За жизнь

Шелуха

Посвящается бабушке, Захватовой Татьяне Васильевне.

С любовью от внучки.

Перед тем, как выйти на улицу Лика чуть подкрасила перед зеркалом глаза синей тушью, растопыренной пятернёй пальчиков провела по золотым локонам.

- Купи на базаре овощи! Лук, лук не забудь.

- Ладно, я помню. Сколько лука взять?

- Килограмма два, – донесся из кухни звонкий женский голос.

Девушка хмыкнула и положила в карман, на всякий случай полиэтиленовый пакет и авоську.

- Я пошла.

- С Богом, внученька.

*

А на улице погода – царская! Тепло, светло. Голубое небо отражается в лужицах. Утреннее солнышко играет в пятнашки с умытыми ночным дождем окнами домов.

Середина сентября – самое чудесное время года. Осень чуть позолотила верхушки деревьев, разбросала яркие мазки бардовой краски вперемежку с алой на кусты барбариса, коснулась лимонно-малиновой кистью пятипалых листьев клена и пошла, пошла гулять по аллеям вместе с веселым ветерком.

Лика остановилась, закрыла глаза, глубоко вдыхая горьковатый аромат листопада, блаженно улыбнулась.

- Давай, помогу, - сосед с первого этажа настойчиво вырывал из ее рук объемный, но не слишком тяжелый груз. - Нам все равно по пути.

- Не откажусь, – обрадовалась Лика. - Ты откуда?

- Как откуда? Был на пленере. Я так и знал, ты забыла. Мы же договаривались… Здесь неподалёку чудесный вид на горы.

- Извини, проспала немного. А меня вот на базар отправили. Ты, вероятно, меня ждал?

- Ждал, но недолго. Решился позвонить. Трубку взяла твоя бабушка. Сказала, что Лика спит, аки младенец, – смущенно признался сосед.

- Вот такая я засоня, – смешно заморгала Лика. – Ничего с собой не могу поделать.

- В следующий раз я обязательно тебя дождусь. Правда!

- Витька, какой ты смешной, – расхохоталась юная кокетка. – А портрет мой сможешь нарисовать?

- Портрет? – Виктор лишь на секунду испугался собственной нерешительности. - Я смогу! Смогу, конечно.

- Славненько, договорились.

Так в непринужденной беседе друзья дошли до квартиры Лики. Дверь отворилась. На пороге стояла невысокая седая женщина.

- Добрый день, баб Тань. Я вам овощи принес. А еще Лика пообещала мне позировать каждый вечер! Портрет писать буду, – гордо вскинул голову рыжий, как осень юноша.

- Благодарю, молодой человек. Приходите, сегодня вечерком, я пирог с рыбой испеку.

- Обязательно приду, - обрадовался Виктор.

Дверь закрылась. Бабушка строго посмотрела в озорные глаза внучки, покачала головой:

- Коли правда, придет, то я пошла опару ставить. Негоже художников голодом морить в гостях-то. Лук почисть. Сазана из холодильника достань. Пусть разморозится.

- Не люблю чистить лук. Тушь потечет. Вон сколько шелухи на нем.

- Значит, зима холодная будет. Нужно тебе шубку купить на зиму. В пальто замерзнешь, не дай Бог! И все же лук, за тобой, не отвертишься. Только шелуху не выбрасывай. Я ее собираю.

- Зачем? Мусор же!

- Позже расскажу.

Лика не стала перечить. Она принялась делать то, что попросила любимая бабулечка. А как же иначе? Жили они вдвоем. Несколько лет назад один за другим ушли из жизни самые близкие люди. Даже вспоминать об этом было страшно, и Лика придумала сказку, фантазию. Мол, родители уехали в командировку в далекую Африку. Вот: мама, папа и младший брат Женька, стоят у трапа самолета, машут на прощание. А Лика уткнулась в теплое плечо бабушки и рыдает, рыдает… Слезы разбиваются о мокрый асфальт, теряются среди дождя. Жаль, письма из Африки не приходят…

Вот и сейчас, пока чистила лук, она громко шмыгнула носом. Соленые капельки сами текли по щекам и не хотели останавливаться.

- Ты плачешь? Опять? Не смей погоду портить.

- Сидит дед, (шмыг). Во сто шуб одет, (шмыг). Кто его раздевает, тот слезы проливает. Загадка что надо, - хлюпнула носом в очередной раз Лика. – Теперь ты мне за каждую шелушиночку будешь истории разные рассказывать. Все, почистила. Не могу больше. Пойду, умоюсь. Ну, вот, так и знала. Тушь потекла.

- Ничего. Это не слезы. Шелуха…. Истории, так истории. Только, чур, вечером, не сейчас, – согласилась бабушка.

Она взяла очищенный лук и начала резать, предварительно намочив нож и саму луковицу в холодной воде.

- Ловко, - удивилась внучка. - Ни слезинки. Ты не перестаешь меня удивлять.

- Шелуху в пакет сложи, пакет да на балкон, на гвоздик повесь. Собирать будем.

- Для чего? – округлила глаза девушка.

- Для цвета.

Рукопись на снегу

Красавец Гоги очень любил рано утром открыть дверь из комнаты, выйти на просторную веранду второго этажа, потянуться, встрепенуться и незаметно для всех «отметить» зеленую лужайку с высоты птичьего полета. Мужчине было целых семь лет! Он гордо носил большую кепку, подаренную дядей на день рождения и уже заглядывался вслед идущим девушкам, выше себя ростом на две-три головы. Многие соседи часто удивлялись, почему часть огромной поляны всегда была зеленой? В Тбилиси летом дожди были редкостью. Трава выгорала быстро на ярком солнце и зеленела только весной или осенью.

Гоги гордо вскидывал голову, хитро улыбался, а потом делал удивленные глаза, когда вечно взлохмаченная дворничиха в очередной раз обсуждала странную природную аномалию с приезжими, эвакуированными со всего Советского Союза.

- Да нэхай сэбе растэ! - махал рукой дядько Павло.

- Вай! Красота, какая, – восхищалась дородная жена подполковника, чуть поднимая пухлыми пальчиками густые черные брови. Она жила через две двери по коридору от семьи Гоги.

- Загадка природы, - смеялись близняшки, приехавшие из Белоруссии. Их длинные упругие косички подпрыгивали на щупленьких плечиках, отскакивали и вновь смешно подпрыгивали.

Девочки, несмотря на невысокий рост уже ходили в третий класс. Они могли читать, писать без ошибок, а через год готовились стать настоящими пионерами.

- Наверное, здесь под землей высоко проходят грунтовые воды. Надобно бы проверить. Глядишь, колодец собственный во дворе заведем, – поправлял очки скрюченный под тяжестью огромного кожаного портфеля, высохший «на нет» сосед с первого этажа. – У нас, в Подмосковье такое не редкость.

- Пустое, – сплевывал через два оставшихся во рту зуба, местный дурачок Юрасик, сын дядьки Павло. Когда-то, давным-давно (целых два года назад), он попал под бомбежку фашистов в Киеве и теперь прятался от любого резкого звука. Прятался по-детски глупо, закрывая глаза и часть макушки широкими крепкими ручищами, испещренными мелкими рваными ранками. Следы от осколков так и не заживали, несмотря на время и коллективные заботы соседей.

