кончится?! Чем мы так господа бога прогневили?! Ну попадись нам кто-нибудь из этих проклятых врагов — мы их … ». Огюстен продолжал идти к бомбе. Поняв куда он идёт многие люди закричали чтобы он туда не подходил, там опасно. Однако он всё равно подошел к ней и воткнул рядом палку в землю. Случившееся сразу после этого было настолько невероятно, что он не мог себе даже представить ничего подобного.

На поле раздался страшный, многоголосый рёв и буквально через считанные секунды старый легионер оказался в центре дикой, орущей и вопящей толпы. Вокруг мелькали перекошенные ненавистью, именно ненавистью, лица. Его сразу стали избивать, повалили на землю, ещё немного и растерзали бы. Почему?! Ведь он же хотел как лучше?! Содержимое его рюкзака вывалили на землю и какой-то человек, тряся легионерской шинелью с наградами заорал: «Вот чем его наградил его любимый фюрер». Все буквально озверели. Одежду изорвали, били кулаками и ногами ещё немного и его забили бы до смерти. И это в благодарность за то, что он предупредил других людей о опасности?! Неожиданно раздался властный голос: «Что тут происходит?!»

Только теперь все заметили, что рядом стоит примерно 2 десятка солдат во главе с офицером. Округа огласилась радостными криками: «Шпиона поймали! Его надо убить! Это он наводил на нас немецкие самолёты!» Офицер спокойно выслушал их и спросил: «С чего вы это взяли?» Ему показали кресты Буве, но он сказал: «Вы что с ума сошли? Это французские награды!» - и приказал солдатам забрать Огюстена. Толпа завопила так, будто её обокрали. Все были уверенны в своей правоте, все жаждали крови и не хотели лишаться удовольствия. Мужчина, стоявший ближе всех орал громче всех и с ненавистью глядя на Буве несколько раз провёл себя ладонью поперёк горла. По приказу офицера солдаты взяли винтовки на изготовку и выстрелили поверх голов. Крики стихли, и толпа стала редеть буквально на глазах. И только несколько человек бормоча угрозы смотрели на одевающегося Буве и не желали расходиться. Доведя старого легионера до дороги, военные сами остановили машину, посадили его в неё и посоветовали впредь быть осмотрительней. Огюстен был им очень благодарен, потрясённый такой внезапной и беспричинной реакцией тех, кому он хотел помочь.

Примерно через час машина уткнулась в большой затор. Дальше все машины ехали со скоростью пешехода, часто останавливаясь, трогаясь и снова замирая на месте. Поняв, что дальше будет быстрее идти пешком, и уже отдохнув Буве вылез из машины и пошел по обочине.

Так он и пришел к городу Орлеан. Там через реку Луару были 3 моста, один из них уже взорван.

Оказавшись на другом берегу, Огюстен увидел что в нескольких местах из-за домов поднимается густой, чёрный дым. Город недавно бомбили. На улицах находилось множество людей. Центральная площадь была забита машинами, основной поток лился дальше по параллельным улицам. Ратушу буквально осаждали толпы людей, каждый из которых пытался что-то узнать. Буве остановился чтобы немного передохнуть и перекусить, ведь он не ел весь день. По площади сновали из стороны в сторону люди пытавшиеся что-то добыть и что-то узнать и вдруг все замерли. Только что на площади слышался сплошной галдёж, а теперь неожиданно наступила тишина. Из ратуши вышел городской глашатай. Ещё в средние века была должность оглашающего, доводящего до всеобщего сведения, решения городского руководства. Прошли столетия, но эту должность так и не отменили даже теперь, в эпоху телефонов и телеграфов. Видимо просто забыли. В абсолютной тишине старичок в старомодном камзоле, держа в руках барабан и какой-то конверт, прошёл на бетонную возвышенность так же бывшую здесь уже несколько столетий. Затаив дыхание сотни людей ждали, что же он скажет. Целыми днями одуревших чиновников забрасывали требованиями бензина, жилья, еды, медицинской помощи, и вопросами о войне, о том когда же другие страны придут Франции на помощь, о пропавших родственниках, о том где немцы, о том что делать дальше о том … , каждого на этой площади терзали множество вопросов. У всех они были разные, но для них сейчас это были вопросы жизни и смерти. Все затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово из будущего объявления. Вот сейчас, сейчас они наконец узнают ответ на самый главный вопрос, всё станет как прежде. Вдруг сейчас объявят, что война наконец кончилась и можно возвращаться по домам. Что опять вернулось старое, доброе время бывшее ещё совсем недавно так рядом и теперь ставшее так далеко.

А глашатай, встал на возвышенность, выбил дробь на барабане, надел очки и распечатал конверт. Тишина вокруг была такая, что все слышали, как шелестят листья деревьев. Послышался нетерпеливый молодой голос: «Дед, ну давай уже! Не тяни резину!» На всю площадь раздались слова.

Мадам де Бувье, потерявшая два дня назад свою болонку, просит вернуть её за вознаграждение. Собачке три года, глаза чёрные, окрас белый.

Звенящую тишину сразу сменил многоголосый гвалт. Все испытали глубокое разочарование. Послышались смех и проклятия. Вместо важных известий, от которых, возможно, впрямую зависела жизнь, опять услышать какую-то фигню! Все снова заговорили между собой и стали заниматься своими делами. Поев и отдохнув, Огюстен двинулся дальше. В одной из машин он помог починить поломку и за это с ним поделились едой. Однако все автомобили были забиты под завязку, да и взглянув на приборную доску, он понял, что скоро в этой машине кончится бензин и хозяева её бросят. Скоро Буве поравнялся с местом, где совсем рядом, на боковой улице, за ближайшими домами, полыхал огромный пожар. Сам не зная, что будет делать дальше Огюстен протолкался сквозь толпу и увидел страшное зрелище. Там горели городской парк и улица за ним. Улицу разбомбила немецкая авиация. По обе стороны от дороги лежали развалины, а уцелевшие дома и деревья полыхали вовсю. Из всех окон, проёмов и дверей, как огненные фонтаны, вырывалось пламя. Было видно, что улица кончается тупиком, ближние дома и деревья уже пылали как факелы, а дальние были ещё целы, но огонь быстро приближался и к ним.

Там стояло человек 30. Им кричали чтобы они скорее выбирались оттуда на центральную улицу по середине дороги, но те только рыдали в истерике. Сунувшись туда, Огюстен отпрянул назад. Жар от пылающих деревьев был настолько нестерпимым, что хотя огонь ещё не полыхал по дороге, но находиться там было уже невозможно. Все видели, что скоро пламя окончательно перережет и этот путь, но никто не пытался пробиться, пока ещё была такая возможность. У ног людей с этой стороны было несколько вёдер воды, видимо их притащили думая тушить пожар, но все понимали, что этими жалкими вёдрами такое пламя не потушить. Стоявшие близко к огню кричали находившимся по другую сторону огня спасаться пока ещё есть возможность, другие просто стояли, глазея на происходящее, как простые зеваки. Поняв, что минут через 10 несчастные будут отрезаны огнём окончательно и погибнут Огюстен решился. Он намочил свою куртку в воде, накинул её себе на голову и вылив на себя ведро бросился вперёд. Сразу его охватил нестерпимый жар, но он продолжал бежать и не прошло и минуты, как жар отступил. Сняв куртку, бывший легионер увидел, что стоит уже с другой стороны пламени. Не теряя времени, он подхватил на руки маленькую девочку, снова накинул куртку и бросился обратно.

Снова его обдало нестерпимым зноем, но он уже был в безопасности. Передав девочку на руки другим людям, он опять облил себя водой и бросился обратно. Так он и бегал туда-сюда, обливаясь водой и накрыв голову мокрой курткой. Взрослых пришлось выводить за руку так же накрыв им головы. Спасаемые с невероятной надеждой смотрели на него, каждое его появление, находившиеся в безопасности встречали радостными криками, но никто не пытался последовать его примеру. Вся помощь заключалась в том, что его сразу обливали водой. С каждой секундой пламя приближалось всё ближе к середине дороги. Последних двух женщин била истерика и ему пришлось так их ударить кулаком, что они потеряли сознания. Вынеся на руках последнюю, Огюстен увидел, что несмотря на обливание его одежда дымится. На него навалилась такая усталость, что он чуть не потерял сознание. Пока он спасал людей организм был мобилизован, но стоило осознать, что опасность позади и держаться уже не надо, усталость овладела им и Буве понял как же он измучен. Через несколько минут он смог оглянуться и увидел, как на всей дороге, по которой он только что выводил несчастных, стоит сплошная стена огня. Не сделай он этого почти три десятка человек сгорели бы живьём. Родственники и соседи окружили спасённых, все хлопотали вокруг них, Огюстен слышал слова горячей благодарности. Кто-то сунул ему кусок сыра, кто-то бутылку с вином, кто-то дал закурить. Постепенно толпа разошлась. Поняв, что может идти дальше Огюстен пошёл дальше. Пройдя несколько улиц, он вдруг почувствовал беспокойство и оглянувшись увидел среди других людей, идущих за ним двоих мужчин бывших у пожара и всё время так и простоявших с руками в карманах. Они переговаривались между собой и их взгляды были очень недобрыми. Буве всё шел и шел, но они так и не отставали. Буквально шкурой он ощутил исходящую от них смертельную опасность. Несмотря на то, что он ускорил шаги, эти двое приближались с каждой минутой.Стало ясно, что им бесполезно что-то объяснять или доказывать. Сами ничего не сделали чтобы хоть кого-то спасти, а теперь …. . Все прохожие были заняты своими делами и было ясно, что никто пальцем не пошевелит, чтобы хоть как-то ему помочь. ДА ЧТО ЖЕ ЭТО ТВОРИТСЯ?! Он жизнью рисковал, спасая соотечественников и в ответ получил ТАКОЕ?!

И вдруг раздался звук автомобильного сигнала. Огюстен увидел, как сзади приближается армейский грузовик с прицепленной пушкой и бросился к нему, едва не попав под колёса. Остановив машину, шофёр закричал: «Тебе что старый дурак, жить надоело?!» Не слушая его Буве стал умолять взять его с собой. Вдруг послышался удивлённый голос: «Ого? Да это же наш старый знакомый!» Рядом с водителем сидел тот самый лейтенант, вырвавший старого ветерана из рук разъярённой толпы. Узнав в чём дело, он приказал сидевшим в кузове солдатам взять его в кузов. Отъезжая Огюстен увидел, как морды тех двоих (именно морды – лицами ЭТО назвать было нельзя)

перекосила самая настоящая ненависть. Тряся в воздухе кулаками, они что-то орали вслед, но быстро скрылись из виду. Слава богу, спасён! Потом, выслушав его историю, лейтенант объяснил причину всего произошедшего.

А чему вы удивляетесь? От всего этого творящегося вокруг бардака, все уже много дней испытывают постоянные стрессы. Страх и отчаяние бьют по нервам так же, как кулаки по телу. Какого постоянно чувствовать свою беспомощность и беззащитность перед огромной силой? Все наверняка думают

За что со мной так обращаются? Я же хороший, я же не сделал никому ничего плохого?! Кто? Кто в этом виноват? Ну попадись он мне, я ему устрою!

Все страстно хотят всё это прекратить. Все люто ненавидят врагов и жаждут их убить. Все очень хотят сбросить стресс. Вот почему все неосознанно ищут врага, на котором можно выпустить злобу и готовы его сразу разорвать. Когда нервы уже много дней напряжены до предела, то любой, кто не мечется из стороны в сторону, не плачет, не орёт, не воздевает руки к небу, и вообще хоть чем-то отличается от всех, сразу вызывает подозрение. Там на поле все наверняка подумали.

Почему он спокойно пошёл к бомбе, когда все вокруг сходили с ума от паники? Потому что уверен, что с ним ничего плохого не случиться! Почему он в этом уверен? Потому что знал, что она не взорвётся! Почему он это знал? Потому что он враг!

Подозрение сразу перерастает в уверенность, потому что все жаждут наконец-то свести счёты и успокоиться, и бесполезно пытаться их переубедить. Они уже поверили в то, что, как им кажется, принесёт им облегчение и ни за что не захотят от этого не отказаться. А в последнем случае добавилось ещё вот что. Те двое сами в огонь не полезли, понимали, что люди погибнут, но своя шкура дороже. И спокойно смотрели на гибель людей, успокоив себя тем, что всё равно ничем не поможешь, нечего и пытаться. Внутри же себя они понимали, что просто струсили. И успокаивали себя, что в той ситуации быть трусом, это естественно и нормально — это хорошо. А вы, своим поступком, показали им что оказывается можно было поступить и по другому. Вы показали им, что можно было не трусить и этим показали им какие они трусы. Вот этого они вам и не простили — раз они трусы, значит трусами должны быть все! Так им спокойнее на душе.

Мне в голову не могло такое прийти! Я хотел помочь, а меня так отблагодарили. Мне что, надо было спокойно пройти мимо, пусть люди гибли дальше? СГОРЕЛИ ЖИВЬЁМ?! Нет, все точно посходили с ума. Мне уже шестой десяток, но оказывается я совершенно не знаю французов. Я служил в Африке и знаю — когда жизнь берёт человека, любого человека, за горло, когда перед ним впрямую становиться вопрос жить ему или умереть, с него спадают все покровы, в которые он рядится, стараясь казаться другим лучше, чем он есть. И его подлинная сущность проявляется сразу очень ярко. Пока что те, кто попадались мне по дороге проявили себя очень интересно.

Что поделать — такова жизнь. А куда вам надо?

Понятия не имею. Позвольте мне остаться вместе с вами. Я чувствую, что обязательно вляпаюсь ещё в какую-нибудь историю, а таких как вы рядом может не оказаться. Я испытывал судьбу уже два раза и в третий раз испытывать как-то не хочется.

А сумеете? Вы уже не молоды, а нам предстоит не загородный пикник.

Ну это как получится. Опыт какой-никакой у меня есть, и по мере сил постараюсь быть полезным.

Ну тогда оставайтесь.

А куда вы направляетесь?

Сам не знаю! Ищу свой полк, но где он неизвестно, и кого ни спроси никто ничего не знает.

Как же это произошло?

Нашему курсу на месяц раньше присвоили звание лейтенантов и досрочно выпустили в войска. Полк двигался походным маршем и вдруг бомбёжка. Всё время в небе не видели ни одного нашего самолёта, зато немецких полно, мы даже не успели развернуть зенитки. Когда всё кончилось, оказалось, что мы лишились трети состава и всей артиллерийской тяги.

Не тащить же тяжёлые пушки вручную! Полковник приказал пока остановиться. Три дня мимо нас двигались почти одни беженцы. Редкие отступавшие ничего сказать не могли. Полковник разослал в разные стороны разведчиков и посыльных с приказом найти хоть какой-то штаб и узнать наконец, что вокруг твориться и что полку делать. Мне дали этот грузовик с ранеными и отправили в городок, находившийся в 17 километрах, там должен был быть расположен госпиталь. Никаких военных врачей я там не нашёл, все уже сбежали. Пристроив раненых в гражданские машины, я вернулся обратно. Никого! Только пустые окопы, даже записки не оставили. Пока мы с шофёром искали бензин подошли несколько отступавших. Говорят: «Господин лейтенант, примите командование». Не бросать же их! С тех пор так и едем, сами не знаем куда. Ищем хоть какое-то начальство, да всё никак не найдём.

Этот молоденький лейтенант, как и тысячи других людей не мог понять, что твориться и что теперь надо делать. Он не мог понять, как же враги оказались так глубоко внутри его страны. Почему оказалась бессильной и бесполезной могучая «Линия Мажино», считавшаяся панацеей от всех бед.

Ведь это была действительно продуманная система укреплений с мощной артиллерией, железобетонными укреплениями, подземными складами, укрытиями, коммуникациями. Если бы немцы штурмовали её в лоб, то неминуемо умылись бы кровью, так ничего и не добившись. Но и немцам это было ясно. Элементарная логика требовала наступать севернее, через Бельгию. В первую мировую войну эта страна стала ареной упорных и жестоких боёв, была разорена

и поэтому правительство этой страны, чтобы удержаться у власти заявило, что теперь во всех войнах будет нейтральной. Вот почему оно отвергло предложение Парижа продолжить «линию Мажино» дальше, по германо-бельгийской границе. Зачем, если мы больше не будем воевать? Тогда французы стали укреплять и свою границу с Бельгией, но сделать её такой же мощной, как границу с Германией не успели. В Париже понимали, что у Гитлера будет только один путь, в обход «линии Мажино». В случае нападения, мощные французские войска, должны были прибыть в Бельгию и вместе с бельгийской и английской армией разбить, или на худой конец, остановить немцев.

А дальше началось бы повторение первой мировой войны, в которой Франция победила.

Этот план был вполне разумен, но не даром говорят, что генералы всегда готовятся к уже прошедшей войне. В данном случае первой мировой. В Париже не учли, насколько быстрыми теперь стали армии. Они надеялись, что бельгийская армия продержится до подхода французских войск, ведь там много каналов и рек, которые трудно преодолевать под огнём. Но навалившись всей силой, Гитлер быстро разгромил бельгийцев и не дал прибывшим французам собраться с силами. Вырвавшиеся вперёд французские силы, что могли с ходу атаковать врага и затормозить его наступление, часто отказывались это делать, ожидая подхода главных сил. Немецкие дивизии воевали так умело и быстро, что союзным частям приходилось вступать в бой по частям, а это всё равно что тушить огонь выливая на него воду по каплям. Имея опыт войны в Испании, Польше, Дании и Норвегии, немцы всегда создавали преимущество там, где им было надо. К тому же они совершили то, чего союзные стратеги, мыслившие ещё категориями прошедшей войны, никак не могли ожидать.

В южной части Бельгии находится Арденнская долина, с единственным проходом между двумя горными хребтами. По всем правилам тогдашней военной науки наступать там считалось самоубийством, ибо выход из неё легко запирался и удерживался малыми силами, а втянувшиеся туда войска быстро уничтожались с воздуха. Сами французские генералы, ни за что бы не полезли в эту долину, были уверены, что и немцы так не поступят и поэтому держали там слабые войска. Но немцы, дождавшись, когда самые сильные французские части втянутся в бои в Бельгии, ударили именно там. Танковые и моторизованные дивизии Гитлера с неслыханной для французов быстротой проскочили Арденны, разгромили заслоны и устремились к побережью Ла-Манша, отрезая союзников в Бельгии от складов, подкреплений и снабжения. Союзные войска покатились назад к морю.

