За кремовыми шторами (Сборник исторических новелл)
Эпиграфы
Кремовые шторы... за ними отдыхаешь душой...
А ведь наши души так жаждут покоя...
Именно за кремовыми шторами и жить.
Михаил Булгаков «Дни Турбиных»
Моей России больше нет.
Россия может только сниться,
Как благотворный тихий свет,
Который перестал струиться.
Анатолий Величковский
Мелькайте, мгновенья,
Скользите, века...
Былого река
Уносит мгновенья...
К порогу забвенья
Дорога легка...
Мелькайте, мгновенья,
Скользите, века...
Владимир Палей
На заре туманной юности...
Имение Малино Весьегонского уезда
Тверской губернии, 1883 год
– Дарья Александровна, голубушка, посмотрите, погоды-то какие нынче хорошие стоят, – поручик лейб-гвардии N-ского полка князь Львов удобно обосновался на канапе рядом с креслом графини Dolly Шервинской, наигрывая что-то на гитаре.
– Пусть так, Павел Аркадьевич, возможно, вы и правы, но я уже так уютно устроилась в кресле, что ни о какой прогулке, а тем более – конной, и думать не хочется, – графиня слегка жеманно улыбнулась поручику и продолжила свою работу – она вышивала по канве крестиком букет цветов.
– А может быть на озеро, Dolly? – с недавних пор жившая в имении родственница Шервинских Сашенька Золотарева расправила складки платья и томно посмотрела в противоположный угол террасы на играющих в карты мужчин, – Викентий Сергеевич давеча предлагал на лодке покататься.
– Так то утром было, ma chérie Alex, – откликнулся означенный Викентий Сергеевич – крупный мужчина в парусиновом костюме и с уже заметной лысиной – местный предводитель дворянства князь Бобров, – а нынче мы с господами пулечку расписали-с, и пока мне фартит, я с места не двинусь, простите великодушно-с. – Он достал из кармана платок и вытер лоб и шею. – Припекает.
– Dolly, qu'en dites-vous (Долли, что скажешь? (фр.)) – Сашенька проигнорировала ответ Боброва и снова обратилась к хозяйке имения.
– Право, Alex, le prince a raison (князь прав (фр.)), припекает, что вам так неймется куда-то отправиться? Куда как приятнее сидеть на террасе, сейчас лимонаду прикажу, булочек со свежей ягодой, в шарады можно сыграть, или вот Павла Аркадьевича спеть попросим, – графиня Шервинская несколько неприязненно посмотрела на cousine, и тут же ее губы тронула улыбка, когда молодая женщина обернулась к поручику. Его лицо все просветлело от этого небольшого знака внимания, а пальцы быстрее забегали по струнам, настраивая инструмент.
– Что послушать желаете, Дарья Александровна? – карие глаза на миг встретились с голубыми, но графиня тут же отвела взгляд, слегка покраснев и посетовав на жару.
– Давеча вы пели, – встряла в разговор Сашенька, да осеклась и застыла – столь холоден и неприветлив был весь вид графини.
– Que vous voulez (что сами пожелаете (фр.)), князь, – Dolly пожала плечами, стараясь казаться безразличною, хотя на самом деле ее весьма волновал вопрос, какой романс выберет поручик.
…Князь Львов был влюблен в Дашеньку Запольскую (такова девичья фамилия графини) еще задолго до ее замужества, и нельзя сказать, чтобы девушка была к нему равнодушна. Князь даже хотел посвататься, но опоздал – родители сговорили Dolly еще в институте и считали графа Шервинского довольно выгодной партией, посему, едва выйдя из стен Смольного, Дашенька пошла под венец, и когда Павел Аркадьевич навестил Запольских по осени, сестра Dolly Pauline по секрету сообщила ему, что та замужем и в тягости.
Шервинские почти постоянно жили в имении Малино под Тверью – название свое усадьба, как и близлежащая деревня, получили от обилия в здешних местах ягод – граф был домосед, к тому же страдал подагрою и не находил удовольствия в светских развлечениях.
Несколько лет князь и Dolly не виделись – поручик воевал, отличился при Шипке, был награжден, графиня родила одного за другим троих сыновей, двое из которых не дожили и до года. Она следила за военными успехами Павла Аркадьевича по иногда доходившим до их глуши газетам и разговорам местной знати, ему же про графиню сообщала Pauline, начитавшаяся романов и считавшая себя спасительницей двух влюбленных сердец.
Несколько раз князь порывался приехать в Малино навестить графиню, но повода не находилось – с Шервинским он был знаком лишь шапочно, и этот визит мог вызвать нежелательные толки и сплетни.
Случай представился неожиданно – скончалась дальняя кузина бабушки Львова, отписавшая именно ему свое имение в Тверской губернии. Старый князь Аркадий Павлович хотел его тут же продать, даже покупателя сыскал, но поручик неожиданно воспротивился и, испросив отпуск, поехал осматривать новые владения.
Усадьба Павшино зрелище являла весьма убогое – господский дом требовал ремонта, один из флигелей вовсе развалился, второй же был более-менее пригоден для жилья.
Дохода имение приносило немного, но средств, имевшихся у князя, достало на то, чтобы привести усадьбу в порядок, нанять управляющего, и через год-другой дела Павшина даже пошли в гору. Но не это волновало князя – главное, у него появилась возможность, не вызывая слухов, наведаться к Шервинским на правах довольно близкого соседа – их усадьбы разделяли каких-то десять верст – познакомиться, а затем и подружиться с графом и стать в Малино частым и желанным гостем.
Каких-то особых знаков внимания князь графине не оказывал, оберегая ее репутацию, но была у них одна общая тайна – несколько романсов, которые когда-то пел совсем юный князь Львов Дашеньке Запольской… Эти романсы словно связывали их с прошлым, с юностью, с любовью, с так и нерастраченной нежностью, с тем временем, когда были надежды на счастье, и когда все могло быть иначе. Пел он тогда и «На заре ты ее не буди» Варламова-Фета, и несколько вещей Алябьева на стихи Пушкина, но была одна вещь, которую Дарья Александровна любила особенно – романс Кольцова «На заре туманной юности». Вернее, не то чтобы любила – он ей всю душу наизнанку вывернул, еще впервые как услышала. Тогда ничто не предвещало Дашеньке ее нынешнего положения, все казалось радужным и прекрасным, князь должен был вскорости посвататься… И вот как-то вечером на веранде их имения, прощаясь перед отъездом (Dolly уезжала в столицу, ей предстоял последний год в институте, а сам Львов возвращался в полк), Павел Аркадьевич вдруг запел:
На заре туманной юности
Всей душой любил я милую:
Был у ней в глазах небесный свет,
На лице горел любви огонь.
Дашенька уже слышала эту вещь, и слова ей показались какими-то странными, недобрыми, а в устах любимого зазвучали пророчески, предвещая разлуку и скорбь. Особенно слова
Не забыть мне, как в последний раз
Я сказал ей: "Прости, милая!
Так, знать, Бог велел – расстанемся,
Но когда-нибудь увидимся..."
Они потом несколько дней не давали ей покоя. Дашенька гнала прочь дурные мысли, но, приехав на Рождество домой, узнала, что просватана, и венчаться будет как только выпустится. Она тогда несколько ночей плакала в подушку, но перечить отцу не посмела.
Граф оказался добрым человеком, приятным собеседником, особенно своим обществом Дарье Александровне не докучал, об умерших малютках горевал вместе с нею, и, наверное, даже любил chère Dolly, но ее собственное сердце оставалось рядом с ним холодным и пустым. Поцелуи мужа не заставляли сердце стучать сильнее и кровь быстрее бежать по венам, ласки его не были ей ни приятны, ни противны, они просто не вызывали никаких ощущений. Годы шли, жизнь утекала, как песок меж пальцев – тихая, спокойная, унылая, бесчувственная…
Когда неожиданно в Малино появился Львов, Дарья Александровна сначала испугалась, потом смутилась, потом обрадовалась. Его появление всякий раз вызывало в ее душе томление юности, грусть о несбывшемся и надежды на то, что еще что-то может быть. Потом, когда-нибудь…
Родственницу мужа Сашеньку Золотареву графиня не то чтобы не любила, напротив, она относилась к сироте сочувственно, даже старалась устроить ее судьбу, но та неожиданно выбрала предметом увлечения местного предводителя – вдового и в летах, а он своим вдовством вовсе не тяготился и явно не торопился снова под венец, предпочитая общество дам легкодоступных. Сашеньке же надо было выйти замуж в самое ближайшее время – на Пасху ей минуло девятнадцать, красотой и умом девушка не блистала, да и приданого особо большого Шервинские за ней дань не могли. И вот нынче поутру между графом и Dolly состоялся весьма неприятный для последней разговор – граф просил супругу поговорить с князем Львовым, на которого, как он заметил, она имеет некое влияние, чтобы тот женился на Сашеньке. Доводов в пользу этого брака Шервинский приводил достаточно, и умом понимая, что муж в чем-то прав, сердцем Дарья Александровна не могла смириться с тем, что потеряет любовь своей юности.
Прогулка дала бы им возможность поговорить tête a tête, но именно этого приватного разговора Dolly не хотела.
Вышивая букет, она все думала над утренним разговором с мужем и загадала, что если князь станет петь и выберет тот самый романс, что когда-то, она скажет ему о желании мужа и даже попробует уговорить жениться, если же нет, промолчит, и все останется, как раньше…
– Que vous voulez, – повторила графиня и улыбнулась поручику.
Он настроил инструмент, зазвучали первые аккорды…
Улыбка графини стала какой-то мечтательной, взгляд подернулся легкой грустью. «Ну что ж, – подумалось ей, – значит, так должно…»
"Не ходи, постой! дай время мне
Задушить грусть, печаль выплакать,
На тебя, на ясна сокола..."
Занялся дух – слово замерло...
Еще раз про любовь...
Имение Прилучино Богородицкого уезда
Тульской губернии, 1864 год
Матушку Синклитикию похоронили на монастырском кладбище 3 июля 1864 года. Она тихо отошла ко Господу, отговев Петровым постом и приобщившись на самый праздник. Вечером почувствовав себя дурно, матушка позвала келейницу Агафью, попросила передать ее вещи – старый фибровый чемоданчик – приемному сыну Алексею, потом вздохнула, перекрестилась и, улыбнувшись, упокоилась. Послушница испуганно закричала и кинулась вон из кельи, шепча побелевшими губами: «Господи, помилуй».