- Смотри, Ритуля! Травка выросла, - сюсюкала тетя Таня, приехавшая из Харькова, полуторагодовалой дочери. – Инна! Забери сестру, а то мне нужно карточки хлебные отоварить.

Гоги любил соседей за то, что в самые трудные для страны годы (так часто повторял его отец, который работал на авиационном заводе), они держались друг за дружку, как пальцы в кулаке! А еще мальчик гордился тем, что великий вождь всех времен и народов, товарищ Сталин тоже грузин! Вот когда он, Гоги, пойдет в школу и научится писать! То он обязательно всем покажет, как надо любить свою Родину!

Наступила долгожданная осень. В белой, выглаженной рубашке, в синей шикарной кепке и с потертым, но крепким портфелем ученик первого класса переступил порог школы. То-то радости было во дворе! Кто подарил чернильницу-непроливайку, кто цветной карандаш. А Юрасик торжественно вручил настоящий циркуль.

И побежали дни, недели. Понеслись чередой уроки. Больше всего Гоги любил чистописание. Учительница хвалила его и говорила родителям, что когда-нибудь, он всех удивит ровным, четким подчерком. Мама гордилась сыном. Отец довольно улыбался в густые черные усы, перелистывая дневник первоклассника.

А лужайка все зеленела и зеленела! Даже когда широкие листья платана засыпали двор по щиколотку, стойкая трава гордо выглядывала из под слоя шуршащего золота.

Незаметно пролетел сентябрь, октябрь пронесся по булыжной мостовой. Перед парадом на седьмое ноября погода в городе вдруг резко изменилась. Налетели тяжелые тучи. Выпал первый снег.

Гоги ждал снега. Наконец-то!

Любимый двор еще крепко спал…

Ветви платана одели мягкую, теплую, белую шапку. Крыши черепичных домов старого города преобразились и больше напоминали широкие крылья невиданного доселе самолета…

Перед настоящим мужчиной лежал огромный, белый, чистый лист. Во весь мир!

…В этот день маленькая Ритуля проснулась первая. Она вылезла из-под одеяла, прошлепала по холодному полу босиком, открыла настежь входную дверь и пошла гулять на улицу сама! Её мама соскочила следом, помчалась за малышкой и остолбенела, выйдя на открытую веранду.

На некогда зеленевшей поляне, огромными каллиграфическими буквами было написано желтым по белому только одно слово – «СТАЛИН». На восклицательный знак не хватило… краски…

- Это сё? – дергала за подол маминой ночной сорочки малышка, показывая на яркую пропись.

- Ничего, диточка. Пойдем. Студёно нынче, – шепотом проговорила женщина, схватила ребенка на руки, быстро удалившись к себе в комнату.

Через несколько минут, снова пошел густой, пушистый, белый снег. Он сыпал и сыпал, и не было конца волшебному белому мареву… Под толстым слоем спасительного покрывала исчезло все…

- Слава Богу, – перекрестилась Татьяна. В этот день она больше не проронила ни одного слова.

- Да что с тобой? - разозлился под вечер муж. – Полный дом гостей. У людей праздник, а ты как в воду опущенная.

В этот вечер соседи дружной интернациональной семьей пили виноградное вино, пели песни, смеялись, шутили, обсуждали скорую победу над врагом и сколько еще самолетов авиационному заводу нужно выпустить в грозовое небо. Женщины вспоминали, как они ехали в теплушках с семьями, как вывозили Харьковский авиазавод под бомбежками. Как закрывали своим деткам глаза, чтобы они не видели страшное… Страшное и жестокое. Часть фашистов стреляла по открытым вагонам, по безоружным людям, а другая часть в это время расстреливала человек пятьдесят детишек из детского дома, что стоял рядом с железнодорожной станцией…. Как убили машиниста и совсем еще мальчик, его помощник разгонял поезд до огромной скорости и резко останавливал его. Все падали, ломали руки и ноги. Но! Бомы врагов падали перед поездом… Самолеты улетали, а люди выпрыгивали из вагонов и восстанавливали искореженное железнодорожное полотно, разбирая его позади поезда, и вновь рвались вперед! Как рождались в дороге дети и как умирали… от голода… Разошлись соседи поздно за полночь. Мужчины еще постояли немного на веранде, покурили, пожали друг другу руки и пошли по домам.

А утром следующего дня, вдруг опустела комната, в которой жил первоклассник Гоги…. Куда пропала семья из четырех человек? Когда успели съехать? Почему не попрощались? Никто, никогда этого так и не узнал…

… Дурачок Юрасик толкнул незапертую дверь в пустую соседскую комнату, гулко ухнул, поглядел по сторонам, вздохнул, вжал плечи в выгоревшую от времени гимнастерку. Поежился. Лучик холодного света упал на пол и осветил теперь уже никому не нужный, блестящий циркуль…

- Пустое. Пустое, – бубнил он до самого вечера…

… Через несколько дней пустующую комнату заняли новые соседи…

* * *

- Так что получается? Я не понял, баб Тань! А куда они действительно пропали?

- Такое было время… Военное, – ушла от прямого ответа рано поседевшая женщина.

- Сдали, да? Сдали? Кто? И за что? За то, что ребенок писать захотел? - возмущался Виктор, так и не закончив в карандаше образ соседки Лики.

- Не знаю. Может, кто с ночной смены во двор вошел до того, как снег снова повалил. Может дворничиха настучала, может еще кто… Я Николаю-то рассказала через недельку о рукописи на снегу. Он не хотел верить… Хоть и сам сидел в Ежовщину…

-В Ежовщину? А это еще что такое? Расскажите.

- Ты кушай, кушай. Вишь, чай остыл совсем. Пирог с рыбой вкусный получился? С лучком.

- Вкусный. Спасибо, я уже сыт. Лика, можно я еще приду к вам. Портрет закончить хочу, пока в армию не забрали.

- В армию? - удивилась девушка, отвернулась и хлюпнула носом. – Извини, у меня насморк.

Предыстория рождения

Ветер ворвался через открытую форточку и растрепал в разные стороны аккуратно сложенные листы бумаги. Десятки образов Лики в карандаше разлетелись по сторонам. Бумага опускалась то на шкаф, то под стол, лениво сползала по дивану и вновь взлетала, ища новое место посадки.

- Закрой окно,- попросила бабушка. – Да собери здесь все. Скоро Виктор придет. Нехорошо разбрасывать труд другого человека.

- Это не я. Это ветер, – улыбнулась Лика. – А ты нам дальше «за жизнь» рассказывать будешь?

- Буду. Коль интерес есть. Главное, чтобы потом не забыли… Время, как ветер. Был вот, влетел… А захлопнули форточку, ан и нет его…

- Про Ежовщину?

- Нет. Про любовь и верность.

* * *

Николай уютно устроился в глубоком кожаном кресле и с интересом рассматривал вырезанные из золотой липы шахматные фигурки. Его друг и соратник по коммунистической партии Степан пригласил в тот вечер Николая к себе домой. Покумекать над новым проектом.

- И что скажешь? - Степан взъерошил непослушные волосы. - Хорошо придумали. Молодцы ребята! Сколько материала сэкономим. С каждого крыла по три метра перкали. Главное, чтобы натяжение было по косой, да швы ровные, - восхищался новшеством парторг Дальневосточного Управления Гражданской Авиации.