Бросив все танки, пушки, грузовики и массу другого оружия они (кто успели) эвакуировались в Англию. Так весь план войны, по которому собирались воевать французы полетел к чёрту. Нужно было срочно придумывать что-то новое, но что? Так как воевал Гитлер, ещё не воевал никто. Надо было быстро и безошибочно реагировать на его действия, но из всех генералов Франции лишь один из них мог на равных воевать с немцами — Шарль де Голль, будущий президент. Вопреки всем правилам и уставам он собрал танковые части в единый кулак и ударил по немцам, рвущимся к Ла-Маншу. Но никто его не поддержал. Немцы быстро перегруппировались и на его танки, оставшихся уже почти без бензина и снарядов, обрушилось несколько дивизий. Корпус был уничтожен и его остатки тоже покатились на юг. А ведь это была самая успешная операция французов за всю войну. Все остальные генералы, считая их только самоходными пушками, вместо того чтобы сосредотачивать танки вместе, разделяли их по пехотным частям. Вот так и получилось, что французы тыкали растопыренными пальцами, а немцы били кулаком. Почти вся авиация была уничтожена на аэродромах в первые же дни войны, в воздухе постоянно висели самолёты с чёрными крестами на крыльях и фюзеляжах. Множество французских частей были уничтожены с воздуха, даже не успев встретится с врагом. Благодаря авиации немецкие генералы знали всё о противнике, а французские не знали ничего. Они всё ещё думали, что воевать можно только когда есть сплошная линия фронта и поэтому распыляли силы, а немцы собирали их в мощный кулак. Поэтому в одних местах на французов обрушивалась стальная лавина, многократно сильнее их, а в других они напрасно ждали врагов, пока не оказывались в окружении. После чего и попавшие под немецкий удар, и так и не увидевшие врага, бросали свои позиции и откатывались вглубь страны.

К началу нового немецкого наступления на юг, Франция уже лишилась авиации, бронетанковых сил, лучших пехотных частей. Новая линия фронта была очень слабой — не хватало средств усиления, опытных командиров, артиллерии, обученных солдат. А немцы всё не давали французам остановиться, перевести дух, собраться с силами. Снова и снова ревели моторы, снова и снова землю перепахивали железные дожди, снова и снова французы оказывались разбиты. Самые лучшие войска были отрезаны в Бельгии и пытались вырваться в Англию, чтобы потом вернуться в Францию, но на это требовалось немало времен, а немцы не собирались его давать. Теперь врагам противостояли не обученные новобранцы и резервисты первой мировой войны за 22 года забывшие всё что знали. Все они были плохо обучены, хуже вооружены, с растерявшимся командованием, часто не знающие, что твориться совсем рядом и конечно же не могли остановить рвущихся на юг прекрасно вооружённых, умеющих по современному воевать, упоённых победами врагов.

А перед отступающей армией, катилась огромная волна гражданских беженцев. Сначала это были жители северо-восточных департаментов. Потом в них вливались жители всё новых и новых городов, к которым приближался фронт и скоро все дороги Франции оказались буквально запружены машинами, телегами, велосипедами и пешеходами стремящихся на юг. Гражданские беженцы перемешались с отступающими войсками, мешали военным быстро прибывать в нужные места и скоро уже никто ничего не понимал — как разлившаяся бурная быстрая река подхватывает и несёт в одном направлении всё попавшее в её воды. И среди этой реки машин, телег и человеческих голов, подобно плывущей щепке, двигался и одинокий грузовик в кузове которого, вместе с другими растерявшимися солдатами, теперь сидел старый отставной легионер Огюстен Буве.

Глава 11

Дорога была похожа на центральную парижскую улицу в час пик. Лошади тянули телеги, с как стога сена наваленными целыми горами домашнего скарба. Дети и старики были зажаты между вещами, шкафами, чемоданами, столами, стульями, комодами, настенными зеркалами, узлами, кроватями, клетками с домашней птицей и всякой другой всячиной. Сзади к телегам были привязаны козы и коровы. Ехали грузовики с до отказа набитыми кузовами. Женщина катила строительную тачку, где сидели два малыша. Мужчина толкал впереди себя детскую коляску, заполненную вещами. Попалось несколько шикарных открытых лимузинов, в них сидели дамы с роскошными украшениями, но машины тащили коровы. Ехали забитые до отказа городские автобусы с так и не снятыми номерами маршрутов. Странно выглядели на них таблички типа «Пер-Лашез — Елисейские поля». Далековато их занесло от этих полей. Неслись нанятые в складчину за огромные деньги, парижские такси со свёрнутыми счётчиками. На грузовиках восседали санитарки в белых халатах, валялись мешки и чемоданы, и на них кое как устроились модистки, работницы, молоденькие продавщицы, даже здесь пытающиеся что-то петь. Проезжали красные огромные пожарные автомобили с лестницами, насосами, брандспойтами, вокруг которых сидели пожарные в сверкающих медных касках. Требуя освободить им дорогу, машины тревожно гудели, словно мчались на пожар. Изредка мелькали зловещие, с чёрными балдахинами и серебренными шарами катафалки. На месте гроба, на чемоданах сидели пытающиеся улыбаться, сознававшие нелепость своего положения, люди. Однако улыбки получались виноватыми, жалкими и вымученными. На некоторых катафалках были гробы, вокруг которых сидели родственники покойного в трауре. Вероятно, ехали на кладбище, поддались панике, влились в общий поток и теперь везли покойника неизвестно куда. Словно бегемоты, вдруг пустившиеся в пляс, катили городские машины-мусоровозы. Между ними мелькали велосипедисты, повесившие на руль мешки и рюкзаки. В общий поток вливались жители расположенных по пути городков и деревень. Тысячи автомобилей из-за поломок и от того, что кончился бензин просто бросались. Ехавшие следом снимали с них всё, что можно: оставшийся багаж, фары, колёса, стёкла, аккумуляторы, динамо, иногда даже моторы целиком. Сливали остатки бензина, причём просто пробивали бензобак, подставляли вёдра, а затем сталкивали разбитую машину с дороги и продолжали свой путь. Среди беженцев было и много военных машин, часто с прицепленными орудиями. Шли на юг солдаты, многие без оружия, но и вооруженные выглядели немногим лучше. Штатские издевались над собственной армией. Часто звучало: «Эй, защитнички! Куда так торопитесь, так что гражданских обогнали? Враг немножко в другой стороне!» «А ты куда несёшься?! Мы хоть военную форму одели! Мы хоть что-то сделали, а что сделал ты?!» «Да пошли вы (дальше обе стороны переходили на местный непереводимый диалект с употреблением очень специфических выражений). Из многих окон уже вывешивались белые флаги, хотя немцы были ещё далеко. На обочинах дорог и рядом с ними валялись кузова обгорелых, разбитых машин, повреждённые автомобили, тачки, велосипеды, детские коляски, погнутые, поломанные, разбитые на куски. Всё это буквально засыпали тысячи пустых консервных банок и слои разорванной бумаги. В попутных деревнях даже ягоды с кустов были съедены. Нигде было невозможно найти ни еды, ни бензина.

Происходило это всегда так. Сначала показывались редкие измученные люди, умолявшие дать им поесть и попить. Они никогда не заходили внутрь, даже если их приглашали, а спешили дальше, словно за ними гналась сама смерть. Сначала местные жители не понимали почему, но скоро вдали будто появлялось огромное облако. Постепенно оно приближалось и становились видны отдельные люди. Их были сотни и тысячи, и все хотели есть, пить, отдохнуть. Всем помочь было невозможно, слов о том, что больше ничего нет пришлые не понимали и постепенно все двери и ставни оказывались на запоре. Снаружи звучали плач, стоны, мольбы, крики, проклятия, в двери и окна колотили так, что казалось развалятся дома. Когда на следующий день хозяева осмеливались выглянуть наружу, их взорам представлялась страшная картина - в их дворах казалась побывала стая голодной саранчи. Огороды были вытоптаны и перекопаны с деревьев были сорваны все плоды, даже незрелые, даже ветки были обломаны. Всё было изгажено, изломано, завалено всяким хламом. То тут, то там слышались проклятья хозяев, пока вдали не появлялась новая толпа беженцев.

Возле одной деревни, в грузовике кончился бензин и лейтенант, на всякий случай, приказал рыть окопы, установить бывшие в грузовике два пулемёта и прицепленное орудие. Вдруг на них набросилась целая толпа, с перекошенными от злобы и ненависти рожами, разъярённых местных жителей. Если убрать нецензурную брань, то смысл их речей был такой.

Вы чего сюда припёрлись герои хреновы?! Раньше надо было геройствовать, в другом месте, подальше отсюда! Из-за вашего геройства у нас порушат дома, вылетят стёкла, от испуга перестанут доиться коровы и вообще геройствуйте в другом месте! А не то мы вас сами прикончим, раньше немцев!

Офицер устало махнул рукой и с горечью сказал

Если вы и есть французский народ, то всерьёз подумаешь стоит ли защищать ТАКОЙ народ!

Ответом ему был новый взрыв брани.

Иногда попадались машины с офицерами в больших званиях, но они только раздражённо отмахивались, в лучшем случае говоря: «Обратитесь туда-то ...». Когда грузовик прибывал в указанное место, там или уже никого из военных не было, или никто тоже ничего не знал. Так грузовик и катился как бильярдный шар по столу из лузы в лузу.

Настал момент, когда в очередной раз стало кончатся горючее. От гражданских узнали, что неподалёку находится большой воинский склад. Подъехав к нему, военные увидели длиннющую очередь из разных машин, растянувшуюся на несколько километров и исчезающую в проёме ворот, выломанных и валявшихся на земле. Водителю пришлось долго гудеть чтобы их пропустили, ему отвечали злобными взглядами и руганью, но всё же грузовик смог заехать внутрь. Никого из военных не было. Все ворота пакгаузов были распахнуты нараспашку. Все машины тянулись только в одну сторону, к штабелям бочек с бензином. Ещё толпа крутилась у трёх складов, вытаскивая какие-то ящики и вся земля вокруг была почему-то белая, словно в снегу. А вокруг других складов не было никого, хотя там все двери тоже были раскрыты. Там что-то тускло блестело на земле и подойдя ближе Буве понял, что это патроны. Они валялись, буквально усыпав всё вокруг, никому не нужные словно мусор. Войдя внутрь, старый легионер увидел целые штабеля ящиков со снарядами и патронами, и ни одного человека. И тут военные всё бросили и сбежали!

Выйдя наружу, Огюстен увидел, как грузовик, отчаянно сигналя, пытается проехать к бочкам с бензином, но нам уже сплошной затор и невозможно продвинуться ни на метр. Подойдя Буве услышал такой отборный и многоголосый мат, который он никогда не слышал даже служа в Легионе. Лейтенант был окружён разъярённой толпой, совсем как он сам на поле у бомбы. Вокруг были настолько опьянённые злобой рожи (лицами это назвать было нельзя)

будто он и был их главным врагом. Огюстен понял, что ещё немного и лейтенанта просто разорвут, а потом разъярённая толпа набросится и на остальных солдат. Он взял у одного из солдат пулемёт «гочкис» и выпустил весь магазин поверх голов. Сразу стало тихо, а Буве крикнул: «ВЗВ-О-О-ОД! ОРУЖИЕ К БОЮ!» Солдаты вскинули винтовки, и толпа сразу стала редеть.

И тут опытный Буве увидел, что с лейтенантом вот-вот случится истерика. Что он стал уже совсем как (тогда ещё лейтенант) Бомье в том оазисе в Марокко. От него ждут решения, решающего все проблемы, а он сам не знает, что делать. Все ждут от него спасения, а он сам без помощи пропадёт! И понял Буве что перед ним просто мальчик, для чего-то одетый в офицерскую форму, безжалостно брошенный в страшную передрягу, брошенный всеми, на кого он рассчитывал, кто обязаны ему помочь, а просто сбежали, бросив его один на один с опытным, сильным и беспощадным врагом. Ему тут явно не место, ему бы быть дома, рядом с любящими родителями, а не здесь, среди спасающими свою шкуру трусов.

Понял Буве и что лейтенанта надо срочно занять каким-нибудь делом, чтобы у него не осталось времени на разные вопросы без ответа. Он одел свою старую легионерскую шинель с наградами вместе с каской, взял в руки винтовку и увидев в очереди машин несколько грузовиков, скомандовал.

ВЗВО-О-ОД! СМИРНО!

Услышав властный голос, солдаты даже с облегчением, что наконец-то нашёлся тот, кто возьмёт на себя принятие решений, выстроились в ряд, а гражданские с интересом стали ждать что будет дальше. А Буве продолжал.

Слушай приказ господина лейтенанта. (тот сам удивлённо смотрел на всё происходящее). Ты, ты и ты — к воротам. Ты и ты открыть задние ворота. Ты и ты к бочкам. Ты, ты и ты к складу с продовольствием. Слушать всем. Все машины въезжают в эти ворота, а выезжают в те, чтобы не создавать заторов. Грузовики сюда.

Понимая, что это разумно, гражданские подчинились, скоро затор рассосался и очередь машин стала двигаться быстрее. Только 5 бывших в очереди грузовиков солдаты направили к старому легионеру. Все они были до отказа нагружены разными вещами и Буве приказал.

Выгружай это барахло!

Сидевшие в них возмущённо закричали, с надеждой смотря на других гражданских, но сидевшие в легковых машинах, старательно отворачивались будто ничего не видят, а Огюстен властно продолжал.

Чем быстрее выполните что скажут, тем быстрее уедете! А нет — пойдёте пешком! И учтите — господин лейтенант два раза не повторяет.

Лейтенант уже стоял рядом и хмуро глядел на штатских с таким видом, что все понимали — лучше его не злить и не задавать дурацких вопросов. Когда грузовики разгрузили, Буве приказал подогнать их к складу с боеприпасами. После встал в воротах и громко объявил водителям легковушек.

Никто не получит горючего, пока не будут загружены грузовики!

Въехавшие на территорию склада раньше, видя, что он обращается не к ним, торопились заправиться и уехать. Не успевшие возмущённо заорали, но пулемётная очередь поверх голов быстро их успокоила. С металлом в голосе Буве произнёс.

Повторяю — никто не получит горючего, пока не будут загружены грузовики! Быстрее загрузите, быстрее уедете! Господин лейтенант 2 раза не повторяет.

Когда грузовики загрузили ящиками со снарядами, старый легионер сказал офицеру.

Хватит отступать! Так мы до средиземного моря докатимся! Я выберу позицию, все снаряды, подходящие по калибру к нашей пушке, с патронами надо вывезти сюда, не дарить же их немцам. Ты оставайся здесь. Все грузовики реквизируй. Как поступать ты уже знаешь. Не робей парень — прорвёмся.

Лейтенант с благодарностью пробормотал «Спасибо» и приняв властный вид решительно зашагал к складам. А Огюстен, посадив в кабины по солдату и вместе с их грузовиком с прицепленной пушкой поехали обратно.

Скоро он нашёл подходящее место — в небольшой низине, с одной стороны которой было болото, а с другой изгиб реки. На 50 километров в обе стороны больше прохода не было, и немцы никак не могли миновать это место. На небольшой возвышенности располагалась большая деревня. Над всеми домами высилась колокольня церкви с сверкающим в солнечных лучах крестом. Напротив деревни, с другой стороны дороги, росли плодовые деревья большого сада. Именно там Огюстен приказал сгрузить ящики, а артиллеристам копать укрытие для орудия. Сам же с пустыми машинами вернулся к складу.

Так дело и пошло. Всё больше и больше грузовиков становилось в их колонне, всё больше и больше ящиков появлялось за садом. Оставив на складе 10 солдат с сержантом, все остальные солдаты оказались у деревни. Теперь беженцы видели на телеграфном столбе большой плакат - «Через 7 километров поворот направо к пункту выдачи топлива». Дымила походная кухня, у остановившейся машины гражданский врач оказывал помощь всем нуждающимся, а перед офицером стоит целый строй солдат, вытащенных из потока отступавших. Строй всё рос и рос. Многие солдаты были безоружные, голодные и смертельно усталыми. Первым делом их всех отправляли к полевой кухне. Потом их осматривал врач. После их разбивали на взводы, назначали сержантов и отправляли на рытьё окопов. Ещё полчаса назад в деревню оправили десяток солдат взять на время лопаты, но их всё не было и не было. Наконец они вернулись, но с пустыми руками.

Где лопаты?

Многие дома закрыты и заколочены. А там, где жители есть, нам ничего не дали. Только сказали: «Катитесь отсюда куда подальше, герои хреновы! Вас только тут не хватало!» И никто ничего не дал. Ни один.

А в пустых домах почему не взяли?

Так заперто же. Что, ломать двери? Мы уйдём, а вдруг что-то пропадёт? Кто отвечать будет?

Уж точно не мы! Сейчас не до этого. Ничего никому поручить нельзя, всё приходится делать самому.

И Огюстен велел десятку солдат сесть в грузовик и поехал с ними. Машинально, только потому что чувствовал себя не в своей тарелке, если руки не заняты оружием, он приказал солдатам взять винтовки, а сам прихватил ручной пулемёт. Ему в голову не могло прийти, что возможно то, что случится совсем скоро. Что он снова возблагодарит свою интуицию и проницательность, опять спасшую ему жизнь.

Он решил начать с пустых домов и сараев, но стоило вскрыть первую дверь, как, словно из под земли, появились несколько крестьян. Один из них явно был вожаком. Высокий, плохо выбритый, в грубой одежде он громче всех орал и больше всех размахивал руками. При этом каждое слово пересыпал отборным матом.

Вы что тут делаете … такие-то?!

Успокойся. Нам нужны только лопаты. Потом вернём.

Да пошли вы все на … ! Лопаты им?! Да мы вам вместо лопат сейчас такой …. дадим! Пошли на … отсюда!

Что ты орёшь? Мы тебя же защищать пришли, а ты нас так встречаешь?

Да пошли вы на …, защитнички ….! Вас сюда кто-то звал?! Раньше надо было защищать, подальше отсюда! Много вы тут назащищаете?!

Слушай, мы с тобой нормально разговариваем, говори нормально и ты!

Чё ты сказал … старый?! На!

И он изо всех сил ударил Буве так, что тот рухнул на землю. От такого внутри старого легионера вспыхнула ярость и злоба. Всё пережитое в дороге, прорвалось наружу. Глаза будто затмил какой-то кровавый туман и в нём виднелись только эти сверкающие ненавистью глаза. И не осталось никаких мыслей и желаний кроме одного — убить эти глаза, заставить их потухнуть навсегда.