Какое-то время в келье стояла тишина, слышно было только, как слегка потрескивает свеча в забытом на столе подсвечнике.
Потом пришли сестры обрядить покойницу, начали читать Псалтирь, сменяя друг друга в головах почившей.
Агафья все переживала, что приемный сын матушки Синклитикии Алексей Павлович Горский к отпеванию не поспеет, хоть телеграмму ему тотчас отправили, да далеко больно ехать-то, но Господь все управил.
Горский приехал на похороны, сделал приличный взнос на нужды обители – человеком он был состоятельным – и тронулся в обратный путь, захватив с собой чемоданчик. Дома дела и заботы закрутили его, и о вещах покойной матушки Алексей Павлович вспомнил лишь спустя пару недель.
Каково же было удивление, когда, открыв чемодан, он обнаружил внутри несколько перевязанных розовой лентой писем, бальную записную книжку, длинные кружевные перчатки и изящную шляпку с цветами.
Горский был поражен и заинтригован – сколько он помнил матушку, одевалась она в закрытые платья приглушенных тонов, шляпки носила без цветов и украшений, да и на балы не ездила, хотя имела такую возможность, поскольку происходила из знатной и богатой семьи.
Елена Дмитриевна – так звали матушку Синклитикию в миру – вообще не любила отлучаться из имения, и в гости к ним тоже почти никто не езживал: ни друзья, ни родные.
Лишь однажды, как раз перед поступлением в корпус, maman возила Алешу в столицу в большой красивый особняк. Все там настолько поразило мальчика, что он еще долгие годы вспоминал сей визит, лежа ночами под одеялом в холодном дортуаре.
Maman представила его худому высокому старику с водянисто-синими очень строгими глазами. Тот пристально посмотрел на мальчика, кивнул, вроде даже как удовлетворенно, и что-то сказал Елене Дмитриевне. Разговор велся на французском, который Алеша плохо тогда разумел, так что он почти ничего не понял, но по тому, как просияла maman, догадался, что понравился старику.
Во время учебы мальчик несколько раз видел этого старика за воротами корпуса на прогулке – тот прохаживался по улице, прямо держа спину, и лишь слегка опираясь на резную трость, и смотрел за гуляющими мальчиками, но стоило Алеше поднять голову, мужчина тут же делал вид, что оказался тут абсолютно случайно.
Как-то по весне Елена Дмитриевна приехала в черном платье, и хоть она ничего не сказала Алеше, он догадался, что старик умер, и ночью долго плакал в подушку, сам не зная, отчего…
Окончив курс, Алексей поступил в Академию и сделал весьма успешную карьеру. Maman намекала, что давно пора жениться и завести семью, но он никак на этот шаг не решался.
Когда же Елена Дмитриевна собралась в монастырь, Алексей сильно расстроился и долго уговаривал ее этого не делать, а отвезя maman в обитель, почувствовал себя пусто и одиноко.
Вскоре Алексей вышел в отставку, женился, по совету тестя удачно вложил деньги в ценные бумаги, купил дом в столице и хорошо его обставил, но приезжал туда только на Сезон, продолжая много времени проводить в старом имении, где прошло его детство.
Супруга его деревенскую жизнь не жаловала, потому большую часть года жили они раздельно, не особо, к слову сказать, тяготясь этим обстоятельством, поскольку родными друг для друга так и не стали. И вот сейчас, сидя над раскрытым чемоданом, Алексей неожиданно осознал, что потерял самого близкого человека…
Поколебавшись немного, он развязал ленточку и, взяв в руки письма, начал читать.
«...апреля 1828
Дорогая моя несравненная Еленушка. С началом войны мне пришлось вернуться на корабль, но, надеюсь, кампания продлится недолго, все идет к тому, чтобы немного повоевать и замириться...
Вспоминаю, как ты провожала меня на крыльце, твое платье, плащ, летящие волосы, шляпку. Жаль, что ты не дала мне даже ленту на память, сейчас бы смотрел на нее и представлял, что ты рядом. Хотя ты и так всегда со мной, любимая...
Твой Алексей»
«.... июля 1828
...Родная, ты уверена? Не представляешь, как я счастлив. Целую твои глаза, губы, волосы, твою милую шляпку. Люблю тебя, вас, твой Алексей».
«....октября 1828
Лёлюшка моя, солнышко ненаглядное, прости, что тебе приходится все это терпеть, но в военное время отпуск получить невозможно даже по такой уважительной причине. Моя огромная признательность старой графине за то, что она приютила тебя, вопреки воле своего сына. Знаю, она всегда любила меня и радовалась за нас, нижайше прошу у нее прощения. Целую тебя, любимая, вечно твой Алексей»
«...февраля 1829
....как долго идут письма, я так тоскую по тебе, любимая, и по нашему сыну, хочу обнять и расцеловать вас наяву. Как только вернемся, подам прошение об отставке... Родная, ты приснилась мне сегодня на том нашем бале в марте, помнишь? А музыкальную комнату я не забуду никогда, и твои глаза в момент наивысшего счастья, которое ты мне подарила... И наша прогулка на следующий день, ветер, норовивший сорвать с тебя шляпку...
....целую нежно, твой Алексей»
Последнее в стопке письмо было написано другим почерком и истерто до дыр
«...октября 1829
с прискорбием сообщаем, что Ваш жених мичман Алексей Д. скончался от ран 3 сентября[1] 1829 года...»
Достав из чемодана шляпку матери, Алексей Павлович прижался к ней лицом и заплакал: «Мамочка, родная, если б я знал... Спасибо, спасибо тебе за все».
______________________________________________
[1] речь идет о войне с турками, которая была объявлена 14 апреля 1828. Мир подписан 2 сентября 1829. Мичман Д. умер в первый день мира.
И я прощаю...
Что дружба? Легкий пыл похмелья,
Обиды вольный разговор,
Обмен тщеславия, безделья
Иль покровительства позор.
А.С. Пушкин
1904 год...
Поезд медленно шел на восток. Поручик Михайлов лежал на полке, закинув ногу на ногу, и думал. О жизни, друзьях, любимой девушке.
«Как получилось, что он в одночасье лишился всего, чем жил последние несколько лет? Дома, службы, товарищей, Анечки? Как вышло, что сейчас он в этом вагоне, едет в далекий и совершенно не милый его сердцу Порт-Артур? Он – блистательный офицер, имевший высшие баллы по всем предметам в Александровском военном училище, с блеском окончивший Академию и поступивший на дополнительный курс – едет в захолустный гарнизон, на окраину, к хунхузам». Вспомнив грибоедовское «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», Михайлов усмехнулся. Вот он едет в действительно непроходимую глушь из-за собственной, столь же непроходимой тупости.
Состав погромыхивал на стыках, убаюкивая, но поручику не спалось. Едва закрыв глаза, он видел лицо Анечки. Заплаканное, с опухшими глазами и мокрыми ресницами, на которых дрожали капли слез. Ему так хотелось их вытереть, обнять девушку, прижать к себе, успокоить, но едва он сделал шаг к ней, Аня гордо подняла голову, а потом и вовсе встала и отошла к окну.
– Александр Николаевич, подите прочь, – голос ее звенел металлом. – Довольно, я не стану оправдываться. Если вы… да как вы могли только подумать? – она замолчала, махнув рукой. – Уходите. Видеть вас не желаю, никогда. Слышите, никогда!
И он ушел. Повернулся по-военному, через левое плечо, щелкнул каблуками и ушел.
Он был уверен, что прав, но почему тогда так щемило сердце? На этот вопрос Михайлов ответить не мог.
Поезд остановился на какой-то станции. Пассажиры высыпали на перрон, громко разговаривая, радуясь теплому дню. Вышел и поручик. Купил у розовощекой бабы картошки в мундирах за три копейки, с наслаждением затянувшись, выкурил папиросу и вернулся в купе. Поев, снова улегся на полке. Вспомнилось, как когда-то, в корпусе, мальчишками, посылали дядьку Прохоренко в лавочку – купить кренделей. Михайлов-то сам редко когда бывал при деньгах, но у его лучшего друга, Кирилла Извольского, гривенник или пятиалтынный завсегда был в загашнике. Маменька баловала единственного сына-кадета. Сахарные крендели стоили алтын за пару, ну и полушку дядьке за труды.
Забравшись вдвоем на кровать Извольского, Саша и Кирочка грызли кренделя, растягивая лакомство как можно дольше, и делились своими мальчишескими тайнами.
Дружба меж ними началась в самый первый день, когда мальчиков привели в кадетский корпус. Извольского – маменька, вдова артиллерийского генерала, имевшая собственный дом в Москве и в столице, а также два имения – в Орловской и Смоленской губерниях, и постоянно выезжавшая на воды в Карлсбад. Единственного сына Пелагея Матвеевна любила и никогда не отдала бы его в военные, но деверь, ведавший всем состоянием ее покойного мужа, сказал, что буде мальчика в корпус не определят, содержания своего вдова лишится. Кир поступил в корпус, и денег на карманные расходы сыну маменька не жалела.
Отец же Михайлова был отставной военный, обедневший мелкопоместный дворянин. Вдовый, неудачливый по жизни, проигравший подмосковное имение в карты и теперь вынужденный вместе с сыном жить в Москве, в старом флигеле имения своего дядюшки. Денег Николай Евграфович не имел, но служил в свое время исправно, а потому выхлопотал сыну место в корпусе, и того приняли на казенный кошт.
При воспоминании о родителе Михайлов улыбнулся. При всем ужасном характере старика, он любил его нежной сыновней любовью и переживал, что огорчил отца, устроив такой фортель с переводом в Порт-Артур. Сейчас Саша это ясно понимал, но в тот момент, когда подавал прошение об увольнении из Академии, вряд ли способен был рассуждать здраво, думать о чем-то, кроме произошедшего.
Аня, Анечка, Нюта, – имя девушки словно выстукивали колеса поезда. Имя, с которым Саша засыпал и просыпался много лет. Имя, которое теперь он должен был забыть навсегда.
***
Проснувшись на какой-то станции, Михайлов вышел на перрон покурить, накинув на плечи шинель. Уже порядком стемнело, и он прогуливался вдоль вагона, глядя на огонек папиросы и думая о прошлом. Небо было звездным, совсем как тогда, под Смоленском, в летних лагерях, когда они с Кирой лежали на сеновале и разговаривали, мечтая о будущем.
У Извольского все было ясным и простым – Академия генерального штаба, а там маменька или дядя выхлопочут теплое место в столице. Перед Сашей же явственно маячил какой-нибудь дальний гарнизон, потом, в туманной перспективе, возможно, Академия, а после… так далеко он даже не загадывал.
