Записки о рыцарях

Зима приходит в Камелот

Через пожелтевший лес я выехал на поле у обрыва, золотое, только убранное, покрытое стогами сена, над которыми возвышался величественный Камелот. На башнях развивались знамёна с драконом, а твёрдые стены и ров защищали одну из немногих цитаделей порядка и закона, оставшихся в Британии.

- Глядите, сэр Меллтит, орёл возвращается в гнездо с добычей!

Я посмотрел в чистое, голубое небо, затем на мою спутницу, леди Корнелию. Она была младше меня на три года, и знал я её с детства. Прекрасные белые волосы, голубые глаза, бледное лицо, которое всегда казалось мне немного детским и наивным. Она была дочерью моего патрона, владельца виллы и нескольких деревень, который когда-то приютил бритского сироту, вырастил его и обучил. Самый благородный человек из всех, кого я знал, тот, кого я называл отцом, с мечом и щитом, оставленными ему его предками, он защищал свои земли от саксов, и умер на моих руках. Перед тем, как испустить дух, он завещал мне беречь его дочь и как можно быстрее отправляться в Камелот, предстать пред двором короля Артура и стать его вассалом.

- Быть может, это какой-нибудь знак, госпожа Корнелия, вот только мне неизвестно, как можно его истолковать.

- Жаль, что мы не можем обратиться к авгуру. Но мне кажется, это добрый знак, - одетая в походное платье, она уверенно держалась верхом, юную леди учили этому с детства. За ней ехали мальчишка с каштановыми волосами, восседая на груженом пони, и семья слуги, управлявшего повозкой. Мальчик, Гай, недавно стал моим оруженосцем, и со своей работой справлялся отлично.

Чем ближе мы подъезжали к замку, тем чаще встречали нас уставшие, измотанные крестьянские глаза, смотревшие с обеспокоенностью и злостью. Всё больше и больше людей вбирал в себя Камелот, всё больше народу стекалось к его открытым для каждого честного британца, будь то славный рыцарь или бездомный попрошайка, воротам. И, быть может, эти суровые люди, жившие здесь, работавшие на призамковых полях, понимали, что каждый новый пришлый приближает тот день, когда стены не выдержат, и, не смотря на все идеалы, самым низким социальным слоям, то есть им самим, придётся переселяться за оборонительные рубежи, и поэтому смотрели на нас со злобой, или же, может быть, недружелюбие было вызвано обычным недоверием к чужакам.

Но вот и мы прошли чрез знаменитые врата, и я отправил Гая сообщить в цитадель о прибытии сэра Фабия.

***

- Мой король, я слышал, что сэр Фабий был недавно убит в сражении с саксами! Верно, пред тобой предстанет его сын.

- Мой лорд, я знал сэра Фабия, и никогда не слышал, чтобы у него был сын! Мне известно лишь о дочери, но если всё случилось так, то нам определённо нужно оказать покровительство бедной сироте!

Весь двор собрался в тронном зале: с балкона наблюдали прекрасные дамы, у трона и меж колоннами стояли отважные рыцари, и лишь паутина в углах и у гобеленов, а так же копоть факелов вносили разлад в общую картину. Пред собравшейся публикой вышел Гай, не по годам серьёзный, и с важностью герольда объявил о моём и леди Корнелии прибытии. Мы вошли в зал, и я впервые увидел короля Артура. На нём стремительно закреплялась седина. Быть может, он даже красил свои от рождения тёмные волосы, но серебряные пряди всё равно пробивались и были заметны. Он был гладко брит, как и подобает римлянину. Он имел серые глаза, наверняка очень красивые в юности, но на тот момент потускневшие и усталые. Он держался прямо и властно, но заметно было, как хочет он опустить голову под тяжестью короны. Быть может, король выглядел бы ещё старше, если бы не стоявший у трона человек в плаще, с длинной серебряной бородой и посохом. До того момента я слышал, что это валлийский друид, Мэрлин, первый помощник и главный советник Артура, один из мудрейших людей Британии.

Мы прошли к трону и приклонили пред повелителем цитадели колени. В толпе начались перешептывания, дамы заинтересовано смотрели на меня, Мэрлин почёсывал бороду, а Артур, словно римская статуя, неподвижно сидел и ждал моего первого шага.

- Ваше величество, позвольте представиться моим настоящим именем. Я Меллтит, сирота, взятый на попечение, выращенный и обученный благородным сэром Фабием из королевства Регед. Мой покровитель недавно умер в бою и завещал мне, как наследнику, сберечь самое ценное его сокровище, единственную дочь Корнелию, что сейчас вместе со мной приклонила колени пред вашим троном. Пред смертью он сказал мне ехать в Камелот, поклясться вам в верности и стать вашим вассалом. Примите же мой меч и мою службу, а взамен я прошу лишь защиту и опеку для моей спутницы.

С этими словами я вынул меч отца из ножен и положил его плашмя на ладони, протянутые к королю. На усталом лице правителя показалась улыбка, а в глазах неожиданно запылал огонёк. Покой статуи был нарушен, он быстро встал и широкими шагами подошёл ко мне. Взяв в руки мой меч, он произнёс:

- Если даже юноша с кухни, светлая ему память, смог показать чудеса доблести и рыцарского мастерства, чем заслужил место за круглым столом, то представьте, достопочтенные мужи Камелота, как нас может удивить воспитанник прославленного воина! Мальчик мой, я вижу, ты молод, но так же ты полон сил и решимости. Может, именно этого не хватает нашему королевству в последние годы,- он опустил меч плашмя мне на плечи,- так встаньте же, сэр Меллтит Фабий, встаньте и служите мне и моему народу с честью! Вы и ваша спутница отныне – почётные гости нашего замка. Вам выделят покои, и после мы ждём вас на обед.

***

Мы прожили в Камелоте около месяца. За это время мы с Корнелией ещё больше сблизились. Для человека, на которого разом свалилось столько бед и несчастий, она держалась очень стойко: при любом обращении она улыбалась, в глазах её, хоть и немного поблекший, всё ещё горел огонь, проступавший так же на щёчках в виде румянца. Темы для разговора она по большей мере выбирала шутливые, а слова находила столь добрые, что даже железное сердце Бедивера таяло после её речей. Девочка в моём сознании всё больше становилась похожа на женщину, в которую я не мог не влюбиться. Может, и в её глазах я больше напоминал мужчину, всё чаще при моём появлении она начинала краснеть и смущаться.

Горе всё же не могло не оставить отпечатка на ней: она не выходила за пределы своей комнаты, украшенной гобеленами и обставленной резной дубовой мебелью. Контакты с внешним миром она поддерживала через слуг, что приехали с нами, через меня и других рыцарей, что обычно группами приходили засвидетельствовать своё почтение благородной даме, справиться о её здоровье и беседовать на разные темы.

Я же, наоборот, очень часто ходил по коридорам и залам замка, забирался на стены и башни и изучал тёмные углы, коих было не мало, а потом на вечер приходил к леди и приводил ей подробные отчёты о моих странствиях. Никто не мог точно сказать, откуда появился Камелот. Кто-то говорил, что это старые римские укрепления, кто-то – что это древняя обитель кельтов, а кое-кто утверждал, что ничего никогда здесь и не было, но после появления Артура здесь буквально из-под земли появился великий замок. Мэрлин при расспросах о твердыне лишь улыбался и почёсывал длинную бороду, а Артур и его первые рыцари, такие, как Бедивер, отмалчивались или переводили разговор в другое русло. И как же странно замок выглядел для меня, подмечавшего такие детали: мебель была ну точно довольно свежей, на многих предметах не было ни царапины, но почти все они были покрыты пылью и в некоторых местах паутиной и растительностью; многие камни выглядели так, точно были добыты из карьера вчера, но на них рос будто бы вековой мох. Во всём замке атмосфера живости шла рука об руку с неким запустением и старостью, и были во всём, присутствовавшем в замке, и радость, и слава, и печаль.

Однажды, идя по коридорам, я наткнулся на интересную, маленькую, скрытую от взглядов террасу. Красные и синие розы росли вперемешку, сливаясь в единую картину, которую венчали сосна и памятник. Скульптура изображала мужчину и женщину невиданной красоты. Они стояли спинами друг к другу, но при этом держались за руки.

- Они лежат здесь,- прервал моё любование голос короля,- двое влюблённых, из-за которых я чуть не уничтожил своё королевство,- Артур замер и несколько минут смотрел на монумент,- его звали Ланселот, и он был моим лучшим рыцарем. Её звали Гвеневра, и она была моей женой. А я был королём… Я не любил её, пытался полюбить, но не смог. Она, её власть и положение в обществе были нужны короне, и корона нужна была ей, так что, будучи юношей, я оставил чувства и женился ради блага большинства. Быть может, тогда это и было благом, однако после это чуть нас всех не погубило. Они, как я уже сказал, влюбились в друг-друга. Когда я узнал, то был в ярости, зол на них обоих, но скорее не за то, что они были любовниками, а за то, что два самых верных на тот момент друга предали меня, ничего мне не говорили и скрывали всё до последнего. Общество пожелало сожжения Гвеневры, и я, ослеплённый злостью и отягощенный короной, согласился, но Ланселот спас её из огня, и мы вместе с братом по оружию ввергли страну в пучину гражданской войны. И как это печально, когда два друга, стеснённые правилами и обстоятельствами, что направляют их на бой, действительно вынимают мечи и начинают сражение… Ланселот проигрывал, и, чтобы не оказаться перед моим судом, они вонзили мечи друг в друга. И вот, они здесь, лежат в этом саду, и каждый день я прихожу сюда, прошу у них прощения и говорю, что сам я их простил.