С неожиданной для себя самого скоростью, он вскочил, вырвал у ближайшего солдата винтовку и выстрелил. Если бы солдат, в последнюю секунду не толкнул его, обидчик был бы убит. От выстрела тот опешил. Не испугался, а именно опешил. От ярости даже забыв передёрнуть затвор, Огюстен со всего размаха врезал ему по морде прикладом и сбил на землю. Из него вырывались только отдельные звуки, лицо выражало такую же ненависть, как и у его обидчика совсем недавно и он всё наступал и наступал на пытающегося отдалиться от приближающегося штыка. Крестьянин пытался встать, но штык всё время оказывался у самой его груди и ему так и приходилось всё ползти и ползти на заднице по земле. Все поняли - сейчас произойдёт убийство, настолько страшен был Буве и настолько перекошена ужасом рожа его обидчика. Наконец тот уткнулся в забор и завизжал как свинья. Старый легионер размахнулся, но в последний миг один из солдат толкнул его и штык вонзился в землю оцарапав щеку крестьянина.

После этого кровавая пелена в глазах спала, и Огюстен Буве увидел перед собой зажмурившегося, визжащего как недорезанная свинья, слизняка. Солдаты оттеснили его от «представителя местной общественности» и кивком указали тому - «Пошёл вон!» Через несколько секунд никого из местных видно не было и только из-за забора послышалась визгливая грязная ругань. От пулемётной очереди поверх забора всё стихло. Когда грузовик, загруженный лопатами, уже трогался с места снова появились местные жители. Теперь их было десятка два и впереди был человек одетый, как городской чиновник. Размахивая руками, он визгливо кричал.

Общественность нашего муниципального образования протестует, и вы будете отвечать перед …

Обдав его выхлопными газами, грузовик выехал из деревни. Вслед неслись проклятия и ругательства. Скоро в низине замелькали лопаты и постепенно возникла настоящая боевая позиция с тремя линиями траншей соединёнными ходами сообщения, брустверами, пулемётными гнёздами, наблюдательным пунктом, командирским блиндажом. За садом установили пушку — 105 мм Шнайдера времён 1 мировой войны.

Остальные снаряды со склада лейтенант приказал выгружать ещё дальше, в лощине. Нельзя их держать слишком много прямо у пушки — одно вражеское попадание и они останутся без артиллерии. На складе нашлись и винтовки и скоро все солдаты были вооружены. Теперь тут была настоящая пехотная рота с 3 пулемётами, пушкой и вдоволь боеприпасов. Правда снаряды все были шрапнельные. Против танков и бронетранспортёров решили использовать шрапнель, поставленную «на удар». Солдаты были из самых разных подразделений: пехота, сапёры, артиллеристы, французы, иностранные легионеры, арабы, сенегальские негры.

Многие были вооружены винтовками Лебеля и Бертье с обоймами даже не на 5, а на 3 патрона, устаревшими ещё в первую мировую войну. И с этим воевать с сильным врагом, вооружённым самым современным оружием? Но лейтенант твёрдо сказал.

Хватит! Доотступались, что уже полстраны отдали ни за грош! Я должен наконец драться!

Огюстен оказался незаменим в общении с марроканцами и сенегальцами.

По-французски они знали от силы десятка два слов. Во всей северной Африке население говорило на каком-то общем жаргоне - «Лингва Франка». В нём были французские, арабские, итальянские, испанские, суахили и чёрт знает ещё какие слова. Прослужив там 30 лет Буве тоже понимал эту речь и теперь они беззаговорочно выполняли всё, что он им говорил. Именно они были самые спокойные и дисциплинированные, ибо вряд ли вообще понимали, что твориться вокруг. Когда-то давно им показали, как заряжать винтовку, как целиться и стрелять, и в людей в какой форме надо стрелять. Потом они всё время куда-то шли. Никто их не понимал, и они никого не понимали, и вот наконец нашёлся кто-то, чья речь ясна, их накормили, указали что делать и всё опять наконец стало просто и ясно. С властным, зычным голосом, в легионерской шинели с многими наградами, Огюстен стал заместителем командира и никому не приходило в голову в этом усомниться. Так текло время, мимо окопов продолжал катиться поток машин, повозок, велосипедистов и пешеходов. Наконец с грузовиками прибыли солдаты со склада и сказали, что боеприпасы вывезены все сюда, бензина грузовику хватит до самого Марселя, а продуктов хватит роте на месяц. На складе нашлась лежавшая там с прошлой войны траншейная пушка Пюто

3 ящика снарядов к ней и несколько ящиков противотанковых мин. Пушку можно установить прямо в окопах и довольно легко перемещать с места на место, неожиданно открывая огонь с разных позиций, и калибр вполне приличный — 37 мм. Вот только снаряды к ней все оказались со стальными болванками. Броню танков они может и пробьют, но внутри не взорвутся. Самое лучшее проломят борт вместе с корпусом двигателя. Двигаться после этого танк не сможет, но стрелять — вполне. Лейтенант отпустил гражданские машины и махнул рукой — пусть на складе растаскивают продукты и горючее, не немцам же это оставлять. И вдруг опять появился чиновник из деревни. Он был словно не от мира сего. Яростно жестикулируя, он кричал Если вы не перестанете подвергать опасности вверенную моим заботам деревню, и как мэр я буду вынужден позвонить по телефону и сообщить …

Кому?

Что кому?

Кому вы сообщите и что?

Руководству департамента, и вы ответите ….

Ваше руководство уже драпануло наклав в штаны! Если вы действительно заботитесь о населении этой деревни, советую вам сделать всё, чтобы оно тоже убралось отсюда подальше. Скоро тут будет жарко!

Как вы смеете оскорблять органы власти, законно назначенные …

У вас есть телефон? Это хорошо, он нам пригодится!

Мало того что вы сотворили насилие над честными гражданами французской республики …

Уберите этого старого дурака! Доставить сюда телефон с проводами ...

Как вы смеете ….

…. нужна устойчивая связь от командного пункта к артиллерийской позиции. Для пехоты хватит посыльных.

Мэр успел только крикнуть: «Я протестую ...», как Буве едва не пинками погнал его прочь и вместе с десятком солдат двинулся следом за ним в деревню. У ратуши собралась целая толпа народу, видимо они ожидали возвращения мэра. Увидев, что солдаты гонят его как под конвоем, они возмущённо заорали, но очередь поверх голов заставила их разбежаться. Только два парня, лет 14-15, немного отбежали, а потом остановились и с интересом стали смотреть, что будет дальше. Забрав 2 телефонных аппарата и большой моток провода, солдаты пошли обратно на позицию, не обращая внимания на крики мера, продолжавшего что-то кричать им вслед. Наладив и проверив связь, солдаты приступили к обеду. После лейтенант приказал изготовить из брёвен макеты орудий. Возникала надежда что хотя бы в начале боя зря потратят снаряды. А потом осталось только ждать.

Прошла ночь и наступило утро. Поток машин стал заметно реже. Если все эти дни, мимо текла целая река, без малейшего просвета, то теперь на дороге появилось много пустого пространства. Все спешили, все со страхом оглядывались, будто за ними гналась сама смерть. Изредка в стороне пролетали немецкие самолёты, но никто из них не снизился и не обратил внимание на происходящее здесь. Текли часы и всё меньше становилось машин на дороге. Мины закопали перед первой траншеей. Буве знал как тягостное ожидание боя выматывает душу. Если немцы скоро не появятся, то солдаты разложатся и к моменту появления врага окажутся ни на что не способны. По его совету, лейтенант приказал всем разбирать и собирать, чистить оружие, бросать гранаты, учиться штыковому бою. Так проходило время, как вдруг на противоположной возвышенности появился и стал приближаться броневик «Панар» с крупнокалиберным пулемётом. Вот это подарок! Солдаты высыпали на дорогу и когда из броневика показался его командир молодой лейтенант-гасконец с усиками и в берете, его подхватили и стали подбрасывать в воздухе, словно он принёс известие о победе. Удивлённый таким приёмом, тот конечно же обрадовался, но хорошего сказать мог мало. Он тоже отстал от своей части. В бою его броневик получил повреждение и пока искали ремонтников, а потом нужные детали, дивизия ушла и больше никого из своей части танкисты не видели. К тому же всё равно нужен ремонт, сюда-то доковыляли, но ещё 2 часа такой езды и двигатель сдохнет окончательно. В дороге насмотрелись на всякий бардак, все словно с ума посходили, все бегут, никто ни черта не знает, наконец-то первая нормальная воинская часть, теперь им помогут. Очень не хотелось видеть, как радостная улыбка на лице офицера-танкиста сменяется сначала удивлением, а потом разочарованием. Но видимо долго он грустить не умел и тряхнув головой весело сказал.

Если вы хотите устроить немцам тёплую встречу, то, пожалуй, будет интересно посмотреть на эту потеху. Надеюсь, вы не против если, и мы примем участие в вашем веселье?! Всё равно далеко мы не уедем, а просто бросить броневик на дороге как-то неинтересно! В конце концов у меня полный боезапас, есть даже с бронебойными пулями и думаю это будет для вас не лишним.

Своими усиками и манерой говорить он чем-то неуловимо напоминал Дартаньяна из книги и скоро его весёлый голос слышался казалось отовсюду. Солдаты повеселели и время от времени слышался смех. Танкистов накормили, броневик закопали сбоку от позиции так что над землёй возвышалась только башня, вокруг воткнули несколько молоденьких срубленных деревьев. И тут все заметили, что среди солдат крутятся, всячески помогая те самые подростки из деревни. Лейтенант спросил.

А вы что тут делаете?

Позвольте вам помочь!

Чем вы нам поможете? Это не игра в войну, идите домой.

В деревне уже половина людей сбежала, а вторая половина растаскивает их дома. Вот это соседи! Вот это друзья! Всю жизнь мило раскланивались: «Бон жур! Мерси!», а теперь тащат чужое и едва не дерутся!

И почему это нас не удивляет!?

Кончился и этот день. Наступило новое утро. Солдаты позавтракали и лейтенант, чтобы они были всё время заняты, по совету танкиста, приказал вырыть ещё несколько позиций для пушки и подготовить на каждой запас снарядов. Уже побывавший в бою с немцами офицер-танкист сказал, что стрелять из орудия с одного места больше 5 минут нельзя. Немцы мгновенно засекают расположение орудий и обрушивают на них ураган снарядов. Поэтому 5 минут стрельбы, сразу цеплять пушку к грузовику и на другую позицию. К тому же пусть немцы считают, что орудий несколько. Лейтенант приказал всем писать письма родным, после сложить все в ящик от инструментов броневика и закопать в приметном месте. Буве писать было некому, он обошёл позицию, к нему подошёл солдат-повар и спросил, что готовить на обед. Старый легионер посмотрел на пристроившихся в окопах и пишущих письма солдат, на игравшего на гармошке протяжную мелодию иностранного легионера, на марроканцев молившихся по своему на маленьких ковриках, на что-то бормочущих и приплясывающих сенегальцев, на дорогу, ещё позавчера забитую, а теперь почти пустую, с редкими последними проезжающими машинами и ковыляющими пешеходами, и пробормотал.

Вари что хочешь! Я очень удивлюсь если нам придётся обедать, а если дотянем до ужина, то я поверю в чудеса.

Глава 12

Часов в 10 дорога опустела окончательно — ни души. Только ветер шевелил вороха бумаг буквально засыпавшие обочины, да раздавался дребезжащий звон какой-нибудь перекатывающейся из стороны в сторону пустой консервной банки. Только шелестела листва садовых деревьев да трепетал большой флаг Франции на башне деревенской ратуши. Каким-то шестым чувством, появившемся у него в Африке, и никогда его не обманывающее, Огюстен понял — сейчас начнётся. По окопам пронеслась команда — приготовиться! Все до боли в пальцах сжимали оружие и ждали.

Сначала все уловили какой-то новый, странный и никогда раньше не слышанный звук. Будто стрекотало множество кузнечиков. С каждым мгновением этот треск становился всё отчётливей и громче и вскоре на противоположной возвышенности появилось огромная туча пыли. Именно из него слышался этот треск, оно стремительно росло и приближалось, скоро все увидели, что впереди него быстро несутся какие-то странные фигуры. Это была немецкая разведка: десяток мотоциклов с колясками и броневик KFS 231.

От поднятой ими же пыли все они были одинаково серого цвета: мотоциклы, военная форма, корпус броневика, стволы пулемётов на колясках, солдатские лица. Мотоциклетные очки делали глаза немцев похожие на стрекозиные, казалось, что это стремительно приближаются не люди, а какие-то инопланетяне, настолько их вид был непривычен, непохож на обычный человеческий.

Приближаются чтобы убить всё знакомое, привычное и родное.

Когда немцы поравнялись с заранее намеченными ориентирами ударило множество винтовок и пулемётов. Враги не успели затормозить и через считанные минуты все мотоциклы скатились в дорожные канавы, беспомощно застыли на дороге, валялись вверх колёсами, некоторые всё ещё вращались. Сразу застучали пулемёты броневика, его очереди вспороли бруствер первой траншеи, раздались крики раненых, но тут же загрохотал крупнокалиберный пулемёт «панара». Вражеский броневик дал было задний ход, его башня развернулась в сторону новой опасности, но крупнокалиберные бронебойные пули сделали своё дело. Немецкая машина ещё немного попятилась назад, остановилась, из неё потянулся сначала тоненький дымок, а потом повалил густой жирный дым. Всё!

Солдаты вылезли на брустверы, стали подбрасывать вверх пилотки и каски, трясти оружием и кричать ура. Но Огюстен Буве вышел вперёд, дал очередь из «гочкиса» и закричал.

Рано радуетесь! Это была всего лишь разведка. Скоро пожалуют остальные гости. Собрать оружие и всё что пригодиться. Смазать оружие, пополнить боезапас, раненых в третью траншею. Быстро!

Восторженные крики стихли. 2 мотоцикла смогли завести, и они засновали туда-сюда с заполненными колясками. Буве предложил скорее убрать все следы боя, но лейтенант только махнул рукой — бесполезно, немецкий броневик уже пылал так, что не подойдёшь, к тому же на нём сверху была странная конструкция. Это радиоантенна, не получив от разведки очередного доклада немцы наверняка насторожатся и повторить такой удар не получиться.

Где-то через час послышался приближающийся шум моторов. По рядам солдат в окопах словно пробежала судорога. Все напряжённо глядели на возвышенность, откуда вот-вот должны были появиться враги. И они не заставили себя долго ждать. На противоположной возвышенности появились и стали быстро приближаться пять танков. Огюстен увидел, что лейтенант быстро листает какой-то справочник. Наконец, найдя нужное изображение он сказал.

Чешские LT-38. Лёгкие танки, как немецкие Т-2 или наши Д-3.

Буве ничего не ответил. Танки съехали вниз, на несколько минут замерли, водя из стороны в сторону стволами пушек, видимо танкисты осматривали местность, а потом, выбросив вверх клубы сизого дыма, рванулись вперёд. Вспоров брустверы окопов пулемётными очередями, с коротких остановок немцы стали обстреливать из пушек деревянные макеты. Они явно вызывали огонь на себя, но огня не было и танкисты, решив, что французы блефуют и никакой артиллерии тут на самом деле нет, устремились в атаку.

От каждого взрыва тряслась земля в окопах, из разных мест слышались испуганные возгласы, этот бой для многих был первым. Когда танки поравнялись с заранее пристреленными ориентирами с левого фланга выстрелила пушка Пюто — промах!

Там есть оптический прицел и наводчиком к ней поставили лучшего стрелка, но прицелы винтовки и пушки всё же различаются, впрочем, солдат сразу взял поправку. Второй снаряд ударил по ходовой части танка, третий попал в башню, но ушёл в рикошет, зато два следующих проломили борт, как раз в месте расположения двигателя.Остальные немцы среагировали быстро, танки сразу развернулись к этому месту и снаряд, посланный в другой танк, только высек искры на лобовой броне. Тут же эта позиция скрылась в пелене то и дело взлетающей земли, которую постоянно пронизывали всполохи взрывов. Буве понимал, что у расчёта были считанные секунды чтобы скрыться с этого места. Хоть бы они успели ими воспользоваться, хоть бы не замешкались! Развернувшись танки подставили корму броневику и тут же по ним ударили крупнокалиберные пули. Расстояние между врагами был метров 300 и скоро позади башен двух танков заплясали огненные лепестки. Два оставшихся «немца» сразу повернулись к новой опасности. Третий обездвиженный в самом начале боя, тоже повернул башню и огненные вспышки накрыли место расположения броневика. Немцы были опытными танкистами и искусно маневрировали, а броневик уже был повреждён. Маскировавшие деревья разлетелись словно спички от сильного ветра. Даже без биноклей все видели, как из то и дело взлетающих в небо разрывов, пятясь назад выбрался «Панар».

Но взрывы тут же снова скрыли его из виду. То ли осколки повредили колёса, то ли окончательно сломался мотор, но броневик вдруг остановился, будто уменьшился в размерах, осел как тонущий корабль, а потом как-то сразу вспыхнул, как спичечный коробок, где одновременно зажглись все спички. Ни один люк так и не откинулся, ни один человек так и не выбрался наружу. Буве вспомнил молодого весёлого танкиста-гасконца — вечная тебе память парень. Горло сдавил спазм, ни одного звука невозможно было выдавить из себя. Старый легионер обернулся на офицера — чего он ждёт? Тот как раз по телефону передавал артиллеристам куда стрелять. Над головой послышался свист своих снарядов, но они почему-то взрывались не среди немецких танков, а на опушке небольшого лесочка. Куда же они стреляют?! Что лейтенант назвал за координаты?! Но офицер продолжал говорить в телефонную трубку, не отрывая от глаз бинокля. И вдруг Огюстен увидел, как среди столбов разрывов пятится назад большая коробка на гусеницах. Танк был странный, маленький с торчащими из башни пулемётом вместо орудия. Почему лейтенант решил начать именно с него? Словно угадав этот вопрос, тот ответил сам.

На нём радиоантенна — это Т-1 «командирский». Стоит начать стрелять из пушки, как он сразу засечёт координаты и тут же передаст своим. Его надо обязательно выбить первым!

Гремели и гремели выстрелы единственного орудия. Взрывы от шрапнели «на удар» были не очень-то и большие. Однако скоро Огюстен увидел, как этот танк замер и возле него мелькнули и пропали несколько человеческих фигур. Всё-таки артиллеристы его достали. 105ка Шнайдера перенесла огонь на «чехов». Лейтенант держал перед собой разграфлённую на квадраты карту местности и передавал по телефону расчёту пушки по какому квадрату стрелять, а те заранее пристреляв орудие, сразу посылали снаряды куда надо. Скоро два подбитых «панаром» танка запылали как большие костры. Два отползали назад, стараясь не подставлять борта и корму. Повреждённый из пушки Пюто не горел, но стоял без движений. Благодаря приказам лейтенанта удалось перебить гусеницу ещё одному «чеху», а потом всадить в него несколько снарядов. Уполз только один танк из пяти. Неужели всё? 5 танков, один броневик и десяток мотоциклов за один «панар»! Неплохой счёт если не вдумываться в то, что погибли отличные ребята, ценой своей жизни обеспечившие всё это. Пока счёт в нашу пользу, но что будет дальше?