Не думал он тогда, что его самым смелым мечтам суждено будет осуществиться...
С самого начала учебы Саша был первым по успеваемости в классе, Кира – одним из последних. Совсем уж скатиться на неуды ему не позволял Михайлов, который сначала пытался учить друга, разбирая с ним сложности математических формул или грамматические правила родного и иностранного языка, а потом просто давал ему списывать – никакая премудрость в голову Извольского не лезла. Он был из тех фонвизинских недорослей, которым не нужна география, потому что ямщик довезет. Единственной страстью Кира были книги. Читал мальчик запоем, а потом, по ночам, в дортуаре, рассказывал мальчикам разные истории – частью выдуманные, частью где-то прочитанные. Рассказывал столь интересно, что даже дядьки-дежурные приходили послушать, тихонько сидя на скамеечке у печки и ожидая продолжения.
Мальчиком он был добрым, очень любил свою маменьку, не желая ее огорчать плохими отметками, а та нещадно баловала сына – единственную отраду и кровинушку.
Закончив кадетский корпус, друзья вместе поступили в Александровское юнкерское училище на Знаменке и так и ходили всегда и везде вдвоем. Не было у них и секретов друг от друга, и когда Кирилл стал играть в карты на деньги, Саша много раз предупреждал его, что ни к чему хорошему это не приведет, да только друг его не слушал…
– Вашбродь, зайдите в вагон – поезд отправляется, – пожилой усатый проводник прервал мысли Михайлова, и поручик поднялся по лесенке в тамбур. – Может, чайку спроворить? Это мы мигом, – проводник улыбался в усы, после чего Саше в самом деле захотелось чаю.
– Да, пожалуйста, стаканчик, сделай милость, – кивнул он проводнику и прошел дальше на свое место.
– Пожалте, Вашбродь, сахарку изволите? И шанежки домашние, кума у меня на этой станции живет, вот принесла, теплые ишшо. Смотрю, Вас в дорогу-то не снарядили. Давеча видел – бульбу брали у молодки, – тараторил проводник, расставляя на столе стакан с чаем в серебряном подстаканнике, тарелку с шанежками и сахарницу. Потом, видя, что пассажир не больно разговорчив, откланялся и вышел.
Шанежки в самом деле оказались теплыми и вкусными, чай крепким и горячим, и Михайлов взбодрился, отвлекшись от невеселых мыслей.
Выйдя в коридор, он встал у окна, глядя на пробегающий за ним пейзаж средней полосы России, столь любимый им и теряемый теперь на неизвестное время.
Что ждет-то в этом Артуре?
Снова разные мысли затеснились в голове поручика, все больше о Кирилле и об их такой странной для многих дружбе – настолько Саша и Кир были разными.
***
В училище все было иначе, чем в корпусе: новые предметы, более сложные и требовавшие времени на подготовку; новые дядьки, гораздо строже следившие за своими питомцами; первые влюбленности; балы и рауты; много новеньких, с которыми тихому Михайлову сложно было уживаться. Он не терпел скабрезностей в речи, сальных разговоров о противоположном поле, драк на кулачках просто потому, что хочется размяться, не переносил лжи и бахвальства, а превыше всего ставил честь и достоинство.
При этом Саша не был трусом, хотя сам никогда ни к кому не лез, но вызванный на бой, дрался яростно и большей частью выходил победителем. Однажды он был сильно избит юнкерами второй роты за то, что вступился за Извольского.
Как потом выяснилось, Кир был сам виноват – проигрался в пух и прах, не мог отдать долга. Юлил, выкручивался и, в конце концов, был почти пойман на краже денег у такого же, как он, юнкера. Вот это «почти» и клятвенные уверения друга, что денег он не брал, с игрой завяжет и больше никогда и ни за что, позволили Михайлову вступиться и прекратить разборки. В тот же вечер, когда он возвращался из увольнения, его поймали четверо парней и жестоко избили. Кирилл был в гневе, требовал от Саши выдачи начальству тех, кто его бил, для расправы над ними. Друзья тогда крупно повздорили.
– Кир, пойми, не могу я доносить! Сроду таким не занимался, – Саша прикладывал принесенный денщиком из лавки кусок говядины к «фонарю» под глазом.
– Сашка, но они ж избили тебя. Ты знаешь, кто, это недостойно будущего офицера, – никак не мог успокоиться Извольский.
– Недостойно? А в карты играть достойно? Деньги чужие брать достойно? – Михайлов вопросительно посмотрел на друга.
– Саша, я… но ты же, – залепетал Кирилл, бледнея, – ты знал?
– Догадывался. Надеюсь, ты найдешь в себе силы попросить денег у матери или у дяди и как-то вернуть их Олсуфьеву? Помни – ты обещал.
– Помню, – вздохнул Извольский, но тут же начал кричать и ругаться, доказывая, что Михайлов ничего не понимает, денег взять негде – ни мать, ни дядя не дадут – а единственный способ достать их – сесть за карточный стол.
– Кир, мы с тобой друзья с корпуса, ты дорог мне как брат, но этой затеи я не поддержу. Если пойдешь играть, расскажу все ротному. Пойми, для тебя же, дурака, стараюсь, погибнешь ты там.
– Сам ты дурак, и ничего не понимаешь! – Кирилл выбежал из дортуара и до вечерней поверки бродил где-то, не показываясь на глаза Михайлову. А ночью, когда все спали, перебрался к нему на кровать, где они долго придумывали, как выйти из непростой ситуации, в которую Извольский себя загнал.
– Вашбродь, станция скоро, – мимо прошел давешний проводник, и поручик вернулся к действительности, – через пять минут прибываем да полчасика постоим. Ночь-то какая звездная, морозец небольшой. – Михайлов кивнул, соглашаясь, и прошел в купе за шинелью и портсигаром – снова хотелось курить.
Едва поезд затормозил, поручик поторопился к выходу, споро надевая шинель в рукава. На улице в самом деле было морозно, но не зябко – стоявший на соседней платформе состав загораживал их от ветра. Остановившись недалеко от своего вагона, Саша сунул руки в карманы и поднял голову – темное звездное небо расстилалось куполом, прямо над ним мигая созвездием Кассиопеи.
Он тут же вспомнил легенду, которую рассказывал старик-астроном, и ее – Анечку. Словно опять услышал тот вальс, их первый вальс на балу в Екатерининском институте.
Как он тогда сопротивлялся, не желая ехать, когда его все-таки назначили в сводную роту, наряженную на бал. Зная, что ротный не выносит лжи и увиливанья, Михайлов все равно выкручивался как уж на сковородке – и к отцу он должен ехать, и перчаток у него чистых нет, и голова болит – ничего не помогло. А дело было в одном – Кирилла на бал не взяли. Маменька ему приезжать не велела, а еще переэкзаменовка по тригонометрии (попался на испытаниях со шпаргалкой) – Саше не хотелось оставлять друга одного. К тому же у них была одна идея на этот свободный вечер. Но… пришлось ехать. А там – танцевать. На первый же танец он пригласил ее, большеглазую рыжеволосую хохотушку с россыпью веснушек на вздернутом носике. Аня – Анна Дмитриевна, как представилась девушка, училась в выпускном классе и по окончании курса собиралась вернуться домой, в Смоленскую губернию, где ее отец служил священником при храме Казанской Божией Матери. Два старших брата ее учились в семинарии. Младший – в том же кадетском корпусе, что заканчивал Михайлов, а обе сестры, здесь же, в Екатерининском, только на пару лет младше – они были близняшками.
Девушка сразу приглянулась Саше – своей улыбкой, общительностью, бьющей через край жизненной силой. Она была настоящая, живая, в отличие от жеманных девиц в Благородном собрании, где до этого Михайлову приходилось бывать на балах.
Протанцевав с Аней тур вальса, он отвел ее к столам с напитками и предложил стакан крюшона, с улыбкой наблюдая, как пьет она маленькими глоточками, обмахиваясь веером и пряча глаза, стоило в их сторону посмотреть ее строгой классной даме. Саша быстро разгадал этот маневр, очень веселясь, – Ане явно сложно было сдерживать эмоции…
Потом была еще кадриль, а пригласив девушку на польку, Михайлов неожиданно получил отказ. Еще больше его удивило, даже обидело то, что Аня пошла танцевать с напыщенным кавалергардом, развязным, наглым и явно старше собравшейся в зале молодежи.
Зато когда в перерыве играли в почту, Саша получил крохотную записочку с несколькими словами, написанными округлым девичьим почерком.
«Мне не велели, у нас не положено больше двух танцев, но если остаетесь на ужин, можете меня повести, и тогда танец после тоже за Вами. А последний перед ужином я пропущу». Записка была подписана литерой «А», вырисованной так красиво, словно это делал художник.
Ужин и следующий танец, закрывавший бал, прошли как в тумане. Михайлов вдруг растерял все свое красноречие, запинаясь и краснея, как какой-нибудь малолетний кадет.
Когда юнкера одевались в рекреации первого этажа, девушки стояли на площадке второго, махая им руками и платочками.
– Душки-юнкера, приезжайте на Светлой, мы будем ждать, – наперебой кричали звонкие девичьи голоса, прерываемые взрывами смеха и окриками классных дам, пытавшихся остановить это безумие…
Саша смотрел на девушек, но видел только одну – Анечку, Анну Дмитриевну Певницкую, в которую, кажется, успел влюбиться по уши.
Выйдя на улицу в снежную звездную ночь, Михайлов посмотрел на небо, но вместо звезд ему светили и улыбались лучистые голубые глаза.
Приехав в училище, он первым делом нашел друга и стал рассказывать ему про бал и Аню. Про то, какая она замечательная, чуткая, милая, как хорошо танцует, и в то же время умница и не кокетка.
Кир слушал как-то вяло, потом сказался уставшим и улегся спать. Радости Михайлова он не разделял – это было впервые в жизни. Саша решил, что друг просто устал, немного обиделся на вынужденное сидение в дортуаре в одиночестве, и тоже уснул.
Утром все было как всегда, пока разговор не зашел о прошедшем бале и об Ане. Михайлов снова списал нежелание Кира слушать и говорить на эту тему обидой на то, что его в Екатерининский не взяли.
Из чувства такта больше Саша с Кириллом на эту тему не заговаривал – до Пасхи.