- Согласен. Идея замечательная. Осталось ее на все заводы внедрить.

- Э, нет. Погоди! Сначала у себя проверим. Сам на такой самолет сядешь?

- А чего не сесть? Главное, чтобы мои двигатели работали. ПО-2 планирует хорошо. Ты ходи, ходи! Зубы мне не заговаривай. Я объявляю тебе мат в три хода. Так и знай.

- Ма-а-а-ат? Не вижу, – Степан почесал театрально затылок и расхохотался. – Ну, ты даешь, казак! Кстати! Знаешь, до сих пор Владивосток еще гудит от твоей выходки. Женушка-то как? Как дети?

- Татьяна ничего. Васенька недавно первые шаги сделал. Эдик в школу ходит. Смышленый малец! Представляешь, меня батей недавно назвал.

- Дааа… Нашумел ты тогда. Это ж надо! Жену с ребенком у самого главного бухгалтера ДальУпра отбил! Силен. Скажи спасибо, что ты мой друг. Так и партбилета лишится – не долга дорога–то.

- Благодарствую, - поклонился Николай и вдруг вздрогнул. – Это что за шум в коридоре? Сапоги.

В открытую дверь требовательно постучали и тут же вошли три человека в военной форме.

- Степан Александрович? - сурово отчеканил высокий сухопарый офицер. – Пройдемте.

Парторг встал. Непонимающе посмотрел в глаза особиста.

- А что случилось? Самолет упал?

- Самоле-е-е-ет? Интересно. Диверсию значит готовите? Вот у нас и поговорим. А вы кто? – немигающими глазами брызнул в Николая офицер.

- Я? Николай Николаевич. К другу пришел шахматы новые посмотреть. Пару партий сыграть.

- У нас одна партия! Для партии он враг народа, японский шпион, а для вас друг? Интересно. Проверим. Не задерживаю. Идите Николай Николаевич. Идите пока. Начинайте обыск…..

… Николая грубо выставили за дверь и даже проводили несколько кварталов по ночному городу, пока он не зашел в подъезд своего дома.

Вечером следующего дня он с женой Татьяной и двумя сыновьями собирался уезжать в отпуск на поезде. Отпуск предполагали провести интересно. Нужно было заехать к его родне в Читу. Познакомить их с семьей. Потом через всю страну на Украину к жинкиной родне. Билеты куплены. Чемоданы собраны.

Николай ничего не сказал Татьяне об аресте Степана – был уверен, что разберутся и отпустят.

В семь утра глава семейства ушел на работу. Но уже через полчаса удар разбитого стекла, разбудил маленького Васеньку. Татьяна недовольно подошла к окну и заметила на полу камушек, завернутый в клочок исписанной бумаги.

Записка? Подчерк Николая.

«Танюша, бери мальчиков, чемоданы и быстро на вокзал. Меня не ждите. Спасай детей. Я арестован».

Ничего не поняв, Татьяна выскочила из комнаты и столкнулась в коридоре с бывшим мужем, а ныне соседом Петенькой. Она подала в слезах записку.

Петр прочел, насупился, схватил ее в охапку, толкая назад в комнату.

Уже через десять минут Пётр тащил детей бывшей жены с чемоданами на автобус.

На вокзале Татьяна быстро затерялась в толпе. До поезда оставалось целых десять часов. Времени предостаточно. Только теперь она поняла, случилось что-то из ряда вон! Николай арестован? Почему? Мысли спутались, и она вдруг вспомнила, что оставила на столе обручальное кольцо… Два чемодана сданы в камеру хранения. Сыновья в комнате матери и ребенка – там надежней. Что дальше?

Татьяна дворами прошла к своему дому, и застала жуткую картину. У подъезда стояли две машины. В грузовую скидывали вещи ее семьи… Офицер особист сидел за рулем черного воронка и нервно посматривал по сторонам. Вдруг на улицу выпрыгнула злыдня Зинка и стала кричать.

- Люди, добрые! Помогите! Это ж мое мусорное ведро. Отдайте. Танькино берите, сколько хотите, а моё не тронь! Я человек рабочий. Не то, что эта со своими выродками… Два мужа, два сына… Иш-ш-шь, ты!

- Сгинь! - лениво оскалился один из солдат и закинул в грузовик конфискованное пустое грязное ведро. – Скажи лучше, куда твоя соседка подевалась? Она жена врага народа! Таких гнид мы к стенке быстро ставим.

- А-а-а-а-а! – взвыла соседка. – Не знаю. Не видела. Да она, стервоза, вчерась еще на поезде уехала в Читу. Сама видела.

- Вчера? Говоришь, – вышел из легкового авто холеный офицер. - Проверим. Иди уже. Не мешай работать.

- Спасибо, Зинуля, за твой звонкий голос, – прошептала испуганная Татьяна.

Она не помнила, как сорвалась с места, как оказалась на вокзале. Билеты на вечер были сданы в кассу немедленно. Дети почти незаметно забраны из детской комнаты у самого носа милиционера, который вдруг стал расспрашивать нянечку о мамашах, что выезжали, вчера на Читу… Чемоданы из камеры хранения вынес носильщик. И он же втридорога продал два билета на ближайший поезд.

Провидение или счастливая звезда хранила ее детей. Поезд оказался скорым. Конечная станция – Киев. Так, через десять дней Татьяна со старшим Эдиком и маленьким Василием уже свободно гуляла по Крещатику. А еще через день она появилась в доме родителей, что находился в Корсуни. Вернулась, и рассказала о крутом повороте своей судьбы.

На семейном совете решили сказать всем, что муж Татьяны был вызван в долгосрочную командировку. Но на этом полоса испытаний не закончилась. Через месяц она почувствовала себя нехорошо. Вероятно, сказывался нервный стресс и дальняя дорога. Еще через месяц она поняла, что беременна. Скрывать этот факт не стала. Бабушка Оксана в ужасе смотрела на двоих малолетних внуков и на еще не появившийся живот с третьим… Шел тридцать седьмой год. Но перед глазами пожилой женщины еще не потух костер революции семнадцатого и разгул гражданской войны. Белые. Красные. Зеленые. Опять красные. И каждый день, как последний…

- У меня есть хороший врач в Киеве. Коль пронюхают о твоем Николае в наших местах – на одну мученическую душу на земле больше будет… Подними на ноги двоих. Троих сирот без мужа ты не потянешь. Прости меня, господи за грехи наши! – со слезами проговорила мама Татьяны.

- Я подумаю, – прошептали в ответ дрожащие губы дочери…

… А Киев засыпало листопадом! Голубое небо светило удивительно ярко. Красивый, огромный город принял в спираль золотого великолепия растерянную и подавленную Татьяну. Праздник жизни кружился вокруг ее ног разноцветьем красок и не ведал, как плачет ее сердце.

Врач оказался приветливым. Осмотр провел аккуратно, но посетовал, что больше любит принимать роды. Человек в белом вздохнул, назначил операцию через три часа у себя дома, взял конверт с деньгами и отпустил, написав адрес на бланке для рецептов.

Ноги сами привели Татьяну в Киево-Печерскую Лавру. Она редко приходила в церковь. Жене члена партии большевиков это было делать нельзя…

Благолепие старинных куполов. Протертая миллионами ног мраморная лестница. Приглушенный шепот у икон. Три свечи за здравие детей и мужа… «Господи! Спаси и сохрани души страждущих. Вразуми, укрепи, Господи! Дай силы, Всевидящий. Помоги рабу Николаю вернуться к детям живым и невредимым. Прости мя, Господи за грехи мои. Во Имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь…».

На следующий день Татьяна приехала в Корсунь самой счастливой на свете.

На пороге ее ждала заплаканная мама.

- Все? Прости меня, доченька. Я думала, так будет лучше, – рыдала бабушка Оксана и протянула письмо. – От Николая. Пришло, как только ты уехала. Я бежала, бежала, но не смогла догнать тебя… А потом я молилась. Чтобы ты меня ослушалась. Долго. Весь день. Всю ночь…

* * *

- Это как понимать? Значит, Николай остался жив, а его неродившийся ребенок нет? - прошептал Виктор, покусывая простой карандаш.

- Я об этом не говорила, – улыбнулась бабушка Таня. – Человек предполагает, а Бог располагает. В июле тридцать восьмого на свет появилась чудесная девочка Инна.

- А что было там? Ну… Ну, как Николай остался жив? - теребила бабушку Лика.

- Николаю предъявили обвинение, что он японский шпион. Били головой о стены, пытали. Он ни в чем не сознавался. Был приговор. Расстрел. Но почему-то исполнение задержали на три дня. Тут, к счастью, арестовали самого Ежова. Дела в тюрьмах к производству приостановили. Несколько месяцев еще разбирались, из застенков не выпускали. Многих реабилитировали. Под эту волну попал и везунчик Николай. Справедливость восторжествовала. Реабилитировали. Дали ему путевку в Сочи – подлечиться. Радость - остался жив. Еще одна радость - дочка родилась. Чуть позже перевели его с семьей в Харьков на новый авиационный завод. Моторы для самолетов делать. Там же выделили трехкомнатную квартиру. С паркетным полом, с потолками трехметровыми! По тем временам роскошь небывалая. У маленькой Инночки даже была собственная нянечка и кукол полный дом! У мальчишек – машинок разных гора. Живи и радуйся! Николай говорил, что ему помогла коммунистическая партия и вера в справедливость.

- А как же тот друг? Ну, Степан Александрович, который? Он тоже остался жив?

- Степа-а-а-н? – вздохнула бабушка Таня. – Погиб он. Привязали здорового мужика голым на ночь к ели. Гнус по капельке и высосал… В те времена, это называлось «перегибом»…

На глазах Лики навернулись слезы. Девчонка обняла за шею любимую бабулю и прошептала ей на ушко.

- А та Инна, что родилась в тридцать восьмом? Моя мама? Да?

Бабушка Таня высушила поцелуями мокрые глазки внучки.

- Догадливая ты у меня. А чего плачем?

- Нет. Это я лук к салату чистила… - обманула девчонка.

Гуси-лебеди

- Послушайте, Татьяна Васильевна, - произнес Витька, как будто извиняясь. - Вы вот так интересно рассказываете. Вроде бы со стороны. Будто не вы вовсе. Это почему?

- Да потому, милок, что я живу сегодняшним днем, – ответила бабушка Таня. - А те слезы высохли, как шелуха на луковице. По количеству шелухи только и можно определить, какова она была, зима-то…Лютая… Что, было – прошло. Выжили. И поверь, не слишком и плакались. Просто жили. Иногда с надрывом. Но смеялись больше. На небо смотрели, бога в душе не забывали. И сами не плошали. А то, как же?

- Бабуль, расскажи, какая ты в детстве была?

* * *

Семья маленькой Танечки жила в Украине в небольшом городке Корсунь - Шевченковский. Дом, в котором она родилась, стоял на берегу речки Рось, что на холме. На обратной стороне берега в тени густых деревьев красовался аккуратный дворец. Это была усадьба Станислава Понятовского (позднее Лопухиных-Демидовых). Жила во дворце настоящая принцесса – одна из сестер царя Николая Второго. Княгиня жила не тужила, люду простому помогала, себя в обиду не давала. Был у нее муж – офицер. Красавец! Служил отечеству верой и правдой. Да бог с ними, пока. Поговорим о семье Тани.

Мама Оксана веселая была, заводная! Хохотушка, аккуратистка! А готовила как? Не было ей равных в приготовлении пирогов, да сдобы. Папу Василием звали. Два старших брата обожали маленькую сестренку! Души в ней не чаяли! Баловали. Хотя и не принято было в семье сюсюкать.

Множество дядюшек и тетушек часто захаживали в гостеприимный дом. Кто-то из них имел большой участок леса рядом с городом, и лесничил там себе. Среди двоюродной родни были и те, кто в браке с родом Кшисинских оказались. Кто работал на сахарном заводе, кто держал дома на Крещатике, на самой красивой улице в Киеве. Готовила мама Оксана не только своим домашним. Принимала заказы и на княжеский стол.

Как вечером детям строжайше запретят на улицу выбегать – значит, каждый знает. Будет мамушка над ромовыми бабами в русской печи колдовать. Она тесто такое делала, что даже двигаться по просторной комнате нельзя было. А хлопнешь дверью на улицу, воздух холодный в дом залетит – все! Опустится тесто, потом не поднимешь. Вся работа насмарку.

Специально для особенных торжеств (для дворца за рекой), держала семья и стаю белых, как снег гусей. Откармливали их по строгой диете – недельку только травку давали щипать. День в загоне держали и потчевали лущеными грецкими орехами. Дерево грецкого ореха во дворе росло. Огромное. Мешков пять по осени собирали. А чтобы мясо у гусынь особенно вкусным, да мягким было – подвешивали самых больших птиц в сетки – чтобы ножками они по земле не ходили. Так же кормили и поросят. Висит порося в сетке, как в люльке качается. Его с рук кормят, моют, убирают все вокруг. Чтобы чистота и порядок везде были. А как придет пора за стол гостей созывать – так всегда угощение царское, не только у княгини было. Баловал отец семью.

Но однажды приключилась в доме странная история. Так, мелочь. В один из летних дней пала вся стая гусиная.

- Оксана! Ты чем гусей кормила? Что делать-то будем? Смотри, во дворе дохлые валяются. Все! - вскипел ранним утром Василий.

- Отчего птица пала, не ведаю, дорогой. Я вчера вино вишневое цедила. За гусями Танюша присматривала. Жалко, сколько добра пропало! Есть такое мясо никому не позволю. Буди детей. Хоть перо ощипать, на подушки, – расстроилась жена.

- Подушки, перины… Чем у тебя голова забита? Неладное в доме творится! Где я еще таких гусынь найду? Целых пять штук на днях пожарить надобно! Гости к княгине пожалуют. Не хорошо это. А между тем, она обещала Танюшу в гимназию определить, в свою, что при дворце. Аль, забыла? И денег за учебу даже брать не будет! И все за доброе к нам отношение. За твою выпечку, да за особенное мясо птицы. Дети! Вставайте, пока заря. Да соседи еще спят.

- Не кипятись, дорогой. Танюша пойдет в гимназию. Дитятко, - обратилась она к сонной дочери, - Ты вчера гусей на травке пасла?

- Пасла, – потирала кулачками глазки ничего не понимающая Танюша.

- А потом в загон всех завела? Дверь на крючочек закрывала?

- Не помню, – девчонка расплакалась. – Мама, гусиков жалко! Почему они спят?

- Вот пока они спят, давай им перья-то и повыщипываем. Я всем новые подушки сделаю.

- Мягкие? – засмеялась Танюшка.

- А то, - подхватил на руки капризулю отец. – Слезки утри. Маме помогать будешь?

- Буду, – согласился послушный ребенок.

… Через два часа ощипанная стая рядком была уложена на мусорную кучу, укрыта ветками, подальше от чужих глаз. В кучу обычно ссыпали вырванную траву с огорода, кислую ягоду, выжимки от вина. Здесь тушки гусей нашли временное пристанище. До вечера. Ближе к ночи решили вывести несчастных подальше – да закопать. Не дай бог, заболели чем? Но не пришлось…

Гуси опередили хозяев сами!

Дикий хохот стоял на улице уже часа через два! Выскочили дети из домов, соседки слезы платочками утирают. Мужики за животы схватились и чуть не падают! Цирк-то, какой!

Выбежала и Танюшка с братьями за ворота. Глазам своим не верит!

Медленной походкой, вперевалочку, грациозно ставя в пыль красные лапки, вышагивала стая их воскресших гусей! Все птицы тщательно выщипаны, отчего белые крылья на розовых холеных спинах казались еще больше и от этого красивее!

- Побрили, бедняг! Под ноль!! Василий Ворон постарался, - закатывались хозяйки.

- Нет! Это он свои штучки Оксане показывал, как без боли птицу живьем ощипать можно, – шептала на ушко одна соседка другой. – Недаром говорят, что его дед ведьмаком был. У-у! Какой силищи! Вишь, что придумали. Ощипали, да на реку отправили, чтобы во дворе не мыть.

- Замолчи! Тише! Ишь, как зыркает! Не дай бог порчу наведет, – встрепенулась ее подружка-сплетница. – Они такие! Моя дочь у ейной сестры в няньках ходит. Говорит, сила у них в семье особенная. С княгиней дружбу водят. Ихние детки в гимназии, как при дворе царя-батюшки, учатся. Ишь, нашли себе ровню… Не зря! Ой, не зря, все это.

- Глянь на Таньку,что я говорила? Мала еще, а туда же. Заговаривает…

И действительно, люду было на что посмотреть!

Маленькая Танюша сорвала прутик, подбежала к стае гордых гусынь и погнала птиц домой, приговаривая.

- Те-е-ега! Те-е-е-га. Тега. Гуси-лебеди летели. Устали. На воду присели. Искупались. А потом по бережку, да домой вприпрыжку. Те-е-е-ега! Тега! Те-е-ега! Домой, домой.

За ужином сдержанный Василий смеялся от души. Надо же скольким соседям на язык попали!

- Вась, уймись, – смущенно отмахивалась Оксана, перекидывая тяжелую косу с правого на левое плечо. Густые волосы коснулись ее пят. - Кто ж думал, что Танюшка гусей на ночь не закроет. Они увидели, что я на мусорную кучу выбросила пьяную вишню, и наелись ягоды. Голубушки. До полусмерти наелись!

- Не только наелись, а еще и напились! Я сам им остатки вина в мисочку подливал, – вдруг признался старший сын Володя. – Па, не серчай. Коли мне нельзя было вино попробовать, так я решил хоть посмотреть на веселых гусынь.

- Ладно, прощаю, - засмеялся Василий. – А Танюшка то их, Танюшка… Те-е-ега! Тега. Да с приговорами… Где только слова нашла такие, чтобы птица за ней, как на веревочке?

- Гуси-гуси, га-га-га! – заливался средний сын. – Пить хотите? Да-да-да!

* * *

- Ха! Ха! Ха! Гуси-лебеди. Что же с ними потом стало? Перо отросло? - всхлипывал от восторга Витька.

- Нет, – ответила Татьяна Васильевна, разглаживая невидимые складочки на скатерти двумя руками. – Птица могла простыть, заболеть. Без пера много не поплаваешь. Пришлось их всех съесть. Что закоптили. Что в печи истомилось до золотистой корочки. Что на княжеский стол пошло. Жир гусиный отдельно сливался. В зимние холода мы им руки и лица мазали – чтобы не обморозиться. Да мама толчёнку-картошечку им с поджаренным лучком заправляла – для вкуса. А на подушках из того пера я еще долго сладкие сны видела.

- Бабуля, это правда, что у моей прабабушки была коса? Толстая- претолстая? До пят? - перевела разговор Лика. – А пра-прадед действительно был ведьмак? Да? С чего вдруг люди такое говорили?

- Да. Коса была у мамы знатная. Тяжелая. Голова у нее часто от того болела. Папа даже возил ее во Францию – к знаменитым врачам. Ничего не помогало. Пока один старичок не посоветовал снять волосы наполовину. Для женщин того времени стрижка не особенно приветствовалась. Но делать нечего. Отрезали косу. Десять килограмм она весила. Правда, правда. Мамины головные боли сразу и прошли.

- А как на счет ведьмака? - напомнил Витька. – Правда, наверное. Не даром у Лики взгляд странный. Как глянет – мороз по коже!

- Не знаю. Не скажу. Для меня папа был обыкновенный. Работал он старшим машинистом паровоза. Это как командир самолета в наше время… И людям много помогал – было такое. Хотя, книга у отца от прадеда осталась… Большая. В толстом кожаном переплете. Он ее хранил, как зеницу ока. Когда папа уезжал по работе, я по ней училась читать. Не разрешал он мне ее до поры трогать. А я не слушала. Читала. Только ничего сейчас толком не помню.

- Совсем, совсем ничегошеньки? – не унимался Витька. – Что за книга такая, тайная?

- Там руки нарисованные были, линии всякие. Рецепты старинные. Как боль снимать отварами, как беду от дома отводить…

- Ух, ты! Расскажи, – потребовала Лика.

- Может быть потом. Давно это было. Позабыла я. Начало двадцатого века, как-никак. Столько лет прошло.

Что Бог послал

Лика часто просила бабушку рассказать ей о далеком времени, когда она сама была меленькой девочкой. Кровавое начало века двадцатого для нынешней молодежи было уже так далеко, что казалось, больше выдумкой, чем правдой. Как жили в те времена люди? Как они вообще выжили в огне Первой Мировой, в революциях, в Гражданскую? О чем думали? Что было главным в каждом новом дне? Конечно, девочка учила историю в школе. Но одно дело слушать сжатые данные о датах и событиях от учителя, и совсем другое от родного человека. Учебники могут дать только общую картину происходящего в прошлом. Но книги, по которым учились новые поколения, всегда печатали под контролем жесткой цензуры. Они переписывались на десятки раз в угоду политическим взглядам любого правящего строя. Только воспоминания очевидцев, могут быть точны и откровенны в мелочах. Взгляд обыкновенного человека, на прожитую им жизнь часто не вяжется с общепринятыми канонами. Именно тогда, в истории начинает пульсировать настоящее, живое, бесхитростное откровение. Откровение, пережитое через сердце. Через душу, которая сумела все принять, простить, и остаться верной в любви к ближнему.

* * *

Как-то поздно вечером бабушка Таня присела она на край кровати внучки, погладила ее густые пепельно-русые волосы и завела долгий рассказ.

- Всякое бывало времечко. Когда мир да лад. Когда война, да революции. Содрогалась моя ридна земля от горя, от взрывов снарядов, от слез пролитых, от крови, от страха за близких людей.

Первая Мировая-то на исходе была. Одно время немцы даже жили у нас в доме на постое. Веселые были. Угощали меня малую шоколадками, да галетами солеными. Много смеялись, на губной гармошке играли. Только мой батя, да старшие братья хмурые ходили. Не нравились им гости. А что делать? Вот как стала наступать русская армия, постояльцы и съехали. Собрали они вещички, да и пропали из дому. Мама Оксана приговаривала вслед: «Текать - не наступать».

Забрали супостаты всё, что было съестного из дома. Пригрозили нам, детям, оружием, чтоб не рыпались. Но так, не страшно совсем. Привыкли мы к тому времени к угрозам. Особенно и не замечали. Вроде так всегда було…

Война - войной, а кушать хочется всегда. Запасы семейные к тому времени кончились. Начало весны. Птицу всю побили. Порося еще зимой не стало. Только орехов грецких в коробе немного завалялось, пол мешка картошки, да с килограмма два муки. Картошку отец запретил есть. На семена оставил. Не одним днем думал.

Была у меня подружка Настасья – дочка попа-батюшки. Вот пришла я в церковь однажды. Поменяла у нее свечу восковую на два грецких ореха. Стою, гляжу в алые всполохи огня у иконы и молю боженьку, чтобы послал он нам хлебушка. Голодно, мол. Подходит ко мне Настасья и шепчет на ухо.

- Пойдем! Покормлю, чем бог послал.

Я за ней. Зашли в погреб. А там! Яйца в корзинах! Сало копченое! Хлеб! Крынка со сметаной и даже окорок свиной на полке лежит. Вот где богатство – то!

В этот день, мы с Настасьей поняли, что такое воровать… Без спросу вынесли мы в подолах еды, сколько влезло и шасть ко мне домой!

Ох, и страшно мне было сознаться, что я в погребок церковный влезла! Да еще и не одна, а с разрешения и помощью поповны. Грех-то какой! Отец вздохнул, погладил по голове Настасью, поцеловал ее в заплаканные глазки и поклонился до пола… А я такую оплеуху получила! До сих пор помню! Мама слезы платком вытирает, но молчит…

После этого мы с подружкой редко виделись. Досталось ей дома, по первое число! Дней пять сидеть не могла! Куда и кому еду носила, не признавалась, только плакала и причитала: «Что бог послал. Что бог послал».

Спасла она нас тогда. Не дала с голоду умереть. Потом папу машинистом забрали. Платили мало или никак. Но паек продовольственный был. Воду в печи нагреем, мама в чугунок немного пшеницы бросит, малюсенький кусочек сальца. Вот и вся еда. Горячее сырым не бывает.

А однажды уговорила я маму пойти на реку, за подснежниками. Понятное дело, идем по-над берегом. Я ищу цветы. Она - дикий чеснок. Как вдруг на горизонте появился самолет! Немецкий! Пропеллер стрекочет, летит низёхонько, того и гляди, бомбу сбросит! Война-то еще не закончилась! Фронт рядом. Пролетел самолет над головами. Прижались мы с мамой к земле, руками головы закрыли. Лежим, не дышим. А он, гад, сделал круг и к нам снова! Вдруг слышим, загудело что-то сверху и несется прямёхонько на нас! Визжжит! Свистит! Точно, бомба!

Бежать бесполезно. Прикрыла собой меня мамочка и шепчет:

- Не двигайся! Ежели что, знай, живы будем, не помрем!

- Угу, – отвечаю. А глаза сами открываются, чтобы в последний раз на небушко взглянуть. Смотрю, у меня перед носом пробился из-под земли подснежник! И пахнет! Живы будем, не помрем. - Ой, мама, я подснежник нашла!

Упала бомба в метрах трех от нас! Просвистела и как бабахнет! Только странно как-то. Вроде что-то упало, но не взорвалось. Будто дерево треснуло. Тяжело так чавкнуло и рассыпалось. Чуть позже сверху еще что-то тяжелое упало, даже звянькнуло…

Звук удаляющегося самолета утих. За лесом громыхала война, взрывались снаряды, там гибли люди… Но на нашем берегу реки все стихло. Только слышу, как мне на ухо мама молитву читает:

- Отче наш, живущий на Небесах! Да святится имя Твое, да приидэ царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный, даждь нам днесь…

- Мам, бомба не взорвалась. Давай посмотрим, что сверху упало?

- Ну, вот еще! Уходим. Беги за мной, доченька. Вдруг как вернется, окаянный самолет.

- Ма, хлебом пахнет. И салом копченым.

- Откуда? Ой, и точно, пахнет…

Соскочили мы с земли. Глядь, а перед нами еда рассыпалась! Много! Оказалось, что подбитый самолет взял на борт тяжелый, но вкусный груз. Поэтому не мог высоко подняться. Вот и пришлось немцам сбрасывать бочки с едой, чтобы стать хоть немного легче…

Я побежала за братьями. Мама Оксана все тщательно собрала, что бог послал… А послал он вместо бомбы на наши головы поросенка, две головки сыра, несколько буханок хлеба, копченое сало, картошку, лук и даже морковь…

В этот вечер и весь последующий месяц наша семья не голодала. А недели через две и отец, как он говаривал, «с дальней командировки вернулся». Но настоящим трофеем гордился мой брат Володя! Он нашел невдалеке от «взрыва» толстую чугунную сковороду, с пробитым дном.

Ох, и смеялся папа, когда понял, зачем им наша украинская сковорода нужна была! Оказалось, летчики в то время так берегли свой зад от пуль…

* * *

Бабушка Таня смолкла. Как будто забылась.

- Еще! Еще чего-нибудь расскажи, - взмолилась удивленная происходящими далекими событиями Лика.

- Вот только это веселое и смогу вспомнить…

- Не, ба! Так не честно. Давай дальше. Не веселое.

* * *

А потом наступило непонятное время. Страшное. Власти царя батюшки не стало. Революция кругом. Моя ридна Украина разрывалась на части. Где белые, где красные. Где зеленые, да бандиты разные… Все есть хотят. Оружием бряцают. Воровство, разбой. Соседку, нашу, графиню, что родственницей царю приходилась, красные беременной расстреляли, да закопали в песок у воды. Отряд под предводительством Иванова поселился в ее дворце. Пили, ели, дома богатые жгли, наряды царские на девок пьяных надевали. Потом узнал об их беспределе командир Цурюпа. (Он потом большим начальником стал у красных – Начальником продовольствия). Арестовали Иванова и расстреляли за самовольство… Чуть позже белые заняли Корсунь. Откопали мученицу графинечку, похоронили с почестями. Ох, и плакал ее муж! Сама видела. Осерчали белые. Сожгли половину домов, кто красным помогал. Людей, что за власть советов были, расстреливали без суда… Но и белые долго не продержались, убёгли. Банда Зеленых заняла их место. Так по кругу больше года власть и менялась… То красные, то зеленые, то белые, то еще какие бандиты… Многих повыжигали! Дома тетушки моей и двух дядюшек с домочадцами зеленые до тла спалили. Нянька, соседка наша, что у тетушки работала, все серебро столовое с чужого дома себе забрала. А детей, что у ней были под присмотром бросила в огне погибать…Сказала, бандитам, что это барчуки малолетние. Могла бы и спасти. Но не пожалела, хоть и своя была, не чужая. А потом на базаре хвасталась: «Поделом, мол, каждому досталось… богачам проклятым. Надоть на корню их, сытых… Чтобы даже некому и вспоминать…». А детишкам-то было, сестренкам моим и братикам… мал-мала меньше… Так от нашей большой семьи только несколько дворов и осталось… И то, повезло. Мой папа Василий машинист знатный. Нужен он был позарез любой власти. Потому и берегли. А что толку-то? Затаил он злобу лютую на любую власть. Замкнулся…. Многое и многих мой род потерял в той войне, да в революциях…

* * *

Во время всего долгого рассказа Лика молча держала руку бабушки Тани в детских маленьких ладошках и лишь иногда чувствовала, как вздрагивают ее натруженные пальцы.

- Бабуль, а почему он озлобился? Ведь революция освободила людей от ига царизма. Нам так в школе говорили.

- От ига? Возможно. Только в то время у отца было хорошее состояние за спиной. Достаток в доме был. Всем детям бы на жизнь хватило. А так. Родню сожгли. Кого расстреляли. Кто за красных пошел воевать, кто с белыми ушел… Гражданская война никого не пощадила. Одним словом – смута… А, потом, конечно наладилось все… Потихонечку, помаленечку… Советская Украина на ноги вставала. Я в школу опять пошла. Братья на заводе сахарном работали. Кто шофером. Кто где… А мой дядько, единственный кто в живых остался, даже был директором сахарных заводов Украины. Во! Но и его в тридцатых годах расстреляли, как врага народа. Потому, как женился по любви на дворянке…

- А дедушка Василий?

- Папа? На людях конечно, больше молчал. Только мама Оксана могла его развеселить. Умная была! Вот она, да дети в доме его душевный лед и растапливали. Еще одна радость у отца была – паровоз! Любил он железную дорогу. Мастером своего дела был. На том и стоял. Своих троих детей, да приемного племянника, что родителей лишился, нужно было не только прокормить, но и дорогу в жизни дать… Да так, чтобы все твердо на ногах стояли.

- Вот так значит, – вздохнула Лика. – Извини, но ты про твою подружку недорассказала. Что случилось с Настасьей? С поповной?

- Как мы немного на ноги встали, да в доме тепло от запаха хлеба воцарилось, стала я Настасье и их семье помогать. Церковь в запустение пришла. А потом из нее и вовсе, склад сделали. Когда муки, когда яиц от кур, или сальца шмат в тряпицу заверну, да в попов двор снесу. Мама видела все, но молчала. Иногда даже сама передавала гостинцы. Но недолго мы с Настасьей дружили. Однажды прихожу – нет никого в домишке на окраине. Люди говаривали, будто арестовали их семью и вывезли… Куда? Неведомо. Помню только, что записочка на столе в их доме осталась, Настасьиной рукой писанная: «Пресвятая Богородица Дева Мария, моли Бога о нас. Аминь».

* * *

Лика всхлипнула и закрыла ладошкой рот.

- Ты прости меня, внучка, что я на ночь тебе столько страстей рассказала. Просто сегодня день памяти моего папы Василия… Помянула вот словом… Надо бы и на стол накрыть. Чаю хочешь?

- А почему нет? Я тебя люблю, бабулечка! Не плачь, я с тобой, – девочка поцеловала во влажные глаза бабушку Таню, соскочила с постели и пошла, ставить на огонь чайник. – Ты с сахаром будешь или с вареньем? Хочешь, я яблок в чашку нарежу, для вкуса?

- Давай с яблоками. Такой чай моим детством пахнет.

* * *

Лика не забывает рассказы бабушки «за жизнь» и по сей день. И по сей день, она вспоминает посиделки с пирогами на кухне, ее украинский говор, ласковые руки. Мудрые, чуть белесые голубые с искорками глаза.

Уходят близкие люди. Уходит поколение тех, кто прошел кровавый двадцатый век. Остается только память. Если новое поколение не захочет принять историю, какой она в действительности была. История напомнит о себе сама. Чтобы не совершать новых ошибок, необходимо делать выводы на старых.

Каждый год на христианскую пасху Лика красит куриные яйца по старинному рецепту. В эти дни, она будто слышит голос бабушки Тани: - Вот, смотри. Берем кастрюльку, какую не жалко. Заливаем холодной водой луковую шелуху. Поплотнее клади, не жалей. Туда же с десяток яичек и варить. Долго, пока скорлупа не примет другой цвет: плотный, насыщенный, чуть красный, будто от старой крови. Щепотку соли не забудь. Знай, это не шелуха, это высушенные слезы тех, о ком необходимо помнить.

(Казахстан. Город Алматы) 08.01.07 – 20.05.2017)

Неделимый свет

По дороге в аэропорт г. Алма-Ата, я со светлой грустью всегда смотрю на два окна первого этажа одного с виду обыкновенного дома. По вечерам в этих окнах иногда горит свет. Чужие, незнакомые люди живут в квартире моего детства и юности. Они, конечно, ничего не знают ни обо мне, ни о семье когда-то так долго жившей здесь. Но каждый раз в такие моменты, в моей голове, как в огромном кинотеатре «Память» вновь крутят из небытия времени сосущие под ложечкой чувство неповторимости детства.

… Мама сидела на полу и молотком разбивала урючные косточки о деревянный порог ванной комнаты. Домашние любили янтарное варенье из персиков с полу горькими орешками!

«- Мам! А чё Милка!»

«- Мам! А Женька опять мешается!»…

…Поздно вечером бабушка Таня в сотый раз рассказывала внукам «за жизнь». Далекое прошлое всплывало в революциях, воинах, переездах, восстановлениях авиазаводов в Грузии, в Алма-Ате и обыкновенных на первые взгляд человеческих историях. Я слушала ее украинский говор и засыпала в обнимку с мурлыкающей сиамской кошкой Лушкой….

* * *

… Каждый год в июне комнаты заполнялись огромными шапками розовых пионов. Цветов на даче одновременно расцветало великое множество! Мы охапками вносили в дом упругие стебли и заставляли ими вазы, трехлитровые банки и даже глубокие кастрюли. Через несколько дней пионы вяли. Тогда я собирала ослабевшие шелковые лепестки и заполняла ими ванную. Заливала ароматный ворох горячей водой и купалась! Абсолютно счастливое время...

* * *

… Из этого подъезда я каждое утро убегала в школу. Чуть позже на работу, в институт. Мне нравилось целоваться на темной лестнице, или петь в звонкой тишине ночных лестничных проемов песенку из кинофильма «Собака на сене». Хорошо поставленный в музыкальной школе голос выдавал высокие ноты в темное пространство и будил соседей: «Любовь, чего ты хочешь от меня…» - подвывало эхо….

* * *

… Свадьба. Рождение дочери, бессонные ночи, кастрюльки, пеленки.

- Мила, дай Оксане варенную куриную ножку! У дитя зубы чешутся, – кричала через открытое окно с улицы бабушка Таня. Красная коляска дочери накручивала оборот за оборотом вокруг дома моего детства….

* * *

А потом в одночасье все рухнуло! Муж решил, что пора бы нам жить отдельно от мамы и бабушки и вернувшегося из Афгана брата.

Доченька часто болела. Но после очередной выписки из больницы меня и двухгодовалую малышку такси привезла в другой дом. Да! Все было правильно. Взрослые дети должны жить отдельно!

И началась новая жизнь. Манящая своей новизной свобода половинчатого частичного одиночества. Одиночества без шумных посиделок большой семьи на кухне по вечерам. Без ночного преферанса по субботам, без споров, без приездов частых гостей со всего Советского Союза. Без огромной бабушкиной кружки утреннего чая, настоянного на яблоках. Без обсуждения проблем современной авиации и экономических вопросов планирования на авиационных заводах.

И вот тогда я поняла, что обыкновенный разрыв старых, привычных связей оказался разрывом по живому.

Мама по выходным, бабушка по телефону, обиженный взгляд мужа, который не хотел меня ни с кем делить…

Заботы взрослой жизни стали воспитателями чувств. Как научиться не делить с надрывом себя на кусочки, не разрываться душой на любимую семью здесь и большое ее продолжение там? Я начала понимать, что необходимо найти золотую середину. Мне было сложно втиснуть в короткие двадцать четыре часа, убегающих суток: любовь и внимание к мужу, к дочери, с любовью к родным. Встреч с мамой и родней становилось все меньше и меньше…

Ощущение необходимости постоянного выбора иногда выбивало почву под ногами.

Свободное время разрывалось на: вечерний институт, мой новый дом, на дом моего детства, встречу с бабулей и мамочкой. Набеги к подружкам, посиделки с друзьями на только что отремонтированной кухне, детский садик дочери, зоопарк по воскресеньям. А по ночам чтение книг, или стопки не доглаженного белья…

Обыкновенная жизнь, полная всякого. Смешного и грустного, веселого и печального, тяжёлого и радостного.

Так постепенно внутреннее спокойствие, гармония и чувство равновесия себя во времени брало свое. Я выбирала мир, наполненный любовью окружающих меня людей, настоянный на пластике чечеточного ритма жизни…

* * *

Давно уже нет рядом бабушки Тани, мамы Инны и брата Жени… Квартира, некогда тянувшая к себе обилием любимых людей, стала чужой….

Иногда я прихожу в старую квартиру … Во сне. И вновь вижу бабушку Таню, маму, Женьку… Разговариваю с ними. Смеюсь…. Потом прощаюсь… И ухожу одна… Оглядываюсь. В окне горит свет от всегда включенного телевизора.

* * *

И все же. Жизнь идет! Стоит наш дом, построенный вместе с мужем. Посажены деревья. Выкопаны и пересажены со старой дачи розы и огромные кусты пионов. А весной везде цветут подснежники, крокусы, гиацинты, нарциссы и море тюльпанов! И свет других окон каждый вечер ждет меня не с меньшей силой. Это свет окон детства моей взрослой дочери… Свет неделимой любви…

* * *

Сейчас нам все чаще Интернет стал заменять не только живые письма издалека, но даже и голос далеких близких по телефону...

Ничто не заменит любовь матери к ребенку. Любовь мужчины к женщине, и детскую уверенность в вечной жизни!

Не делите любимых! Не рвите свое сердце на части в часовых поясах. И тогда свет окон далекого детства отразится в свете глаз напротив и удвоится. Утроится! Не превращайте привязанность в жертву. Не обделите себя выбором «или-или». Найдите время для соединяющего «и». Будьте чистыми и открытыми с близкими вам людьми. Балуйте себя их присутствием.

Даже мысленным!

* * *

… - «Бабуля, а почему ты все время рассказываешь мне про «ридну Украийну»? Ведь это было давным-давно! Тебе это нужно?

- Да! Но для меня это было недавно. Знаешь, солнце одинаково просыпается для всех каждое утро. И его Свет неделим.

* * *

…Как-то я прилетела на «ридну Украйну» своей бабушки в Киев из далекого Казахстана. Специально не предупредила о дате приезда, чтобы меня не встречали. Хотела найти дом по детским воспоминаниям. Вышла из метро. Прочитала адрес родни, который не поменялся за долгие годы, и пошла по наитию, искать свет в ждущих меня окнах. Чтобы не заблудиться, я нащупала в памяти сердца теплую ладошку мамы и … Нашла! Вот он, дом, в который заводила нас с братом молодая мамочка, когда мне было около пяти лет. Я вспомнила двор, в котором мы ловили деревянным ящиком голубей. Вот угловой подъезд. В темном гулком пространстве я будто слышу комментарии мамы Инны, «осторожно, первые две ступеньки высокие и лампочку опять кто-то выкрутил». Вот и второй этаж, некогда старая дверь оббита новым блестящим материалом… Здесь ли это все? Номер квартиры тот–же…

«Дзинн-н-н-нь».

- Здравствуйте, вы меня узнаете?

- Ой! – всплеснула руками невысокая сухопарая старушка у порога, очень похожая на мою давно ушедшую бабулю. – Инна?!! Ой! Милочка, как ты похожа на маму! А глаза-то, глаза-то Танины! Женя, Кама, Ксана, Саша, Женечка! Да ты входи, входи. Что встала-то? Сказилась, чи шо? Во-о-т! Как-никак ДОМА.

* * *

… - А помнишь? А помнишь! Инна при-и-хала с вами малэ-э-нькими, Женечка и кажет:

«- Ма! А чё девки?»

- Нет! Я помню, как мы ловили голубей старым перевернутым ящиком и Днепр с удивительно чистым белым песком, как манка.

- Днипро? Завтра, все завтра. Ты мне скажи, почему Татьяна с дедом не вернулась назад на Украйну после войны? Авиаремонтный завод в Тбилиси, да завод в Алма-Ате построили, с нашего эвакуированного Харькова, жизнь им дали. Потом-то что держало?

- Дедушка говорил, людей держит на земле дело. Страна везде требовала полной отдачи. К любимому делу прикипают и остаются, чтобы его продолжить. После войны было предложение вернуться в Харьков, но бабушка Таня вдруг наотрез отказалась. "Голые, босые, да на ридну Украйну? Ни! Ни поиду. Вот встанем на ноги... " Не уехали, когда было тяжело, так, зачем же уезжать, когда жизнь на лад пошла?

- Так-то оно, так, страна единая была, дружная…

- Вот и остались. Город яблок и высоких гор родным стал, близким по духу. В Алма-Ате родилась я, моя дочь, моя внучка. Зачем искать лучшей жизни за тридевять земель?

- Мда… Значит, не вернетесь?

- Я буду приезжать в гости, обещаю.

- А давай еще по маленькой. Расскажи за жизнь. Как вы там? Что?

- Все хорошо. Спокойно.

(12.01.06 - 08.09.12)

* * *

… Как много утекло воды с того последнего дня 2012 года… Как жаль, и по сердцу, по крови больно… Мои близкие люди в Киеве не хотят общаться… Мои милые и родные… жгут покрышки на площадях… а кто-то защищает Донбас…

Мои троюродные братья стреляют в друг друга…

Я молюсь за них, на нас, за вас всех!!!

Я знаю. Немного позже я еще не раз прилечу в Киев. И по старому адресу мне обязательно откроют дверь родные по крови и по душе люди.

Никто не смеет разделять семьи и кровные узы… Никто и ничто! Да будет на нашей земле самым важным: единение и мир и свет – Неделимый Свет.

(август 2019)