Несколько солдат пробрались к подбитому танку и принесли трофейный пулемёт с патронами. Оказывается, шрапнель «на удар» не смогла пробить таковую броню, но в местах попаданий с внутренней стороны корпусов как картечь отлетели осколки собственной брони. Они-то и погубили экипаж. А два других загорелись от того, что немцы прикрепили позади танковых башен запасные канистры с бензином. Рано они решили, что уже победили, вот и поплатились за это. Текли минуты и вдруг Огюстена Буве объял ужас. Он отчётливо помнил это состояние во время первой мировой войны. Такое было перед каждой серьёзной вражеской артподготовкой. И это чутьё его ни разу не подвело. Он совершенно ясно понял, что именно сейчас, вот в эти самые секунды, немецкие артиллеристы заряжают орудия, вертят рукоятки-маховики наводки, офицеры уточняют данные стрельбы и что совсем скоро тут не получить в тело осколок снаряда будет всё равно что остаться сухим под проливным дождём.

Диким голосом он заорал.

НАЗАД! Все назад! Быстро! Все в третью траншею! Быстрее идиоты, если жить хотите! Сейчас нас раздолбает их артиллерия! Быстрее вам говорят!

С дикой руганью, пинками и кулаками, буквально физически ощущая, как истекают последние секунды, он стал гнать солдат в ходы сообщения. Сначала на него глядели как на сумасшедшего, но видя в каком он состоянии, то один, то другой постепенно поняли, что это не шутка. Что надо срочно убираться отсюда. Последними мимо Огюстена в ход сообщения пробежали солдаты, тащившие пушку Пюто. Он бросился вслед за ними. Когда он упал на дно третьей траншеи, сердце казалось выскочит из груди. Он ещё успел крикнуть.

Сейчас они пустят на нас «огневой вал»! Следите в оба, как только впереди перестанут взрываться снаряды — все обратно, если жизнь дорога! Немцы сразу перенесут огонь дальше, как раз сюда. Их пехота уже будет рядом, поэтому — со всех ног обратно, как только впереди прекратятся взрывы! Замешкаетесь, и или тут перемешают с землёй снарядами или там забросают гранатами пехотинцы! Всем заткнуть уши, открыть рот и орать погромче, если не хотите оглохнуть! Помните — сразу обратно, если жить не надоело!

Едва он закончил как раздался приближающийся пронзительный свист и всё потонуло в адском грохоте. Буве упал на дно окопа, зажмурился и заорал как только мог. Земля ходила ходуном, будто какой-то силач швырял его из стороны в сторону, больно ударяя о стенки окопа. Всё, что осталось делать, это только молится и надеяться, что у немцев не хватит пушек накрыть огнём все три траншеи сразу.

О том, что обстрел кончился, он понял по тому, что перестала дрожать земля. Не теряя времени, он вскочил на ноги и бросился поднимать припавших к дну окопа солдат. Слыша собственный голос будто через вату, он снова орал самые грязные ругательства, тянул солдат вверх за шиворот, пинками и кулаками гнал их в ход сообщения. К счастью, у него сразу нашлись помощники и скоро быстрый людской поток устремился в первую траншею.

Однако траншеями это уже назвать было сложно. Всё перепахали снаряды, многие участки засыпало землёй, зато появилось множество глубоких ям-воронок.

Отчётливо ощущался запах гари и разорвавшейся взрывчатки. Буве сразу понял, что многие солдаты будут ранены или убиты.

Вдруг вокруг снова стали рваться снаряды. Огюстен ужаснулся — неужели немцы решили ещё раз обстрелять передовые окопы, как раз когда французы снова их займут?! Это же всем нам конец! Но скоро понял, что разрывы какие-то маленькие и редкие. Выглянув из окопа, он увидел стреляющие с коротких остановок, несущиеся на них танки. Немцы атаковали умело и грамотно. Одни танки выезжали вперёд, останавливались, прицеливались и стреляли, после снова устремляясь вперёд. Пока одни стреляли, другие выкатывались вперёд и повторяли тоже самое. Танки катились волнами, всё время держа окопы под огнём своих пушек и пулемётов, причём механики-водители постоянно бросали их из стороны в сторону, мешая взять их на прицел. За танками ползли бронетранспортёры «ганомаг» тоже поливая всё перед собой из пулемётов.

В окопах то тут, то там слышались крики полные боли. Стоявший рядом с Буве солдат упал с простреленной головой. Многие припали к земле и тряслись от страха, забыв, что они солдаты. Одеть военную форму ещё не значит стать хорошим военным. Наконец между танками стали вспухать снарядные разрывы. Получите привет от господина Шнайдера!

Танки устремились вперёд на предельной скорости. Из «ганомагов» высыпала пехота. Они тоже атаковали грамотно: перемещались отделениями поочерёдно, прикрывая друг друга огнём. Наступали не в полный рост, короткими перебежками, и тоже не по прямой. Попробуй в них попади!

Несколько танков остановилось, один из них задымил, но остальные продолжали нестись вперёд. Буве огляделся — многие солдаты прижались к стенкам окопов и только дрожали, немногие испуганно сжимали в руках оружие и лишь некоторые осмеливались на мгновение высунуться из окоп выстрелить и сразу нырнуть обратно. Но вот впереди загрохотало множество взрывов — танки заехали на минное поле. Огюстен увидел как то один, то другой начинают вертеться на месте с перебитыми гусеницами. Он вырвал из рук обалдевшего солдата ручной пулемёт «гочкис» и выпустил в немцев весь магазин. Тут же заорал второму номеру пулемётного расчёта.

Чего вылупился?! Магазин вставляй!

Трясущимися руками тот выполнил команду. Огюстен толкнул к пулемёту пулемётчика и заорал.

Бей по пехоте! Не подпускай их на расстояние броска гранаты!

Увидев, что солдат его понял Буве побежал по траншее, поднимая солдат с земли, бросая их к брустверу и крича.

Отсекай пехоту! Чего вылупился?! Стреляй! Сейчас они забросают нас гранатами! Стреляй!

Всё больше винтовок и пулемётов стреляло из окопов. Как раз над местом, где находились немецкие пехотинцы появились комочки разрывов шрапнели. Враги залегли. Однако примерно десяток танков проскочили минное заграждение и стали утюжить окопы. Рёв моторов стал оглушающим, никто не слышал даже собственного голоса. Буве увидел, как танк с крестами на башне подмял под себя пулемётный расчёт, крутанувшись на одном месте поехал дальше, а на месте окопа теперь ровная земля, из которой только торчит искорёженный пулемётный ствол. Лица окружающих солдат выражают неподдельный ужас, несколько выскочили из окопов и бросились прочь, но тут же упали срезанные пулемётным огнём танков, потерявших гусеницы на минах. Почти все оставшиеся превратились в безвольное стадо. Буве бежал по окопу и видел ничего не соображающих, прижавшихся к стенам окопов, бросивших оружие и молившихся с закрытыми глазами, лежавших и плачущих на дне окопов. Лишь у немногих на лицах были злость и осмысленное выражение. Буве заорал.

Солдаты! Приготовить гранаты!

Услышав внятную команду, некоторые вышли из ступора, стали доставать гранаты, притягивать поближе оружие. Но большинство смотрели на него испуганно и раздражённо. Они не могли понять зачем вообще оказались здесь, не могли понять, чего от них хочет этот сумасшедший. Они перестали быть бойцами, да скорее всего никогда ими и не были. Но старый легионер давно усвоил, как ясно и доходчиво вразумлять других, как заставить их отвлечься от собственного парализующего страха.

ТЫ! Кусок собачьего дерьма! Плохо слышишь команды офицера?! Тебе пулей прочистить мозги, чтобы научить выполнять команды?! ГРАНАТЫ К БОЮ ЕСЛИ ХОТИТЕ СПАСТИ СВОИ ШКУРЫ!!! Да не забудьте выдернуть чеку, ослиное отродье!

Кто-то хохотнул. Что ж, это хороший признак. А танки продолжали утюжить окопы. Огюстен увидел, как один солдат выскочил из воронки и бросился к танку, ползущего вдоль окопа и расстреливающего всех в нём. В руке у него был какой-то чемоданчик, почему-то круглый.

Не добежав несколько метров, солдат размахнулся и бросил толстый диск прямо под гусеницу танка. Раздался взрыв, потеряв гусеницу танк повернул в сторону и замер на месте. Бросивший противотанковую мину солдат так и не поднялся. Другой танк тоже утюжил окопы, из ямы оставшейся позади поднялись двое солдат. Они размахнулись руками, в которых были какие-то бутылки, но тут же один упал прошитый пулемётными очередями, а у другого бутылка разлетелась прямо над головой, и он тут же превратился в огромный пылающий факел. Дикий, нечеловеческий вой сгорающего заживо человека, пересилил даже стрельбу и взрывы. Живой факел пробежал несколько метров, а потом рухнул на землю слегка дёргаясь. Тут же из окопа вынырнула ещё одна фигура в солдатской форме, подхватил у убитого две бутылки и бросил на корпус танка позади башни. Танк продолжал ползти, но задняя часть корпуса скоро уже горела. Буве подбежал к окопу, вдоль которого этот танк проехал и увидел, что он весь от начала до конца завален трупами. Старому легионеру уже не раз приходилось видеть убитых, но тут даже он застыл поражённый. Это уже не бой, это бойня! Снаряды мелких калибров не просто убивали - они пробивали тела насквозь, отрывали руки и ноги, сносили головы. Весь окоп был забрызган перемешанными с землёй кровью и мозгами. А уже вовсю дымивший Т-2 остановился метрах в 20, распахнулись люки и из него появились фигуры в чёрных комбинезонах. Весь трясясь от ненависти и злобы, Буве схватил карабин Бертье. Одного он застрелил на земле, второго, когда тот собирался спрыгнуть на землю, на третьем карабин щёлкнул в пустую. Проклятье! А третий немец поняв, что у француза кончились патроны, полез в кобуру. Поняв, что перезарядить не успеет, Огюстен с одним штыком, со страшным воем бросился на него. Немец успел вытащить пистолет, но его противник сумел схватить его за запястье. Немец выстрелил несколько раз, но все пули ушли в землю. Буве взмахнул штыком, но и немец перехватил его руку. Так они и стояли, качаясь на одном месте, будто танцуя. Каждый стремился удержать руку врага и освободить свою. У обоих это не получалось, но постепенно более молодой и сильный немец стал одолевать. Ноги Буве подкосились, и враг прижал его к земле постепенно все больше и больше поворачивая дуло пистолета в сторону легионера. Напрягая последние силы, Огюстен старался отвести ствол от себя, но сам ощущал, как стремительно убывают силы, как пистолет в руке врага всё больше и больше становится похож на страшное отверстие.

На любовное свиданье схватка смертная похожа. Шепот, тяжкое дыханье. Кто-то умер, кто-то ожил.

Его спасло только то, что вблизи разорвался снаряд и все осколки впились в тело немца. Отшвырнув от себя убитого, Буве увидел, что уже горят все прорвавшиеся танки, обездвиженные на минах, продолжают стрелять, не давая поднять головы, немецкая пехота залегла между ними, а свои снаряды взрываются на прежнем месте, где уже никого нет. Немцы припали к земле и подозрительно возились. Огюстен понял, что сейчас будет и изо всех сил заорал.

Гранаты к бою!

Французские лимонки и немецкие колотушки полетели навстречу друг другу.

Упавшую рядом гранату Буве успел отшвырнуть обратно, но далеко не все солдаты оказались такими ловкими. Везде слышались громкие хлопки и крики боли. Схватив «гочкис» выглянул из окопа и выпустив весь магазин сумел срезать трёх немцев изготовившихся к броску, старый легионер успел увидеть как выпавшие из их рук гранаты, поразили много немцев залегших рядом. Он успел нырнуть на дно окопа всего за миг до того, как очередь танкового пулемёта вспорола бруствер. Почему молчит пушка?! Подбитые танки не дают поднять головы, ещё минут 20 такого боя, и они перебьют почти всех, а оставшихся забросает гранатами немецкая пехота! Отставной легионер бросился к лейтенанту.

Нашёл он его на командном пункте, в перепачканной землёй и гарью форме, с забинтованной головой. Всё вокруг тоже перепахали снаряды. Офицер внимательно смотрел в бинокль на поле.

Господин лейтенант, нужен срочно артиллерийский огонь! Ещё немного и танки своими снарядами так заровняют окопы, что не нужно будет никого хоронить!

Сам всё вижу! Связи нет, должно быть снарядами перебило.

Надо послать посыльных!

Уже послал две пары. Как в воду канули, а связи как не было, так и нет. Остались последние. Жером, Мишель — пройти по линии связи, найти и исправить повреждение. Если это окажется невозможно, добраться до расчёта и передать — квадраты 10-17, 10-15 и 10-18, беглый огонь «на удар». Срочно!

Солдаты отдали честь и побежали вдоль телефонного провода. Сам не зная зачем Огюстен пошёл вслед за ними. Когда солдаты подбежали к фруктовому саду, из-за кустов на них вдруг набросились какие-то люди. Немцы?! Вот почему нет связи. Буве бросился на помощь и открыл огонь из пулемёта. Клубок катающихся по земле человеческих тел сразу распался, и тут старый легионер с изумлением увидел, что на солдат напали не враги, а жители деревни. Они что, все с ума посходили?! Но тут он узнал того самого, что его ударил и которого он в ответ едва не убил. Дикая ярость захлестнула Буве. Штатского спасло только то, что Огюстену пришлось менять магазин. Увидев с каким лицом, он это делает мирные граждане третьей французской республики с воем бросились наутёк и очередь пришлась по кустам. С криком Буве бросился вслед за ними и увидел мелькающие спины убегавших. На бегу сложно прицелится, грудь ходила ходуном, пот заливал глаза, а от переполнявшей его злобы, он видел всё словно через какую-то пелену.

СТОЙ СВОЛОЧЬ!

Но спины метнулись в разные стороны. Пули сбили ветки кустов.

Всё равно достану! Всё равно не уйдёшь!

Опустел и этот магазин. Больше бежать старый легионер не мог. Он остановился и с трудом смог отдышаться. После последних выстрелов он услышал крик боли, но перезарядив пулемёт и пройдя дальше никого не увидел, только капли крови на примятой траве. Всё-таки он кого-то достал — век не забудут!

В зарослях Огюстен нашёл две пары солдат, посланных лейтенантом раньше: связанных и избитых. Телефонный провод был не перебит вражескими снарядами, а аккуратно перерезан теми, за кого солдаты отдавали жизни. Когда связь наладили, Огюстен увидел, как среди обездвиженных танков взлетает земля от попаданий снарядов. Вскоре у многих танков распахнулись люки и стали видны фигуры убегающих танкистов. Над ними появились комочки шрапнельных разрывов и всё стихло. Минут на пять

А потом снова загрохотали немецкие орудия, и первая траншея исчезла из виду. Снаряды падали так часто и густо что земля не успевала падать вниз так и вися в воздухе. Сквозь чёрную пелену прорезывались яркие вспышки взрывов, слышался несмолкаемый, раскалывающий голову грохот. На всякий случай немцы подстраховались и обстреляли собственные подбитые танки. Постепенно вокруг Буве и лейтенанта собиралось всё больше людей, но боже мой, как же их мало!

С каждой минутой таяла надежда, значит все остальные остались там, в первых траншеях, убитые и засыпаемые сейчас землёй вражескими снарядами. Старый легионер огляделся вокруг — от силы два взвода, все израненные оглушённые, перемазанные землёй. Два взвода от усиленной роты! Неожиданно немцы прекратили огонь. Наступила тишина, от которой у некоторых солдат началась истерика. Они голосили так, что их пришлось бить кулаком, чтобы они успокоились. Теперь все видели, что первая и вторая траншеи перепаханы снарядами так, что там нет даже метра нетронутыми снарядами земли. Всё там было скоплением воронок, часто одна над другой. В некоторых местах из земли торчат какие-то обломки, искорёженные винтовки, валяются измятые каски. Прошло 10 минут, 20, а вокруг стояла тишина. Чего это немцы замолчали? Последние защитники, сжимая оружие, давно заняли третью траншею, но немцы всё не стреляли. Неужели всё? Неужели атак больше не будет? Неужели мы их всё-таки остановили? Неужели мы победили?

Однако скоро послышался шум моторов и скоро на противоположной высоте снова появились танки. Но они почему-то немного проехали вперёд и остановились. Текли минуты, а они всё не двигались. Что это с ними? Они же подставляются под огонь! Решили вызвать огонь на себя? Зачем? Но стоило оглянуться и всё сразу стало ясно. На шпиле деревенской церкви вместо трёхцветного флага Франции развивалась грязная, давно не стираная простыня. Вот оно в чём дело! Лейтенант тоже поглядел назад и устало сел на дно окопа. Появился сержант-артиллерист и сказал, что у грузовика осколками продырявило колёса, менять позиции и пополнять боезапас больше невозможно. Офицер только устало поглядел на Огюстена. Всё поняв тот приложил руку к каске, и вместе с десятком солдат отправился в деревню. Вернулись с лошадью и телегой. Пушку установили на центральной позиции, собрали снаряды с других мест, и лейтенант приказал открыть огонь.

Среди немецких танков вспухли разрывы, два из них задымили, остальные скрылись из виду и сразу загрохотала немецкая артиллерия. На этот раз били по деревне. Там летела вверх земля, вылетали стёкла, горели сараи и постройки, выли от ужаса дворовые собаки, разлетелся на куски церковный шпиль с белым флагом. Видимо немцы решили, что белый флаг — это ловушка и обрушили всю злобу туда. И вдруг солдаты увидели, как из деревни к ним бежит радостный, буквально сияющий мэр, размахивая большим листом бумаги и что-то крича. Когда он приблизился, все, пока ещё смутно расслышали.

….. лейтенант — всё в порядке! Всё в порядке!

От этих слов у всех в окопах спало нервное напряжение. Раз всё в порядке, значит сюда идёт помощь, значит всё было не напрасно! Отчаяние отступления, выматывающее душу ожидание боя, страх смерти, ужас артобстрела, убивающие всё живое казавшиеся неуязвимыми стальные монстры, гибель товарищей — всё было не зря. Они всё-таки выстояли, они всё-таки смогли - скоро они будут не одни, немцев наконец-то погонят, а может, чем чёрт не шутит, вдруг уже победа, вдруг немцев уже полностью разгромили в других местах, и только они об этом не знают!