***
Пасха в тот год была поздняя, бал в Екатерининском институте назначили перед самыми весенними испытаниями. Снова как на грех Извольского оставили в училище подчищать хвосты. Как ни уговаривал Саша ротного, что позанимается с Кириллом и все будет в норме, на бал того не пустили.
Сам же Михайлов танцевал с Аней, сидел с ней за ужином и даже вышел разок подышать на балкон. Все время от Святок до Светлой они не виделись и почти не переписывались – письма институтки могли получать только от родственников. Буквально пару раз удалось Саше умолить одну из горничных за полушку передать весточку Анечке, как мысленно называл он девушку, да на Благовещение мельком видел ее на хорах Елоховского собора в составе сводного праздничного хора.
Три часа бала пролетели как одно мгновение. Снова были сборы внизу, и девушки, машущие руками с площадки второго этажа. Брошенный меткой рукой платок упал прямо в раскрытые ладони Михайлова. Он театрально прижал руки к груди, поклонился и вышел, бережно зажав подарок в кулаке.
Только в пролетке рассмотрел юнкер, что в угол батистового платочка что-то завязано. Оказалось – медальон с маленькой фотографией и локоном рыжих волос. Саша был счастлив несказанно, но ни с кем разделить своей радости не мог – Извольский опять замкнулся, отказавшись разговаривать о бале и слушать Михайлова…
Испытания прошли как один сплошной кошмар – устные, письменные, чертежи по фортеции, распределение, выдача дипломов и… выпускной бал, снова в Екатерининском.
На этот раз друзья поехали вместе, Кирилл даже познакомился с Аней и вел себя вполне мило – шутил, смеялся, танцевал.
В тот же вечер оба друга были представлены отцу девушки – протоиерею Димитрию Певницкому – тучному мужчине огромного роста, говорящему красивым низким голосом. Отец Димирий хорошо пел, аккомпанируя себе на гитаре, – это друзья узнали позже, летом, когда приехали погостить в Смоленскую губернию в семейство Певницких, оказавшихся соседями матери Кирилла, у которой Михайлов и Извольский как обычно проводили вакации.
Встретили их радушно. Городок Михайлову понравился, и однажды вечером, лежа на сеновале, признался он Кириллу, что хотел бы жениться на Анечке. Жить с ней, растить детей, словом, наверное, это и есть его призвание в жизни.
– Ты что, с ума сошел? – Кир закричал так, что всполошились лошади на конюшне. – Какая женитьба? Да и зачем тебе эта дочка поповская? Тебя ждет Академия генерального штаба, служба, хорошая должность! Разве для того ты учился, чтобы вот так все бросить к ногам какой-то рыжей девчонки?
– Она не какая-то, выбирай выражения Кирилл. Аня – моя невеста, я люблю ее и не позволю…
– Ах, невеста?! Быстро ты дружбу нашу на девку променял, – начал Кир, но договорить не успел. Саша схватил его за грудки и стал трясти как грушу, потом, толкнув прочь от себя, соскочил с сеновала.
– Не сметь …так …говорить… об Анне Дмитриевне… – Михайлов сжал кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не отколошматить друга по полной программе. – Собирай вещи, и чтоб духа твоего здесь не было! Сейчас же! Батюшке скажу, что тебя домой срочно вызвали! Только наша многолетняя дружба мешает мне вызвать тебя!
Саша развернулся и ушел в дом, а Кирилл уехал.
Они не виделись больше месяца, но стоило Михайлову вернуться в Москву, как Извольский появился у него на пороге с извинениями, обещаниями и просьбой не рушить их такую крепкую мужскую дружбу… Саша простил.
Вскоре настало время Кириллу подавать документы в Николаевскую академию, а Саше ехать к месту службы в Чернигов, но судьба распорядилась иначе. Дядя Извольского исходатайствовал для племянника место в Академии на льготных условиях, но поскольку просить за одного только Кирилла было зазорно, в прошении на Высочайшее имя было вписано две фамилии, и оба друга стали студентами Академии генерального штаба.
Михайлов с головой погрузился в учебу, а Извольский и тут отлынивал, ища, как бы списать конспект или кому заплатить за работу по картографии, ведь чертить он так толком и не научился.
Они по-прежнему дружили, но за отсутствием у Михайлова свободного времени практически нигде не бывали вместе – на все предложения друга пойти в гости в тот или иной дом, на каток или в офицерское собрание, Саша чаще всего отвечал отказом, потому что дома ждало несделанное задание, вечно болеющая тетушка (денег на съемную квартиру не было, Михайлов жил у пожилой родственницы) и… письма от невесты.
Да, он официально просил руки Ани у отца Димитрия. Они даже хотели обручиться, но потом решили отложить до лета – все равно пожениться раньше окончания Михайловым курса не представлялось возможным.
Прошел год, окончив теоретический курс, Михайлов на лето уехал к Певницким, а Извольский – сопровождать маменьку на воды, в Карлсбад. Саша так и не обручился с Аней, родители уговорили подождать еще год. Кирилл опять пристрастился к игре, из-за чего к Рождеству был из Академии отчислен. Правда, дядя его долго обивал пороги высокопоставленных лиц, и Высочайшей милостью Извольский был определен во флигель-адъютанты к Великому князю Кириллу Владимировичу, который, по слухам, службе предпочитал посещение балов, светских раутов и рестораций, любил азартные игры и не знал удержу в поведении. В компании молодых повес, окружавших князя, Извольский почувствовал себя в родной стихии. Не стесняясь, играл на деньги, пил, проматывая маменькино состояние и, казалось, совсем забыл о друге своем Михайлове.
***
Следующую станцию поручик проспал, забывшись под утро в тяжелой дреме. Снилась ему Аня. Но не улыбающаяся, какой он привык ее обычно видеть, а очень сердитая. «Александр Николаевич», – кричала она ему злым голосом и почему-то трясла за плечо.
– Александр Николаевич, господин поручик, – Михайлов наконец открыл глаза и увидел склонившегося над ним начальника поезда. – Проснитесь, господин поручик, война!
– Какая война, что вы говорите? – поручик сел на полке, тряся головой и постепенно приходя в себя.
– С японцами война, по телеграфу передали! Ночью напали! Велено всех офицеров собрать. На ближайшей станции вас на другой поезд пересадят, а мы дальше не поедем, не положено.
Осознав услышанное, Михайлов мгновенно проснулся.
Война… Это маленькое слово сейчас целиком перевернуло его жизнь, которая вмиг промелькнула перед глазами. Собирая свой нехитрый скарб, поручик невесело усмехнулся тому, какие порой причудливые и неожиданные повороты совершает судьба, и как ничтожен и мал человек со своими мыслями, надеждами, чаяниями. Он – игрушка в руках Божиих, песчинка во всем огромном Мироздании, а не венец Творения…
– Сейчас чаю спроворю, вашбродь, – сунулась в дверь усатая голова проводника, – до станции еще, поди, с час ехать. Со сна чайку-то самое оно.
Начальник поезда ушел собирать офицеров дальше, проводник принес чаю. Михайлов собрался, и, выйдя на перрон, едва поезд прибыл к станции, подошел к группе таких же, как он, офицеров. Были тут и моряки, и артиллеристы, и прапорщик с инженерным поплавком на лацкане шинели – он ехал в Квантунскую артиллерию на практику.
Порт-Артур встретил Михайлова суматохой и запахом гари. Представившись коменданту крепости генералу Стесселю и получив предписание, поручик сразу отправился в свой батальон. Написав прошение о переводе в армию и получив назначение в Квантун, Саша и в дурном сне не мог предположить такого расклада событий.
Нет, он не боялся смерти. Избрав карьеру военного, Михайлов с самого начал был готов к тому, что может погибнуть в бою. Но умереть, будучи в ссоре с девушкой, которую он, несмотря ни на что, все еще любил, было тяжелее всего.
События тех дней мучили его, сжимая сердце непонятной тоской. Он снова и снова возвращался мыслями к злополучному балу, на котором все и случилось…
Прошедшей осенью Анечка приехала учиться на Бестужевские курсы и поселилась у кузины своей матери в районе Карповки. Молодые люди стали встречаться довольно часто. Вплотную зашел разговор о свадьбе грядущим летом, когда Михайлов закончит курс в Академии. После третьего дополнительного года обучения его ждало место в Генеральном штабе и очень хорошие перспективы.
Больше всего этим был доволен Извольский, с которым Саша продолжал дружить, несмотря на образ жизни Кирилла.
– Ты хорошо на меня влияешь. Поговорю с тобой, и хочется стать лучше. Бросить эти карты, выпивку, доучиться, стать настоящим офицером. Только не бросай меня, Сашка, без тебя я совсем пропаду, – говаривал Кирилл, сидя в маленькой комнатке Михайловского флигеля.
Вот только уйдя оттуда, продолжал вести себя по-прежнему.
Он был единственным, кто отговаривал Михайлова жениться, приводя массу аргументов, от «ты еще молод, не торопись», до «поповская дочка – не пара офицеру и дворянину».
Саша друга не слушал, стараясь отшучиваться, чтобы не повздорить, но разговоры эти происходили все чаще и чаще. Уговаривая Михайлова не менять настоящую мужскую дружбу на девицу, Извольский был очень упорен, уверяя, что все женщины сплетницы, жеманницы, неверные обманщицы и кокетки. Не говоря ничего конкретно про невесту друга, Кирилл огульно обвинял весь женский род. С каждым разом Саше все труднее было сдерживаться.
В конце концов, незадолго до Рождества они крупно повздорили и несколько дней не общались.
Святочные гулянья шли по всему городу с большим размахом, и на Рождественский бал в Дворянском собрании явился, казалось, весь цвет Петербурга. Одеваясь на праздник, Михайлов неожиданно получил с нарочным письмо, в котором было всего несколько слов: «Ваша невеста Вам неверна. У нее роман с адъютантом великого князя Бориса. Перед ужином на балконе можете убедиться».
Дальнейшее Михайлов даже сейчас, по прошествии почти месяца, помнил как в тумане.