Мы с рыцарями два раза выступали в небольшие походы: в первый раз мы разбили ватагу саксов, во второй – сразили молодого дракона, нападавшего на северные земли. Оба раза, вернувшись, я со скоростью молнии поднимался в покои леди Корнелии, во второй даже с трофеем, клыком чудища, и в красках расписывал картины сражений. И оба раза она слушала, не выдавая никаких эмоций, а под конец спрашивала, не ранен ли я. После моего отрицательного ответа слеза стекала с её очаровательных глаз, и она просила меня удалиться, аргументируя это тем, что ей надо готовиться ко сну. Как бы то ни было, через некоторое время её слуга принёс от своей госпожи свёрток, в котором я обнаружил рог для вина, искусно украшенный золотом. На нём была выгравирована надпись «Во мне текла кровь дракона». Мой подарок, добытый мечём, она ювелирными инструментами превратила в сокровище и преподнесла мне.

Из всех обитателей и гостей Камелота наибольшей дружбы я снискал у юного рыцаря моих лет, Мордрэда. Как и я, он рос сиротой, но сам он о своём прошлом и происхождении не говорил ничего, а другие сплетничали, что он – бастард самого Артура. Он не был самым искусным воином, и не стремился им стать, однако же, он был весёлым, любил шутить, иногда даже разыгрывать кого-нибудь. Мы быстро поладили. И в один прекрасный день мы поехали развеяться и поохотиться на оленей. Напав на след одного, мы начали игру: мы шли по следам и в один момент начали его загонять, как вдруг пред нами предстала неприятная картина. Нашу добычу перехватил волк-одиночка, жадно вгрызаясь в шею благородного животного. Видимо, оленя он посчитал недостаточным для обеда, и, порычав, кинулся на пеших охотников. Я хотел подстрелить зверя, но стрела пролетела над серым ухом. Ещё мгновение, и он бы меня настиг, но Мордрэд бросил в хищника своё копьё, тем самым покончив с опасным зверем.

Приехав с охоты, я велел Гаю набирать ванну.

- Скажи мне, мой верный оруженосец, как, по-твоему, загадочно ли девичье сердце?

- Ну, вы, мой лорд, нашли к кому обратиться! Маловат я ещё для таких раздумий, не кажется ли вам? Но, думается мне, вы беспокоитесь ни о чьём другом сердце, кроме как о леди Корнелии. Здесь и думать нечего – она не хочет вас потерять, ведь вы единственный близкий человек, что остался у неё, а вы раз от раза готовы рисковать своей головой, стараясь её развеселить. Вот вам мой совет: оставьте эти попытки мечём добыть её сердце и пригласите её на пир в честь сбора урожая, что будет скоро. Это возымеет гораздо больший эффект, будет ей на пользу, а вы, пожалуй, единственный, кто сможет выбить её из комнаты.

- Что же, решено! Приготовь для меня особо красивый костюм, а я же попробую пригласить леди на пир.

***

Леди Корнелия сдалась не сразу, но и сопротивлялась недолго. Вскоре служанка начала курсировать от её комнаты до рынка и обратно с повышенной частотой. К барышне поступали различные ткани и прочие вещи, которые можно было задействовать в создании костюма. Двери её комнаты почти всегда были открыты, но леди так и не смела ступить за порог.

Однажды вечером я вёл беседу с Мэрлином, и не заметил, как солнце зашло, а луна возвысилась. Звёзды уже блистали в полную силу, когда я возвращался к себе, однако же, я не спешил и решил пройтись по загадочным коридорам. И как сильно было моё удивление, когда, проходя мимо одного из балконов, я увидел тень от женской фигуры. Тёмные очертания под светом луны превратились в образ леди Корнелии. Она стояла, положив руки на борт и грустно смотря на небесное светило.

Я откашлялся, чтобы не испугать девушку, и подошёл ближе. Она обернулась и, не сказав ни слова, обняла меня. Голову она положила на мою грудь, и из её глаз потекли слёзы. Так простояли мы, быть может, час, а после Корнелия, опять повернувшись к луне, попросила прощения и сказала, что очень ждёт предстоящего пира. Поклонившись, она побежала к себе, и тогда я заметил, что на её ногах не было обуви.

Наступил день праздника. За несколько часов до захода солнца тронный зал, обставленный дубовыми столами, наполнился музыкой, ароматами мёда и яств, а так же весёлыми разговорами и смехом, а со следующего утра на поле, что видно в окна зала, должен был начаться турнир. Мы оживлённо болтали с Мордрэдом о том, что с нами происходило за этот короткий срок, и о том, какие подвиги нас ждут впереди. Но вот в дверях показалась Корнелия, и от изумления я не смог удержать рог с мёдом в руке – настолько прекрасной она была в тот вечер. Красно-синее платье, обшитое золотом, невероятная причёска, блеск глаз и украшений приковали мой взгляд на долгие мгновения. Как жаль, что не только мои глаза застыли на ней, ведь мой друг так же смотрел на эту будоражащую разум картину.

И когда я подал руку прекрасной даме, взгляд Мордреда, полный любовью, переменился, обратился ко мне и наполнился злобой. Моё внимание было приковано к Корнелии, и я не могу сказать, что делал мой друг в ходе пира, но, как мне позже рассказал Бедивер, он долго разговаривал с королём и, видимо, о чём-то спорил. В какой-то момент он подошёл к нам и, грубо прервав беседу, пригласил леди на танец. В тот момент я не узнал Мордреда. В глазах его пылал безумный огонь, лицо его побледнело, и был он похож на сумасшедшего. Корнелия согласилась на один танец, и это было душераздирающее зрелище: Мордред двигался грубо и быстро, он был похож на лесной пожар, а Корнелия – на лань, попавшую в ловушку огня. Хоть это было тяжело для неё, она стойко выдержала обещанный танец и вернулась ко мне, однако Мордред вскоре вновь пришёл просить, скорее даже требовать потанцевать с ним ещё раз. Я встал, оградив леди от него, и наши взгляды встретились. Огонь, полыхавший в его очах, соприкоснулся со льдом моих, и ливень стрел, что он метал, разбивался о построенную мной стену щитов.

- Мой друг, вы не говорили, что вы женаты, причём на такой очаровательной леди.

- О, нет, я ей не муж…

- Но тогда какое же вы имеете право препятствовать мне в беседе.

- Не право я имею, а долг! Долг любого рыцаря – защитить даму в беде, тем более, когда она рыцарю дорога.

- Ах, дорог`а? И от какой же беды вы собрались её защитить? От меня? Я в вашем представлении являюсь для этой госпожи бедой? Нет, сэр, так дело не пойдёт! Сразимся на завтрашнем турнире, и пусть смерть нас рассудит!- с этими словами Мордред бросил свою чёрную перчатку мне под ноги. Корнелия, стоявшая сзади, схватила меня за руку, однако же, я не взглянул на неё, продолжая смотреть на бывшего моего друга. Мысли роились в моей голове, чувства бушевали как шторм, разогревая кровь. Я поднял перчатку свободной рукой, а Мордред дьявольски улыбнулся и пошёл в свои покои, расталкивая толпу собравшихся посмотреть на произошедшую ссору гостей королевского двора.

- Меллтит, я вам признательна за оказанную защиту, однако я категорически против поединка. Сэр рыцарь, прошу вас, не приходите, не участвуйте в завтрашних боях! Не сомневаюсь, вам хватит силы и отваги победить оппонента, однако ежели он принесёт боевое оружие вместо турнирного, если он окажется хитрее или быстрее вас, если он ранит или даже убьёт, ведь слова о смерти, пророненные им в бешенстве, могут быть не пустым звоном.

- Корнелия, я счастлив слышать о вашем беспокойстве, но вызов уже был принят, и ничего с этим сделать нельзя. Увы, как бы я ни хотел оставить распрю с добрым другом, задета честь дамы, что я защищаю, и, отказавшись от турнира, я буду не достоин ни вашей милости, ни вашего вздоха.

- Вы меня очень сильно разочаруете, если выйдете на ристалище. Быть может, вы и получите право на мою милость, но предоставлю ли я её – это большой вопрос.

- Быть по сему. Жребий брошен, и отступать я, как и Мордред, не намерен.

Этой ночью выпал первый снег.

***

На поле за стенами замка поставили шатры, в одних из которых находились столы, ломившиеся от яств, в других же славные рыцари и их оруженосцы готовились к состязаниям. В центре стояла арена для конного боя, окруженная скамьями и знамёнами бойцов, что покажут сегодня свою удаль.

Труба возвестила о первой схватке, и герольд объявил бой между сэром Бедивером и странствующим рыцарем родом из восточного Корнуолла. Бедивер показался со стороны правой руки короля, покачиваясь от шага чёрного в яблоках коня, облачённого в кольчугу, как и сам всадник. На массивном щите, закрывающем его отсутствующую руку, было нарисовано красное развивающееся знамя. На противоположную сторону поля выехал молодой валлийский дворянин, облаченный в пластинчатую римскую лорику. На его желтом щите красовался черный сокол.

Одна из придворных дам вышла на королевский помост, взмахнула платком и бросила его вперёд. Как только платок коснулся похолодевшей земли, всадники пришпорили коней и во весь опор поскакали друг к другу. Первые две сшибки ничем не окончились, но в третий раз Бедивер, этот прославленный в боях и на пирах рыцарь Камелота, ведомый тяжестью своего щита, не смог удержаться в седле, от чего повалился наземь. Корнуолец подскакал к поверженному противнику и, сойдя с коричневого коня, помог Бедиверу снять щит и подняться, после чего оба рыцаря дружески пожали руки и обещались выпить вишнёвое вино, подаренное корнуольцу его дедом, владельцем процветающей в столь суровые времена латифундии.

После было множество славных побед и удручающих поражений. Рыцари на полном скаку сходились, ломая копья и сшибая друг друга с коней. Немало мужей показали на поле свою храбрость, получая славу, почёт и трофеи проигравших.

Солнце уже клонилось к закату. Время состязаний подошло к концу, и на поле выехал рыцарь, одержавший наибольшее количество побед. Его доспех, украшенный золотыми узорами, волшебно переливался, отражая свет уходящей звезды. На копьё его нанизан был венок, который всадник намеревался преподнести прекраснейшей, по его мнению, даме этого турнира, и когда он наклонил древко к прекрасной леди Изабель, по ристалищу разнесся звук боевого рога. Немногие узнали сигнал, но те, кто был знаком с Мордредом и ходил с ним в походы, поняли, что сейчас должно произойти. Я же, уже давно готовый ко всему, со щитом в руке спрыгнул с помоста и обнажил меч моего названого отца.

С восточной стороны на поле ворвался чёрный конь. Им правил всадник в рогатом шлеме. Доспех его был чёрный, как смоль, с угольным отливом, и свет им отраженный был будто бы запятнан тьмой. Рыцарь подскакал ко мне, спрыгнул с коня и достал из ножен меч. Многие вскочили со своих мест, и даже король, а Корнелия, до того настолько женственная и красивая, сама спрыгнула ко мне и попыталась встать меж нами, но я остановил её. Взглядом я смерил её, и, кажется, она меня поняла. Поняла, что этот спор должен быть разрешён здесь и сейчас. Она закрыла глаза, то ли ослеплённая моей посеребренной лорикой, то ли пряча слёзы, отвернулась и пошла обратно к помосту.

- Я против того, чтобы рыцари Камелота лили кровь друг друга и отнимали друг у друга жизнь,- громогласно объявил артур,- однако, если же никаких способов примирения вы не видите, я даю своё согласие на бой. Но клянитесь, что, если я сочту нужным, по моему сигналу вы прекратите.

Мы приклонили колени пред королём, после чего разошлись. И как только король опустил Экскалибур, мы ринулись друг к другу.

Монах, видевший наш поединок, после писавший о пережитых им событиях в летописи, сравнил наш бой со схваткой двух благородных оленей, что сцепляются своими ветвистыми рогами и всячески иными способами пытаются нанести противнику ущерб. Мечи наши то и дело сверкали в закатных лучах, сшибаясь со щитами и доспехами, щиты бились о шлемы, а шлемы бились друг о друга. Мы нанесли множество незначительных ран на наши тела, но один удар всё же преодолел защиту яростного Мордреда, и кровь потекла по его правому боку. Он обессилел, издал нечеловеческий рёв и упал на землю. Всё же грудь его вздымалась от тяжелых вздохов, и для окончательной победы мне надо было лишь добить его, и сам я, разгоряченный битвой, так бы и сделал, но Артур вовремя остановил поединок. Корнелия кинулась ко мне. Я, уставший и израненный, рухнул на колени, но, преодолевая боль, при помощи дамы смог подняться и добраться до Мордреда. Мы с подошедшим рыцарем из Корнуолла подняли моего друга и отнесли к шатру одного из целителей. После этого мои раны и раны Мордреда были обработаны, но поверженный мной рыцарь не спешил приходить в чувство. Его отнесли в Камелот, и лечением занялся Мерлин. За моим же здоровьем пристально следила Корнелия, ни на шаг не отходя от моей постели.

Снег продолжал идти. Усиливались ветры.

***

Через два дня я проснулся совершенно здоровым. В лучах рассветного солнца я увидел девичьи очертания. Прекрасная дама, опустившись на колени, сложив ладони, склонилась над моим ложем. Слёзы стекали с полуоткрытых сонных глаз, но, несмотря на усталый вид, Корнелия в тот час для меня была самым совершенным существом на этом свете. Подняв с кровати спину, я схватил её руки и осыпал их поцелуями. Она вышла из молебного транса, и щёки её налились краской.

- Миледи, я не могу так больше. Я не могу скрывать, что влюблён…

- Пожалуйста, молчите, милый друг! Прилягте, вы ещё слабы. Я подозревала, нет, я знала, что вы меня любите, и после всех событий, всех пережитых нами потрясений вы, мой сводный брат, мне стали так близки, как не смог бы стать никто из родни. Я дорожу вами, ведь вы единственный мой… мой… Да, сэр рыцарь, я так же вас люблю…

Так сделайте же меня своим мужем. Корнелия, выходите за меня! Простите, что не могу приклонить колено и сделать всё, как подобает.

- Не надо, Меллтит, вы итак сделали всё, что полагается, и даже более,- с этими словами она сложила свою голову на мой живот и уснула. Её руки всё ещё были в моём плену. Любуясь этим спящим ангелом, я осторожно начал гладить её волосы. Так прошло всё утро.

До обеда мы разошлись по комнатам, дабы привести себя в порядок. Ко столу мы спустились вдвоём, она держалась за мою руку, а я вёл её по лестницам и залам волшебного старого замка. Как только мы вошли, рыцарство бурно поприветствовало нас громкими возглосами и поднятыми кубками. Все живо обсуждали бой с Мордредом и заботу, проявленную леди Корнелией, а мы, красные, как яблоки, сидели, смущаясь, и думали, когда же нам совершить следующий шаг. В итоге после одного из тостов я остался стоять. Корнелия всё поняла и встала рядом, и вместе мы, заглушив общий шум, объявили о своём намерении сочетаться браком. По залу раскатом грома разлились громкие аплодисменты. И сам король подошёл к нам и благословил будущий союз.

И вечером в кругу рыцарей мы праздновали предстоящую свадьбу. Я счастлив был находиться среди друзей, отвечать им на поздравления, слушать советы и смеяться над шутками. Но был в замке человек, который мне когда-то стал самым близким другом. Всё это время я надеялся, я верил, что неожиданный всплеск гнева Мордреда был выбит моим оружием, и я хотел примирения, хотел отбросить всё недостойное, что между нами произошло, и вновь дружить, но среди рыцарей я его не нашёл. Когда все разошлись, я решил зайти в его комнату.

Он был бледен, словно мел. Глаза его закрывали фиолетовые веки, а грудь вздымалась редко и слабо. Он спал, и над его кроватью стоял Артур, смотря в закрытые очи рыцаря.

- У меня была сестра, - сказал, увидев меня, король,- её звали Моргана. Кто-то зовёт её феей, и она действительно умела колдовать. Она изменила облик и, притворившись знатной леди из другой страны, очаровала меня. От этой порочной связи и родился мой сын. И он лежит сейчас передо мной практически бездыханным. Хоть появился он богопротивным образом, он был хорошим мальчиком, добрым юношей и славным рыцарем. Но так же он был вспыльчив и часто хотел владеть тем, чем владели другие. Я долго думал о том, что рано или поздно он захочет отнять у меня королевство, но так случилось, что раньше он захотел отнять твою любовь…

Уже через три дня мы с Корнелией стояли у алтаря и давали друг другу клятвы верности и люби. Ни до, ни после в жизни моей не было более счастливого момента, и казалось, что всё плохое, и даже тьма нашей эпохи, пришедшая вместе с уходом легионов с Альбиона, тает, растворяется в потоках света и любви. Не надо думать ни о саксах, ни о погибшем отце, ни о чём другом – лишь Корнелия, и только она была в моей голове.

И после самого лучшего дня и самой сладкой ночи случилось неожиданное: Мордред сбежал. Никто не видел, чтобы он открыл глаз, но утром не было ни рыцаря, ни его коня.

За окном бушевала вьюга.

***

После неожиданного побега Мордреда Камелот стали покидать и другие рыцари. А через некоторое время мы узнали, что Мордред собирает армию, что под его знамёна встают и подданные Камелота, желающие получить больше власти, и странствующие рыцари, и даже саксы, вечные враги королевства. И с каждым днём он становился сильнее, армия его росла, и удар мог быть нанесён в любой момент. Хоть Артуру и советовали ждать весны, так как зимой Мордред вряд ли пойдёт штурмовать замок, король понимал, что так он рискует в один момент оказаться перед полчищем врагов и не иметь ни единого шанса на победу. Ясность в его раздумья внесло солнце, в один день окрасившее побелевший от обильного слоя снега мир. Метели пока прекратились, и это был шанс, упускать который король не намеревался.

Наше войско собралось очень быстро. Сердце моё болело и было готово распасться на куски или сжаться до размера горошины, ведь впервые в жизни я не хотел рисковать собой, так как дома меня ждала любимая девушка, а по ту сторону боевого поля находился друг, и вряд ли в этот раз спор можно было решить без смерти одного из нас. Но песнь боевого рога уже катиться по горам и долинам, и драконы на знамёнах смотрят друг другу в глаза.

Наше войско встало на холме, на котором был возведён один из древних и загадочных кромлехов. Мы были готовы к яростной схватке, но и враг так же рвался в бой. Их было больше, и они окружили холм, медленно подбираясь к нашим позициям. И в этот момент вернулась метель. Солнце заволокло серыми тучами, а в воздухе порывистый ветер поднимал и бросал тысячи снежинок. Битва превратилась в хаотичные стычки между рыцарями, и не было понятно ни то, какова общая ситуация, ни то, побеждаем мы или проигрываем. Я сражался уже с третьим саксом, когда увидел сэра Бедивера, который, по странной воле судьбы бился со странствующим юношей из Корнуолла, победившим Бедивера на турнире, но потом ставшим тому другом. Здесь старый Артуровский соратник показал, как он может сражаться, и был ли этот бой в полную силу (вряд ли), но мастерство однорукого Бедивера вызывало искреннее восхищение. Он игрался с юным воином, как с куклой легко и элегантно парируя удары противника и яростно нанося свои. Через несколько минут эта дуэль была окончена, и молодой человек уснул вечным сном на чужой земле у загадочных магических камней.

Мы вместе с Бедивером пошли искать Артура. Сталь тем временем звенела всё реже, и возгласы не так часто облетали холм. Среди слепящего глаза снега блеснуло золото на доспехе Артура, и мы направились в его сторону. С каждым шагом образы становились всё чётче, и наконец мы увидели двух рыцарей: один был в чёрном и бездыханно лежал на залитом кровью багряном снегу. Рука его была поднята и держала меч, по которому текла красная струя. Мечом был пронзён другой рыцарь, позолоченный, склонившийся над лежачим. Артур ещё дышал. С глаз его текли слёзы, капающие на тело убитого ин сына.

Мы с Бедивером оттащили Артура к одному из камней и сняли доспех, чтобы облегчить дыхание. Уже ничего нельзя было сделать – клинок Мордреда ударил так, что король мог только медленно и мучительно умирать. Но тут раздался гром, и пурга вмиг рассеялась. Снова заблестело солнце, но на сей раз свет его был холодным и освещал жуткую картину: холм, усеянный мертвецами. Кроме нас и тех, кто сбежал из боя и скрылся в лесах, в живых не осталось никого. Ну а за нами стоял, сотрясая воздух посохом, волшебник Мэрлин, не принимавший участия в сражении. Он быстро подошёл к Артуру и начал бормотать заклинания. Король же, смотря на Бедивера, произнёс:

- Эскалибур… верните его… владычице озера…

Сказав это, он потерял сознание.

- Выполняйте указ короля, а я позабочусь о нём самом,- воскликнул волшебник и продолжил колдовать.

Мы вдвоём нашли коней и поскакали в направлении, известном моему соратнику. Через несколько часов мы были у большого и прекрасного голубого озера, в центре которого за клубящимся туманом угадывался силуэт острова. Вода озера не схватилась льдом и, казалось, испускала тепло.

Когда мы подошли к берегу, за нашими спинами раздался мягкий женский голос.

- Чем обязана, благородные рыцари?- спросила нас голубоглазая красавица с белыми, как снег, волосами, одетая в лёгкое летнее платье.

- Миледи, мы рыцари короля Артура.

- Ах, Артур, любовь моя. Как же он поживает? Всё так же грустит по Гвиневре, которую он никогда не любил, и моему рыцарю, которого он из-за неё потерял?

- Миледи, он мёртв.

- Как… Артур уснул?- её прекрасное доброе лицо в момент исказилось, на нём отпечаталась грусть и тоска. Не сказав ни слова, она направила свой оледеневший взор вперёд и медленными шагами прошла мимо нас, вошла в озеро и скрылась под водой.

Бедивер посмотрел на меч короля, на блеск солнца, им отражаемый, и после минутного молчания размахнулся и бросил Эскалибур в озеро. Из зеркальной глади появилась женская рука, и, поймав клинок на лету, взмахнула им в воздухе и скрылась, оставив после себя лишь круги на воде.

И тут к нам подошёл Мэрлин. Удивительно, как он успел за нами, ведь мы мчались во весь опор. Он вёл коня, запряженного в телегу, в которой лежало бездыханное тело Артура.

- Он мёртв?- спросил я.

- Он спит,- ответил волшебник.

- А он проснётся?

- Возможно, но если и так, то это будет уже другое время, будут другие люди, и если он будет им нужен,- пока Мэрлин говорил, к берегу со стороны туманного острова приплыла пустая лодка, в которую волшебник погрузил короля,- Друзья мои, плывёмте со мной. На той стороне, в Авалоне, нас ждут. Бедивер, твои друзья уже собрались.

Однорукий рыцарь так же сел в лодку, но я остался на месте.

- Извините, но меня больше ждут не на том берегу, а в Камелоте. В замке без меня томится моя жена.

- Что же, быть может, ты и прав, юный Меллтит. Тогда я могу на прощанье пожелать тебе удачи и счастливой жизни.

Лодка отплыла от берега и скрылась в разрастающемся тумане. Через некоторое время он поглотил всю поверхность озера и растворился, но ни острова, ни лодки на зеркальной глади не было. От воды перестало исходить тепло, и лёд, быть может, в скором времени окутал бы всю поверхность этого когда-то волшебного места.

***

Я сел на коня, хотел пришпорить, но тут же остановился. Вдалеке я увидел знакомую повозку, знакомого маленького всадника и знакомую прекрасную женскую фигуру наездницы. К моему удивлению, Корнелия со слугами направлялись в мою сторону. Встретившись лицом к лицу, мы вскочили с коней и слились в объятьях.

Моя жена рассказала, что люди покидают Камелот, и что если бы она не уехала, то наверняка осталась бы в замке одна. Мэрлин сказал ей, чтобы она держала путь к этому озеру, и что здесь она обязательно меня найдёт. И так и произошло. Мы воссоединились, и вместе нам не страшны были любые капризы, что можно ожидать от судьбы.

Мы проехали мимо Камелота. Замок казался уже веками пустующим и безжизненным. Покрытый снегом, он стоял одинокий, всеми покинутый, и многими уже, быть может, забытый. С этой зимой на Альбион пришла другая эпоха. Хорошо ли это было или плохо судить я не возьмусь, но точно могу сказать, что для меня это было печально.

Сам я помню те времена так, будто это было вчера. Мы уехали в Уэльс и стали жить при дворе короля Гвинеда. И вот, через столько лет я решил написать о том, каков был легендарный Камелот в последние его дни, и как в замок пришла последняя зима.

Леди гунн

Мы пробирались сквозь голый грязный весенний лес. Копыта троих наших коней втаптывали мокрый снег, мешая его с землёй и глиной. Солнце, пробиваясь через безлистые ветки, нагревало просторный толстый халат, которым защищались от холода я и маленькая русая девочка, которую я усадил перед собой. Ей было 4 года. Родилась она в дождливый апрельский день, во время грозы, в степях Тавриды, в семье моего вождя. С того момента я был обязан ей служить, и служил ей долго и верно, и о ней пойдёт моё повествование.

Мы проходили дикий баварский предальпийский лес. Когда-то римляне пытались построить здесь дорогу, но их старания поросли травой и мхом, заметены были грязью и снегом. Германцы, что жили здесь, пользовались другими путями, а эту дорогу облюбовали волки, и названа она была волчьей тропой, но именно по ней мой вождь приказал нам двигаться. Чувствовалось, что здесь скрываются боги и духи, забытые уже давно, покровительствовавшие старым племенам, или совсем недавно, вытесненные христианством. Мы шли всю ночь, и юная госпожа, уставши от перехода, спала, покачиваясь в такт движениям коня.

Лес поредел, и мы выехали на опушку, с которой открывался вид на высокую серую скалу. У её подножия, как я потом узнал, ранее жило тевтонское племя, затем римляне построили деревянный форт, а когда легионеры ушли, предводитель пришедших им на смену очередных германцев облюбовал это сооружение, значительно укрепив его камнем, новыми башнями, стенами и рвом. Над воротами замка реяли два знака – зелёное знамя с белым мечём, принадлежавшее роду Леманн, хозяевам этих и многих других земель Баварии, могущественным вассалам одного из королей германцев, что поклялся в верности нашему царю, Этцелю; и бунчук моего вождя. Это говорило о том, что в замке уже собрались представители обеих сторон. У въезда в замок стояла пара стражей, а в долине паслись ордынские кони, за которыми смотрел мой знакомый, Октар. Я поприветствовал его, и он сообщил, что все уже в сборе, и пир идёт полным ходом. Въехав в ворота, мы прошли по оживлённому двору. Туда-сюда бегали слуги, носившие припасы с кухни в главный зал и обслуживавшие празднество. В некоторых углах кругами стояли гуннские воины, часто вместе с местными, живо обсуждая что-то и смеясь, и ни разница в языках, ни различия в вере не были преградой на пути этому дружескому общению, ведь что одна сторона, что другая представляли собой дикую смесь разных народов, влившихся в одну орду. Было, тем не менее, меж нами одно различие – мы, народы, пришедшие с Этцелем, были дикими, как пройденный нами лес, а германцы стояли пред нами цивилизованным замком, оставленным им Римом.

Я слез с коня и снял с него юную сонную госпожу, взяв на руки. Слуги, тут же подбежавшие к нам, увели скакунов на конюшню, и один из рыцарей предложил сопроводить нас в зал. Я, однако же, отказался, заверив воина, что смогу найти нужный мне путь. Через пять минут я увидел мать госпожи, любимую жену вождя Казимира, Мстиславу. Она торопливо приняла девочку на свои руки и со слезами на глазах приказала идти к обеду.

В просторном зале для пиров и приёмов друг напротив друга стояли два забитых яствами длинных стола, за одним из которых сидели германцы, а за другим – гунны. В центре же стоял ещё один, маленький, и занимали его два человека – наш вождь и глава рода Леманн. Все ели, пили и веселились, рассказывая истории и шутки, исполняя песни и иногда, ради смеха, кидаясь друг в друга курятиной, а предводители оживлённо беседовали, деля запечённую с яблоками утку и ударяясь кубками с вином. Но в какой-то момент оба центральных лица встали, отошли от столов, и за ними поднялись их подчиненные и подопечные, и выстроились рядом со своим сюзереном, образовав две кучи, смотрящие друг на друга.

Одна из боковых дверей с гуннской стороны открылась, и в неё вошла Мстислава, ведшая за руку юную госпожу, наряженную в прекрасное маленькое платье. Вся германская сторона издала звук умиления, когда четырёхлетняя девочка, медленно переставляя свои ножки и с лёгки испугом и смущением смотря на незнакомых людей, подошла к отцу и взяла его руку. Из толпы германцев так же вышел ребёнок, на год старше девочки – юный черноволосый мальчик с яркими голубыми глазами, одетый в зелёную тунику, опоясанный белым поясом. Он подошёл к Адальберту, так звали главу его рода, и встал напротив госпожи.

- Адельстейн, познакомься со своей будущей женой! – громко произнёс Адальберт,- За сим я объявляю о помолвке! Пусть наши рода соединятся, и вместе кочевники и жители замков смогут стать богаче и сильнее всех наших недоброжелателей! Да будет так, и дружба меж нами пусть не разрушится вовек!

Две кучи пошли друг на друга, переплелись и соединились в одну. Все бились кубками с вином и мёдом, беседовали и смеялись, а два ребёнка в оцепенении смотрели друг на друга с каменными лицами, явно мало что понимая. Но юная госпожа улыбнулась мальчишке, и тот улыбнулся ей в ответ, подошёл и приклонил колено.

Через три дня госпожу крестили. Церемонию провели в замковой часовне, и организовали всё так богато, как могли – пригласили епископа из ближайшего города, выставили украшенные золотом коробочки с реликвиями, которые удалось за три дня привезти в замок, вывесили хоругви и достали серебряную купель. Отныне её звали Эберхильда. Юный господин на церемонии не присутствовал, ему не разрешили, но вечером того же дня он принёс в дар своей невесте чудесный голубой цветок, за что та поцеловала его в щёку.

После этого все гости замка начали разъезжаться. Уехали и гунны, и германцы, оставив здесь лишь невесту, жениха и его мать, Гарибергу. Отец Адельстейна погиб несколько лет назад в героическом бою, и мальчик всю жизнь будет гордиться своим славным предком. Мне же приказали продолжать служить госпоже верой и правдой, по возможности стараясь ни на шаг от неё не отходить, а помощником за мной закрепили Октара.

Дети, хоть душою понимали друг друга, речью между собой изъясняться не могли, и евнух-грек Парменас, смуглый, остроносый, кучерявый брюнет, учивший Адельстейна наукам и философии, пытался также обучить и госпожу языкам. Я, в свою очередь, стал тренировать и Эберхильду, и мальчишку владению мечём, луком и верховой езде.

Шли годы, они всё больше понимали друг друга, узнавали друг о друге и проникали друг другу в души. Она росла, и становилась прекрасной девушкой: чудные шёлковые волосы, заплетаемые в большую косу, хищные ястребиные зелёные глаза, умевшие сделать самый дивный в мире взгляд, способный растопить сердце любого, тонкий стан, бледная кожа и алые щёки. Всё это могло заставить влюбиться в неё уже к десяти годам каждого, и поэтому в округе её прозвали «Леди Весна», и с раннего возраста многие пытались получить её любовь, расположение или хотя бы взгляд, посвящая ей стихи, победы на турнирах и ратные подвиги. Но как ранней весной земля ещё покрыта коркой льда и снега, так же холодом была покрыта и Эберхильда в отношениях с другими мужчинами, ибо сердце её уже давно было отдано другому. Конечно, был среди толпы её поклонников один юноша, к которому госпожа благоволила. Его звали Фарагар. Он был сыном одного из вассалов нашего сюзерена, маркграфа Одальмунта, и лучшим другом Эберхильды. На три года её младше, он втайне мечтал заполучить её поцелуй, и может даже в часы отчаяния или излишней гордости строил планы того, как выкрадет её из лап Леманнов, как вызовет Адельстейна на поединок и сразится за любовь прекрасной дамы, как наймёт саксов с севера, чтобы те разграбили наш замок и доставили ему предмет его вожделений. Но так же он понимал, что любовь её он никакими силами не завоюет и не купит и всю жизнь останется лишь другом детства, и что эту ситуацию он может только ухудшить.

Возлюбленный Эберхильды так же со временем становился только краше и сильней. Он хорошо учился владению мечём, и в шесть лет я усадил его на коня. Адельстейн был прирожденным всадником, и верхом он держался так, будто тренировался уже несколько недель. В тот момент он был окрылён своим успехом, и сей же миг помчал коня к своей невесте, чтобы похвастаться. Госпожа с восторгом смотрела на своего любимого, на свой идеал, что неумело пытался поставить скакуна на дыбы, а я, скрестив руки и улыбаясь, вспоминал, как эту милую девочку мы садили на коня в три года, и думал о том, какой бы удар по самомнению получил Адельстейн, увидев навыки Эберхильды. С годами, конечно, юноша в ратных делах обходил возлюбленную, ну а та познавала новые занятия, как, например, работа с пряжей, ткачество и вышивание, которым девочку обучала свекровь. Гариберге не сразу понравилась невестка, поначалу её претила мысль о том, что сын её женится на дикой гуннской девушке из степи, но мнение матери не волновало главу рода. Однако теперь, когда невестка, можно сказать, была ею выращена, тревога ушла, и неприязнь сменилась любовью к девушке, как к своей родной дочери, которой у Гариберги никогда не было.

Первый свой наряд госпожа смастерила в подарок жениху. Выглядел он грубым и смешным, а так же чересчур вычурным, однако Адельстейн принял его с благодарностью и надел на предстоящий пир. Их пригласили в одно из соседних поместий, и в большом каменно-бетонном доме, в длинном зале, уставленном столами с яствами и мёдом, двенадцатилетний Леманн, одетый в несуразное платье, танцевал с Эберхильдой, крепко прижав её к себе. Тем временем за одним из столов сидел младший сын хозяина поместья, Себерн, их ровесник, сидел и громко надсмехался над костюмом господина, подшучивая и заостряя на этом внимание расположившихся рядом друзей. Адельстейн спокойно окончил танец, отпустил руку возлюбленной, с грозным лицом быстрым шагом подошёл к столу, встал на него и взял обидчика за ворот. Кое-кто из семьи Себерна встал, некоторые схватились за рукояти своих мечей, и я так же напрягся, приготовившись обнажить клинок, но отец задиры поднял руку в знак того, что желает, чтобы никто не беспокоился о происходящем, а его сын сам решал свои проблемы. Господин тем временем вытянул обидчика на пол, отправил ему несколько звучных оплеух и пинков и так же за ворот потащил его через пол зала. Остановившись около Эберхильды, он заставил Себерна встать на колени и молить у леди прощение за неуважение, проявленное к созданному этой прекрасной дамой произведению. Побитый мальчишка заревел, пал ниц и проронил тысячи слов извинений, а девушка, лишь улыбнувшись, положила ладонь на голову задиры и простила его, тем самым вызвав ещё больший восторг и снискав ещё больше поклонников.

С одиннадцати лет Эберхильда в сопровождении стражей начала выезжать в деревни, в поля и на пашни. Она смотрела, как работают её подданные, вникала в их интересы, нужды и старания, изучала их труд и думала над тем, как помочь им и облегчить ношу. Её жених зачастую так же сопровождал её, но в странствии ему интересней было не погружение в крестьянскую жизнь, а нахождение рядом с возлюбленной, совместное занятие и дорожные беседы. Советуясь с Парменасом, юные господа предлагали крестьянам способы улучшить их жизни. Из-за их деятельности за несколько лет были организованы новые дороги, улучшены старые, поля начали использовать рациональнее, а в деревнях их и в замке были построены общие бани. Подати ограничили, давая хозяйствам развиваться, и крестьяне процветали и были благодарны юным господам, а юную «Леди Весну» вообще боготворили. В соседних землях же напротив подданных эксплуатировали нещадно, забирая весь урожай и распределяя так, как хотели бароны и графы, оставляя крестьянам лишь необходимый минимум для них, для скота и посева.

Зимой Адельстейн любил кататься на санях вместе с невестой. Со временем он всё больше требовал передавать правление конями ему, и, в итоге, выпросил у своей матери возможность прокатиться с Эберхильдой только вдвоём. Гариберга согласилась с этим, но втайне попросила меня приглядеть за детьми. Они выехали на рассвете, солнечным морозным зимним утром, и помчались по белому снегу в лес. Я же, как тень, верхом преследовал их, скользя во тьме между деревьями. Господин отвёз даму на чудесную поляну, на которой не было снега, и на зелёной траве там всегда росли прекрасные белые и синие цветы. Люди считали, что это место сбора фей и лесных духов. Старики и взрослые боялись ступить на эту землю, а дети втайне бегали сюда играть и проверять свою храбрость. А Адельстейн, не страшась ни проклятий, ни магии древнего места, нарвал в тот день цветов и преподнес их Эберхильде, за что получил поцелуй и объятья. Они задержались здесь примерно на час, после чего отправились обратно, но по дороге на их пути возникли две высокие фигуры. Мужчина и женщина средних лет, закутанные в промёрзшие шубы и шкуры, в руках они держали топор и вилы. Разбойники потребовали отдать всё ценное, что было у детей. Господин, услышав ультиматум, вынул меч и спрыгнул с саней, за что тут же получил обухом топора по голове и упал без сознания. Я тут же достал лук и приготовил стрелу – одно неверное движение, и грудь мужика пробил бы острый наконечник. Но в тот момент Эберхильда неожиданно встала с места, выпрямилась, грозно посмотрела на разбойников и громко их отчитала: «Да как вы смеете, смерды, поднимать руку на вашего господина!?»

- Наш господин – барон Хадвар. И из-за него мы вынуждены заниматься разбоем, ибо он обобрал нас до нитки. Он забрал всё, что мы вырастили, он выгнал нас из наших домов и заставил жить при его замке, выполнять все его прихоти, и кормил нас лишь тем, что было не жалко. Мы сбежали от него и теперь выживаем, как можем.

- И вы считаете, что это даёт вам право промышлять разбоем, отнимая имущество у проезжих путников!?- гневно продолжила госпожа,- Да, мы можем отдать вам наши украшения, наш меч и серебро, но что вы с ними сделаете? Проедите и пропьёте? Нет, смерды, этого от нас вы не получите! Но мы можем дать вам возможность жить честно, жить, не как смерды, а как люди. У вас есть топор, а мы дадим вам землю. Этот лес принадлежит нашему роду. Селитесь на его опушке, рубите деревья, отвоюйте у природы земли для пашни, мастерите доски и продавайте их в деревнях и замках. Мы познакомим вас с другими нашими подданными, и они помогут вам построить дом, убрать пни и обустроиться. Мы обеспечим вам условия для роста и процветания, а вы своим трудом докажите, что являетесь людьми!

Разбойники пали перед госпожой на колени и разрыдались. Они уложили в сани Адельстейна, и мужик повёл коней к замку. Гариберга побледнела и чуть не пала без памяти, когда увидела ещё не пришедшего в себя сына, которого нёс на руках крестьянин. Она сразу же окружила господина вниманием и заботой и всё допытывалась до меня, как так случилось, что сын её в таком состоянии, но я отнекивался, отвечая, что это несчастный случай.

Эберхильда выполнила данное новоиспечённым подданным обещание, выделив им участок для жизни, инструменты, припасы и снарядив им помощь. Как только Адельстейн поправился, невеста поведала ему о произошедшем, и он с радостью принял пересказанный исход, а через три дня после происшествия в замок прибыл конный отряд во главе с нашим соседом, Хадваром, и его сыном, Хаймфридом. Барон был в гневе. Он объявил, что ищет по всей округе двух сбежавших от него рабов, однако никто из нас ничего ему не сказал, не выдав тайну двух новых поселенцев на наших землях, и яростный феодал ускакал восвояси. С годами место, отведённое для жизни беглецов, обрастало новыми домами, в которых селились ушедшие из-под власти Хадвара и иных рыцарей крестьяне, а так же люди из других деревень, ведь первые пять лет с них не требовали никаких податей. В итоге хутор дровосека превратился в большое процветающее поселение, и я не удивлюсь, если со временем оно станет богатым городом, возникшим по воле случая и, конечно, моей юной госпожи.

Время шло, и, наконец, в одну из вёсен Адельстейну исполнилось шестнадцать лет. Настала пора свадебных приготовлений, и амбары замка, не смотря на пост, забивались всякими яствами, что возможно было достать и купить в это время года, а по грязным дорогам в разные стороны разъезжали гонцы, приглашавшие на предстоящее событие знатных особ, родственников и странствующих рыцарей. Служанки бегали по двору, готовя все возможные ткани, портные изготавливали из них флаги, скатерти и костюмы, плотники сооружали помосты, беседки, столы и шатры, приглашённые менестрели репетировали баллады и оды, написанные ими в честь жениха и невесты.

Одними из первых к нам приехали гунны, родственники госпожи. Эберхильда несколько лет, с прошлого визита в родные поля, не виделась с отцом и матерью, и те привезли ей печальнее известия, омрачившие приготовления к самому счастливому моменту в жизни дочери. На охоте погиб её старший брат, наследник главы клана, и теперь после смерти Казимира руководство должен будет принять племянник госпожи, Балтазар, что на четыре года её младше. Красивый и крепкий юнец с малых лет питал тёплые чувства к своей тёте, и, когда та находилась рядом с ним, из буйного и драчливого мальчишки превращался в послушного щенка, готового на всё, лишь бы получить её одобрение и похвалу. И, приехав на её свадьбу, будучи до того серым и угрюмым из-за потери отца, повеселел и снова налился жизнью, только увидев Эберхильду.

Когда все гости собрались, приготовления были давно завершены, и в замке начался пышный многодневный пир. Молодых развели по их комнатам и заперли по одному на два дня, чтобы те посвятили себя размышлениям о будущей супружеской жизни и молитвам, а параллельно в залах и во дворе звучала музыка, гремели кубки и кружки, рекой лился мёд и эль, на стол подавались дичь и рыба, рыцари в шутку устраивали потешные бои тупым оружием, а дамы сплетничали о будущей полноправной хозяйке этих мест.

Утром, на третий день заточения, в комнаты молодых пришли слуги, принесшие белые, украшенные серебром, одежды. Через потайные и малоиспользуемые ходы замка они по отдельности вывели молодых к часовне, где, к тому моменту, уже собрались все гости. К алтарю, у которого ожидал епископ, Гариберга подошла вместе с Адельстейном, оставив его, а затем вождь Казимир под руку подвёл свою дочь, лицо которой было спрятано за фатой цвета первого снега. Священник начал проповедь, и после того, как он закончил, после вопросов к молодым, после благословления их брака, после их взаимных супружеских клятв, обетов верности и обмена кольцами Адельстейн наконец поцеловал Эберхильду, их губы нежно соединились, и толпа, теснившаяся в часовне, разразилась одобрительными криками и аплодисментами.

С того момента мои господа стали взрослыми и начали решать взрослые проблемы, полностью переняв на себя управление отведёнными им землями. Их родственники возлагали на них большие надежды, и молодожёны по большей части их оправдывали, развивая хозяйство и укрепляя положение обоих кланов в этой марке.

Но не все аспекты нашей жизни были столь замечательны, и напряженные отношения с бароном Хадваром в один момент вылились в феодальную войну. Барон пришёл грабить наши земли, и Адельстейн, оценив ситуацию, решил атаковать передовой форт врага, в котором тот хранил припасы для походов, а так же часть добычи, что не успевал переправить в главный замок. Во время одного из набегов Хадвара укрепление осталось охранять пять человек, и Адельстейн решил собрать двадцать своих воинов и идти на молниеносный штурм. Мой помощник, Октар, как всегда последовал за господином, а я остался охранять госпожу. Через пять дней Октар, побитый и измотанный, вернулся к нам с донесением. Адельстейн успешно занял форт, но враг быстро вернулся с набега, и наши воины оказались взаперти и вынуждены были сами держать осаду. Недолго думая, Эберхильда велела собираться, облачилась в походную одежду, и в сопровождении меня и Октара выехала из замка. Сутки, не останавливаясь на сон, перекусывая в седле солониной, мы ходили между деревнями. В каждой из них госпожа собирала людей и произносила пламенные речи, прося крестьян взять то, что может послужить оружием, снарядить обоз и отправится к одному известному перекрёстку, чтобы спасти своего лорда. После дня и ночи в седле, с уставшей Эберхильдой, мы сами прискакали к условному месту, и обнаружили там больше пятидесяти ополченцев с телегами, гружеными припасами. Эти мужики были готовы отдать жизни, чтобы защитить себя, своих родных и близких, свою землю от разорения, и своего доброго лорда, что заботился об их лучшей жизни. И, воодушевлённая этим, Эберхильда получила новый заряд сил и повела людей в атаку.

Когда наш отряд подошёл к осажденному форту, на нашем пути встали бойцы под командованием сына барона, Хаймфрида. Он держал один из участков оцепления, и как только дозорные заметили наше приближение, его воины начали готовиться отражать удар с нашей стороны, но Хаймфрид, верхом на чёрном коне, проехался по вверенным ему позициям, оценил ситуацию и приказал отступать. Уходя, он отправил поцелуй в сторону госпожи, и скрылся из виду вместе со своими войсками, а мы прошли к форту. Осажденные ликовали, приветствуя нас, и сразу же набросились на еду из обоза, так как, как и предполагала Эберхильда, припасы в этом форте, предназначенном для снабжения, кончались, что и объясняло не такой большой гарнизон, оставленный бароном для защиты важного места.

Наши воины, подкрепив силы, пошли на вылазку, и при большом численном перевесе разбили армию, оставшуюся под командованием барона. Сам Хадвар сумел сбежать, но судьба сыграла с ним злую шутку. На следующий день к Адельстейну пришёл гонец, передав письмо с предложением о мирных переговорах, подписанное Хаймфридом. Юноша при поддержке рыцарей, которых склонил на свою сторону, убил своего отца, взяв власть в свои руки.

Заключив соглашение о перемирии, новый барон признал поражение и, для того, чтобы показать свои добрые намерения и дружелюбие, отдал всё награбленное в ходе кампании добро. Но, как бы то ни хотелось Хаймфриду, Адельстейн не желал иметь дел с убийцей отца, и отношения между двумя феодалами оставались холодными до конца их дней.

К концу того лета, когда господину было шестнадцать, по стране прокатилась радостная новость: у короля Этцеля от его нынешней жены, Кримхильды, бургундской принцессы, родился сын. По случаю рождения принца был устроен великолепный пир, на который, дабы почтить короля, должны были съехаться все его вассалы и вассалы их вассалов. Адельстейн и Эберхильда с радостью приняли это приглашение, и вместе отправились в Вену, столицу королевства гуннов и германцев.

Рядом с довольно большим городом, в котором распологалась ставка Этцеля, на побережье прекрасного Дуная, быстро несущего вперёд свои волны, была возведена целая деревня из шатров. На ристалищах развивались флаги разнообразнейших расцветок, а на столах красовались рыба и дичь, оленина и говядина, вино и эль. Мои господа праздновали со всеми, встречались с родными и знакомыми, но не разлучались ни на секунду и предпочитали держаться подальше от шумных компаний и от боевых игрищ. В один момент Этцель собрал всех гостей на одном поле, на котором приготовлен был обед, и пред нами предстала Кримхильда вместе со своим сыном. Очаровательная женщина, она могла попасть в сердце любому мужчине, который бы её увидел, и толпа, скорее, очарованная её красотой, нежели ратовавшая за здоровье принца, разродилась бурными аплодисментами и криками восторга. И лишь молодая Эберхильда строго и гневно смотрела на свою королеву, благо, никто, кроме меня этого не заметил. Что чувствовала в тот момент госпожа? Зависть? Соперничество? А может что-то иное? На обратной дороге она говорила мне: «Я, хоть и была маленькой, помню тот день, когда Кримхильда проезжала через наши края, держа путь к своей свадьбе. Ещё тогда мне не понравилась та бледная вдова, в глазах которой была тьма. Она должна была стать нашей королевой, и ей восхищались все на её пути, а меня её взгляд пугал до жути. Прошло уже много лет, и я ни разу не слышала, чтобы она хоть как-то взаимодействовала со своей роднёй из Бургундии. И кто же она по сему поводу, изгнанница из Вормса? И сколько жизней наших соотечественников она может утянуть за собой, если попытается сотворить то, что бесконечной злобой мелькает в её зрачках?»

После этого в жизни моих господ происходило мало примечательного. Они жили спокойной размеренной феодальной жизнью – работали над благоустройством своих земель, посещали пиры и турниры, Адельстейн иногда уходил в военные походы, а Эберхильда честно ждала его возвращения. Одно не давало покоя супружеской чете – как бы они не старались, они никак не могли завести ребёнка. Но через пять лет после пира в Вене судьба им улыбнулась, и госпожа родила здорового и крепкого мальчика. Наследника сразу же окружили теплом, лаской и заботой, и не было в этих землях сокровища ценнее для Адельстейна и Эберхильды, чем их дитё.

Через год после столь радостного события Этцель снова созвал своих вассалов на пир. Эберхильда осталась дома, чтобы следить за малышом, а Адельстейн собрался в дорогу. Холодным, но солнечным утром муж и жена стояли на крыльце своего замка, друг напротив друга, смотря в глаза и обнимая. Они сказали напоследок уже всё, что было только можно, и полчаса, молча, улыбались, изредка соприкасаясь лицами. Но женское сердце не выдержало первым, и по щеке Эберхильды прокатилось несколько слёз. И тогда Адельстейн коснулся губами её губ, и они слились в страстном поцелуе. Через какое-то время рыцарь всё-таки сошёл во двор, где стоял уже подготовленный конь, и где ждали сопровождавшие его воины, среди которых был Октар. Они выехали из ворот, и, остановившись на холме, который был виден Эберхильде, Адельстейн приказал раскрыть родовое знамя, а сам поставил коня на дыбы и протрубил в рог. Слёзы ручьём текли из глаз госпожи, но она с улыбкой махала на прощание своему мужу расписным платком.

***

Какое-то время спустя, в один из вечеров я возвращался после объезда деревень. Госпожа находилась в замке, рядом с сыном, а я занимался некоторыми доверенными мне делами. Холодная луна уже виднелась на небесном своде, и я ускорил ход коня. И тут я увидел странную процессию, сопровождавшую телегу, а впереди шёл всадник с поднятым чёрным флагом. Мне стало интересно, кто же идёт по нашим землям, и когда я, приблизившись, узнал в несшем знамя одного из воинов, сопровождавших Адельстейна, то пустил своего скакуна во весь опор. Знаменосец поприветствовал меня и предупредил, что несёт самую печальную весть из тех, что он только мог нести:

- На пир к Этцелю прибыли бургундские гости, братья королевы Кримхильды. Когда-то они, и один из их вассалов, убили прошлого мужа королевы, и во время прошедшего пира Кримхильда решила им отомстить. Но её интриги и коварство развязали кровавую бойню, что длилась несколько дней, и в пылу сраженья многие воины и рыцари лишились жизни. Нет теперь в живых ни королевы, ни её братьев, ни одного бургунда, что приехал на тот проклятый пир, но так же нет в живых и… - здесь воин запнулся, опустив взгляд,- господин Адельстейн погиб. И Октар, всячески пытавшийся, рискуя своей жизнью, спасти рыцаря из лап смерти, так же отошёл в мир иной. Мы везём их тела домой.

Гром прогремел в тот миг в моей голове. В моих глазах юный рыцарь погиб, как герой, и лучшей смерти для него не нашлось бы. Но я представил муки и страдания госпожи, ту боль и агонию, которую её предстоит испытать. И в тот момент я впервые в жизни ощутил себя бесполезным. Я никак не мог огородить Эберхильду от того удара, что вот-вот нанесёт ей судьба. Я помчался со скоростью стрелы к замку и нашёл девушку в том зале, где когда-то она впервые увидела своего мужа. Она сидела у камина и мастерила рубаху для сына, напевая красивую и грустную песню на родном языке, и только я во всём замке мог понять слова, срывавшиеся с её губ. Я очень осторожно попытался успокоить и расслабить Эберхильду, но что мог сделать уже немолодой воин, разум которого был сточен встречным степным ветром, когда меч над нашими головами уже был занесён. Я помог госпоже одеться потеплее и сопроводил её во двор, где она не ждала ничего хорошего, и через несколько минут в ворота въехала процессия.

Лицо девушки, до того озарённое лёгкой улыбкой, потускнело и окаменело. Потом на нём появились оттенки ужаса и страха. Она, не сводя взор с телеги, медленно подошла к ней, и краски стали сгущаться, всё более и более проступая в её глазах. Она отдёрнула тёмную ткань и застыла, бледная и ошеломлённая. Она увидела своего мужа, красивого, как никогда, но бездыханного. На минуту она выпала из этой жизни, но, когда вернулась, когда посмотрела на свои руки, сжимая и перебирая пальцы, когда ещё раз взглянула на покойного Адельстейна, она издала неповторимый крик отчаяния и боли зарыдала горькими слезами. Она забралась на телегу и всю ночь пролежала рядом с любимым, громко плача и крича, и кто бы из жителей замка ни пытался вразумить её, она не отвечала, а если кто и подходил, она вскакивала и отбивалась ногами, а потом продолжала свой страшный обряд прощания. На рассвете же она выплакала все слёзы, и на лице отобразилась неописуемая ярость и злоба. Она пошла в свои покои, отгоняя каждого на своём пути, и заперлась там. За дверью опять были слышны крики и леденящие душу стоны, а так же звуки ударов и бьющихся предметов. Только через три дня она, проведя всё время без еды и воды, открылась, и пред нами предстала картина разорённого ураганом места. Эберхильда, бледная, с синяками под глазами, поначалу не могла сказать ни слова, и мы начали думать, что разум покинул её, однако она начала приходить в себя и на следующий день, надев чёрное платье, давала распоряжения насчёт похорон.

Церемония прошла, как и всё при жизни рыцаря, с размахом. Родственники с обеих сторон, соседи и прочие присутствовавшие выражали вдове глубокое почтение и скорбь по погибшему супругу, а она стояла, не шевеля ни единым мускулом лица, и смотрела на новую могилу на родовом кладбище, где была похоронена практически вся жизнь бедной девушки.

Она стала бледной и холодной, мало передвигалась по замку, а за его пределы вообще не выезжала. Слуги стали её побаиваться, и шептаться о том, что госпожа на самом деле наложила на себя руки, а по коридорам время от времени ходит её призрак, но я, всё ещё стараясь не спускать со своей подопечной глаз, мог точно сказать, что это была Эберхильда из плоти и крови. Замок и владения чахли на глазах весте с его хозяйкой, и за прошедший год лишь усилия матери Адельстейна, Гариберги, и грека-евнуха, Парменаса, не дали хозяйству придти в полнейший упадок и разорение.

Парменас при каждом удобном случае пытался поговорить с госпожой и настоять на том, что ей необходим новый супруг, и, хоть она ещё носит траур, времена нынче неспокойные, и королевство может развалиться, а без рыцаря во главе наши земли обречены, но Эберхильда с каждым разом всё грубее и грубее реагировала на слова грека. В итоге весной хитрый евнух всё же уговорил вдову устроить ужин и пригласить нескольких претендентов на её руку, лишь чтобы поговорить и развеять её хандру.

И в один из весенних вечеров в наш замок пожаловали гости. Первую свиту возглавлял Фарагар, друг детства Эберхильды, второй руководил барон Хаймфрид, а третьим гостем был Себерн, которого когда-то на пиру унизил Адельстейн. Госпожа предстала пред ними в чёрном платье, и весь вечер, как бы ни старались гости разрядить обстановку, царящую в главном зале, лицо девушки было каменным и холодным, и уголки рта ни разу не дрогнули в попытке изобразить улыбку. Устав от чрезмерно напирающих Себерна и Хаймфрида, что пытались максимально настырно снискать расположения хозяйки замка, в перерывах бранясь между собой, Эберхильда пошла проведать своего маленького сына, оставленного на попечение служанке, так как бабушка его в тот день отсутствовала. Я незримой тенью проследовал за госпожой.

В один момент её ноги подкосились, и она, остановившись, опёрлась на стену, проронив пару слёз. Было видно, что ей тяжело давался этот вечер, но она быстро пришла в себя, поправив платье, и продолжила путь.

Войдя в детскую комнату, она увидела, что служанка следит за огнём в камине. Поприветствовав работницу, Эберхильда подошла к кроватке, где лежал её сын, коснулась ладонью его щеки.

И остолбенела.

Её сын лежал бездыханным в своей собственной кровати.

Взгляд эберхильды наполнился вселенским отчаянием. Рядом с кроваткой стоял столик с пустым стаканом. Она взяла в руки стакан и осторожно вдохнула его запах. Очи её в растерянности бегали с бешеной скоростью по комнате, но она на секунду сомкнула веки, и после того, как они поднялись, в зрачках прекрасной дамы пылал безумный адский огонь, что был готов снести всё на своём пути.

Быстрым шагом она преодолела комнату, грациозно подошла к служанке, стоявшей на коленях и кидавшей в огонь дрова, сбоку, одной рукой схватила ту за волосы (бедняжка от неожиданности издала громкий крик), а другой взяла раскаленную кочергу.

- Что ты подсыпала моему сыну!? – громогласно спросила разгневанная Эберхильда.

- А, госпожа, не губите, это лекарство! – прощебетала служанка.

- Какое, к дьяволу, лекарство!? Что ты, дура, подсыпала моему сыну!?

- Он часто болел, госпожа, и один из гостей привёз в подар…- она не успела договорить. Гнев захлестнул разум Эберхильды, и та вогнала раскаленную кочергу остриём служанке в сердце, пробив девчонку насквозь. Кровь закипела и зашипела от жара, а с уст дворовой девицы слетел последний крик. Глаза обеих налились краской. Со щёк мёртвой девушки сошёл румянец, перебравшись на щёки девушки живой, и та как будто бы впитала в себя силу и живость своей жертвы. Лицо Эберхильды освободилось от камня – теперь оно было неистовым и обжигающим, стремящимся разрушить всё на своём пути.

Я вошёл в комнату, и лишь склонил голову, сказав леди о том, что я с ней до конца, что бы она ни предприняла. А она, кивнув в ответ, обернулась на луну в окне, нахмурилась и помчалась быстрым шагом к своим гостям. Ворвавшись в зал и остановив своим присутствием очередную перепалку, она схватила меч своего покойного мужа, и прогнала всех вон. Себерн и Хаймфрид попытались протестовать против такого бесцеремонного обращения, но Эберхильда направила на них меч, и рыцари, трусливо поджав хвосты, ретировались. Фарагар, добродушным взглядом и нежными речами пытаясь привести в чувство разбушевавшуюся валькирию, попытался выяснить, в чём причина столь резкой перемены, но был так же отправлен восвояси.

Пир был прекращён, и слуги быстро начали убирать столы и гасить огни. Я тайно выбросил тело убитой и выкопал яму у часовни, в которой мы с Эберхильдой похоронили её сына. После этого всю ночь она не смыкала глаз, строча кучу писем и продумывая дальнейшие действия. Наутро она приказала мне отыскать грека и привести его на крышу башни.

- Госпожа, почему вы вызвали меня в такую рань в столь странное место?- спросил, недоумевая, евнух.

- А то ты не знаешь, Парменас? Слушай, я два раза спрашивать не буду. Признавайся, с какой целью ты пытался навязать мне новый брак, и кто надоумил тебя на то, чтобы собрать тех трёх людей в моём замке?

- Госпожа, я не понимаю суть вашей претензии. Я уже говорил, и могу повторить о том, что нам нужен предводитель, который возглавит воинов в том случае, если наступят тяжёлые времена. Я пригласил самых, на мой взгляд, достойных представителей рыцарского сословия, что были доступны на тот момент. Не буду скрывать, я питал надежды на то, что с одним из них у вас возникнет роман, который перерастет в свадьбу. И я совершенно не понимаю, почему вчера вы так бесцеремонно всех разогнали.

- Ты всё сказал?

- Да, моя госпожа!- после этих слов Эберхильда наклонила голову. Я с лёгкостью подхватил грека и сбросил его вниз. Он расшибся об землю двора, и суетившиеся рядом слуги воскликнули, отбежав в стороны. Спустившаяся леди объяснила, что это несчастный случай, и отдала пару писем ожидающим во дворе гонцам. Одному из них были даны самый быстрый конь и самое ценное письмо, адресованное племяннику хозяйки замка, что недавно стал вождём своего клана.

На следующий день по марке прокатилась новость о том, что Себерн и Хаймфрид развязали друг с другом войну, а Эберхильда, узнав об этом, лишь хитро ухмыльнулась, разминая пальцы. Ещё через день к замку стали стекаться отряды вооруженных мужиков, а через неделю с холма, на котором госпожа последний раз видела своего покойного мужа, послышался вой гуннского рога. Передовой отряд из пятидесяти воинов под предводительством племянника Эберхильды, Балтазара, въехал в замок. Представ перед своей тётей, юный вождь расцеловал её и заверил в своей верности. Он сказал, что весь подконтрольный ему клан движется сюда, но он со своими отборными бойцами уже готов уничтожить всех врагов его любимой родственницы.

И она не стала медлить. Облачившись в доспехи мужа, взяв его щит, меч и коня, она во главе собранного войска, уже большего по численности, чем у всех окрестных феодалов, пошла бить армии Себерна и Хаймфрида.

Хаймфрид опять держал осаду, но в этот раз за стенами крепости был не Адельстейн, а презираемый госпожой Себерн. Барон-отцеубийца не понял, что здесь делает войско во главе с дамой, чью руку он хотел бы получить, и, завидев Эберхильду, погнал своего коня к ней, надеясь на то, что она пришла присоединиться к осаде, однако женщина достала степной лук и, натянув тетиву, точным выстрелом поразила рыцарского коня в голову. Удивлёный барон упал в грязь и потерял сознание, а мужики из нашей армии оттащили его в сторону и связали. Лишившись командования, войско барона растаяло в пылу битвы и в окружающих нас лесах, а ворота крепости открылись перед её спасителями. Мы въехали во двор, где нас встречали радостные защитники, и счастливый Себерн подбежал к госпоже, думая о том, что она выбрала его в качестве нового супруга, но та при приближении отвратительного ей человека пнула его по голове, так, что он пал без памяти. Балтазар громко засвистел, и гунны, словно тени, мелькающие и неуловимые, вырезали большую часть гарнизона, оставив выживших в таком разгромном положении, что те никак не могли ничего сделать и попали в плен.

Эберхильда приказала разграбить замок, а сама разбила шатёр, куда привели двух пленённых феодалов. Мы остались там вчетвером, и разгневанная женщина сначала из каждого по очереди выбивала плетью признания о том, что они хотели заполучить её и её земли. Достигнув этого, она уселась на походный стул, и, положив голову на кулачек, спросила, какое же горе вынудило её прекратить тот злополучный ужин. Пленники со страхом и непониманием переглянулись, и заверили леди, что ничего не знают. Но Эберхильда не удовлетворилась этим ответом и подала мне знак, чтоб я начал пытки. Их крики слышал весь лагерь, но они так и не смоги ответить ничего путного. На рассвете их тела висели на верёвках, а армия пошла грабить и разорять их земли, после чего вернулась в наш замок.

В один момент к стенам подъехала коляска с Гарибергой, но старую женщину не пустили в замок. Эберхильда вышла к той, что стала ей второй матерью, упала перед ней на колени и расплакалась. Госпожа ничего не рассказала о случившемся, и объяснила, что лучше сейчас держаться подальше от этих мест. Гариберга удивилась, но ни сопротивляться, ни лезть с вопросами не стала. Дамы попрощались, и расстались, надо сказать, навсегда.

Армия госпожи росла с каждым днём, и когда к замку подошли оставшиеся гунны, леди повела войско в земли Фарагара. Когда мы подошли к его замку, кочевники начали сооружать таран и лестницы. Уже к вечеру мы пошли на штурм и с наскока взяли стены и пробились через ворота. Мы задавили их числом и умением, и Эберхильда ворвалась в палаты лорда, где Фарагар вместе с десятью верными рыцарями держали последний рубеж.

Госпожа вышла вперёд и вызвала феодала на бой. Его товарищи рассмеялись, но лицо Фарагара было серьезным, как никогда. После небольших раздумий он вышел, и начался бой, более похожий на танец, в котором ведущая роль переходила то к кавалеру, то к даме. Но я всё же не зря её тренировал, и через несколько минут Эберхильда выбила оружие из рук противника, взяла его за волосы и потащила на крышу замка. С неё было видно всё, что творилось на стенах и во дворе. Госпожа подрезала ноги пленнику, и тот упал, крича от боли. Затем она вынула один из флагштоков, сорвала с него знамя и пригвоздила им юношу у крыше. Истекая и кашляя кровью, он безумно рассмеялся и сказал:

- Это я его отравил! Ты всегда должна была быть моей и только моей!

Это были последние слова Фарагара. Он замолк и с искаженной потерей рассудка улыбкой уставился на свои владения, охваченные войной, в ожидании скорой расправы от рук любимой им с детства женщины. Но та не стала его добивать. Она спустилась к своим людям и приказала разнести замок ко всем чертям, поджечь и не оставить камня на камне. И хозяин этих земель доживал последние мгновения, наблюдая за огнём, охватившим стены, и задыхаясь от дыма. Земли его были разграблены и разорены пуще других, и долго эту землю будут называть чёрной от сажи и гари, а когда на ней вырастет лес, его будут называть «Чёрным лесом».

Эберхильда пыталась потушить пожар отчаяния и гнева, бушевавший в её сердце, кровью, но пламя разгоралось всё сильнее, и она начала собирать в своих владениях другие кланы гуннов, обещая им хорошую добычу от грабежей. Сын её был отомщен, и она планировала поход к бургундам, хотела так же отомстить и за своего мужа. Но в один из дней приготовлений в замок пожаловал гонец от маркграфа Одальмунта с предписанием госпоже явиться без сопровождения к его светлости. Леди долго думала над этим посланием, и всё же согласилась выполнить вассальное обязательство и предстать пред сюзереном. Однако одну я её, естественно, не отпустил, и поехал вместе с ней.

Одальмунт был одним из самых таинственных людей в королевстве. Мало людей видело его, и никто из видевших ничего о его внешности не рассказывал, а в народе ходило множество слухов – то ли он седой гном, то ли он вечно молодой юноша, что правит уже не первый и не второй десяток лет. Говорили, что у маркграфа болезнь, из-за которой он страдает от солнечного света. Видно, поэтому все окна в его замке имели массивные и плотные занавески. Перед дверью в его покои, в которые пригласили госпожу, стояло два высоких и сильных стража, не пропустивших меня. Эберхильда посмотрела на меня, впервые за долгое время улыбнувшись старой, детской улыбкой, и попросила подождать её. Проход закрылся.

Я пытался вслушаться в то, что творилось в комнате. Я понимал, что происходит оживлённый диалог между маркграфом и госпожой, но ни слова разобрать я не мог. Это длилось полчаса, и я от нетерпения начал ходить из стороны в сторону, но тут я услышал громкий звук падения металла и чего-то тяжелого на пол. Я без колебаний выбил ногой дверь и увидел бледное тело Эберхильды, бездушно смотрящее пустыми глазами в мою сторону, а рядом с ней катающийся по каменной плите бокал из-под вина. В этот момент стража меня оглушила, и очнулся я уже в темнице.

В тюрьме маркграфа я провёл несколько месяцев, и был отпущен по его личному распоряжению. Мне отдали мои вещи и коня, и я поскакал по обезлюдевшим просторам марки к нашему замку. Гунны разошлись на все четыре стороны, ополчение скрылось по домам, а на землях, где недавно бушевали бои, оставшаяся жизнь отчаянно старалась удержаться. Я ехал через лес, по той тропе, через которую когда-то вёз ребёнка, сыгравшего главную роль в моей жизни. И вот передо мной снова открылся вид на стены, построенные на месте старого римского форта. Но на башнях теперь реял другой флаг, до того незнакомый мне. Я подъехал поприветствовать слугу, работавшего на поле, но тот, явно узнав меня, испугался и убежал.

Мне не было места в созданном, в том числе, моими руками мире. Я уехал на север Италии, принял крещение и стал монахом. В монастыре я овладел навыками письма, но жить, не выходя за стены, я так и не привык, и через какое-то время начал странствовать. Годы спустя я снова пришёл в те земли, где произошла рассказанная мной история. Я спрашивал у людей, знают ли они что-нибудь об Эберхильде. Многие отвечали отрицательно. Кто-то говорил, что это была ведьма, невеста дьявола или чудовище, что она с ордой адских прихвостней уничтожала деревни и замки, что ради удовлетворения своей похоти она согнала пленников в свой шатёр, что она навлекла разорение на все окрестности. Однако жители тех деревень, которые были во владениях Адельстейна и его жены, высказывали противоположные мнения, почитая добрую «леди-весну» и отзываясь о периоде её правления, как об этаком «золотом веке».

В строках этого текста я решил запечатлеть свои воспоминания, и изложить прожитые мной события со своей стороны. И остаётся лишь надеяться на то, что письмена переживут меня, и кто-то сможет узнать из них трагическую историю леди из народа гуннов.