Предположение переросло в уверенность, ибо человек всегда хочет услышать радостные новости, всегда надеется на лучшее, и все солдаты дружно заорали «Ура», готовые обнимать и целовать мэра от радости. А он был уже близко, продолжая кричать и размахивая белым листом в руке. Сейчас, вот сейчас они услышат то, от чего их захлестнёт полное, всепоглощающее счастье … А мэр был уже совсем близко, и все отчётливо услышали

.... лейтенант — я обо всём договорился. Согласно решения муниципального совета города, которому подчинён весь наш район вам приказано капитулировать!

Огюстен ощутил, как радостное забившееся было сердце рухнуло куда-то вниз. Опять приложили мордой об стол. Неожиданно на здании деревенской ратуши ожил динамик радиоустановки. Сквозь треск атмосферных помех даже сюда доносился старческий, дребезжащий голос.

…. маршал Петен обращается к вам … я принимаю руководство правительством Франции …. наша героическая армия, достойная славных традиций прошлого, отважно сражающаяся против врага, превосходящего по мощи и численности и …. В это тяжкое время я думаю о несчастных беженцах, заполнивших сейчас дороги Франции, об их невероятных страданиях. Я выражаю им своё сочувствие и тревогу об их судьбе. С тяжёлым сердцем говорю я вам сегодня, что необходимо прекратить борьбу ….

…. Вчера я обратился к противнику с вопросом, готов ли он обсудить со мной, как солдат с солдатом, с достоинством и уважением, условия прекращения боевых действий, дабы положить конец войне. …. тяжёлые дни …. прекратить страдания …. судьба родины …. КАПИТУЛЯЦИЯ!!!

И тут снова завыли немецкие снаряды, снова затряслась земля. Часть немецких пушек продолжали обстреливать деревню, а часть перенесли огонь сюда. Жители деревни уже давно попрятались кто куда. В одном из домов на постели лежал и стонал от боли тот самый крестьянин чуть не убитый Буве. Вокруг него, пытаясь помочь, суетились две женщины, к стенам жались несколько детей, а у дверей стоял один из подростков, пытавшихся помочь солдатам. Испуганно прислушиваясь к взрывам, гремевшим то далеко, то совсем близко крестьянин стонал.

О-о-о! Как же больно! И всё из-за них, из-за этих проклятых военных! Чего припёрлись сюда, герои хреновы?! Кто их звал?! Кто их просил?! Пострелять им захотелось, на подвиги потянуло?! Другого места не нашли?! А теперь из-за них должны люди страдать!

От очередного близкого разрыва со звоном вылетели стёкла, женщины испугано запричитали, дети заплакали, и только подросток презрительно спросил.

Люди? Это кто люди — ты что ли дядя?! Люди там — воюют! А ты как таракан за плинтус забился и сидишь! Ну и сиди дальше!

Что ты сказал щенок?! Да я тебя сейчас за эти слова … у-у-уй как больно!

Руки коротки дядя! Трус ты! И хочешь, чтобы все вокруг были трусами — тогда таким как ты, быть естественно и нормально, потому что иначе невозможно! А они показали, что оказывается можно действовать и по другому. Показали тебе какой ты трус!

Заткнись щенок! Вот встану ….

Ну конечно! Это ты только со мной и матерью такой смелый, дядюшка! «Герой»! С пулей в жопе! Когда потом будешь хвастать что был ранен во время боя за нашу деревню, не забудь сказать как ты эту деревню защищал, куда тебя ранили и от кого ты эту пулю получил!

Убью сопляк!

Хрен тебе!

Назад! … Ушёл гадёныш! Жанетта, позови ко мне Гийома. С этими ... надо что-то делать.

А тем временем немцы бросились в очередную атаку. Буве стрелял из «гочкиса» пока чудовищный удар от разорвавшегося близко снаряда не отбросил его к противоположной стене окопа. Комья земли хлестнули по лицу с силой боксёрских ударов. С трудом, цепляясь за стену окопа, старый легионер сумел встать. Ноги подкашивались, и он еле устоял. Всё вокруг постоянно норовило завалиться куда-то влево, глаза заливают кровь и пот, почти ничего не видно, в голове звенит, больше ничего не слышно — контузия.

Немного протерев лицо, Огюстен увидел ослепительные, мелькающие солнечные блики, на быстро вращающихся и стремительно приближающихся звеньях танковых гусениц. Трясущимися руками Буве нащупал вещмешок с гранатами. Одну «лимонку» затянул в его горлышке. Танкисты решили раздавить людей в окопе. Разжать усики на гранате … ЛОВИ!

Вещмешок не долетел, но от близкого взрыва многих гранат порвалась гусеница. Тут же стоявший рядом солдат, за миг до того, как его прошила очередь танкового пулемёта, бросил бутылку с зажигательной смесью. Попади она в корпус позади башни, то сожгла бы танк. Но она разбилась на его «лбу», горящая смесь только ослепила экипаж, но и этого оказалось достаточно, чтобы они выскочили из танка. «Туше». Вот только немецких пехотинцев уже не остановить.

Их сотни две, градом летят «колотушки», по всей траншее вспыхивают и опадают гранатные разрывы. Немцы уже в нескольких шагах, из оружия у Буве остался только револьвер на 7 патронов. Он успел застрелить двух немцев, как они ворвались в окоп. Понимая, что жить осталось считанные секунды, в дикой ярости старый легионер как юла вертелся вокруг себя. Точно выстрелил в голову врага, спрыгнувшего справа. Понимая, что повернуться не успеет, поворачиваясь бросился на дно траншеи. Вовремя — в него уже целился немец. Его пуля просвистела над головой, пуля Огюстена поразила его в грудь. Но сверху, прямо на голову Буве, спрыгнул ещё один враг. На него набросился последний французский солдат, оставшийся рядом. Оба валятся на дно траншеи что-то беззвучно крича. От контузии ничего не слышно. Немец подмял под себя француза и изо всех сил бьёт его головой о стенку окопа. От тряски следующая пуля Буве пролетела мимо, следующая точно в цель. Последняя пуля досталась немцу, бегущему на него с карабином наперевес. Всё, теперь совершенно безоружен. За убитым появились сразу три врага. Буве бросился к убитому немцу, чтобы схватить его винтовку, но споткнулся и рухнул вниз. Конец, теперь точно убьют! Однако подняв голову старый легионер увидел одного из подростков стреляющего поверх его головы из автомата MAS-38. А ведь Огюстен презрительно называл его бесполезной «пукалкой» годной лишь для полиции. Он по прежнему ничего не слышал. От взорвавшейся сзади гранаты почувствовал только толчок воздуха, куски земли, ударившие в спину, да жжение осколка, рассекшего кожу на спине. И тут старый легионер уловил знакомую дрожь земли. Опять артобстрел! Уже не думая, есть ли сзади немцы, он бросился на парня, сбил его с ног и придавил к земле.

Сколько это продолжалось Буве не знал. О том что всё кончилось, он понял от того, что перестала дрожать земля. С трудом удалось подняться. Дышать сквозь пороховую гарь удавалось с трудом, грудь ходила ходуном, душил кашель, подгибались ноги, но выглянув из окопа Огюстен увидел убегающих немцев, а над ними время от времени появляются комочки шрапнельных разрывов. И эту атаку отбили, но боже мой — как же я устал! То тут, то там он заметил слабое шевеление. Оставшиеся французские солдаты поднимались на ноги, ошарашено вертели головами, осматривали себя — всё ли у них цело, перезаряжали оружие. Вдруг подросток тронул старого легионера за плечо и указал назад. Оглянувшись Буве даже не удивился, просто констатировал факт. Сил уже ни на что не осталось, даже на яркие эмоции, хотя в другой момент от увиденного было в пору было завыть как волк. Над лощиной, где они сгрузили боеприпасы со склада, поднимался густой жирный дым - горели ящики со снарядами, сейчас будет взрыв. Огюстен сразу понял — это не попадание немецкого снаряда, тогда бы всё взорвались сразу. Кто-то специально поджог, и Буве сразу понял кто именно — те, кого они защищали от врагов! Пусть их захватят в плен, зато барахло будет цело! И плевать им на войну, на родину, лишь бы своя шкура была цела!

Раздался взрыв чудовищной силы. По всей округе словно пронёсся сильный ветер. Всё — они остались без артиллерии! Теперь точно конец! Странно было увидеть другого подростка, бегущего к ним с радостной улыбкой на лице. Интересно что он скажет — тоже сдаться? Сил уже не осталось даже на то, чтобы ненавидеть. Наступила апатия, как же я устал, как же всё надоело! Да делайте вы все что хотите, только без меня! Однако слух начал восстанавливаться и сквозь звон в голове Буве услышал.

… Господин лейтенант — я всё узнал! Я знаю тропу через болото, я был на той стороне и всё видел! Я знаю где стоят их пушки, где собираются солдаты перед атакой. У них уже нет исправных танков, вокруг всех суетятся танкисты и механики, их офицеры всё совещаются, никак не могут ничего решить …

Эх парень, парень! Где же ты был раньше? Теперь мы знаем куда стрелять, да стрелять нечем!

Как же это?!

Парни — обыщете все позиции для пушки! Может там ещё что-то осталось?

Солдаты разошлись. Лейтенант с горечью смотрел на них видя, как же их осталось мало. А ведь ещё сегодня утром их было больше сотни. И сколько их осталось! Потом он развернул карту, и мальчишка показал, где и что у немцев расположено. Текло время, а немцы молчали. Натолкнувшись на такое упорное сопротивление, они запрашивали своё командование что теперь делать. А на позициях собрали всего лишь 37 снарядов! Все понимали, что ещё одной, даже самой слабенькой, атаки они не выдержат — их сметут. Все смотрели вперёд. Земля была многократно перепахана снарядами — воронка на воронке, много танков дымили перед разбитыми окопами. То тут, то там из земли торчали какие-то обломки, куски железа и ещё совсем непонятно что. Сзади в деревне горело несколько больших пожаров, деревья фруктового сада вырвало с корнем. Последние защитники ждали близкой смерти. Но её почему-то всё не было и не было. И вдруг в грузовике с пробитыми и осевшими колёсами ожил радиоприёмник. Сквозь атмосферные помехи послышался чей-то властный голос. Кто-то из солдат покрутил ручку настройки, и все услышали чёткие и ясные слова.

Внимание, внимание! Всем, кто меня слышит! Французы — к вам обращается генерал Де-Голь! …

Лидеры, которые на протяжении многих лет стоят во главе французских армий, сформировали правительство. Это правительство, ссылаясь на поражение наших армий, вступило в контакт с врагом, чтобы остановить боевые действия. Конечно, мы были, мы есть затоплены вражеской силой: механической, сухопутной и воздушной. Бесчисленные танки, самолёты, тактика немцев заставляет нас отступать. Танки, самолёты, тактика немцев, которые застали врасплох наших лидеров, приведя их туда, где они находятся.

Но разве последнее слово уже сказано? Разве надежда должна исчезнуть? Разве это поражение окончательно? Нет! ...

Речь генерала продолжала звучать и странно — от, казалось бы, самых простых слов, но сказанных именно в ЭТОТ момент, именно с ТАКОЙ интонацией, именно с ЭТИМ смыслом, с каждой секундой оказывало на собравшихся тут странный, почти волшебный эффект. Огюстен Буве ясно чувствовал, как уменьшается невыносимая усталость, чётче мыслит голова, острее смотрят глаза, лучше слышат уши, а главное — пропадает жуткое отчаяние, когда самому хочется застрелиться и ты бы это уже давно сделал если бы не такая страшная усталость. Каждому уцелевшему тут казалось, что генерал говорит с ним лично.

А слова всё продолжали и продолжали звучать. На измученных, закопчённых лицах появились улыбки. Значит всё было не зря - вой снарядов, свист пуль, грохот танковых моторов, жуткий страх, невыносимая боль, опустошающая усталость, смерть, лишь чудом не утащившая тебя к себе. Ничего не зря! Родина — это не те трусы, встречавшиеся на пути все эти дни. Не те зажравшиеся неблагодарные трусливые твари, которых они пытались защитить от врага! Родина — это что-то такое великое, что и представить себе невозможно, но она есть и за неё стоит и надо сражаться, за неё стоит умереть!

Я, генерал де Голль, находящийся сейчас в Лондоне, я призываю французских офицеров и солдат, которые находятся на британской территории или которые прибудут туда, с оружием или без оружия, я призываю инженеров и рабочих промышленности вооружения, которые находятся на британской территории или прибудут туда, связаться со мной.

Чтобы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно потухнуть и не потухнет. Завтра, как и сегодня, я буду говорить по радио из Лондона.

Уже совершенно твёрдым голосом лейтенант скомандовал.

Сержант, все снаряды кроме одного — по квадрату 32-40. Потом забить ствол землёй и выстрелить последний раз.

Ствол же разорвёт!

У нас осталась только лошадь с телегой. Она может везти или орудие или раненых. Не бросать же их тут! «Благодарное» население их ещё чего доброго добьёт! А пушку не дарить же врагу, чтобы потом из него же наших убивали! После затвор утопить в колодце. Старшина (Буве вытянулся), раненых на телегу, всем собраться у орудия, скоро выступаем.

Выстрелив оставшиеся снаряды по месту расположения немецких орудий, они взорвали, так верно послужившую им пушку, уложили раненых на телегу, в последний раз посмотрели на поле сражения, где так много пришлось пережить и лейтенант громким голосом скомандовал.

Рота …. в колонну по два — стано-о-о-вись!

Когда все выстроились, он не сразу смог произнести следующую команду. Перед ним выстроились 15 человек. ПЯТНАДЦАТЬ из более сотни встретивших тут сегодняшнее утро! Он снова обернулся на всё ещё дымившееся кое-где поле, сглотнул ком в горле и громким и твёрдым голосом продолжил.

Ро-о-та — на ле-е-во! Шагом! Ма-а-рш!

По дороге маршировали солдаты. Они уходили от места, где выдержали невероятный бой. Где они выстояли там, где выстоять невозможно! Где их так засыпали снарядами что не получить в тело осколок было всё равно что остаться сухим под проливным дождём! Где их убивали ужасные стальные, почти неуязвимые монстры! Где на них раз за разом, как штормовое море, накатывались полчища вражеской пехоты. Где в них летели тысячи пуль, где их забрасывали гранатами, мешали с землёй, давили, кололи, рубили, взрывали — они всё выдержали! А теперь они уходили! Один из иностранных легионеров достал гармошку и прямо на ходу заиграл ту самую мелодию что играл утром перед боем. Под мерный топот солдатских ног зазвучала весёлая песня на русском языке.

По России слух пошёл — Николай с ума сошёл.

Траляля ля ля. Траляля ля ля. Траляля ля-ля-ля-ля-ля.

Траляля ля ля. Траляля ля ля. Траляля ля-ля-ля-ля-ля ...

Если утром мелодия звучала плавно и лирично, то теперь лихо и бодро. И странное дело — хотя никто не понимал этих слов, но у всех с каждой минутой прибавлялось сил, выше поднимались головы, шире разворачивались плечи, твёрже становился шаг, руки крепче сжимали оружие. А песня всё продолжала звучать.

От Алтая до Дуная, нет глупее Николая.

На суку висит корона, Николай Второй — ворона!

Траляля ля ля. Траляля ля ля. Траляля ля-ля-ля-ля-ля.

Траляля ля ля. Траляля ля ля. Траляля ля-ля-ля-ля-ля.

Солдаты уходили. Их было всего 15 человек: пехотинцы, артиллеристы, сапёры, связисты, пять иностранных легионеров, три марокканца, сенегальский негр, штатский подросток с автоматом MAS на груди.

Последней ехала телега с семью ранеными. Солдаты уходили. У многих белели бинты. Все были в грязной мятой форме, смертельно уставшие, оглохшие, избитые, контуженные — но не побеждённые. Их командир уже не был несчастным растерявшимся мальчиком для чего-то одетый в офицерскую форму. Теперь это был мужественный молодой мужчина твёрдо знавший, что надо делать. Теперь шёл он твёрдо и голову держал высоко.

Солдаты проходили по деревенской улице, по которой казалось пронёсся ураган. Проходили, даже не глядя на высовывающиеся то тут, то там, перекошенные от страха рожи (лицами это назвать было нельзя) обывателей. С изумлением и ужасом те смотрели на этих людей в военной форме, так и не сумев их понять.

НЕНОРМАЛЬНЫЕ!!! ЧТО ОНИ СДЕЛАЛИ?! Как можно НАСТОЛЬКО не ценить жизнь?! Что может быть важнее СОБСТВЕННОЙ жизни, а вернее собственной шкуры?! Могли же забиться в щели, отсидеться, сделать вид что их ничего не касается и всё — продолжай жить в своё удовольствие! Пей, жри, спи, развлекайся с бабами — как можно от всего этого отказаться?! Невозможно! Немыслимо! А они так сделали! И ведь сделают это снова и снова - чудом уцелели и снова идут в такое пекло! Нет, хорошо, что они уходят, без них спокойнее, а то из-за чувствуешь себя неуверенно, будто не поступаешь естественно и разумно, а совершаешь подлость. Ну их к дьяволу! А песня продолжала звучать.

Вся Россия торжествует — Николай вином торгует.

По России слух пошёл — Николай с ума сошёл.

Траляля ля ля. Траляля ля ля. Траляля ля-ля-ля-ля-ля.

Траляля ля ля. Траляля ля ля. Траляля ля-ля-ля-ля-ля.

Солдаты уходили к новым землям, к новым боям. Теперь они все стали другими людьми. Пережитое закалило их — значит этот страшный враг не непобедим! Значит с ним можно драться и побеждать! Значит они не трусы, не тряпки, они пойдут вперёд, с пути не свернут и назад не повернут. К ним подбежал второй подросток, взял с телеги у раненого карабин Бертье и тоже зашагал вместе с ними. А песня, даже удаляясь, продолжала звучать. Уже не было слышно слов, и только затихающая мелодия разносилась далеко по окрестностям и казалось, что она неразрывное целое с этой землёй, с этим небом, с этими цветами, травой и деревьями. Она всё звучала и звучала.

Уходившие всё дальше и дальше солдаты ещё не знали, что, встретив такое упорное сопротивление, немцы вызовут авиацию и через пол часа после того, как они ушли, эту местность перепашут бомбами, так, что не останется не то, что метра, но даже сантиметра земли нетронутого огнём и железом.