Костюмированный бал. Улыбающаяся счастливая Анечка. Вальс, который они танцевали вместе. Котильон, на который ее пригласил какой-то франт-мушкетер. Объявление распорядителя о последнем вальсе перед ужином. Танцующие пары, и сам Михайлов, который не мог нигде найти Аню – она словно исчезла. Чья-то рука, протягивающая рюмку коньяка, которую он тут же выпил и опьянел – сказалась усталость последних дней, нервное напряжение и то, что не успел пообедать. Морозный воздух с балкона слегка отрезвил Сашу, но не только это – в неверном свете парковой иллюминации он увидел Аню. Она… целовалась с каким-то офицером. Не помня себя, Михайлов влетел обратно в зал. Совсем рядом оказался Извольский. Схватив его за руку, Саша вернулся обратно. Аня все еще была там. Не разбираясь, не думая, что делает, Михайлов снял с руки перчатку и швырнул ее в лицо офицеру. Девушка, охнув, закрыла лицо руками. Оставив друга улаживать делали вызова, Михайлов вернулся в зал, нашел родственницу Певницких и, объяснив ей, что Ане стало дурно, попросил увезти девушку с бала. Что и как происходило на самом деле, разбираться не хотелось, просто было очень больно, словно в сердце кто-то вонзил нож.
На другое утро должна была состояться дуэль, но обидчик к месту встречи не явился и вообще исчез из города. Михайлов подал прошение о переводе в армию, которое на удивление быстро удовлетворили.
Перед отъездом на Квантунский полуостров новоиспеченный поручик заходил к Певницким, но разговора не получилось, Аня его выгнала. В тот момент в нем впервые подспудно возникло ощущение собственной неправоты, вызванное брошенной ему вслед фразой девушки: «Если б вы зашли чуть раньше», но поручик его старательно игнорировал…
***
Поступив в распоряжение генерала Кондратенко, Михайлов с утра до вечера был на передовой. Война властно вмешалась в его жизнь и мысли, и только во снах образ невесты приходил к нему.
Вспоминалось и прощание на вокзале с другом, и странные слова Кирилла: «Для тебя, дурака, старался, а теперь ты уезжаешь», которые Саша так и не мог понять, но вразумительного ответа от Извольского не получил. Тот начал долго пространно говорить о том, что мечтал видеть друга в сослуживцах, а не в отдаленной губернии, куда ехать несколько суток. Потом проводник попросил их благородие пройти в вагон, и разговор прервался.
Михайлов несколько раз порывался писать другу, но времени не было совсем. Да и письма надо было отправлять через Чифу, на что у поручика не было ни времени, ни средств. К тому же, совсем скоро друзьям суждено было встретиться: командовать Тихоокеанским флотом был назначен вице-адмирал Макаров, который сразу по приезде в Артур стал вводить свои порядки, не желая советоваться о тактике боя и своих действиях ни с наместником Алексеевым, фактически возглавлявшим до этого морские силы, ни с Петербургом. Наместнику это не понравилось. Он вернулся в Порт-Артур, который покинул в самом начале военных действий. С ним вместе приехал Великий князь Кирилл Владимирович.
По случаю приезда титулованных особ в Морском собрании был дан обед, на который пригласили не только генералитет, но и некоторых офицеров. Михайлов приехал вместе с Кондратенко.
– Сашка, дорогой, как я рад тебя видеть, – на поручика неожиданно налетел Кирилл Извольский. Надушенный, франтоватый, в новом с иголочки мундире, он разительно отличался от Михайлова, который едва успел побриться. – Жарко тут у вас?
– Война, – просто ответил поручик, несколько смущенный таким проявлением дружеских чувств в присутствии высокого начальства.
– Приходи вечером, поболтаем, – Кирилл не скрывал своей радости, но тон поубавил, заметив неодобрительные взгляды генерала Кондратенко, – вот адрес, – достав из кармана карандашик на золотой цепочке и маленький блокнот, Извольский написал несколько слов и вручил записку другу.
– Хорошо, как освобожусь, – ответил Михайлов и, кивнув Кириллу, прошел на свое место в конце стола.
Извольский же сел недалеко от Великого князя. Чувствовалось, что он пользуется его расположением.
– Кто этот петух разряженный? – не удержался Кондратенко от вопроса, когда после обеда они с Михайловым поехали к морякам – договориться о совместных действиях, на что было получено «добро» адмирала.
– Мой друг детства. Вместе в корпусе, в училище, в Академии, – ответил Михайлов, – после отца самый близкий мне человек.
– Тогда прошу извинить, – генерал подал Михайлову руку, – первое впечатление бывает обманчиво. Насколько я успел вас узнать, звание вашего друга надо заслужить.
– Что вы, Роман Исидорович, совсем в краску вогнали, – улыбнулся поручик: между ним и генералом установились теплые отношения, Кондратенко по-отечески опекал Михайлова, за что тот был ему признателен.
Выбраться к Извольскому поручик смог только через несколько дней, но разговора по душам не получилось, Кирилл был пьян, жаловался на судьбу, дурака-князя, отсутствие денег и скуку. Происшествие на Рождество оба обходили молчанием. Просидев около часа, Михайлов засобирался восвояси.
Потом они виделись еще несколько раз, но былого тепла в отношениях не находили. К тому же, служба все время разлучала друзей – Михайлов постоянно выполнял различные поручения Кондратенко и был занят с раннего утра, а Извольский пил и дебоширил вместе с Великим князем, который хоть и прибыл в Порт-Артур служить под началом адмирала Макарова, службой всячески манкировал.
Вскоре после приезда князь отпраздновал день рождения своей сестры Елены Владимировны. Потом подошли именины августейшей бабушки, герцогини Саксен-Кобургготской, затем еще кого-то, и вскоре всем стало ясно, что главной причиной приезда Великого князя в Артур была возможность предаваться здесь кутежам без всяких стеснений. О какой бы то ни было службе он не хотел и слышать. Естественно, как адъютант Извольский всегда находился при августейшей особе.
***
Выход эскадры в море и гибель флагманского броненосца «Петропавловск» Михайлов видел, находясь на одной из батарей Электрического Утеса, которая вела огонь по японцам, помогая нашим кораблям. Как только эскадра потянулась в порт, поручик вскочил на лошадь и поскакал в город узнать подробности происшедшего.
Генералитет во главе со Стесселем как раз входил в главный собор города – отслужить молебен о чудесном спасении Великого князя Кирилла.
– Что Макаров? – спросил Михайлов у одного из знакомых офицеров.
– Погиб. Очень многие на «Петропавловске» погибли. И раненых много, – ответил тот.
Дождавшись окончания службы, Михайлов узнал у адъютанта князя, что Извольский ранен и отправлен в госпиталь.
Навестить друга поручик смог только через пару дней. Войдя в палату, он не узнал Кирилла. Тот лежал весь в бинтах, сильно осунулся и еле шевелил губами, прося пить.
– Только губы можно смачивать, Ваше благородие, – ответила подошедшая медсестра. – Доктор воды давать не велел.
– Да что уж, все равно помирать, так хоть напиться дай, – прошептал Извольский. – скажи ей, Саша, и доктора позови.
Когда пришел позванный Михайловым молодой врач, Кирилл что-то долго и тихо говорил ему. Тот сначала качал головой, потом махнув рукой, приказал сестре дать раненому воды и уколоть морфия.
Когда это было сделано, а девушка ушла к другим раненым, Извольский жестом попросил Михайлова сесть поближе.
– Саша, послушай. Я до вечера не доживу. Хорошо, что пришел. Я, было, собрался послать за тобой, – Кирилл говорил с трудом, часто отдыхая и тяжело дыша.
– Не говори ерунды, Кир. Выживешь, и на свадьбе твоей еще погуляем, – попытался ободрить друга Саша.
– Нет. Доктор сказал, да и сам знаю. Она ночью приходила за мной. Тут стояла, в дверях. Вся в белом. Только отошла пока. Значит, надо так. Отсрочку мне дали. Покаяться. Перед тобой. – Извольский замолчал.
– Что ты, Кира, в чем ты виноват-то? – начал поручил, но друг движением руки не дал ему договорить.
– Во многом. Ты презирать меня будешь, как узнаешь. Родной ты мне, ближе никого. И тут она. Понимаешь? Ненавижу. – Извольский начал говорить довольно бессвязно, глядя куда-то в пустоту. – Ненавидел, вернее, простить не мог, не понимал, примириться не хотел. Радовался, что свадьба откладывается. Смотреть на тебя, счастливого, не мог. Как ножом по сердцу. – Он снова ненадолго замолчал. Чувствовалось, что признание дается ему с трудом. – Тогда, на бале... это я подстроил. Письмо написать попросил и поцеловать Анну, чтобы ты видел. Чтобы отрекся. Не мог я без тебя, а все равно потерял. – Кирилл замолчал, тяжело дыша.
Молчал и Михайлов, сидя, как громом пораженный, не в силах взглянуть в глаза Извольскому.
– Вот так, Саша. Подлец я, – снова заговорил Кирилл. – Не зря маменька говорила, долг платежом красен, вот и плачу. По счетам. Простишь ли? – его забинтованная кисть легла на руку Михайлова.
– Что же ты… что же мы оба натворили-то, Кирочка… – прошептал поручик, назвав друга детским именем, – как же жить-то теперь? Бог тебя простит, и я прощаю, – тихо сказал он, слегка пожав пальцы раненого. – Только кто меня простит?
Сидя у постели умирающего, Михайлов снова и снова перебирал в памяти события того вечера, проклиная себя за гордость, самолюбие, тупость, за то, что усомнился в любимой девушке и не послушал собственное сердце.
Вызванный медсестрой батюшка хотел соборовать и исповедать Извольского, но тот отказался.
– Не надо мучить меня, батя, читай отходную. Все, что хотел, я сказал. И прощения попросил, у кого следует, а Бог там сам разберется. Хотя, нет, – Кирилл вдруг посмотрел на Михайлова в упор. – Умоли ее простить меня, слышишь? Завтра же напиши. Исполни …волю …умирающего… – Глаза Извольского закрылись, рука, державшая ладонь друга, дернулась и затихла.
– Отмучился, сердешный, – перекрестилась сестра.
***
Ближе к лету, с поезда пришедшего в Порт-Артур, вместе с пополнением на перрон сошла скромная девушка в форме сестры милосердия. Спросив у проходившего мимо офицера, как найти штаб генерала Кондратенко, она отправилась по указанному адресу, отказавшись от предложения проводить.
– Добрый день, где я могу найти поручика Михайлова? – спросила девушка у дежурного адъютанта, когда дверь распахнулась, а поручик сам появился на пороге.
– Я здесь, кто меня спрашивает? – начал Михайлов и осекся… – Анна Дмитриевна? – его голос стал хриплым от волнения. – Вы?