Что даже после этого немецкий полковник не решится наступать, а затребует подкрепление и немцы займут эту деревню только на следующее утро.

Что пока они сражались тысячи беженцев, евреев, коммунистов, всех кого ждала неминуемая смерть попади они к нацистам, успели переправится через реку.

Что немцы после этого боя уже наступали не походным маршем, а осторожно, с соблюдением всех правил устава и из-за этого, когда пришёл приказ о перемирии и остановке наступления, многие несчастные были уже вне опасности (до 27 ноября 1942 года). Ничего этого солдаты ещё не знали. Они уходили всё дальше и дальше.

Через две недели, на берегу укромной бухты недалеко от Марселя Огюстен Буве прощался с ними. Мимо него на борт небольшой рыбацкой шхуны проходили боевые товарищи, французские беженцы, испанские эмигранты, несколько еврейских семей умоливших взять их с собой и видевших в этих солдатах единственную надежду на спасение. Шхуна всё заполнялась и заполнялась, как библейский ковчег Ноя.

А лейтенант всё никак не мог выпустить его руку. Огюстен спросил.

Куда вы теперь?

Для начала в Алжир, потом в Гиблартар, а оттуда в Англию, к генералу Де Голлю. Давайте с нами. Вашему опыту нет цены, без вас я не знаю, что со всеми нами бы было. Генерал будет рад такому опытному бойцу!

Стар я уже бегать по пескам. Да и на Африку у меня аллергия на весь остаток жизни. Насмотрелся я на неё.

Куда же вы тогда?

Навещу свой дом в Бургундии, где ещё ни разу не был. Вот адрес. Чем чёрт не шутит, может ещё пригожусь. Теперь прощайте, да кстати — а как вас зовут?

Гийом Клебер.

Всего доброго! Передайте, если встретите, привет подполковнику Бомье. Прощайте!

Лейтенант всё никак не мог оторвать взгляд от человека, за эти дни ставшего для него таким родным, научившему так многому и так важному, что ж — теперь он не пропадёт, теперь он знает, что и как делать. Новый ковчег со спасающимися от нового библейского потопа скользил по воде все дальше и дальше, всё меньше и меньше становилась фигура на берегу. Вот она стала совсем маленькой и исчезла, растворилась в прибрежном мареве.

Глава 13

Спрятав свою легионерскую шинель с наградами, Огюстен Буве пробирался на северо-запад, в Бургундию. Вот когда он понял смысл восточного проклятия «Чтобы тебе выпало жить во время перемен!»

Все дороги были забиты растерянными, сорванными с привычных мест, людьми.

Поезда ехали на юг переполненными: мужчины с незнакомыми женщинами, ученые с преступниками, солдаты с монахинями. Солдаты ехали с оружием, но никому уже не приходило в голову стрелять в немцев. Они ехали по приказам уже не существующего командования, но это была хоть какая-то определённость. На них смотрели даже с ненавистью. Когда они, измученные и голодные просили поесть, им подавали как нищим. Теперь, как в средневековье, каждый городок устанавливал свои собственные, всё время меняющиеся, правила. Их власти хозяйничали, как хотели. Озверевшие чиновники и полицейские, словно живодёры, рыскали по улицам, выискивая «подозрительных личностей». Их тащили в городские тюрьмы или отправляли в лагеря, если они не вносили вовремя выкупа или не находился ушлый адвокат, делившийся своим непомерно огромным гонораром с этими живодёрами. Любой человек, даже с самыми безупречными документами в любую минуту мог оказаться в тюрьме. За косой взгляд, за иностранный акцент, за плохое настроение проверяющих документы, за понравившийся перстень на пальце или за красивую жену или дочь.

В одном таком городке, в кафе, Огюстен Буве стал свидетелем такой сцены. Внезапно в зал ворвались чиновники и полицейские. У них на рожах было буквально написано упоение властью и жажда наживы. Так в дома врываются грабители. Причем они все были настолько пьяны, что даже не заметили, как один из сидевших, после того как у него проверили документы, передал под столом своё удостоверение личности другому. Зато заметили очень красивую еврейскую девушку, придрались к её документам и вывели прочь, несмотря на мольбы и рыдания её родителей, маленьких сестёр и братьев. Как только девушку увели, кто-то в зале спросил, чтобы с ней было если бы кто-нибудь заявил, то вот сейчас, сию минуту жениться на ней? За одним из столов разгорелся такой страстный спор, кому на ней жениться, что дело едва не дошло до драки.

Огюстен подумал — что же вы не были такими страстными когда девушку уводили? Давайте после драки помашем кулаками — так что ли? Выйдя из кафе, он увидел, как родственники девушки умоляют блюстителей порядка, но уводивший девушку был уже далеко. Пьяная свора устремилась к следующему ресторану, не обращая внимания на мольбы семьи девушки. Один из них уводил девушку. Сам не зная, что делать дальше, Буве пошёл следом. Вдруг его обогнала и остановилась шикарная машина. Из неё вышел богато одетый господин перед этим бывший в том же ресторане что и Огюстен. Поигрывая дорогой тростью, он двинулся навстречу, казалось ему ни до чего нет дела, но как только он поравнялся с девушкой и полицейским, мелькнул его кулак и пьяный страж порядка согнулся пополам. Тут же в воздухе несколько раз взметнулась трость, и полицейский рухнул без сознания. Господин схватил за руку ошеломлённую девушку, втолкнул её в машину и скоро она скрылась из виду. Всё это заняло полминуты , не больше. Слава богу, нашёлся хоть кто-то защитивший несчастную.

Каково же было изумление отставного легионера, когда через 20 минут он увидел ту самую девушку, идущую ему навстречу. Он загородил ей дорогу.

Неужели этот важный господин тебя выгнал? Он что, потребовал от тебя за спасение … ну, ты понимаешь, а ты отказалась?!

Нет, что вы — он очень хороший, предложил увезти меня к себе в Марсель, помочь мне …

А ты?

Так у меня же тут мама, папа, братья и сёстры! Я буду в безопасности, а они тут с ума сходить будут?

А им будет лучше если тебя опять схватят эти скоты? Видал я дур, но такую как ты вижу впервые. Иди сюда, в этот сад. Спрячься в этих кустах, а я приведу сюда твоих родных.

Вот так Огюстен шёл всё дальше и дальше на северо-запад. Когда он впервые встретился с немцами, те даже не обратили на него внимания — подумаешь, ещё один старик. Вот когда он обрадовался, что вовремя снял военную форму.

Место того боя он старательно обошёл. Он старался увидеть следы войны, но их не было. Только земля истоптана тысячами ног да кое-где следы бомбёжек. Горы французских винтовок и пулемётов свалены как мусор. Даже пушки и танки почему-то выглядят не боевой силой, а грудой металлолома. Фары машин смотрят жалобно, почему-то именно такое впечатление от увиденного. Ящики с боеприпасами высились штабелями и тянулись на километры. На фронте было нечем стрелять, а тут их целые горы!

А немцы совершенно не обращали на всё это внимания, они даже не смотрели на французов, на них смотрели как на негров в Африке. Только в одном месте Буве услышал выстрелы и взрывы, его сердце дрогнуло — неужели ещё кто-то сражается, неужели не все подняли лапки вверх?! Но почему же немцы так спокойны? Лишь подойдя ближе он увидел, как из ближайшего лесочка выехала компания немецких офицеров с ручными пулемётами и тушами оленей, а в пруду солдаты вычерпывают сетями плавающую на поверхности рыбу. В сетях что-то тускло блестело — это были французские винтовки, пулемёты, патроны и гранаты. Да сколько же их уже тут?!

В препоганом настроении старый легионер шёл дальше и дальше. Везде он видел одно и то же. И он давно махнул на всё рукой — пропадите вы все пропадом, живите, как хотите, только меня не трогайте. Уже совсем близко к своей цели, в одном из небольших городков, он присел на скамейку и невольно услышал разговор из окна одного дома.

Этого не может быть.

Должно быть, всё к лучшему. Ты же знаешь маршала Петена. Он безусловный герой великой войны, и если он говорит что надо сдаться, значит надо сдаться. Значит капитуляция лучшее что может быть для Франции. Сейчас, временно. По крайней мере наши мужчины вернутся домой. Он сумел договориться.

С кем? С врагом! С Гитлером? С ним надо драться, а не договариваться!

Ты знаешь больше, чем наши национальные герои?

Это кто герой? Петен? Он БЫЛ национальным героем, а теперь он старый трус и предатель! И сколько еще таких же как он!

Ты просто дура!

Отлично! Ну и пусть! Сиди в своей норе, раз ты такая умная!

Такие разговоры происходили по все Франции. Капитуляция оказалась горькой пилюлей, но ведь маршал Петен — достойный и благородный человек, герой прошлой войны с Германией. Да, он стар, но возраст лишь добавляет человеку мудрости и опыта, позволяет лучше видеть перспективы. Маршал придумал способ вернуть солдат, чтобы не повторились кошмары Великой войны. Петен подписал капитуляцию, чтобы спасти жизни французов, сохранить нацию и французский образ жизни. Да, условия тяжелы: Франция разрезана пополам, разделена на две зоны, стали пропадать продукты, хозяйственное мыло исчезло совсем, на продовольственные карточки много не купишь, почтовая и телефонная связь стала ненадёжной. Жить конечно стало хуже, но вроде не так уж и погано.

Немцы намеренно обрывали контакты между людьми. А Огюстен Буве наконец-то зажил спокойной жизнью. Дом, владельцем которого он стал, оказался халупой с дырявой крышей в лесу.

Много, очень много сил и времени понадобилось старому легионеру, чтобы привести его в состояние пригодное для жилья. В лесу он нашёл брошенный склад для «линии Мажино». Сам ещё не зная зачем, спрятал множество ящиков. На брошенных огородах добыл овощей, засадил грядки и стал жить.

Почти год он прожил отшельником. В лесах водилась дичь, в реке рыба, огород давал овощи — на жизнь хватало. О том, что творится в мире он узнавал лишь во время редких приходов в тот самый городок. По старой памяти он любил присесть, отдохнуть на той самой скамейке и часто слышал знакомые голоса.

Франция капитулировала! Тебе известен этот факт.

Ты что, не слышала генерала де Голля?

А кто он такой, этот де Голль? Маршал Петен герой Великой войны и наш вождь. Мы должны ему подчиняться. Ему удалось договориться с Гитлером! Ему удалось спасти часть Франции от оккупации!

А ВСЮ Францию спасти было не судьба?! В детстве мать говорила нам, что вожди бывают только у дикарей! Петен сотрудничает с врагом! Гитлеру даже всю страну захватывать нет нужды. Твой любимый Петен и так всё делает что он прикажет! Разве можно подчиняться ТАКОМУ лидеру?!

Ты не помнишь прошлую войну, ты ещё не родилась, когда она кончилась. А я помню! Помню, как возвращались домой отцы, мужья, братья. Помню, как плакали мои одноклассницы, когда к ним в дом приносили «похоронки». Помню мужчин на костылях, как болтались их пустые штанины. И безруких помню и изуродованных. Помню каким отец уходил и каким вернулся!

Он пил, хлопал дверьми, орал на нас с мамой, а потом просто замолчал. Я помню его рассказы про Верден и Сомму, про миллион погибших французов, про окопы полные крови будто бассейны. И зверства немцев как часть той войны. Они были чудовищно жестоки!

Я же тебе об этом и твержу …

Они были жестоки, потому что мы воевали против них. И Петен спас нас от всего этого. Он остановил войну. И теперь мой муж и все остальные вернуться домой!

Что ты всё твердишь как заведённая шарманка «вернуться, вернуться» - как же, жди! Так немцы их и отпустят! Они победители, может ты думаешь они ещё вежливо извинятся и уйдут? Типа — «простите, ошибочка вышла»! Как же — жди! И даже если наши мужчины и вернуться, то куда?! КУДА они вернутся?! В мир «Хайль Гитлер»?

Замолчи! У меня болит голова от тебя! Помни у тебя есть сестра и маленькая племянница. Не смей провоцировать немцев.

Они и без провоцирования сделаю всё что им вздумается!

Замолчи! Замолчи!!! ЗАМОЛЧИ!!!

Слушая эти споры Огюстен невольно задумывался. Хоть он и старался гнать от себя эти мысли , они упорно возвращались вновь и вновь. В один из дней, на уличном стенде, где расклеивали объявления, он увидел множество фотографий. Это была фотовыставка о оккупированном Париже. Если бы не немецкие военные изредка попадающие в кадр, было невозможно поверить, что это город захваченный страшными врагами, в разгар самой ужасной войны.

( Исстрадались как бедненькие, аж отощали).

Поглядев эти фотографии Огюстен вдруг с горечью понял страшную истину. Невольно он сравнил страны антигитлеровской коалиции с реальными женщинами и вот что получилось.

РОССИЯ - это здоровая, мужеподобная женщина. Про таких говорят "Я И ЛОШАДЬ, Я И БЫК, Я И БАБА И МУЖИК". Такие выдержат любые невзгоды, любые беды, какая бы беда на них ни свалилась. НА таких можно пахать (если они конечно позволят). А если им придётся драться, то они не пощечины закатывают, а бьют кулаком, в полный мах, как мужчины. Бьют так, что любой поединок мужчин боксёров покажется нежной лаской. Но именно такие и могут переломить хребет Гитлеру.

АМЕРИКА - это весёлая работящая девчонка, не забивающая себе голову лишними проблемами, точно знающая чего она хочет и упорно добивающаяся своей цели. Когда-то она была простой работницей, а теперь она успешная бизнес-леди - владелица того самого завода, на котором когда-то сама стояла у станка. Она уже владеет многим, а будет владеть ещё большим.

АНГЛИЯ - это леди, всегда помнящая о своем чувстве собственного достоинства, что никогда не позволит себе уронить его в грязь. Вытерпит любые невзгоды, умрёт - но не позволит.

А ФРАНЦИЯ. ЕГО ФРАНЦИЯ, которую он очень любил, за которую дрался и погибал, это ..., это ...

Это ПАСКУДНАЯ ШЛЮХА сама лёгшая под насильника, и живущая по принципу - "Если изнасилование неизбежно, расслабься и постарайся получить удовольствие"

Почему ни Россия, ни Англия, ни Америка не смогли так поступить, а Франция смогла?! Почему другие терпели страшные страдания, боль, голод, смерть, а она сразу лапки вверх, ноги врозь?! Горько было от таких мыслей.

Однако слушая тех двух женщин, старый легионер будто набирался свежих сил. Он уже давно знал, что там живут две сестры. 26 и 18 лет, старшая уже замужем и имеет трёхлетнюю дочь. В один из вечеров он увидел, как младшая сестра, несмотря на комендантский час, за что без всяких шуток грозил расстрел, тайком пробирается по улицам от забора к забору. Подойдя к одному из них Буве увидел приклеенный белый листок. На нём была переписанная печатными буквами сводка «Би-би-си» и призыв «Сражающейся Франции». Он торопливо пошёл за девушкой и схватил её, когда приклеивала очередную листовку.

Ты что творишь негодница?!

Отпустите немедленно, а не то …

Что не то?! На помощь позовёшь? Первыми прибегут немцы! Ну кричи!

Что вам надо? А понятно — вы такой же как все! Забились в свою нору и сидите! Родина для вас пустой звук!

Что ты знаешь о родине, соплячка? Я этой родине служил 30 лет, а она мне отплатила мордой об стол! Сейчас марш домой, ты думаешь от твоих бумажек хоть что-то изменится? Кто хочет, тот давно сражается и без этого, а кто не хочет, того никакими листовками не проймёшь!

Как и вас!

Вот что, если хочешь действительно что-то сделать, приходи вот по этому адресу, вроде как менять вещи на продукты. Сейчас этим многие занимаются, тогда и поговорим.

Вот так и завязалась дружба между 60и летним отставным солдатом и 18и летней девушкой Мари - Жермен.

Оба будто заряжались друг от друга энергией. Он словно молодел, а она впитывала его житейский опыт, слушая его рассказы. И вот однажды ….

Однажды она привела в его дом смуглую женщину с ребенком.

Буве уже видел такие звезды. Ни он, ни Мари-Жермен, ни мать с детьми ещё не знали, что она теперь значит, но поняли, что ничего хорошего.

Откуда они?

Со всей округи сгоняют евреев. Их заперли на складе городской школы. Всё вокруг обнесли колючей проволокой, повсюду часовые, вот только не знают, что когда-то, из школы в подвал, был вентиляционный проход. Его давно замуровали (сделали более удобную вентиляцию). Немцы про него не знали, но я-то помню. Мой парень работает на газогенераторном грузовике. Как смогли изменили его в "скорую помощь". ОН одел белый халат, я платье монашки и пробрались в подвал. Эта женщина попалась нам самой первой. Мы уложили её с ребёнком на носилки, так и вынесли и увезли.

Что же ты думаешь делать теперь? Я конечно никуда не прогоню эту несчастную, но немцы уже наверняка обнаружили пропажу и её конечно же уже ищут. Ищут и рано или поздно найдут.

Месье Буве, помогите. Вы же знаете дорогу дальше!

Куда?

В Швейцарию!

Огюстен обалдел от услышанного, но ему уже самому давно хотелось сделать хоть что-то назло немцам, и он согласился проводить их к швейцарской границе.

Тяжёлым и опасным был этот путь, но всё же он закончился удачно. Глухой ночью, уже видя забор из колючей проволоки, тревожно прислушиваясь не слышно ли где-нибудь немцев, беглецы вдруг увидели, как с той стороны забора, так же прячась к проволоке подобрались две девушки и парень. Причём у девушек были немецкие карабины, а у парня охотничье ружьё. Они перерезали проволоку и быстро скрылись в кустах на французской стороне. Это ещё кто?! Мрри-Жермен с евреями быстро оказалась на швейцарской стороне, а Буве отправился за той троицей.

Вот так и началась для отставного легионера Огюстена Буве новая жизнь. Его дом в глухом лесу стал партизанской базой и перевалочным пунктом для спасения евреев. Мари-Жермен стала проводником евреев и партизанской разведчицей. Всё больше и больше становился отряд кого там только не было: сбежавшие из плена русские, польские рабочие приехавшие на заработки и застигнутые здесь войной, испанские антифашисты-эмигранты, английский лётчик со сбитого бомбардировщика, бельгийцы, голландцы … , вот только французов почти не было. Из 23 членов французского партизанского отряда, французов было всего два. 2 из 23! Было о чём тут задуматься. На боевые операции Буве не брали. За 60 уже, как тут бегать по лесам от немцев. Кому-то надо было учить и хранить. О боевых делах, тех кого он хорошо знал Огюстен узнавал из немецких сообщений. Повсюду ползли невероятные слухи о английских парашютистах -коммандос и он был рад что тоже причастен к этим делам.