– Да, Александр Николаевич, я, вот… приехала, – она несколько запнулась, стесняясь того, что они не одни в комнате, – батюшка… благословил…
Они стояли, молча глядя друг на друга…
Стояли, никого не замечая вокруг…
– Анна Дмитриевна, пройдемте, – Михайлов опомнился первым и, обойдя девушку, открыл дверь. Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, озаряя неприглядную картину военного города с разрушенными во многих местах домами, покореженными остовами кораблей в порту, лысые сопки вдали. Вокруг шумели люди, двигались повозки с ранеными, немолодой китаец понукал навьюченного осла, не желавшего двигаться дальше, где-то громыхнуло орудие… Шла война… Но этим двоим, казалось, не было до нее никакого дела. Они стояли, взявшись за руки, и все так же молча смотрели друг на друга. Голубые глаза и карие… Смотрели, прося прощение и прощая, заново узнавая друг друга и проклиная те месяцы разлуки, в которых были виноваты оба… Стояли, словно два путника, которые долго брели в тумане и наконец увидели свет – в глазах другого человека…
Впереди будет штурм Порт-Артура, гибель Кондратенко, ранение Михайлова, поражение России в войне, плен и возвращение… И долгая жизнь… Вместе… Но это будет потом, и это – совсем другая история…
Лишь один маленький штрих – первого сына Александр и Анна Михайловы назовут Кириллом…
Les mariages se font dans les cieux (Браки совершаются на Небесах...)
Имение Аннино Шлиссельбургского уезда
Санкт-Петербургской губернии, 26 августа 1802 года
Графиня Анна Дмитриевна Ростовская устраивала в имении ежегодный бал на именины любимой внучки Наташеньки. Август выдался прохладным, потому столы на улице не накрывали, а перенесли все в усадьбу. Господский дом был не особенно велик, и гостей позвали в этот раз немного – только самых близких и тех, кому нельзя было отказать.
– Петруша, подай чаю, милейший, – попросила пожилая дама старшего лакея и запахнула поплотнее ватный шлафрок. – И пусть дров в камин подбросят, только не сырых, а то чадит.
– Бабушка, голубушка, – в комнату вбежала девушка в синей бархатной амазонке, откалывая с головы шляпку нетерпеливым движением, так что распалась прическа, и по спине заструился водопад рыжих локонов. – Правда, что Кречетовы не приедут? – в голосе стояли слезы, – правда, бабушка?
– Отказ прислали, Наташенька, старый князь занемог, княгиня одного его не оставит. Боится. С ним намедни падучая приключилась, вдруг, как она уедет, а приступ снова, – покачала головой Анна Дмитриевна.
– А молодой князь, Петр Михайлович? – осторожно спросила Наташа, присаживаясь на скамеечку у ног графини и аккуратно расправляя юбку.
– Не знаю, милая, не знаю, сказывали, он в столице нынче, при государе, коли тот его отпустит, да и станет ли просить… – графиня вздохнула. Сестра княгини Кречетовой, так и не вышедшая замуж и жившая в их имении, приходилось Наташеньке крестной, и раньше Кречетовы часто приглашали Ростовских погостить, но как молодой князь в возраст вошел, а там и Наташа заневестилась, князь общение постарался сократить максимально. Совсем уж как бы отказать от дома было pas comme il faut, да и сами порой приезжали – на именины и праздники, но теперь гораздо реже, чем ранее. Анна Дмитриевна видела склонность Петра и Наташи друг к другу – тут и слепой бы заметил – но примечала и нежелание родителей молодого князя поощрять эту склонность. Оно и понятно – Ростовские за последние несколько лет сильно обнищали, связей при дворе лишились, вот и сторонились их богатые и знатные Кречетовы. Когда Наташенька родилась, Ростовские не бедствовали и в фаворе у императора были, потому и в крестные Наталья Силовна пошла к тезке своей. А теперь вот как выходило это родство – печалью и слезами юной крестнице.
Десяти лет осталась Наташа сиротой и оказалась на попечении деда с бабушкой, которые, впрочем, и так воспитывали ее с младенчества – родителям было недосуг заниматься ребенком. Когда же девушке исполнилось шестнадцать, неожиданно умер старый граф – его хватил удар прямо на охоте. Вскрылись огромные долги, дом в столице пришлось продать, как и два подмосковных имения, большинство драгоценностей графини ювелир заменил на искусную подделку, оставив неприкосновенной только полупарюру с жемчугом и рубинами – по завещанию матери эта вещь отходила Наташе.
В имении жить было, конечно, дешевле, чем в городе, но ужасно скучно. Многие соседи перестали ездить к Ростовским после смерти старого графа и приглашать их к себе. Бабушка старалась на всем экономить, чтобы хоть в восемнадцать вывезти любимую внучку в свет и представить ко двору.
И вот скоро это восемнадцатилетие наступит, потому сразу после бала Анна Дмитриевна предполагала выехать в Петербург и провести там зиму. Она уже сговорилась с дальним родственником, князем Лавровым, что он уступит им свой особняк на Большой Морской. Не самое хорошее место, по мнению графини, но выбирать не приходилось. Наташу надо было пристроить как можно скорее, чтобы она и думать забыла о Петре Кречетове. Не чета она ему, хоть и красива, и достаточно образована – рисует, музицирует, на лошади скачет, учителя хорошие приходили, но все равно бесприданница. Не примут ее Кречетовы, да и сам молодой князь в последнее время стал казаться графине Ростовской чересчур ветреным, и обоюдную склонность молодых людей предпочитала Анна Дмитриевна считать несерьезной.
– Игра в бирюльки, право слово, баловство, да и только, – не раз говаривала она старой нянюшке Параше, которая еще ее саму вырастила, потом сына, теперь вот Наташу.
– Истинно так, барыня, – поддакивала няня словам хозяйки. Ей и в голову не приходило перечить или иметь собственное мнение.
– Барышня, вам письмо, – горничная Лиза, запыхавшись, влетела в комнату, где Наташа подгоняла под себя материно бальное платье. – Ответ написать велели-с.
– Кто, кто? От кого письмо? – девушка взяла скрепленный восковой печатью лист и сразу посмотрела вниз на подпись. Там стояло: «Преданный Вам Петр Кречетов». Дрожащими руками развернув лист полностью, Наташа стала читать: «Дражайшая Наталья Кирилловна, обстоятельства складываются так, что отец мой занемог, и оне с маменькой и тетушкой Натали не смогут быть на Вашем бале. Ведомо мне, что матушка графиню Анну Дмитриевну уже известила. Я же спешу сообщить, что коли Вы ко мне не переменились, на бале обещаюсь быть…». Дальше читать девушка не стала.
– Где он, Лиза? Письмо передал давно ли? Как ты ответ понесешь? – Наташа не смогла сдержать счастья ни в голосе, ни во взгляде.
– Не гневайтесь, барышня, в лесочке оне. Князь Петра сказывали, у межевой изгороди ждать будут, – затараторила горничная, но Наташа уже не слушала ее – накинув, шаль, девушка выскочила из дома и быстро побежала к лесу на самой границе усадьбы.
Издали увидев высокого темноволосого мужчину, держащего под уздцы вороного коня, пошла медленнее, а он словно почувствовал ее присутствие – обернулся. Тогда Наташа, не скрываясь, побежала к нему быстрее. И остановилась буквально в шаге…
– Наталья Кирилловна, голубушка, – князь подошел к девушке и взял ее за руки.
– Негоже тайком, Петр Михайлович, – Наташа опустила голову и отчаянно покраснела. – А увидит кто? Батюшке вашему скажут, да и бабушка недовольна будет.
– Наталья Кирилловна, Наташенька, радость моя, намедни я с отцом беседу имел. Поначалу Михаил Евграфович серчал сильно, но потом рукой махнул и говорит: «Бог с тобой, Петруша. Да разве я не добра тебе желаю? Ступай, проси руки Натальи Кирилловны». И тетушка обрадовалась, что так все повернулось. Знаю, переживала она, – голос молодого князя звучал все радостнее.
– Да что же? Как же? – Наташа вырвала руки и прижала их к вмиг заалевшим щекам. – Бесприданница ведь я, одна парюра фамильная, больше и нет ничего. – Девушка вздохнула и тихо призналась, – даже платье бальное я себе из маменькиного перешивала, все пальцы исколола.
– Не важно это, Наталья Кирилловна, совсем не важно. Скажите только, вы ко мне не переменились за это время? – его взгляд словно прожигал ее насквозь.
– Как можно, Петр Михайлович? – Наташа еще сильнее покраснела и опустила глаза, – зачем вы спрашиваете? Разве я пришла бы… – девушка неожиданно развернулась и быстро побежала прочь…
Бальная зала сияла множеством свечей, оркестр играл вальс, который танцевала всего одна пара – князь Петр Кречетов и его невеста Наталья Ростовская. Они отражались в огромных зеркалах, которые словно множили изображение, и казалось, зала полна танцующими. На самом деле все гости стояли или сидели у стен, наблюдая за молодой парой. Только что было объявлено о помолвке, а свадьбу решили справить после Покрова. Торопились лишь потому, что старый князь был тяжело болен, а он хотел сам благословить молодых к венцу.
Раз в Крещенский вечерок...
Имение Белозерское Софийского уезда
Санкт-Петербургской губернии, 1822 год
Наступили Святки. Закружились балы, маскарады, званые вечера, но сердце томилось и желало чего-то таинственного...
Княжна Долли Белосельская, в просторечии именуемая Дуняшей, сидела у огромного зеркала, зябко кутаясь в шлафрок, в ожидании, пока куафер причешет маменьку и старшую сестру Бэтси. Только не предстоящий бал занимал мысли девушки, хотя она и ждала с нетерпением его начала, но еще более – окончания. После бала горничная Татьяна обещала отвести Дуню гадать с девушками. Барышня вся замирала от предчувствия и страха, но так хотелось хоть одним глазком взглянуть на суженого…
Надо сказать, что сердце Дуняши уже давно было отдано графу Алексею Льгову, но в последнее время он вдруг перестал бывать у Белосельских с визитами. И на нынешний бал его не ожидали – еще давеча приехал нарочный с отказным письмом – Алексей Петрович, состоявший флигель-адъютантом при его Императорском Величестве, должен был оставаться на службе и отпроситься не имел ни малейшей возможности. Потому княжна и ждала не самого бала, а того, что случится после, что, впрочем, не помешало ей танцевать все вальсы и даже пройтись в мазурке с соседом по имению, отставным полковником Мирским.
И вот бал окончен, маменька ушла к себе, сестрица тоже, наконец, уснула, а Долли сидит в кресле и ждет.
Легкий стук в дверь.