Начальнику управления СД. Париж, авеню Фош.

В конце мая, начале июня этого года в департаменте Франш - Конте резко обострилась обстановка. Очевидно, с самолетов были заброшены группы английских коммандос для дестабилизации обстановки в департаменте.

В Безансоне, преимущественно в ночное время, убито и пропало без вести 19 германских военнослужащих. У всех убитых забрано оружие и документы. Там же убит обер-лейтенант французского добровольческого легиона СС, прибывший в отпуск с восточного фронта.

23 мая в местечке Маризи расстрелян староста, член организации «Боевые кресты», активно способствовавший выявлению евреев.

29 мая взорван мост через реку Сона, в результате чего потерпел крушение поезд, перевозивший тыловые подразделения 117-ой пехотной дивизии, отправленной недавно на восточный фронт.

3 июня в заранее подготовленную засаду попала третья рота, пятого полицейского полка. Нападение произошло на трассе Дижон - Бельфор. В результате убито 87 человек, 31 ранен, 9 пропало без вести.

5 июня в городке Доль, брошенной в окно гранатой, убит бургомистр, он же городской судья, который провел несколько политических процессов.

11 июня пущен под откос и обстрелян поезд с германскими офицерами, следующими в отпуск с восточного фронта на курорты Средиземного моря. Убито 117 человек, ранено 74.

В ночь с 16 на 17 июня во время бомбардировки узловой станции Безансона, вражеским летчикам, с земли, подавались световые сигналы. В результате на станции и запасных путях уничтожены: полк тяжелой артиллерии, подготовленный для отправки на восточный фронт, два батальона пополнения для дивизии СС «Викинг», отдельная рота связи, саперный батальон, а также 3 поезда с боеприпасами, 2 с горючим и 11 с сырьем и запчастями для заводов: «Флик», «Рейнметалл АГ», «Дойче варта АГ», «Мессершмит», «Борзиг». Сожжены и разбиты все станционные строения и постройки.

В ночь на 22 июня в городе Гре совершено нападение на управление французской вспомогательной полиции. Убито 17 полицаев, освобождено из-под стражи 11 политических бандитов.

В департаменте резко усилилась антигерманская пропаганда. На предприятиях, выполняющих германские заказы, участились случаи саботажа. План сбора сельскохозяйственной продукции и отправки ее в рейх не выполняется даже на половину.

В соответствии с инструкцией Главного Управления Имперской безопасности нами резко усилены охранные мероприятия. Взяты заложники, введен комендантский час. Всего за указанный период ликвидировано

Заложников 123

Политических бандитов 37

Политически неблагонадёжных 71

Евреев 196

Их укрывателей 23

Саботажников 95

Однако принятые нами меры пока не привели к полной стабилизации обстановке в департаменте. Прошу выслать дополнительные силы безопасности для поимки и ликвидации вражеских диверсантов.

Начальник СД департамента Франш – Конте.

Гаупштурмфюрер Глюк

Так все и продолжалось почти год, пока однажды вечером, когда очередная группа евреев ожидала проводника …

К нему в дом прибежала измученная, растрёпанная Мари_Жермен.

Месье Буве — беда! Нас кто-то предал. Отряд попал в засаду, почти все перебиты. Я сама видела сваленных для опознания на площади убитых наших. Там были почти все, немцы объявили, что двое схвачены живыми. Их наверняка уже пытают в гестапо, надо скорее уходить, скоро немцы будут здесь!

Если мы уйдём все вместе, немцы пустят по следу собак и нас найдут по следам. Поэтому ты уйдёшь с людьми сейчас, а я останусь встретить дорогих гостей.

Вас же убьют!

Пусть попробуют, кое-какой опыт есть. Не волнуйся, судя по погоде часа через три начнётся дождь, тогда и я тут не задержусь. Но пока кому-то надо остаться. Ты знаешь дорогу, ты должна вывести этих людей. Жизнь одного одинокого старика или жизнь 19 людей, которым ещё жить и жить.

Не хорони меня раньше времени, может всё ещё обойдётся! Но не мешкайте!

Давно стихли шаги, мерно тикали часы-ходики на стене. Буве обошёл весь дом. В самых разных местах он установил ловушки — гранаты с выдернутыми чеками, вставленные в бутылки с отбитой верхней частью. Стоило только открыть двери или окна, задеть натянутые верёвки, как бутылки падали вниз, разбивались, чеки освобождались и гранаты взрывались. Он натаскал во двор кучи хвороста приготовил ещё несколько сюрпризов и дальше ему осталось только ждать, поглаживая восстановленный им оставленный партизанами для ремонта тяжёлый пулемёт, надеясь, что всё обойдётся.

Не обошлось! Пока ещё далеко послышались звуки автомобильных моторов. Мелькнула мысль что может едут не сюда, проедут мимо, но тут же пропала — в лесу, кроме его дома на десятки километров вокруг нет ничего. Едут сюда и едут враги — кроме немцев и их прихвостней сейчас ни о кого нет бензина. Своим внутренним чутьём, всегда предупреждавшим его об опасности и никогда не обманывающем старый легионер понял, что истекают последние минуты, когда он ещё может спастись. А звуки моторов с каждой секундой становился всё слышнее и отчётливей. Всё внутри буквально кричало - «СПАСАЙСЯ! БЕГИ! ИНАЧЕ БУДЕТ ПОЗДНО!» Огюстен с надеждой было ещё раз поглядел на небо. Бесполезно, тучи в небе явно густели и темнели, но до дождя ещё далеко. Выглянув на задний двор, седой солдат горестно покачал головой — сам-то он может быть, и скроется, но от его дома в лес протоптана ясно видимая тропа, немцы сразу пустят по следу собак и схватят несчастных, схватят милую девушку МАри-Жермен. Тяжко вздохнув, ветеран многих войн, отставной солдат французского иностранного легиона Огюстен Буве посмотрел на себя в зеркало, потушил керосиновую лампу и одел каску со своей старой легионерской шинелью со всеми наградами.

Глава 14

Свет автомобильных фар ударил в тёмные окна, звук моторов стих, послышались голоса и всё перекрыла громкая команда по-французски: «Все из машин! Оружие к бою! Окружить дом!» Странно, этот голос показался знакомым, но кому он принадлежал Огюстен не мог вспомнить. Несколько минут слышались приглушённые голоса и тут этот голос раздался вновь.

Огюстен Буве, мы знаем, что ты здесь! Мы к тебе в гости приехали, а ты так невежливо встречаешь дорогих гостей. Выйди, поздоровайся с лучшими друзьями, покажи своё личико, не стесняйся!

Непристойный, многоголосый хохот ударил в уши. Этот голос — кому он принадлежит? И пряча за спиной оружие старый легионер вышел на крыльцо.

Он увидел три грузовика «Ситроен 23U», два за забором, один во дворе, легковой «ситроен7V» и немецкий «кюбельваген-лоханка».

Часть забора валялась на земле, а двор был заполнен вооружёнными револьверами и автоматами MAS 38 полицаями в чёрной и синей форме. У всех береты на голове сдвинуты на бок, так что одно ухо открыто, а другое нет.

Немцы были только в «Кюбельвагене», их было всего четверо: солдат-шофёр с карабином, два офицера с тремя и двумя квадратиками на воротниках и девушка в серой форме с чёрными сапогами и пилотке. Постепенно стих говор полицаев. Буве посмотрел на них и громко сказал.

Ого как вас много! Но я что-то не помню, чтобы хоть кого-нибудь из вас приглашал!

Полицаи издевательски захохотали, но вдруг смех как обрезало. В их группе произошло движение, все расступились и вперёд вышел пожилой, опиравшийся на дорогую трость господин в дорогом костюме и лакированных ботинках.

У него даже не было оружия, но все полицаи держались перед ним как лакеи. Он молча, внимательно посмотрел на стоявшего на крыльце хозяина и заговорил.

Эх Буве, Буве — если бы ты только знал как же ты сейчас жалок с этим горшком на твоей пустой башке и этими побрякушками годные только на огородное пугало …

Полицаи снова захохотали, а у Огюстена сердце словно рухнуло куда-то вниз. «Факельщик»! Франсуа Рамбе! Вот почему показался таким знакомым голос во дворе! А тот, опираясь на трость, неторопливо и насмешливо продолжал.

Помнишь, как когда-то давно, на Монматре, тысячу лет назад и словно вчера мы с тобой, два пьяных от счастья и вина только что демобилизованных молокососа, обнявшись орали огням раскинувшегося у наших ног Парижа: «Париж! Мы тебя покорим, мы тебя завоюем!»

Ну как — покорил? Эх Буве, Буве — ну сколько нам с тобой ещё осталось? Я-то жил на всю катушку, я-то пожил на славу! Делал что хотел, жил как хотел, имел что хотел. Всё у меня есть: вкусная жратва, сладкое вино, богатое барахло, шикарные бабы, дети, внуки, уважение, богатство, власть. Есть что вспомнить, есть что кому оставить - я-то жил на всю катушку! А как жил ты?! Как ты прожил жизнь, такую единственную и неповторимую?! На что ты её потратил?! Что ты от неё получил, кроме этих железяк?! Ты думаешь, что они хоть что-то значат?! Можешь нацепить их себе на задницу, там им самое место...

Приумолкнувшие было полицаи опять захохотали. Это уже был не просто смех, они буквально подыхали от хохота. Некоторые даже не могли стоять на ногах. А Рамбе продолжал.

Вот видишь, как нам смешно? Какой же ты дурак Буве, боже — какой же ты старый дурак! До седых волос дожил, жизнь прожил, а ума так и не нажил. Кому ты нужен?! Что ты можешь?! Ты хоть понимаешь, что свою жизнь, единственную и неповторимую, которую если потеряешь - не вернёшь, просто просрал?!

Каждое слово словно било наотмашь, словно стегало плетью. Огюстен Буве вдруг представил всё происходящее со стороны и понял, насколько же он действительно жалок в своей старой потрёпанной форме с крестами

среди этих подыхающих от смеха молодых мордоворотов. Действительно, жизнь считай прошла, а что в итоге? Ни семьи, ни денег, ни имущества. Даже этот дом ему бросили как кость уличной собачонке. Неужели для этого он родился?! Что у него за спиной? Тюрьма, казармы мало чем от неё отличающиеся, пустыня, где даже за водой приходилось идти с пулемётом, заполненные трупами окопы и снова пустыня и казармами! Для этого стоило родиться на свет? Всё словно поплыло перед его глазами, словно он смотрел через залитое дождём стекло, а, будто вбивающие в крышку гроба гвозди, слова продолжали звучать.

И вот теперь ты — жалкий неудачник, путаешься под ногами серьёзных людей. Этот район мой! Я в нём хозяин и ничего в этом районе не случиться если я этого не захочу. А ты мне мешаешь …

Вот как?! Твой значит, и ты тут хозяин? А я почему-то думал, что хозяева всему тут немцы!

А что мне немцы? Они как пришли, так и уйдут. Они уйдут, а я останусь! Я не пропаду при любой власти, хоть французской, хоть немецкой, хоть любой другой, ибо полезен всегда и всем. Немцы понимают, что без меня им будет гораздо труднее, я лучше всех умею держать в узде это тупое стадо под названием народ. Да, они надо мной, зато я над всеми остальными. А ты мне мешаешь! Чего ради ты полез в не своё дело?! Объявились тут несколько дураков, решивших несколькими винтовками победить всю Германию! Вся Франция, серьёзные люди не смогли, а они, видите ли, смогут, то же мне нашлись герои. Могли долго жить, а сдохли! Чего ради ты стал им помогать, старый дурак, сидел бы тихо, никуда не высовываясь, доживал бы себе потихоньку сколько тебе ещё осталось. Так нет же опять приключений на задницу тебе захотелось! Чего ради ты стал помогать этим евреям, думаешь без тебя помочь некому?

Кому? Тебе что ли?

Хотя бы и мне! Не всем, конечно, только тем, кто может за это заплатить …

Вот как? А те, кому заплатит нечем?

Сами виноваты. Раз нет денег, значит дураки и таким делать на земле нечего. Есть деньги, пускай отдают и катятся куда хотят из моего района, нет денег … Должен же я кем-то заполнять количество, требуемое немцами.

Да ты оказывается благодетель! И почему я не удивлён?

Своё мнение обо мне можешь засунуть себе в задницу — мне на него тьфу и растереть! А вот что мне важно, так это то, что из-за тебя я потерял часть своих доходов. Если я это так оставлю, то меня станут меньше уважать. Многие станут думать, что раз я простил такого старого неудачника как ты, то и их прощу. А это создаст мне проблемы, большие проблемы, так что сам понимаешь! Нет, ты мне не нужен, можешь хоть сейчас убираться куда хочешь, раз спокойную жизнь не ценишь. Живи сколько тебе ещё осталось, пока не подохнешь под каким-нибудь забором. Ты — старый дурак и неудачник мне не нужен, мне нужны те евреи, которых ты прячешь. Не беспокойся, ценным ничего не грозит.

С чего ты взял, что у меня кто-то есть?

Не прикидывайся. Двоих твоих дружков взяли живыми. Девка с татуированным номером на руке молчит. Пока молчит, в гестапо разговаривают даже немые, а парень оказался умнее, все рассказал. Вот так мы и узнали об этом уютном домике. Ладно, хватит болтать - у тебя есть две возможности. Первая - ты говоришь и делаешь всё что нам надо и спокойно убираешься отсюда так чтобы мы тебя больше не видели, а мы забираем евреев. Второе — ты нам сначала ничего не говоришь, мы из тебя делаем отбивную котлету, если после этого не сдохнешь ты убираешься куда глаза глядят, а мы опять-таки забираем евреев.

Вот как?! А силёнок хватит?!

От этого полицаи снова захохотали как сумасшедшие. Слышалось: "А ты старик шутник!», «Что он может!», «Он видно решил, что мы при виде его железок отсалютуем ему как маршалу и извинившись уйдём!» «Ха-ха-ха!»

И никто из этих мордоворотов в черной форме, сапогах и беретах, не обратил внимание как изменилось лицо этого старика. Только что бывшее растерянным и жалким, оно за считанные секунды стало другим — все черты лица словно заострились и уже другим голосом он произнёс.

Ребята, последний раз говорю — убирайтесь пока целы! Ребята — давайте жить дружно!

Ответом был новый взрыв хохота, не смеялись только Рамбе и немцы. Офицер с двумя квадратами и девушка вышли из машины и сидели, откинувшись на капот и багажник, водитель и другой офицер сидели в машине повернувшись к дому лицом. Все четверо молчали, и вели себя как зрители, даже свою машину остановили поодаль от «ситроенов» словно брезговали быть рядом со своими прислужниками. А Буве глядел в наглые, хохочущие рожи полицаев и им овладела холодная ярость. 30 лет! 30 лет он служил в армии! 4 года в прошлою войну и тот бой уже в эту! За кого?! За ЭТИХ!? Чтобы они теперь ТАК над ним глумились?! Всё естество старого легионера охватило только одно желание: страстное, всепоглощающее, вытеснившее всё остальное — заткнуть им глотки, стереть с их рож эти хамские ухмылки, заставить заткнутся этот издевательский смех. Он ещё раз глянул на немцев и то, что они молчали, с вниманием, сожалением и уважением глядя на его награды, старательно держали дистанцию от своих лакеев, решило дело. Отвращение к предателям пересилило злость к врагам. И когда, повинуясь словам Рамбе, по прежнему хохоча, полицаи двинулись к крыльцу. И никто из них просто не успел поверить собственным глазам когда, словно из воздуха, в руках этого старика …

Предназначенный для «линии Мажино» пулемёт Рейбеля с боковым диском на 150 патронов, в умелых руках и на расстоянии 20 метров — страшная штука.

В считанные секунды многие полицаи были убиты даже не успев перестать смеяться. Другие только успели крикнуть: «Ты что дед — охренел?!», как тоже свалились на землю прошитые пулями. Понимая, что счёт времени пошёл на секунды, Огюстен, больно ударившись спиной, опрокинулся навзничь и перекатившись вбок исчез из дверного проёма. Через секунду в то место, где он только что был ударило множество пуль. В заранее приготовленную в стене щель над самой полом, Огюстен выставил ствол пулемёта и длинной, до полного опустошения диска, очередью, хорошо прошёлся по двору. Крики затихли, только кто-то жалобно стонал. Несколько минут у уцелевших полицаев ушло на то, чтобы очухаться, убраться со двора и, пока ещё в разнобой, начать стрелять. За эти минуты Огюстен успел слезть в подвал, перезарядить пулемёт и когда пули автоматов стали впиваться в стены дома, из подвального окна трассирующими пулями прострелить бензобаки и поджечь заранее приготовленные кучи хвороста. Во дворе стало светло как днём, оттуда неслись крики: «Ну всё дед — ты влип! Ты конкретно влип!», уже через несколько секунд пули плотно накрыли подвальное окно, где он только что был. Но в это время его уже там не было. Снова сменив диск в пулемёте, Буве залез на чердак, оттуда открылся прекрасный вид — машины пылали как огромные костры, во дворе неподвижно лежало десятка два тел в чёрной форме, весь двор и большое пространство за ним освещены как днём, сверху отлично видны залёгшие полицаи, некоторые уползали в лес. Старый солдат стал длинными очередями бить по местам, где врагов было побольше. Сквозь грохот пулемёта он слышал вой и предсмертные вопли полицаев, видел, как они пытаются скрыться, как дёргаются от попавших пуль и остаются недвижимые, как вертится на месте словно юла орущий раненый, и со злой радостью что-то кричал. Увлёкшись он позабыл о своём же золотом правиле — стреляя нигде не оставаться больше пол минуты. Внезапно по правой руке словно ударили палкой, вспыхнула адская боль и рука сразу стала будто не своя. Всё-таки всадили пулю! В досках единственная дырка от пули, это кто тут такой меткий?

Перетянув себе руку ремнём, Огюстен Буве подполз к боковому скату крыши и глянул в щель. Конечно, кто же ещё — немцы! Они залегли за деревьями отдельной группой: один офицер склонился над каким-то чемоданчиком с торчащим вверх железным штырём, шофёр целился из карабина, девушка бинтовала простреленную руку второму офицеру. Именно в них хозяин дома выпустил остатки патронов в диске и стал слезать с чердака.

Наступила тишина, прерываемая только треском догорающих машин, да стороны леса слышались злобные крики: «Ну всё дед — ты допрыгался! Мы с тебя с живого кожу спустим! Ты у нас в ногах валятся будешь! Ты ещё взвоешь! Ты ещё вспомнишь всех святых! Мы из тебя отбивную котлету сделаем ...»

Усмехнувшись, Буве крикнул в ответ.

Не по вашим зубам эта отбивная ребятки! А давно вы научились самостоятельно нос вытирать!

В ответ снова ударили пули, с удовольствием старый солдат заметил, что стреляют совсем немного автоматов.

Может пора выбираться? Но сердце старого солдата ухнуло куда-то вниз, когда, подобравшись к окну в задней части дома, он увидел, как возле старого пня, под которым был выход из прорытого из подвала подземного хода расположились немцы: офицер и девушка. Они что-то сделали и бросились со всех ног прочь. Раздался взрыв, пень взлетел на воздух, а по всей длине хода осела вниз земля. Всё — тайного хода больше нет! Может попробовать прорваться так — по верху. Сколько же их было и сколько осталось? Кузов «ситроен 23U» вмещает примерно десяток человек. Может и больше, но вряд ли эти «герои» ожидали встретить тут такой «горячий и душевный» приём. Так что вряд ли ехали в тесноте. Будем считать, что в кузове каждого грузовика было 10 полицаев и 2 в кабине — итого 36. В легковой машине 4-5 — эта скотина «факельщик» всегда любил комфорт. Итого 40 полицаев и в «кюбельвагене» 4 немца. Во дворе валяется десятка два, может и больше, наверняка ещё кого-то он уложил после. Ещё кто-то у них ранен. Значит полноценных бойцов осталось чуть больше десятка. Может попытаться уйти поверху? Вдруг получится? Но глянув на настенные часы понял — рано, беглецы ещё не успели далеко уйти. Надо подольше удерживать этих здесь. Ещё хотя бы полчаса!

Только теперь он смог заняться раной. Хорошего мало, рука онемела и совершенно не слушалась. Этот немец всё-таки сумел её надёжно «отключить». Это ещё пол беды, гораздо хуже, что сердце бешено колотится, что дрожат руки, что грудь адски болит и ходит ходуном. Попробуй побегать и полазить вверх-вниз с тяжёлым пулемётом в руках в 58 лет! Это не 25 лет! С грустью Огюстен оглядел свой дом — стёкла все выбиты, стены и мебель все в пулевых отметинах, занавески сорваны, пол засыпан штукатуркой и гильзами, посуда на столе разлетелась на куски, воздух сизый от сгоревшего пороха. Твой дом — недолго он был твоим! И всё же неплохо — как они ржали над ним! Я значит жалкий старый неудачник, а вы молодые молодцы?! Ну-ну!

Стрельба стихла и снова из леса послышался голос.

Слышь дед, ты это кончай — лучше выходи по хорошему, а не то …

Не то что? Ну продолжай, чего же ты замолчал? Что вы мне можете сделать, немецкие прихвостни? Со мной воевать надо, а вы только с безоружными такие смелые!

Ну, попробуйте взять, рискните здоровьем вонючие недоноски — вы ещё надолго запомните солдата 23ей роты иностранного легиона!

В ответ ничего не последовало. Буве снова прокрался к заднему окну, но стоило только поглядеть в него, как прямо напротив шевельнулась ветка и если бы он не бросился тут же на пол, то тут бы всё и кончилось. Осталось только ждать. Текли минуты. С удовольствием Огюстен смотрел как бегут стрелки на настенных часах и с каждым оборотом беглецы всё дальше и дальше. Вот только с каждым оборотом и утекают собственные силы, словно песок в песочных часах, и когда этот песок кончится никто эти часы не перевернёт. Старый легионер зарядил опустевшие диски к пулемёту и подсчитал оставшийся боезапас - не густо: 3 диска (один не полный), десяток гранат (не считая сюрпризов), бельгийский «браунинг» с двумя запасными обоймами. Надолго не хватит! Попробовать поджечь дом и в дыму попытаться проскочить в лес? Они же не дураки, наверняка уже кого-то послали за помощью и скоро шансов уйти не останется совсем. Но даже если он сумеет скрыться, теперь они будут землю носом рыть, пустят по следу собак и … схватят беглецов. А ведь там 26 человек и среди них 7 женщин, 11 детей (4 совсем малыши). И эти твари наверняка отыграются на них. Никак всем не спастись — или-или! Или его жизнь, или их! Одинокого старика или десятков людей, у которых ещё вся жизнь впереди?

Пока он раздумывал его слух вдруг уловил какой-то далёкий, но знакомый звук — неужели стреляют пушки? Здесь, сейчас? В кого? Тут он увидел в темноте мгновенную вспышку и всё понял — молния! Скоро будет гроза, теперь беглецов не найдут даже с собаками! Значит они уже в безопасности, значит всё было не зря! Но вспыхнувшая было радость сразу пропала, когда вместе со звуками отдалённого грома, Огюстен Буве услышал и другие звуки. С каждой секундой они приближались, и последняя надежда на спасение исчезла. Автомобильные моторы! Быстро же они вызвали подкрепление, теперь понятно, что за чемодан был у немцев! Теперь ему не уйти! Снова он оглядел небогатую обстановку своего дома- не долго он был его! Жизнь подошла к концу! Как же он её прожил?

Скоро он будет убит, а эти скоты останутся и вспоминая о нём будут крутить пальцем у виска — старый дурак, мог ещё жить да жить, а сдох! Сам себе это устроил, сам себя в могилу загнал! ИДИОТ! Как спрашивал «факельщик» Рамбе — на что ты потратил свою жизнь, что в результате? Повлияла твоя жизнь хоть на что-то? Кому-то от твое жизни стало лучше?! … СТОП!!! А ведь стало! Очень даже стало и очень многим! Эти беглецы, которых Мари- Жермен провела в Швейцарию - ведь их же сотни! Сотни людей спаслись благодаря ему. Не только ему конечно, но и он тут приложил руку! Сотни людей вместо того, чтобы сгинуть в газовых камерах и дымом отлететь на небо, теперь проживут долгую жизнь, дадут жизнь новым поколениям.

Сотни, а может и тысячи людей смогут родиться на свет благодаря тебе — старый неудачник! Так может не такой уж ты и неудачник - Огюстен Буве?! Может не такой уж напрасной была твоя жизнь?!

Многие люди живут очень долго, но что они сделали хорошего за свою жизнь? От многих после них остаётся только тире между двумя датами — родился-умер. Кому хорошо от их жизни, кому плохо от их смерти? Да, «факельщику» есть что вспомнить, есть что кому оставить. Всё у него есть: семья, богатство, положение, власть — но так ли он счастлив? Что он всё это заберёт с собой на тот свет? Может быть он и счастлив, вот только его счастье — несчастье других! Как говориться бог нас рассудит, недолго уже ждать осталось.

Да, мне не долго осталось — я умру! Но не один! Я утащу вас за собой — скоты! Продавшиеся врагам, убивающие невинных беззащитных людей, храбрых со слабыми и трусливых и жалких стоит вам только получить отпор.

Я утащу вас за собой, всех кого только смогу! Много невинных останется жить, потому что вы уже никогда до них доберётесь! Много я наделал в жизни разных дел, за многое мне скоро придётся ответить, но вот за это бог мне сделает ба-а-а-льшую скидку. Так что милости прошу гости дорогие, угощение вам приготовлено!

Громкий звук моторов оборвался, послышался топот многих ног и крики и по-французски, и по-немецки: «Оружие к бою! Окружить дом! Стрелять только по команде!» Выглянув в окно, старый легионер увидел мелькающие среди деревьев фигуры, чёрные береты и поблескивающие немецкие каски. Когда большая группа перебегала открытое пространство, он дал по ним очередь и сразу бросился на пол. Тут же загрохотали десятки винтовок, карабинов, автоматов и пулемётов. Прямо на глазах на стенках появлялись следы влетевших в окна пуль, воздух заполнился отбитой штукатуркой, со звоном разлетелись на куски остатки посуды, сквозь грохот стрельбы слышались обрывки команд — теперь уже сдаваться никто не предлагал.

Даже не пытаясь встать на ноги, Огюстен ползал по полу, стреляя из пулемёта по вспышкам то в одну, то в другую щель в стенах. Толстые брёвна, из которых они были сложены пока что выдерживали попадания, но скоро это будет уже не важным. Опытный солдат понимал, что кто-то из врагов обязательно подберётся к дому. Диск опустел, зарядив второй Буве увидел, как из зарослей малины, находящихся ближе всего к дому, бросилось несколько фигур. Срезав их длинной очередью, хозяин дома был оглушён близким разрывом — граната! Отсюда слишком далеко, не добросить, но, если они всё же сумеют подобраться к самым стенам … Вдруг он услышал в соседних комнатах взрывы и страшные, душераздирающие крики. Сработали его «сюрпризы», они сумели подобраться к стенам, залезть в окна и … Перебегая от двери к двери, Огюстен стрелял из пистолета в виднеющиеся за окном силуэты и бросил в окна свои гранаты. От их взрывов раздались ещё крики и стоны, уменьшившиеся было стрельба опять загрохотала с новой силой. Старый легионер выпустил второй диск, с радостью отмечая, как после его выстрелов гаснут вспышки его врагов. Притихло и только какой-то ненатуральный, будто каркающий, голос громко кричал с немецким акцентом, как заведённый: «Партизаны - сдавайтесь! Иначе будете уничтожены! Партизаны -сдавайтесь! Иначе ...» Дело шло к концу, в пылу боя старый легионер не замечал, как же ему тяжело, но теперь, в минуты затишья усталость навалилась на него с новой силой. Как же тяжело дышать в этом наполненном пороховым дымом и пылью от штукатурки воздухе. От усталости ходуном ходит грудь, подкашиваются ноги и пот всё заливает и заливает глаза. И уже не только не действует раненая рука, и нога с этой стороны сделалась будто не своя. Пересчитал боезапас: в пулемёте последний диск с остатками патронов с трассерами, в пистолете 5 патронов и последняя граната. Выглянув в щель, увидел, как та самая немка что-то приказывает залёгшим полицаям указывая им на дом. Те отрицательно закачали головами, тогда она …. пристрелила двоих, третьего за шиворот подняла с земли и пинком бросила его вперёд, потом ещё одного, и ещё. В ужасе те отползали от неё, но она неумолимо приближалась к каждому, наконец примерно десяток вскочили и с крича от ужаса бросились вперёд. Длинной очередью Буве срезал их и тут же всё опять потонуло в страшном грохоте. Тут он увидел, как рядом с ним упала немецкая «колотушка». Молясь только о том, чтобы немцы бросили её без задержки, Огюстен успел выбросить её обратно. От взрыва за окном снова раздались жуткие вопли, но в окна уже летели другие гранаты. Понимая, что все выбросить не успеет хозяин дома упал за поваленный шкаф. Взрывы оглушили его, в полной тишине, сквозь густое марево белой, превратившейся в пыль штукатурке, он смутно угадал в проёме человеческий силуэт в немецкой каске. Бесшумно вырывалось пламя из «шмайсера» в его руках, а за ним маячили другие силуэты. Огюстен попробовал откатится в сторону и не смог, от малейшего движения в теле вспыхнула адская боль и всё что он видел стало видно словно через красное стекло. Сил хватило только на то, чтобы навести пистолет на этот силуэт и нажать на курок.

На улице раздалась команда и солдаты с полицаями, уже добежавшие до стен, бросились обратно. Добежав до спасительных деревьев, они увидели, как из под крыши валит густой чёрный дым, а задняя часть дома уже пылает вовсю. Толстые брёвна стен выдержали обстрел, но тонкая крыша поддалась трассирующим пулям и внутри начался пожар. Теперь уже никто ничего не кричал. Тяжело дыша и перезаряжая оружие все молча смотрели на разгорающееся пламя. Теперь-то этот ненормальный, если жив, выйдет. Вот тогда-то они рассчитаются с ним за всё. Сколько трупов валяется во дворе и за деревьями — попробуй сосчитать! За всё старый дурак ответит, за всё!

Но время шло, дом уже пылал как огромный костёр, гудело огромное пламя и от воздушных потоков летели вверх и разносились ветром вокруг горящие искры и обломки.

Никто из дома так и не вышел. Ясно, этот ненормальный старик или застрелен или раненый предпочёл погибнуть. СУМАСШЕДШИЙ!!! Ну кто, кто из нормальных людей та поступает?! Мог же сидеть тихо, ни во что не вмешиваясь и жил бы себе потихоньку! Мог же сдаться, выбежать из огня, но нет! Любой нормальный человек прежде всего ценит жизнь! СВОЮ СОБСТВЕННУЮ жизнь! И он сделает всё чтобы продлить её хоть на секунду! А этот нет! Нет он точно чокнутый, слава богу что его уже нет в живых! Без таких как он жить проще и спокойнее!

Молодая немка Хельа Функ видела, как постепенно немцы и полицаи выходили из-за деревьев, подходили к дому пока жар не заставлял их остановиться. У неё мелькнула мысль что древние великие воины-викинги, которых эсэсовцы считали своими предтечами, хоронили в земле только трусов, героев сжигали на кострах, чтобы их души летели с дымом на небо - в Валгаллу! Хороший у этого воина погребальный костёр, уж его-то бог Один встретит с распростёртыми объятиями!

Тут над головами раздался грохот, сверкнула молния и по лицам немцев и полицаев с силой хлестнули дождевые капли. Началась гроза. Все посмотрели на небо, а когда вновь глянули на дом из сотен глоток вырвался вопль ужаса. На горящем крыльце, где ещё несколько мгновений назад никого не было, стоял с пулемётом наперевес человек! Его шинель с крестами уже горела, вокруг головы словно был огненный нимб и не успел никто даже пошевелиться, как он медленно двинулся вперёд и в толпу полетели страшные светлячки. В последний раз дёрнувшись в его руках, пулемёт замолк и тогда загрохотало множество винтовок и автоматов. Грохот не смолкал, а этот страшный человек всё шёл и шёл к ним и не падал. Дикий рёв всё не смолкал, всех поразил страх, дрожащие пальцы всё жали и жали на курки, трясущиеся руки не могли вставить магазины в автоматы и обоймы в винтовки, слышались страшные, полные ужаса крики.

ДОБЕЙТЕ ЕГО! ДА УБЕЙТЕ ЖЕ ЕГО НАКОНЕЦ! ОН ЧТО - БЕССМЕРТНЫЙ?! НЕ ДАЙТЕ ЕМУ ДОЙТИ ДО НАС!

Но вот наконец этот страшный человек остановился, зачем-то прижал руку к груди и упал лицом вперёд. Он уже не шевелился, а крик всё не смолкал, пули продолжали рвать его шинель, взбивать фонтанчики земли вокруг него. Наконец огонь стал постепенно стихать. Со страхом смотрело множество глаз на лежащее без движения тело — вдруг оно опять зашевелится, вдруг этот страшный человек сейчас снова оживёт и пойдёт к ним. Ведь он очень хочет до тебя дойти, чтобы тебя убить, а его убить невозможно, потому что он уже убит! Множество рук до боли сжимали оружие, готовые опять стрелять и стрелять лишь бы заставить этого страшного человека замереть навсегда. Но время шло, текли минута за минутой, а всё оставалось по прежнему. Тишина, только трещит пламя, только свистит ветер, только шумит дождь. Всё? Неужели всё?! ВСЁ!!! Конец этому ужасу, этот страшный человек наконец-то убит навсегда, а мы остались живы! Теперь всё! Слава богу!

Хельга Функ

тоже вышла из-за укрытия, со своего места она увидела, как многие полицаи подошли вплотную к убитому. Потом они расступились перед тем французом в шикарном белом костюме, говорившем о чём-то с убитым. Только костюм его теперь был грязен и измят, пришлось и его владельцу попрыгать и поползать по грязи! Снова фигуры полицаев скрыли из виду убитого и их начальника. Молодая немка огляделась вокруг. Убитые во дворе, среди деревьев, тех, что несут с других сторон дома, раненые — десятки! Больше сотни убитых и раненых и единственный убитый партизан — такое было только в России! Зря, ой зря знаменитый скульптор Бенно Аренд делал статуи древних героев в виде молодых мускулистых красавцев! А в виде 60ти летнего старика изобразить не угодно ли?! Оказывается, вот какие были викинги-берсерки! Не дай бог с такими встретится!

Тяжело присев на простреленный капот «кюбельвагена», глядя на убитого шофёра у своих ног, офицера, вызвавшего по рации подкрепление, которого теперь без сознания несли к машину, на суетящихся вокруг немецких солдат и полицаев она устало думала.

Господи! Как же мне всё НАДОЕЛО! Крутимся, вертимся, куда-то спешим, чего-то добиваемся, а ведь всё уже напрасно! Войну мы уже проиграли! Проиграли не здесь, а в России! Разъярённый русский медведь, в берлогу которого мы влезли, обязательно придёт вслед за нами и пойдёт дальше, даже не заметив у себя под ногами таких полян как Германия и таких луж как Ла-Манш или Средиземное море! Придёт и спросит всех нас что мы в его берлоге натворили, и нам придётся ответить - каждому придётся! Какая же я была дура! Сначала, потому что верила тому, чему меня учили, потом, потому что поняв что же мы творим, думала что всех перехитрю, всех кого надо спасу, всех кого надо покараю! Ничего я не могу, ничего я не сделаю! СИСТЕМА!!! Она всех перемелет, всех заставит плясать под свою дудку, и ничего-то тут не сделать — НИ-ЧЕ-ГО-ШЕНЬ-КИ! Хоть вой!

Думая так, она продолжала смотреть на то место, где лежало тело убитого партизана. Вдруг, прямо сквозь множество ног, она уловила движение на земле, полицаи дёрнулись, раздался было крик, но тут же сверкнула вспышка, раздался грохот и тела в чёрной форме разметало в разные стороны. Страшно воя, двое или трое пытались отползти прочь, а человек 7 слабо шевелились на месте или лежали недвижимо. Даже мёртвый, этот человек забрал с собой на тот свет ещё некоторых! Герой! Настоящий герой! Что же мы творим?! Тех, кого хочется уважать — убиваем, а тех, кого приближаем к себе, хочется пристрелить!

Словно сама не своя, будто глядя на себя со стороны, она подошла к распростертым на земле телам в старой простреленной шинели и дорогом, когда-то белом и чистом костюме. Так она всё стояла и стояла над ними, а в голове звучали одни и те же слова.

Жили-были когда-то два парня, два друга. Оба когда-то были молоды и перед ними лежала вся жизнь.

Лежала как море, которое надо переплыть. Каждый плыл в свою сторону, каждый считал, что плывёт куда надо. Жили-были когда-то два парня. И вот они оба приплыли! Жили-были и приплыли! Жили-были!

КОНЕЦ.