– Барышня, барышня, Евдокия Михайловна, идемте, – в дверь заглянула Татьяна, – только вы платок-то наденьте – студено на дворе, не дай Бог, простудитесь, барыня с меня голову снимет.
Надев шубку и повязав голову платком, Дуня идет вслед за Татьяной в баню – гадать почему-то решено именно там.
На столе стоят зеркала, Таня зажигает свечи и ставит их так, чтобы лицо гадающего в зеркале не отражалось.
Дуне и жутко, и интересно, она садится на лавочку у стенки вместе с остальными девушками и ждет, когда можно будет начать гадание.
– Пусть барышня первая гадает, – подает голос Наташа – дочь кухарки Матроны. Все согласно кивают, а Долли вдруг становится страшно. Так страшно, что она не может встать со скамейки и дойти до стола с зеркалами.
– Ну же, барышня, не бойтесь, – сразу несколько голосов подбадривают девушку.
Княжна встает, быстро крестится и садится на стул напротив зеркал.
«Суженый мой, ряженый, приди ко мне ужинать», – поют девушки у нее за спиной. Зеркала тускнеют. Дуня всматривается в них, но ничего не видит. Тогда она сама начинает шепотом произносить заклинание: «Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать», – раз, другой, третий. Сердце колотится, как овечий хвостик. Девушки замолкают. В бане тишина такая, что слышно, как муха по стеклу ползет.
Долли еще раз повторяет заклинание, и в глубине зеркала появляется неясный силуэт. Потом лицо становится более явным – светлые волосы, усы, небольшие рыжеватые бакенбарды и такие родные глаза.
– Алеша, Алексей, – шепчет Дуня, – Алешенька, – кричит она и, в испуге вскочив со стула, выбегает из бани.
Тихая звездная ночь, до дому дойти всего несколько шагов, но девушка боится их сделать – так испугало ее гадание. Она стоит на крыльце, не в силах сдвинуться с места.
Вдруг ...шаги. Княжна вжимается спиной в дверь, хочет закричать, но голоса нет.
– Долли? Это вы? – такой знакомый голос, она узнала бы его из тысячи.
– Да, граф, как вы тут… оказались? – девушка пытается говорить спокойно, но голос не слушается и выдает ее волнение.
– Я хотел приехать на бал, хоть и написал князю, что не смогу, даже дежурствами поменялся, но дела при дворе задержали, вот только вырвался, вы простите меня?
– Да, граф, – Долли подает мужчине руку для поцелуя, – конечно, какие пустяки, что вам делать на балу в загородной усадьбе, – она старается не выдать свою радость от только что услышанного – он хотел приехать, стремился… к ней… А от следующих слов Льгова сердце Дуни замирает…
– Увидеть вас, княжна, – отвечает граф, глядя ей в глаза, – я руки вашей просить приехал. С батюшкой вашим уже говорено – князь Михайла Александрович согласие дал, но велел у вас спросить. Я думал утра дождаться, да вот, спать не мог, вышел погулять на мороз, а тут вы… Долли, Евдокия Михайловна, что скажете? – Льгов взял ее за руки, продолжая неотрывно смотреть в глаза.
А она неожиданно испугалась… отшатнулась от графа, вырвала руки и закрыла лицо, не в силах вымолвить ни слова: в горле словно ком встал, Дуня даже на миг забыла, как дышать – настолько ошеломили ее слова Алексея Петровича. Да, она ждала, надеялась, хотела, мечтала их услышать, а услышав – растерялась. Княжна чувствовала себя стоящей на краю обрыва, высокого и крутого, с которого ей предстоит прыгнуть – надо сделать шаг, а дальше – подхватят, но как же сложно на это решиться… Она верила и понимала, что именно этого желает всей душой, да и гадание: не зря же именно Алексей ей привиделся, но почему-то продолжала молчать, не в состоянии сказать вслух все, что было в душе и на сердце.
Льгов же истолковал молчание девушки по-своему и, отвернувшись от нее, проговорил:
– Простите за беспокойство, княжна, нынче же покину имение и более докучать вам не посмею, – и собрался уже уйти, когда Долли вдруг сорвалась с крыльца и, бросившись графу на шею, спрятала лицо на его груди.
– Алексей Петрович, радость моя, Господи, я так ждала вас, так мечтала… – девушка не договорила, слезы градом полились у нее из глаз. Она обнимала графа и шептала, как давеча перед зеркалом, – Алеша, Алешенька...
– Не плачьте, Евдокия Михайловна, Дунечка, прошу вас, не плачьте, – граф Льгов растерянно гладил девушку по спине, по волосам, с которых сбился платок, наклонившись, коснулся губами ее губ, а потом отстранился, посмотрел в глаза Долли и прошептал, – я люблю вас, Дунечка, и буду любить всегда.
– И я... вечно, – тихо ответила девушка.
Dans la nuit tous les chats sont gris (Ночью все кошки серы)
Имение Захарково Калязинского уезда
Тверской губернии, август 1858 год
Княжна Раиса Степановна Бартенева, именуемая домашними Русей, росла сиротой при живых родителях. Сначала ее воспитанием занималась старуха княгиня Бартенева, державшая в строгости всю дворню, единственного сына и сноху. Собственно от ее строгого нрава и сбежал Стива с молодой женой в столицу. Когда же Марья Гавриловна преставилась, Русю отдали в частный пансион, откуда по прошествии времени она и выпустилась невзрачною шестнадцатилетнею девицей.
Родители Руси с недавних пор переехали из имперской столицы на Москву и поселились в небольшом особняке не в самом престижном районе – дела Степана Аркадьевича Бартенева за эти годы здорово пошатнулись, потому что жить он привык на широкую ногу, считая, что этого требует княжеский титул, да и в карты был не дурак, а вот хозяйство вести не умел, и за ломберным столом ему категорически не везло.
Прошло еще несколько месяцев, и Батеневым пришлось заложить особняк в опекунский совет, а самим перебраться в усадьбу в Тверской губернии, доставшуюся им в наследство от каких-то дальних родственников. Господский дом в полтора этажа с мансардой требовал ремонта, некогда английских сад был неухожен, в пруду плавала ряска, да и крепостных числилось всего двести душ – по всему выходило, что надобно главе семейства где-то изыскивать деньги, чтобы поддерживать тот образ жизни, к которому он привык. Да вот беда – денег этих взять было неоткуда, и те, что остались от закладной, были на исходе. Тогда-то и вспомнил Степан Аркадьевич о дочери.
– Софи, mon coer, Русенька уже наша совсем большая, не пора подумать о ее замужестве? – сказал князь как-то супруге за утренним кофе. – Сдается мне, голубушка, что иного пути поправить финансовое положение у нас нет.
– Ах, Стива, право, Руся еще совершеннейший ребенок, – пожала плечами княгиня Софья Романовна. – Да и где мы ей тут жениха найдем? А везти в столицу на Сезон… – она не договорила и махнула рукой.
– Я что-нибудь придумаю, ma chérie, непременно что-нибудь придумаю, – улыбнулся князь, хотя на самом деле мыслей, как выдать дочь замуж, у него было не так много. «Разве что…», – подумалось вдруг Степану Аркадьевичу, плохое подумалось, грешное, но своя-то рубашка завсегда к телу ближе, да и не враг он родной дочери, добра лишь желает, главное, правильно все сотворить, грамотно. Супруге он в тот вечер ничего не сказал, потому как и говорить было пока нечего, да и боялся Бартенев, что она его план не одобрит – Софья Романовна малейшей неправды не терпела и всегда считала, что на лжи ничего хорошего не выстроишь, сам же Стива правила этого порой не придерживался.
На другое утро план выгодно сбыть девицу с рук уже не казался Степану Аркадьевичу столь неправедным и грешным. «Помилуй Бог, что грешного в том, чтобы выдать дочь замуж? Ровным счетом ничего. А то, что жениха родители выберут, так то испокон веку велось, и страшного в том, что кандидат в мужья будущей невесте в отцы годится, тоже ничего нет. Даже героиня новомодного романа столь любимого Софи Пушкина вышла замуж за седого генерала, так почему и Русе не сделать того же», – думал князь, попивая утренний кофе со свежеиспеченной булочкой. Свежая сдоба была его «маленькой слабостью», в которой он не мог себе отказать.
Насладившись завтраком и успокоив свою совесть, Стива на несколько часов заперся в кабинете – следовало составить список потенциальных женихов, взвесить все «за» и «против», прикинуть, к кому можно обратиться за протекцией в том или ином случае, а самое главное – решить, как пустить пыль в глаза этим потенциальным женихам, чтобы они попались в расставленные Бартеневым сети. Мало того, что у Руси не было приданого, так и красотой девица тоже не блистала, посему следовало действовать решительно и, найдя нужного человека, застать его врасплох. Много лет вращаясь в свете, князь прекрасно знал все уловки, которые использовали мамаши, чтобы заполучить дочерям женихов, а также все способы, какими эти самые женихи могли отвертеться от нежеланного брака. По всему выходило, что придумать надо что-то особенное.
И это особенное представилось – тридцатого августа, в день тезоименитства Его императорского Величества Александра II уездный предводитель граф Друбецкой изволил давать маскарад, на который было приглашено все местное дворянство. Степан Аркадьевич идее поехать на костюмированный бал очень обрадовался, считая, что сама фортуна наконец повернулась к нему лицом, ведь под маской никто не увидит, хороша или дурна собой Руся, и можно будет «сбыть товар» (а он именно так думал о дочери) еще более выгодно.
Бальная зала была полна самого разнообразного народу – в огромных зеркалах отражались дамы времен Петра Великого и королевские мушкетеры, рыцари и пажи, древнегреческие богини и фавны. Странного вида человек в коричневой шкуре и полумаске нес в руках бутафорскую медвежью голову, жалуясь спутнице в костюме нимфы, что совсем уже упарился в своем наряде. Все шутили, смеялись, разговаривали, перебивая друг друга, лакеи разносили шампанское и сельтерскую, ловко лавируя между гостями, оркестранты настраивали инструменты, готовые по первому знаку распорядителя начать полонез.
На Русе было простое домино с легкой полумаской, абсолютно скрывавшее ее фигуру, волосы, собранные в высокую прическу, прикрывала кружевная черная наколка, так что цвет их невозможно было разобрать. Сам Степан Аркадьевич особо костюмом не озадачился – накинув на черный бальный сюртук бархатный плащ с шелковым подкладом и надев черную полумаску, счел себя вполне готовым.
Едва князь Бартенев с дочерью вошли в залу, грянула музыка, словно дирижер или распорядитель дожидались именно их, и высокий дородный граф Друбецкой открыл бал с какой-то римской весталкой.
Руся осталась стоять у колонны, пугливо озираясь по сторонам и больше всего на свете желая сбежать куда-нибудь в библиотеку или зимний сад, где можно было бы спокойно отсидеться до конца маскарада. Девушке с самого начала не нравилась идея отца отправиться на костюмированный бал, но разве могла она ему в чем-нибудь перечить?
– Позвольте, – бравый улан в атласной полумаске щелкнул каблуками и слегка склонил голову, приглашая княжну на танец.
– Я не танцую, – тихо прошептала девушка, но ее голос утонул в громе музыки и шуме публики, а улан принял молчание за согласие, к тому же стоящий рядом Стива кивнул ему одобрительно, и повел Русю в центр залы.
Танцы следовали один за другим, не то что посидеть, даже просто передохнуть не было никакой возможности, и к мазурке княжна изрядно утомилась, к тому же от большого количества зажженных канделябров в зале стояла духота, от запахов разгоряченных тел, кельнской воды и дамских притираний кружилась голова. Улучив момент, когда Степан Аркадьевич на какое-то время увлекся разговором с приятелем по карточному столу Дмитрием Игнатьевичем Добродеевым, Руся выскользнула в соседнюю с бальной залой комнату, а оттуда – на балкон, чтобы слегка вдохнуть свежего воздуха. Время близилось к полуночи, дневной жар спал, свежий ветер приятно холодил разгоряченное лицо княжны. Она прикрыла глаза и наслаждалась тишиной уединения и свежим воздухом и даже не слышала, как на балкон кто-то вошел. Руся приоткрыла глаза и еле сдержала возглас удивления – она узнала мужчину, несмотря на то, что он был в костюме и маске. Это был их ближайший сосед граф Павел Орестович Княжинский – весельчак и балагур, весьма охочий до женского пола. Эту его склонность знали все – любвеобильного графа обсуждали (а порой и осуждали) и в гостиных всех имений уезда, и в людских. «На балконе он оказался явно неспроста», – Руся едва успела об этом подумать, как ее щеки коснулись губы Княжинского.
– Ой, – пискнула девушка и попыталась отстраниться.
– Тьфу ты, пропасть, – граф моментально понял, что обознался и, отпустив девушку, повернулся, чтобы выйти с балкона.
Но не успел.
В распахнутой двери в танцевальную залу стоял Стива Бартенев и хозяин дома Александр Дмитриевич Друбецкой.
– Вот ты где, голубушка, – напустился на дочь Степан Аркадьевич. – На минуту нельзя одну оставить. – Он всплеснул руками. – А вы, Павел Орестович, – повернулся князь к Княжинскому. – Не ожидал, видит Бог, не ожидал! Смею надеяться видеть вас завтра у себя в кабинете, мы же тотчас покидаем бал, – взяв дочь за руку, Бартенев вышел, оставив хозяина дома разбирать cet épisode scandaleux.
Всю ночь не сомкнув глаз, Руся поутру явилась в отцовский кабинет.
– Папенька, прошу, выслушайте меня, – княжна жалобно посмотрела на Стиву. – Я случайно оказалась на том балконе. Вернее, Павел Орестович случайно зашел, – она поняла, что фраза выходит странной и вконец стушевалась.
Степан Аркадьевич сидела за столом и молча смотрел на дочь.
– В зале было душно, я хотела воздухом подышать, – снова попыталась оправдаться Руся. – но тут ее взгляд наткнулся на отцовский, и девушка вдруг отчетливо поняла, что просить о чем бы то ни было – бесполезно. Отцу все равно – кто виноват, и виноват ли, он просто продает ее – за свои удобства и жизнь, к которой привык.
Заплакав, Руся выскочила из кабинета князя и убежала к себе в спальню, где и просидела до вечера. Верная Дуняша сообщила, что граф приезжали-с и у папеньки в кабинете долгий разговор был.
– Да неважно это все, Дуня, – откликнулась княжна, – меня даже не позвали, значит, папенька все решил, а Павел Орестович не возражал. Он хоть и бретер, и за каждою юбкой волочится, но человек чести. – отчего она так решила, Руся сказать не могла, но почему-то верилось ей, что Княжинский при всех слухах и сплетнях о нем, человек хороший.
Она долго молилась перед иконой Богородицы, чтобы Господь дал ей счастье, плохо, правда, представляя, что она под этим подразумевает.
Как стемнело, Дуня принесла княжне холодной телятины с хлебом и стакан молока и сказала, что Степан Акрадьевич гневается.
– Все по кабинету ходят, ругаются, Пронька-камердинер заглянул без стука, так папенька ваш в него пепельницей запустил, – Дуняша сокрушенно покачала головой. – Сердитай, страсть. Это оне после разговору с графом-то осерчали.
– Отказался? – обрадовано посмотрела на горничную Руся.
– Коли б отказался, княгиня не велели б модистку звать, – покачала головой Дуня.
– Что ж тогда папенька сердитый? – удивилась княжна. – Молока с хлебом выпью, больше ничего не хочется.
Все разъяснилось к обеду следующего дня, когда приехала модистка. Она и рассказала последние сплетни.
– Вся губерния дивится, барышня. Граф-то предложение сделал и свадьбу готов оплатить, только вот на долги батюшки вашего тратиться не намерен. И денег ему ни копейки не дал. Все счета свадебные велел ему нести, – примеряя Русе платье, щебетала портниха. – Так что Степан Аркадьевич никакой выгоды для себя не получил. – Она заколола край подола и подвела княжну к зеркалу. – Нравится?
– Красиво, – девушка мельком взглянула на свое отражение. – Только что же теперь будет? – Испуганно прижала она руки к щекам.
– А что будет? Выйдете замуж, да и уедете с Петром Орестовичем. Человек он небедный и добрый, чем не счастие для барышни? – модистка пожала плечами и начала осторожно снимать платье с княжны, чтобы не выскочили булавки. – Завтра и готово будет, и фату подберу. Вечером привезу, как раз успеете. – тараторила молодая женщина, складывая свой пошивочный скарб.
– Куда успеем? – Руся непонимающе уставилась на модистку.
– Так венчание через два дня, – ответила та, улыбаясь.
– Как через два? – княжна побледнела и начала медленно оседать на пол. – Зачем так скоро? Что люди подумают?
– Ой, барышня, не все ли равно, – модистка налила в стакан воды и подала его Руссе. – Что вам за дело? Батюшка ваш использовать вас хотел, да просчитался. Что люди говорить станут, пусть его заботит. Вас граф к себе в имение увезет, а то и в столицу. Экая вы нервная, Раиса Степановна, право.
Руся настолько растерялась от слов модистки, что так и просидела бы неизвестно сколько на полу со стаканом воды в руках, если бы не Дуняша.
– Барышня, к вам барин с визитом, граф Княжинский, – горничная вбежала в комнату и остановилась в дверях.
– Ко мне? Зачем? – Руся встала и, оглядев себя в зеркало, начала машинально поправляясь прическу.
– Сказали-с папеньке не говорить, лично с вами беседовать желают, – быстро проговорила Дуня, потом подошла к княжне и помогла той заколоть выбившийся локон.
– Хорошо, в малую гостиную пусть проведут, я сейчас. – Руся сжала пальцы и пыталась восстановить внезапно сбившееся дыхание. – Иди, Дуняша, я сейчас.
Тихонько отворив дверь в малую гостиную, княжна пару минут наблюдала за сидящим на диване Княжинским, оставаясь незамеченной им. Высокий темноволосый статный с пышными усами и небольшой бородкой клинышком, он даже показался ей красивым и совсем не старым. Но тут дверь скрипнула, граф поднял голову и увидел Русю. Больше таиться не было смысла, она вошла в комнату и остановилась у камина. Граф тоже встал.
– Павел Орестович, вы желали меня видеть? – девушка постаралась не выдать своего волнения.
– Здравствуйте, Раиса Степановна, – Княжинский поцеловал протянутую руку. – Я хотел с вами поговорить.
– О чем, Павел Орестович? – пожала плечами Руся. – Все уже решено с папенькой, – она обреченно махнула рукой, на глазах заблестели слезы.
– Вы огорчены, Раиса Степановна? Я настолько противен вам? – граф подошел ближе к Русе и взял ее за руку.
– Вы или другой, какая разница, – княжна не справилась с волнением, и слезы проложили дорожки по ее щекам. – Отец продал меня, вы купили, так о чем говорить?
– Я поступил по совести, Раиса Степановна, – Княжинский сжал ее пальцы чуть сильнее в попытке успокоить. – Ночь, темнота, эти маски. Я обознался. Dans la nuit tous les chats sont gris. Но вы ни в чем не виноваты, и я счет своим долгом… – граф замолчал, понимая, что его слова сейчас не доходят до девушки, которая стояла рядом и беззвучно плакала.
– Я понимаю, Павел Орестович, – тихо проговорила Руся, тщетно пытаясь остановить текущие по щекам слезы. – Вы не противны мне, и я согласна, но почему так скоро?
– Это вас расстроило? – граф отпустил руку княжны и в волнении начал мерить шагами небольшую комнату. – Я решил, что так будет лучше. Обвенчаемся и уедем. В Петербург или на воды. Куда хотите. А как забудется все, вернемся, если пожелаете. Батюшка ваш пусть сам со своими долгами разбирается, вы же мне симпатичны, и коль так сложилось… – он снова не договорил, остановившись рядом с Русей.
Оба какое-то время молчали, потом Княжинский все-таки задал вопрос, который явно его мучил:
– Я своим сватовством никому дорогу не перешел, Раиса Степановна? Нет у вас ни к кому сердечной склонности?
– Нет, Павел Орестович, – девушка замотала головой, постепенно успокаиваясь. – Я всю жизнь в пансионе провела, да у бабушки. Давешний маскарад был моим первым балом, – она постаралась улыбнуться Княжинскому.
– Встретимся в церкви, – улыбнулся и граф. – Честь имею. – Он вышел из гостиной, а Руся так и осталась стоять у камина, чему-то улыбаясь.
Венчание прошло как в тумане. Вопрос священника, ее робкое «да», мужские руки, поднимающие легкую вуаль, первый поцелуй, дождь, стучащий по кровле усадебной церкви.
Выйдя за руку с Княжинским из храма, Руся неожиданно увидела радугу и, вдохнув пахнущий только что прошедшим ливнем воздух, подумала, что все будет хорошо, и она непременно будет счастлива…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге