Яростный

Глава 1. Перед

Сокол, средняя бронза

Тьма была повсюду, вокруг. Он стоял в ее середине, тьма пела пением звезд, он слышал… Сокол сделал все, о чем просил его Кон. Он взял жену и продолжил свой род. Когда он уходил в явь духа, он знал, что в следующий раз он придёт, чтобы исполнить то, чему обязался. И он пришёл, спустя время, пришёл в своём роду, что вел начало от Лисы и Волка, но и ещё глубже, но Лиса и Волк были общим началом важной ветви, когда два сильных рода соединились, и кровь стала достаточно сильной, чтобы в род, в явную жизнь, смог прийти такой сильный дух, как Дух Движения Мира. В яви он получил имя Кон. Сокол пришёл быстро, спустя несколько веков, он мог, был должен. Он жил снова на северных землях, но теперь восточнее. Его звали Слагфид. Он был сыном вождя финнов. Его братьев звали Агиль и Вёлунд. Слагфид был старшим.

Слагфид, поздняя бронза

Там было темно, холодно. Небо, чуть усеянное звездами, молчало. К озеру вышел Слагфид. Статен, силен он был, могуч его дух – дух воина. Летел он вперед сквозь битвы, сквозь звон, сквозь лязг оружия, летел птицей, бежал волком, а то и змеем по воде иль сквозь камни… Сильно было наследие Лисы и Волка. Крепко Слагфид держал в руке копье – его оружие. Не любил Слагфид меча, не любил лука, хотя и тем, и тем владел. Но копье… с ним он сливался воедино – его дух, его ярость, его пыл, его лёд, его огонь… Дух ярости, дух воина… под небом, по земле – в высь и вниз… Искуснейший шаман, воин и кузнец… Он знал, что в нем много силы, что ее достаточно, чтобы вести в род… его, вождя, того, ради кого Слагфид – тогда ещё Сокол – добровольно отдал свободу, свою свободу духа. Слагфид знал, что в следующий раз в живь жизни идти не ему, а Ярю – Кону, что быть пока Слагфиду в яви духа и быть духом той, что была матерью Яря, но сможет ли она в должный срок сама войти в люди? Слагфид знал, что по природе своей, по своей сути она не человек, а дух огня, древний дух огненной стихии – вея, вея огня. О таких духах, а прежде стихийных сущностях, люди не помнят. Но отголоски о них все же сохранились где-то в памяти людей. Слагфид знал. И ждал. В этой жизни он стал вождем северных земель, не тех, где родился и жил, а тех, что раскинулись ещё севернее. От него и его жены пошел род человека, которого звали Андсвар. Потомки Андсвара были сильны кровью. Эта та ветвь рода, в которую сможет войти Ярь. Но сможет ли Огонь, его мать?

Сталь, средняя бронза

Волк взял женой ту женщину, которая ему увиделась наилучшей для его цели. Он был с ней, страсть его была не такой, какой была с Лисой, его первой и главной женой, но для дела так было даже лучше. С этой женщиной его пыл был более размерен, а сама женщина была тиха и нежна. Во время страсти Волк призвал Сталя, и Сталь принял его и тот путь, что Волк и эта женщина смогли ему дать. Волк не знал, что в это время в теле той, что была с ним, была Лиса — своим духом. Лиса обхитрила его. Лиса была матерью Кона. Теперь она дала частицу своего духа и Сталю. Когда та женщина, новая жена Волка, родила сына, из его глаз цвета грозового неба смотрел древний дух ветра и моря — Сталь. Волк назвал сына Рагном. Когда Рагн вырос, он спел свою песню, и Кон, находившийся духом в яви, услышал его. Кон стал духом Рагна. А истинного духа Рагна — белого волка, Волк посадил на цепь. Да и Рагн… он сам сделал свой выбор, он не принял белого волка, он взял рыжего лиса — Кона. Когда Рагн уже был взрослым мужчиной, он упустил песню металла, наследие Волка, и копье его брата в ненастоящем бою нашло его плоть. Случайно? Или закономерно? Кон не был духом Рагна по праву, потому не смог быть един с Рагном в смерти и не смог защитить его. Рагн умер, а Кон смог пойти в явь духа, они оба смогли, чтобы войти в жизнь в следующий раз. В той жизни их совместный путь закончился так.

Дух Природы Земли, доримский железный век — II в. до н. э.

Дух Природы Земли полюбила Кона, Духа Движения Мира, ещё тогда, примерно тысячу лет назад. Он ушёл из яви слишком рано и не стал тем, кем должен был стать. Его дух разорвало надвое, потому все те, кому он был дорог, каждый по-своему, решили вернуть его.

Дух Природы бродила одна среди северных гор, она была тревожна и неспокойна. Так было до тех пор, пока к ней не пришли две женщины, тоже духи, более древние. Одна из них была цвета и сути огня, вторая цвета и сути ветра. Это были две веи, Огонь и Ветер. Огонь была первой матерью Яря, духа ярости и пламени, что был когда-то Духом Движения Мира, а затем Коном, сыном вождя — Волка — и его жены Лисы. Лиса и Волк в первых своих сутях были Воздухом и Металлом, матерью и отцом Огня и Ветра. Ветер была первой матерью Сталя. А его отцом был Океан.

Огонь и Ветер сказали Духу Природы, что они могут сделать так, что она сможет быть с Ярем — Коном — вместе в живи жизни — в явной яви, во плоти и во крови. Что она станет человеком, ведь и Ярю-Кону пришло время идти на новый ряд — в новую жизнь. Ряд создала для Кона Лиса, чтобы спасти его от бездны. И теперь он не мог не идти в жизнь.

Дух Природы согласилась, ведь она хотела быть с Коном.

Огонь, доримский железный век — II в. до н. э.

Она стояла в просторном поле. Луна светила сверху. Вокруг был серый мрак и холодный ветер. Все то время, что прошло с того самого дня, когда дух Яря был разорван надвое, она искала пути, чтобы взять своего зверя и войти в люди. Она старалась изо всех сил. Она не смогла договориться о едином пути со своим отцом Металлам/Волком и со своей матерью Воздухом/Лисой, с последней у нее было особенно трудно. Каждый из троих действовал по-своему, так, как считал нужным. Но цель у них была одна – вернуть Яря, Кона, восстановить его разорванную суть. Только она – Огонь – по-настоящему могла это сделать. Она знала это лучше других. Только она могла это сделать, она и Лес, первый отец Яря. Огонь пылала древней яростью – древним правом истока. Древней сутью. «Мое», – так она понимала о Яре. И только ей. Ей и Лесу исправлять то, что случилось. То было ее древнее право сути. Так считала она. Волк и Лиса считали иначе. И каждый по-разному.

Огонь стояла в темном поле в ночи и ловила холодный ветер. Она смотрела на темное поселение, где кое-где горели костры. Она выбрала свой человеческий облик, приблизилась к человеческой сути, но до сих пор так и не взяла своего зверя. Лес был от этого еще дальше. Его сломленная суть и его тьма мешали ему. Он был медлителен, хоть и точен. Огонь же летела и бежала, пытаясь опередить себя. Ярь… для него она сделает все, все, что угодно. Ее стремление было остро.

Рядом с ней стоял ее дух – Слагфид – человек-змей, дух человека, сплетенный с духом змея, наделенного силой огня. Дух змея был большой черный огненный дракон, с ним был сплетен Слагфид. Это сделал Кон, чтобы Огонь смогла войти в род, чтобы он сам, Кон, смог войти в род. Задача Слагфида была дать им путь в род, огненный путь в род. Время Огня не пришло, она знала, что сейчас ей не войти в люди, что она не сможет привести Яря в жизнь. Она смотрела на поселение. Она должна была найти ту, что даст в этот раз Ярю жизнь, кровь и плоть. Лиса создала ряд… Ярь не мог на него не идти, он не мог не идти в жизнь. Раз в тысячу лет он должен был воплощаться, пока ряд существует. Время пришло.

Огонь стояла молча. Она думала. Она была сосредоточена. И мрачна. Слагфид стоял сзади.

– Я все сделаю, госпожа, – сказал Слагфид.

Огонь посмотрела на него. Подул ветер.

– Туда, – сказала она и пошла, указав рукой на поселение. Слагфид пошёл за ней.

Ветер, доримский железный век — II в. до н. э.

Сталь был музыка жизни. Он был песней Океана и веи ветра. В нём звенело, пело, жило единение самой стремительности Ветра и изначальной мощи бушующих вод.

Вея ветра и её Океан очень давно не могли быть вместе. Океан не был в единстве духа. Он был жив, и его голос звучал порой среди людей, но не сам он. Ветер сознавала себя не всегда, её суть была неполной и не вполне памятной в то время. Сталь находил её сам, и они пели вместе, но она понимала, что его путь должен быть продолжен, в жизни, а она одна не могла дать ему исток рождения.

Лес, доримский железный век — II в. до н. э.

Он был древний, он был духом леса, всего того, что растет. Он хотел вернуть Яря не меньше Огня. Он шел так быстро, как мог. Он был силен, он никогда не сдавался, как бы трудно ни было, как росток пробивает камень в жажде жизни, так и Лес пробивался к жизни и единению своей сути, как бы его ни кромсало. Огонь была быстрее его, жарче, неистовее, он никогда за ней не успевал, но именно эта ее страсть, именно этот ее жар и ее полет пленяли его. Он знал, что сделает все, чтобы быть с ней и с Ярем, чтобы вернуть Ярю его первый исток на Земле – пламя и рост, и тем самым зашить его разорванную суть, соединить его разорванный дух. Пламя вернет Огонь, Лес должен вернуть рост. Силу и неистовую жизнь семени-ростка-древа – саму суть жизни. Для того Лес должен был войти в род и ряд, а прежде взять своего зверя, чтобы пойти в люди. Только через зверя стихийный дух мог пойти в люди и стать человеческим духом. Лес старался, как мог. Он любил зверей. Но Лес – он был не только свет жизни, он был и ее тьма – тьма леса, тьма чащи, дикой, суровой и опасной. Духи зверей боялись этой тьмы и не шли к Лесу. Но Лес был упорен. «Я возьму», – он твердил. Борясь одновременно со своей еще не до конца восстановленной сутью.

Глава 2. Ряд

Бестла, доримский железный век — II в. до н. э.

Люди в поселении были сильны, особенно род вождя — Борра. Борр был потомком человека, которого звали Андсвар. Это Андсвар привел в эти земли своих людей и свою родню с севера, из-за моря, они уходили из-за похолодания. Но многие ещё помнили свой дом по рассказам предков — остров Скандию и то, как их предки выращивали там виноград. Отца Борра звали Бури, он правил своими людьми много зим. После его смерти Борр стал вождем. Поселение, где он правил, называлось Андсгард по имени предка. Борр был ещё молод, но силен и решителен. Он был настоящий воин. И у него была хорошая удача. Он был могущественным конунгом. Недавно он женился на дочери вождя, предки которого тоже когда-то пришли сюда вместе с Андсваром из-за моря. Этого вождя звали Бёльторн, и он был великий колдун. Люди его боялись. Его дочь была красива и умна, она смотрела далеко и жаждала славы рода. Ее звали Бестла. Она и стала две луны назад женой Борра.

В длинном доме было темно, Бестла ещё ткала на ткацком стане при свете масляных ламп. Вечер уже лег на остывающие просторы. Землю холодило. Ночь уже дышала холодом, хотя днем было ещё достаточно тепло. Закончив, Бестла ушла к своему мужу. Они были вместе в эту ночь, жар их был долог и горяч. Они оба думали о наследнике.

Лиса, доримский железный век — II в. до н. э.

Лиса помнила, чего она хотела. В это время она действовала в тени, таково было ее убеждение теперь. Она все ещё владела источником силы, и была ведущей его сутью. Вместе с ней источником владели Ветер и Огонь. Каждая могла ходить путями друг друга, если того хотела, но ведущей могла быть только одна. В то время ею была Воздух — Лиса.

Лиса и Огонь, они никогда не действовали сообща, но объединялись для общего дела. Лиса пришла в жизнь во плоти вновь. Теперь она стояла в тёмном поле. К ней пришла Огонь в том облике, какой она выбрала для себя — это был человеческий облик ее будущего воплощения. Лиса указала рукой на тёмное поселение, и они пошли. Молча. Как всегда.

Бестла, доримский железный век — II в. до н. э.

В ту ночь Бестла была одна. Борр ушёл с войском. К ложу дроттнинг проникал холодный ветер ночи и тепло продольного очага в середине дома. Бестла ещё не ложилась, она думала о грядущем. Пламя в очаге зашипело и взметнулось от движения ветра. Бестла обернулась. К ней вошли две женщины, волосы одной были светлы и длинны, она была одета в шерсть и мех. Другая, та что стояла сзади, была темноволосой. Обе выглядели странно. Бестла подумала о том, чтобы позвать кого-то, но так ничего и не произнесла. Обе женщины стали напротив.

— Я знаю, ты жаждешь славы рода, Бестла, — сказала светловолосая, — и знаю, как сделать так, чтобы это произошло.

Бестла была умна, она почти сразу поняла, что видит перед собой не обычных женщин, а скорее богинь или духов. А, может, к ней пришли норны?

— Мой муж Борр сильнейший и прославленный воин…

— Но ты хочешь большего, — сказала светловолосая. Темноволосая в молчаливой суровости стояла сзади.

— Что ты хочешь мне предложить? — спросила Бестла.

— Приведи в жизнь духа, того, кого я укажу тебе, стань ему матерью, и он прославит твой род так, как ты не можешь и думать.

— Зачем мне это? Разве мои дети и Борра не прославят нас?

— Они не смогут прославить твой род так, как ты того хочешь. Только тот, о ком я говорю, способен на это.

Услышав это, Бестла решила, что у говорившей с ней есть в этом свой интерес. Она не поверила той, что стояла перед ней.

— Я должна буду чем-то за это заплатить? — спросила Бестла.

— Нет. За это с тебя никто ничего не возьмёт.

— Нет, я не хочу вести никого. Я тебе не верю.

Что-то в лице женщины изменилось, и Бестла на мгновение почувствовала над ней свою власть.

— Ни один из твоих сыновей, как бы ни старался, никогда не сделает славы твоего рода. О них забудут почти сразу после их смерти. Но если ты сделаешь то, о чем я прошу, твое имя и имена твоих родных войдут в века навечно.

— Зачем тебе это? — спросила Бестла.

Светловолосая не ответила.

— Так это твой сын, — догадалась Бестла, — зачем мне вести в жизнь чужого сына?

Глаза женщины сверкнули вдруг ярко.

— Я могу заставить тебя, на то у меня есть власть. Это твой вюрд. Все зависит от того, как ты пожелаешь его исполнить.

Бестла молчала и гордо смотрела на говорившую с ней женщину. Та, что стояла сзади выглядела так, будто у Бестлы и правда не было выбора. Сзади темноволосой появилось колесо древа. И она рукой крутила его. Бестла поняла, что как бы ей не хотелось, но она играет с могучими силами, силами судьбы. А Бестла хорошо знала, что ещё никому не удавалось перекроить орлёг.

— Бестла, о тебе будут говорить много поколений и много веков — вечно. Слава и власть, богатство, бессмертие в памяти. Это все он принесёт тебе. Что ещё тебе нужно?! Разве называться матерью лучшего из вождей, лучшего из воинов, владыки колдовства это мало? — сказала светловолосая.

Бестла молчала. Она не хотела вести чужого сына, но она жаждала славы. И где-то в глубине сила этих женщин пугала ее неотвратимостью судьбы.

— Нет, — сказала Бестла, — я не хочу вести твоего сына.

— Бестла, только ты можешь теперь это сделать, — в глазах светловолосой засверкали слёзы, — он не может сейчас не идти в жизнь… и как же то, чего ты хотела… вечная слава и твоё имя навечно в памяти потомков.

— Хорошо! — громко сказала Бестла, — Я согласна! Пусть так! Раз так велико то, что он нам принесёт. Я сделаю это. Я буду ему матерью.

Обе женщины только кивнули и исчезли. Бестла осталась одна. Она ещё некоторое время негодовала, а потом хитро улыбалась, стоя снаружи под звездами, предвкушая величие и власть, обещанные ей. Если тот дух так хорош, как ей сказали эти двое, а в этом Бестла не сомневалась, то почему бы не стать матерью великому воину и могучему конунгу? Никто не узнает, что была ещё какая-то мать, все будут помнить ее, Бестлу, как мать того, кого точно запомнят. Бестла теперь даже была довольна собой.

Утром к Бестле пришёл ее отец, Бёльторн. Они с дочерью разговорились, и Бестла не удержалась и рассказала отцу о ночном посещении. Бёльторн был сильный колдун, много кто в его роду занимался колдовством, а кто-то творил и темные дела, был у них такой предок. Бёльторн так далеко во тьму не заходил, касался ее иногда только по краю. Услышав Бестлу, Бёльторн рассмеялся довольно.

— Ты молодец, дочка, что согласилась, раз такие силы попросили тебя, значит, ты получишь сполна то, что обещали, и того больше.

Тогда эта затея, одобренная отцом, понравилась Бестле ещё больше.

Ярь, доримский железный век — II в. до н. э.

Лес был тих, песня леса звучала мерно под звездами. Среди хвои горел костёр на скале. Горячие искры летели в небо. Костёр был тепл. Ярь сидел у костра. Он весь был красное пламя, и вихры пламени на его голове были в непрестанном движении, суть которого могла уловить только вея. Глаза Яря светились темным зелёным светом. Это была зелень Леса, цвет тёмной хвои. Сам Лес был светлее — цвета свежей листвы, но древом Леса была ель.

Напротив Яря стояла Огонь. Она говорила с Ярем тихо. Он смотрел на неё тепло. Потом он спросил:

— Где отец? Он сможет…

— Сможет, — сказала Огонь, — он соберёт себя и возьмёт своего зверя. И я возьму, Ярь.

Они не говорили. Огонь смотрела на Яря. Это был ее Ярь, пусть он помнил не все, что с ним случилось. Но это был тот Ярь, которого она любила. Ярь смотрел тепло и кротко, хотя в нем таилась великая сила. Ярь вдруг сказал:

— Я всегда хотел быть с тобой, мама.

Огонь слегка дёрнуло, вся ее суть пришла в движение. Но она осталась спокойна. Она подошла к Ярю и положила руку ему на плечо.

— Я всегда буду с тобой, — сказала Огонь.

Ярь помнил про Кона, здесь в яви духа он помнил, что он Ярь, он только не помнил свои истоки — то, что он Дух Движения Мира. Что-то осколочно он чувствовал, но это была не память, а ощущения. Когда после смерти Рагна они оба ушли в явь духа, память частично вернулась к нему, и он частично себя вспомнил, он вспомнил Огонь и Леса и Сталя. Что будет с ним, когда он пойдёт на новый ряд?

Вея — это ведущая суть Земли. Сейчас впереди была Воздух. Все подчинялось ей, она плела судьбы и вязи духа: сути, определяющие дух, вязи зверей и духов. Ярь — это явная сила, мужское движущее начало. Взаимодействие этих сил определяет все в мире. Так устроен мир.

Ярь и Огонь смотрели друг на друга. Тихо. Костёр к утру догорал. Они оба знали, что новый ряд не может быть прост. Это знала Огонь. Это знал Ярь. А ещё он знал, что он не мог на этот ряд не идти.

Сталь, доримский железный век — II в. до н. э.

Сталь пришёл к матери, к вее ветра. Он сказал, что Ярь идёт на новый ряд, к людям, а он, Сталь, не может и не хочет отпускать его одного, и не отпустит. Ярь не будет собой в полном смысле, Сталь сказал, что и он может в полном смысле не быть в этой жизни, и что такое начало пути не сломает его суть, просто потому, что он это он. Ветер могла этого не допустить, но не могла. Она очень хорошо знала, что такое быть не собой. Не помнить себя толком, не сознавать, но, притом, где-то за гранью ощущать всю ту суть, которая стремится к единству. В человеческом смысле — это всегда слом. Слом смысла самого проявления пути духа, в ощущении, в действии. И что будет потом, знать было нельзя. Ветер видела стремления своего сына и не в праве была им помешать. Ярь значил для Сталя слишком много.

Огонь, доримский железный век — II в. до н. э.

Они вместе стояли в тёмном поле перед поселением, где жили Борр и Бестла. Ветер дул тихо, качая белые соцветия тысячелистника.

Огонь, Ярь и Слагфид стояли рядом. В двух шагах от них стояли Ветер и Сталь. Они все чувствовали пепел неотвратимого. Но все были связаны тем рядом, что создала Воздух — Лиса. Теперь они не могли действовать вне ряда.

Огню было так, словно бы она чувствовала вкус пепла, вкус сажи, вкус тлена — тлена огня. Когда-то она сама была такой. Но смерть Кона и разрыв его духа пробудили её. Сейчас Ярь шёл на ряд неполным, он не был целостным, и это беспокоило Огонь. Она знала, насколько это плохо. Теперь, когда существует ряд, она, они все, обязаны идти по его правилам. Но Огонь знала, что она сделает все, чтобы сшить разорванную суть Яря и вернуть ему целостность. Сейчас она отпускала Яря на новый ряд с большой тревогой, но другого пути не было.

Ветер, доримский железный век — II в. до н. э.

Они вместе стояли в тёмном поле перед поселением, где жили Борр и Бестла. Ветер дул тихо, качая белые соцветия тысячелистника.

Ветер и Сталь стояли рядом. В двух шагах от них стояли Огонь, Ярь и Слагфид. Они все чувствовали пепел неотвратимого. Но все были связаны тем рядом, что создала Воздух — Лиса. Теперь они не могли действовать вне ряда.

От Ветра летели в стороны колкие прохладные токи, они были нежными, суровыми и печальными. Она знала, что в жизни Сталь её теперь не услышит, она уже понимала, что сама его музыка не сможет звучать в этой жизни. И она не ведала, как будет после. Но она решила всё-таки быть там с ними, какое-то время. В своём смысле. В живь людей в творении крови она войти не могла. И всё-таки воды Океана всё ещё помнят её саму, хоть он и не может быть с ней как раньше. Она понимала, что задуманное её снова изменит, настолько, что до самой себя, прежней, уже и не дотянуться потом. Но будут звучать слова вещего духа среди людей, слова, в которых будет и её, веи ветра, смысл. Она уже знала имя. Ту девочку, что сможет слышать и видеть всю явь духа и ощущать пронзительно-пылко направления пути, будут звать Хейд. У неё будет дух, в который войдёт сама вея ветра, но зов и отклик этот обойдётся обеим в свою цену.

Ряд, доримский железный век — II в. до н. э.

Огонь и Ярь шли в поселение, к Бестле. Они выглядели как люди: Огонь снова светловолосая и голубоглазая, Ярь выглядел как Кон. Они оба выглядели так, чтобы не пугать Бестлу своим стихийным обликом. С ними шёл Слагфид. Лунная была ночь, влажная. И холодная. Тревога окутывала Огонь, то, что было незнаемо, но уже весьма ощутимо, вызывало в ней тревогу. Она все время смотрела на Яря, иногда лишь переводя взгляд на Слагфида.

Бестла томилась в ожидании, она что-то чувствовала. И было ей и беспокойно, и отрадно. Она снова была одна. Борр ушёл в поход. Бестла знала, что он обязательно вернётся. То великое, что им предстояло, требовало его невредимости. Огонь вошла тихо, с нею был Слагфид. Бестла взглянула ей в лицо, глаза Огня сверкнули ярко в полумраке.

— Пора, — сказала Огонь.

Она встала в середине и призвала Яря, она сама спела песню ярости. Глубоко, звонко звучали ее переливы. Ярая, могучая песня. Песня яри и пламени и листвы леса. Когда Огонь пела, она чувствовала Леса, его дух, его суть, где-то там далеко, где Лес был, она его чувствовала, но так, словно он был рядом. Когда Огонь замолчала, появился Ярь в облике Кона. Бестла удивилась тому, насколько он юн.

— Я отдаю его тебе в этой яви, — сказала Огонь.

Она посмотрела на Яря. Ярь смотрел на мать с лёгкой печалью. Огонь положила ему руку на плечо и кивнула. Тогда Ярь пошёл к Бестле. Он стал позади Бестлы. Его облик изменился. Он стал выглядеть так, как будет выглядеть в новой жизни — очень высокий, хорошо сложенный, светлые густые волосы падают на плечи в двух тугих косах, красивая борода, бледно-голубые глаза с явными зелёными отблесками смотрели глубоко и сильно. Бестла взглянула на него — он был похож на нее и Борра, но и на себя самого прежнего. Когда Бестла увидела его таким, она чуть не расплакалась, проникшись тем, что происходит и тем, что ей предстоит.

— Он всегда мой, но теперь и твой тоже, — сказала Огонь, — береги его. Он пройдёт с тобой весь путь духа к воплощению. Не подведи меня… нас, Бестла.

— Я все сделаю, — сказала Бестла, — обещаю тебе.

Она помолчала, потом поняла.

— Я принимаю его, — сказала она.

Слагфид стал с ней рядом. Его дух-змей стал обозрим, древо взметнулось высоко под крышу, под небо, звезды разрезали темноту дома, не дом, не крышу, а тёмное небо видела Бестла и могучее древо, великий ясень. И Слагфид и его змей едины предстали перед ней. Змей открыл пасть и выпустил пламя. Огненный путь был дан.

Ярь остался с Бестлой. Его землю и его самого стал охранять Слагфид. Огонь ушла…

«Я всегда буду с тобой, сын», — сказала она Ярю в мыслях.

Следующим утром в Андсгард вернулся Борр. Ночью они были вместе с Бестлой. Бестла позвала Яря. Путь был свершен.

Бестла носила сына гордо. А когда он родился, Борр взглянул на него и сказал:

— Силен. Посмотри, какого славного сына ты родила мне, Бестла, — я сделаю его ярым воином и славным вождем. Будет так.

Так сказал Борр. И дал имя сыну Од.

Глава 3. Сталь

Агиль, поздняя бронза

Тих утренний лес был, певуч, за оленем стрелка взгляд был направлен. Но не стрелял он. Следил, размышлял. Дух ему разрешил, но сердце молчало. Лук опустил и ушел. Он стрелы пускал, точно струны нанизывал. Стрелы, как струны пели и вились, словно бы ветер летел над снегами… Он в небо смотрел. Дух раскрывался птицей, летел он, как ветер, как стрелы, что он пускал из лука оков. Летел он над морем, под солнцем, он слушал музыку ветра и скал. Свободный дух ветра… Агиль был с луком, со стрелою един. Но было, иной раз, бывал он ужасным и громким, как грозное небо… он волком бежал, он рычал, как молний осколки, летели тогда его стрелы, гнев был его страшен, тогда преград он не знал… Был Слагфид брат его старший. Младший был Вёлунд.

Атагисл, доримский железный век — II в. до н. э.

Агиль был предком человека, которого звали Ану-Гайр. Ану-Гайр был лучший кузнец из всех, кого знали в округе, он служил вождю, Борру. У него был сын, его звали Атагисл. Атагисл славился своим искусством резьбы по дереву и слыл лучшим корабельным мастером, хотя был ещё молод. Женой Атагисла была Гайра, дочь воеводы Борра. Эта была сильная ветвь рода, который восходил к Лисе и Волку. Именно в эту ветвь мог войти Сталь. Ибо по духу и по сути было ему здесь полное соответствие.

Гайра, доримский железный век — II в. до н. э.

Гайра была разумной женщиной и к снам относилась внимательно. Но такого ощущения она не испытывала никогда, и как понять его, не знала. Холод и тьма, тьма и холод. Ничего видно не было, но был поток ветра, стылого, порой казалось, что злого, смертного. Но по настоящему смыслу этот ветер казался... пустым. И сначала было отчаянно сухо, Гайра, там во сне, как будто искала что-то живое, хоть каплю воды. Но воды не было, нигде там. «Нужна вода», — вот с таким отчаянным, кромешным ощущением она проснулась. И хотя испытывала страшную, ужасающую жажду, двигаться ей не хотелось. Тело словно бы умерло, а сам её дух был скорее поодаль, вокруг, а внутри тела — лишь память жизни.

В тот день Гайра ходила задумчивой и ждала встречи. Хоть и не знала с кем. На ложе по ночам муж Гайры вот уже неделю предпочитал оставаться один, и сегодня она подумала, что её сон имеет отношение и к этому.

Когда уже солнце пошло на убыль, Гайра зачерпнула глиняной чашей из общей посуды. Не успела она поднести питьё ко рту, как почувствовала, что порезала палец. Осмотрев глиняную чашу в руках, она увидела скол, на котором теперь была заметна её, Гайры, кровь. Несколько отстранённо она смотрела на чашу какое-то время. А затем успокоилась и пошла во двор.

Гайра стояла и смотрела, как мужчины упражняются с оружием, она давно уже так не делала, обычно занятая домашними делами, но теперь смотрела. Один из воинов закончил чистить копьё и посмотрел Гайре в лицо. Она отвернулась, непонятно отчего смутившись, и ушла в дом. Вслед ей вскоре зазвучала музыка, тот воин, что ей подмигивал, отчего-то решил сыграть в тот миг, и музыка у него получилась особенно красивая в тот день, она звучала, как прощание с чем-то до дрожи важным, исконно своим.

Когда Гайра вернулась в дом, одна из старейших женщин рода села с ней рядом. И они говорили о женских смыслах и о том, что важного ждёт их род в будущем. Женщина, что говорила с Гайрой, порой казалась ей незнакомой, хотя она и выросла у той на руках. Гайра чувствовала что то, что ей говорит эта женщина именно теперь особенно важно, очень чутко.

Атагисл, доримский железный век — II в. до н. э.

Атагисл чтил мастерство своего отца, но никогда ранее не чувствовал того, что в тот день. Он трудился над древком копья, охотничьего. И вот он «услышал» голос металла. Звон, идущий от кузницы, словно бы… пел? Не только музыкой, самим смыслом, там было что-то требовательное и… это всё-таки был вопрос. Атагисл услышал в пении металла вой волка и ощутил вкус крови, а затем он почувствовал холодный огонь в чреслах. Он ощутил себя немощным, он ощутил себя мёртвым, но живым. Атагисл отложил древко будущего копья и вошёл в кузницу.

Атагисл и Ану-Гайр говорили о железе и дереве. Ещё они говорили о том, что в последнее время волков вокруг стало много, а тех, на кого они охотятся, становится всё меньше.

В сердце жара посреди кузницы словно бы билось сердце, воздух едва заметно трепыхался, но это было ощутимо. И несмотря на весь жар от огня отцу и сыну стало по-настоящему холодно и звонко тогда. Они не сознавали, в ясности не сознавали, но ветер и огонь в движении привели сам их дух, дух этого рода, идущий в крови этих двоих. Они ощущали сам дух Сталя, и они знали, что всего им не принять, но обещали дать от себя всё, что у них уже есть. Потому что смогли «услышать» его. Живым.

До исхода дня Атагисл помогал отцу в кузне. Вечером Атагисл взял в руки деревянного зверя, предназначенного для укрепления двойных штевней корабля. Он правил облик и словно бы слушал рассказ, только там не было слов, он слушал только сердцем. Зверь, посвящённый морю, в его руках становился всё более явным, а намеренье Атагисла делалось все более ясным.

Ряд, доримский железный век — II в. до н. э.

В ту ночь Атагисл и Гайра были вместе особенно нежно.

Осколки памяти духа Океана будоражили в ту ночь всех людей в доме, многим снились корабли. Немало было тех, кто видел смерть в морской глубине. Некоторые слышали лишь песню волн. Песня волн была одинокой, песня ветра тоже была там, но они не были вместе. И все же музыка стали звучала громко, как никогда. В ней было столько печали и столько силы, столько задумчивости и верности, в ней был огонь, и в ней были ветер и море. Музыка звучала, словно ветер в большой морской раковине — то были морские волны и веяние ветра, слитые в нежности, хоть и разделенные теперь. Эта песня вошла в слух Гайры, и она широко распахнула глаза, в этот миг она поняла, что происходит нечто важное, то самое — важное для ее рода. Она никого не видела, но поняла все.

Спустя положенное время Гайра родила сына. Его глаза были подобны грозовому небу — цвет насыщенный и глубокий, сильный. Из этих глаз на мир смотрел Сталь, хотя и не так, как было в прежней яви, эта гроза была приглушенной, но такой же живой. Никто из рода всего этого не знал, но то и не нужно было. Сталь вошел в род, как то было сплетено заранее. Его дед, Ану-Гайр, дал ему имя Ведъярв.

Глава 4. Дух Природы Земли

Дух Природы Земли, доримский железный век — II в. до н. э.

Она была тихая, она была вечная. Вся сила земли и природы была в ней — первородная мощь, сила духа. Она бродила среди гор в молчаливой задумчивости и тихой тревоге. Она появилась тогда, когда Ярь и все стихии создали новый мир, скрепленный могучим древом Яря, основой того мира был источник силы, которым владели три веи — Воздух, Ветер и Огонь. Одна шла впереди и сзади, вторая посередине, взгляд третьей всегда был устремлен в грядущее.

У нее не было отца и матери, она была той искрой природы Земли, которая разгорелась, когда Ярь зажег во всем и всех искры духа. Она изначально была его песней, хоть он о том не ведал. Песней, которая могла звучать наравне с ним.

Дух Природы очень хотела быть с Ярем, потому, когда Ветер и Огонь пришли к ней, она, не раздумывая, согласилась пойти в люди. Взять зверя ей было легко. Рысь сама прибежала к ней. Дух Природы погладила ее по голове, и рысь вошла в ее кровь и суть. Так родилась сила, имя которой любовь.

Когда Огонь и Ветер пришли за ней, она последовала за ними молча. Они указали ей женщину, которая подарит ей жизнь. Эта женщина была родной сестрой Лисы, того её воплощения, которое пришлось на то время. Муж этой женщины был вождь, его звали Фелунер. Он был соседом Борра.

Волк, доримский железный век — II в. до н. э.

Волк стоял посреди тёмного поля. Он был во плоти в этой яви. Он мыслил о своём, слегка щурясь. Он хотел вернуть Кона. Он знал, что Лиса тоже среди людей в яви, и что она тоже делает все, чтобы Кона вернуть, но по-своему. Волк знал ее лисьи хитрости, и был с ней не согласен. Волк и Лиса — они разные, но путь их все равно один, как едины были когда-то Металл и Воздух… но эта связь сейчас была для них потеряна. Волк не помнил себя как Металла в этой жизни. Волк простил Лису ещё тогда, в прежней их яви, но не хотел ей открывать этого и не открыл до сих пор. Волк тогда винил Лису в смерти Кона и не хотел долго ее видеть, он отдалил ее от себя, но страсть и тяга к ней, вернули главную жену вождя на его ложе. У них ещё было два сына, но Волк всегда мыслил только о Коне, только его он хотел. И не хотел думать тогда о том, что по праву сути истока он не имеет на Кона такого права, ибо Кон был Ярь, а Ярь был не его. Теперь Волк об этом забыл.

Волк настолько хотел вернуть Кона, считая, что такой вождь, как Кон, стоит всего, что шёл по пути своего волчьего коварства, не видя перед собой никаких преград. Чтобы сделать кровь рода сильнее, он терзал свой род. Он взял собственную сестру, чтобы родились те, кто передадут силу крови дальше. Лиса помогла ему в этом, опоив Волчицу травным зельем, ибо Волчица никогда бы такого не захотела сама, умереть за Кона она была согласна, но того, что сделал с ней ее брат… она бы никогда не захотела. Она умерла сразу, как только родила близнецов. Волк порвал их дух, свой и дух своей сестры. Теперь он бежал только волком, она летела только птицей, а до того, они могли и бежать, и лететь вместе, ибо путь их был един. Брат и сестра… единые по духу, по крови, по силе мысли… но теперь, когда единство их духов было разорвано, Волчица должна была летать птицей, кричать и звать Волка к яви, пока он рыскал волком в вечности.

Волк мыслил о Коне и о том, что он должен сделать, чтобы в новом ряде Кон смог пройти свой путь и не уйти так рано, как в прошлый раз. Такой дух, как Дух Движения Мира, мог находиться на Земле только потому, что Огонь когда-то дала ему свою огненную суть, и он стал ее пламенем, а Лес дал ему путь через силу роста и жизни, но огонь для Яря был ведущим. Когда Кон взглянул в бездну, бездна отобрала его пламя и вернула ему его изначальную тьму. Потому он и не мог находиться теперь в живи жизни так крепко, бездна тянула его к смерти. Ряд связал его, но если ему не вернуть пламя и не восстановить его разорванную суть, он не сможет быть в яви долго. Не помня о Яре, Волк знал об огненной сути Кона. Память… она такая сложная, знанье и незнанье, память и ощущение, воплощение играет с ней коварно, а иногда и хитро… только дух способен различить свое…

Волк знал, что у Кона больше нет его огня, значит огонь ему должен дать кто-то другой в яви, чтобы дать Кону возможность продержаться как можно дольше в жизни.

Волк видел, как шла на ряд Дух Природы Земли. Он видел, что в ней много огня и много страсти. Это тот огонь, который может помочь Кону. А чтобы сделать этот огонь сильнее, Волк решил вмешаться.

Лиса, доримский железный век — II в. до н. э.

Замысел Лисы был таков — дать Кону новый путь. Он должен был спеть все свои песни духа и начать новую, это помогло бы ему обрести новую суть, не лисью, и тогда он смог бы остаться в живи. Лиса надеялась, что то, что она задумала, осуществится. Она не помнила, что она Воздух, но она осознавала свою силу владычицы источника, она знала, что когда-то она была матерью Огню и Ветру, но не помнила конечного истока, все ее воплощения были открыты для нее, она все их помнила, кроме первой своей сути. Огонь и Ветер не открывали ей ее памяти, потому как, раз она не помнила себя как Воздуха в воплощении, у них не было на то права.

Лиса чувствовала Волка где-то рядом, но не пересекалась с ним. Его путь терзания крови был не для нее, она терзала дух. Ее сестра была слаба телом, но сила ее духа была неистова в том, как она цеплялась за жизнь, и этой силы духа было довольно, чтобы привести в жизнь Духа Природы Земли. Лиса видела, что у Духа Природы много огня духа и пламени страсти. Лиса знала, что этого огня может хватить, чтобы продержать Кона в новом ряде до тех пор, пока он споет все свои песни и начнет новую, и Лиса считала своим правом совершить то, что она задумала.

Фелунер, доримский железный век — II в. до н. э.

Фелунер видел, что сестра Лисы слаба, но он хотел именно эту женщину. Он знал, что она может родить ему славную дочь, от нее он и хотел именно дочь. Сыновей он мог народить от других женщин. Он понимал, что сестра Лисы скорее всего долго не проживёт. Но он хотел видеть ее своей женой, своей дроттнинг, ведь он был конунг. Сестра Лисы вызывала в нем жгучую страсть — ее слабость и ее сила одновременно… это заставляло жар внутри Фелунера распаляться, и он горел страстным пламенем. Его духом была кошка — рысь, лесной кот. Кот — это всегда страсть, это всегда огонь. Люди говорили Фелунеру, что Халла слаба, но он все равно сыграл с ней свадьбу.

Халла цеплялась за Фелунера и за свое положение так же, как она цеплялась за жизнь. Лиса поймала и связала ее дух, ее кошку. Это случилось в одну из тёмных ночей, когда луна не сияла на небе.

Дух Природы Земли, доримский железный век — II в. до н. э.

Фелунер жаждал, Фелунер горел пламенем. Халла горела не меньше его. Ее страсть была безумно неистова тем, как она вцеплялась в нее, в эту страсть, даже теперь когда ее дух был связан. Когда Фелунер был с ней, он почувствовал, что в тело к нему кто-то рвётся, другой дух, чуждый. От этого духа разило волком — песьей породой, Фелунер был против, и его дух с пришлым подрался.

Волк не раз уже проникал в тело к Фелунеру, он знал, что тот ничего не замечает, когда горит страстью, но в этот раз кот был особо внимателен. Дух Волка был сильнее, и он победил. Волк щедро отсыпал от своего духа будущей дочери Фелунера, хотя и дух Фелунера тоже много ей дал.

Лиса верила, что разорванной сути лиса может быть мало огня страсти кошки, а она хотела, чтобы все получилось, потому она вошла в тело своей сестры — духом, как когда-то она вошла в тело матери Рагна. Она дала будущей дочери Халлы частицу лисьей сути и лисьего огня.

Когда все было кончено, и Халла в изнеможении откинулась на шкуры, а Фелунер уснул, Волк и Лиса, покинувшие их, столкнулись друг с другом. Волк зарычал недовольно. Лиса по-лисьи отвернулась, ушла. Волк плюнул. Он нашёл бы другой огонь для Кона, если бы знал, что в теле Фелунеровой жены была Лиса, он не хотел такого духовного родства для Кона и его будущей жены, ведь знал, что дочь Фелунера и Халлы предназначена Кону. Волк не заметил Лису, потому как она проскользнула в тело Халлы, пока Волк дрался с Фелунером. Волк был зол. Но теперь ничего было не поделать. Знала ли Лиса о том, что в теле Фелунера был Волк? Это осталось для Волка тайным.

Халла была слаба, но она смогла родить Фелунеру здоровую дочь. Халла умерла сразу после родов. Дух Природы Земли обрела плоть и имя. Фелунер назвал ее Фрид.

Глава 5. Од

Дух

Холодна была лунная ночь, тихо, просторно поле, снег искрил ярко. Ветер дул с севера. Од бежал по полю лисом, быстро, резво, поступь его была мягкой и беззвучной, то была поступь зверя. Он бежал, звезды рассыпались сверху, луна светила зовуще, ярко. Од бежал волком, сильно, изящно опускались его лапы на снег, оставляя слегка заметные следы. Он смотрел на небо — звезды искрили звонко, могучее древо простиралось по пологу выси. Од взлетел в небо вороном, высоко под звезды, он кружил, он летел, его дух упивался свободой и силой, весь мир принадлежал ему, холодный ветер пьянил его, обдавал хладным жаром до жгучей радости, до льда, до пламени. Тогда Од вернулся. Его тело успело замёрзнуть на снегу, пока его дух резвился в беге и полете в выси. Но Од только рассмеялся, довольный своим озорством. Он поднялся, шкура на его плечах пахла волком. Он взял свое копье. Металл наконечника блестел льдисто в лунных потоках. Зелёные переливы вспыхивали в глазах Ода листьями.

Од был конунгом уже несколько зим. Он подумал об отце, Борре. Борр ушёл в бою, это была славная смерть. Тогда Од занял его место. Борр всегда учил Ода войне, он видел ярость Ода в бою и делал все, чтобы она разгоралась ярче. Од чтил отца и уважал свое копье. Война была для него песней духа, и он сражался так, как никто никогда не сражался. Бесстрашный и неистовый, он всегда рвался вперёд. Од знал, как нужно вести бой, чтобы он закончился победой. Никто и никогда не мог одолеть его, ни разу оружие не коснулось его в битве. Он был самым искусным и самым лучшим воином, какого люди когда-либо знали во все времена. Борр смеялся добро и довольно ещё при жизни, видя, как яр его сын в сражении, и всегда говорил, похлопывая Ода по плечу, что не зря он назвал Ода Яростным.

В этой яви Од не помнил ничего из своего прошлого, он сознавал себя только Одом. Воплощение решило так в этой яви.

Мать

Од вернулся домой. Войдя в дом, он столкнулся с Бестлой. Она посмотрела на Ода устало и неодобрительно.

— Снова ты уходил для своих колдовских игр? Ты — конунг…

Она не закончила. Взгляд Ода остановил ее. Он был непроницаемым.

Бестла обозлилась, ее слова для Ода ничего не значили. Она отвернулась, чтобы он не видел ее злости на саму себя. Она стояла так, пока Од не ушел.

У Ода было два брата, они оба тоже были сыновьями Борра и Бестлы. Среднего звали Вили, а младшего Ве. Они были славными воинами, но во всем уступали Оду. Они были верны ему, но Од знал, что дай только повод, и Вили потребует свое. Ве был иного нрава и был предан Оду по-настоящему. Когда ушёл Борр, Бестла поняла, что хотела бы всего для Вили, а не для Ода. Она пожалела о том, что тогда она сделала.

Война

Война питала дух Ода ярью и силой. Она питала его пламенем. Ярость разгоралась внутри Ода в бою неистово. Он слышал песню, песню металла, когда сражался, это была та самая песня — творение духа Волка, в которой звенела сама суть Металла. Пусть Од ничего не помнил, он слышал эту песнь отчетливо. Он слышал в бою свою ярость, что поднималась из глубин его духа и зажигала его кровь, и он ярился, он слышал лязг и звон оружия, он звучал для него песней. Бой был для него пляской по краю вечности. Его сила в сражении была такова, что враги бежали от одного взгляда на него — от его бесстрашия. Од смеялся, битва для него была полет, он шёл сквозь ряды, через клинья, дух его горел яростью — первородной яростью Яря, и он слышал песню ярости — он слышал самого себя, и он упивался этой яростью, он летел и бежал, дух его горел безумно, в глазах сверкали зелёные звезды искрами… когда Од сражался, он слышал Огонь, хотя не помнил ее и не понимал, что или кого он слышит, но тёплая волна всегда окутывала его, и он наслаждался этим теплом… теплом костра и выси, и ему казалось, что это тепло обволакивает его всего, оттого битва была для него священна. Он упивался сталью, железом, звоном и лязгом, своей яростью, теплом огня и хладом металла… Битва для Ода — это всегда был полет духа в экстазе, шаманская боевая ярость и нечто свыше. Он был ужасен храбростью на поле боя и никогда не брал с собой щит, а лучшего оружия для него не было, чем копье.

Вселенная звучала, пела, звенела для него, он слышал песню крови в неистовом буйстве. Весь мир был един для него, а его дух летел в высь в единстве ярости. Все, что он забыл, он подспудно чувствовал, не мог дать только этому названия. Но он не искал, он довольствовался имеющимся.

Ведъярв

Од знал, что его воевода стар. Хаймавар был ещё воеводой его отца Борра. Сейчас Хаймавар занемог, Од знал, какие травы могут облегчить его недуг, но силы уже ничто не было способно вернуть старому воину. Хаймавар держался крепко, смеясь над своей немощью. Од пришёл к нему днем узнать о его здоровье. Хаймавар был польщен вниманием вождя.

— Ты же мой старый друг, Хаймавар, — сказал Од.

Хаймавар рассмеялся.

— Ты славный вождь, — сказал он.

Од только прищурился. Похвала никогда его не трогала, даже если она была правдой. Он был равнодушен к своим умениям и всему тому, что он имеет, хотя все это он ценил.

— Тебе пора отдохнуть, Хаймавар, — сказал Од, — я найду себе нового воеводу.

Хаймавар не спорил, он знал, что его время в битвах закончилось.

Од вышел из длинного дома наружу. Там ему встретился внук Хаймавара Ведъярв. Од знал о Ведъярве, но до того они явно не пересекались. Од взглянул в лицо Ведъярва.

— Ветер дует с севера, — сказал Ведъярв.

— Именно туда приведёт путь, — сказал Од.

Он посмотрел на внука Хаймавара внимательно.

— Пойдёшь со мной… ко мне воеводой? — спросил Од.

— Пойду, — сказал Ведъярв.

Разговор

Вечером поднялся ветер, воды реки, скованные льдом, молчали, только ветер кружил мелкие крупицы снега с твёрдой поверхности. Вечер был темный. Ведъярв стоял у реки, его светлые волосы трепал ветер. Холод обдавал ему лицо, но он чувствовал жар. Он не помнил ничего из того, что с ним было раньше, память Сталя молчала, память Рагна спала под пеленой вечности. Ведъярв почувствовал, как кто-то подошёл. Он не обернулся, понял и так, что это Од.

— Смотришь на звезды? — спросил Од и усмехнулся, не зло, не добро. А так, будто думал о вечном. Глаза его сверкали ярко во тьме зимней ночи. Он видел духом далеко.

— А если и так? — сказал Ведъярв.

Оду это понравилось, и он подошёл ближе.

— А дух твой достаточно силен для пути?

Ведъярв повернулся.

— А ты сомневаешься?

— Нет, — сказал Од. Глаза его блестели хитро. Он не скрывал, что с Ведъярвом играл.

— Говорят, ты бегаешь лисом, — сказал Ведъярв.

Од посмотрел в его глаза.

— Тебя это смущает? — спросил Од.

— И я бы побежал, если бы мог, — сказал Ведъярв.

Од усмехнулся.

— Я сделал свой выбор правильно, — сказал он.

Над рекой простерлась тишина. Холодное безмолвие окутало воздух. Од и Ведъярв молчали, смотря на реку во льду и в тьму ночи. Слова больше были не нужны.

— Летом пойдём на Рим, — сказал Од, когда они уходили, — будь готов, Ведъярв.

Дом

Утро было холодным, а снег трескучим. Од всегда вставал рано, часто до рассвета, и уходил слушать мир в поле. Ветер веял над полем смирно, сухие травы чуть колыхались, снежные крупицы медленно летели вдаль. Од думал о костре, что горел когда-то на скалах, Од не знал, что это был за костёр, но он был для него важен. Оду казалось, что костёр посреди поля он тоже помнит, но в связи с чем и как, он не понимал.

Когда Од вернулся, очаг дома горел знатно, но холодно. Бестла, его мать, стояла у очага. Она посмотрела на Ода отстраненно.

— Чем ты теперь не довольна, мать? — спросил Од.

Бестла не знала, что ему сказать. Она не могла сказать ему прямо, потому сказала только, что тоскует по Борру. Бестла взглянула в бледно-голубые с сияющими зелёными искрами глаза сына и поняла, что ей от него ничего не скрыть. Она промолчала. А после сказала, что снаружи Ода ждёт Вили. Сказав это, Бестла удалилась. А Од последовал к брату.

Вили был умен и хитер, он знал чего хочет, но также он знал, что есть вещи сильнее его, с ними он не спорил. Ему никогда бы не пришло в голову отнять что-то у старшего брата, пока тот жив. Он был предан Оду насколько умел. Его преданность была настоящей, но ровно до тех пор, пока Од ходит под звездами. Вили этого от Ода не скрывал, хотя и прямо не говорил. Он также знал, что Од знает об этом. От Ода мало что можно было скрыть.

Од подошёл к брату медленно.

— Ты меня ждал, Вили? — спросил Од.

— Ждал, — сказал Вили, — я жажду нашей победы, когда ты пойдёшь на Рим. Иначе и быть не может, правда, Од?

— Не может, — сказал Од.

— Ты возьмёшь много славы… и золота. Оно блестит, как солнце.

— Солнца мало в этих краях. Когда-то оно светило ярче.

Вили посмотрел на разгорающийся рассвет.

— Но что-то нам от этого осталось, — сказал он.

— Само собой, — сказал Од.

Люди

Люди уважали Ода, воины были ему преданы. Од был справедлив и знал все о своих людях. Если кто-то приходил к нему за помощью, без помощи он никогда от Ода не уходил. Од был лучшим конунгом для тех, кем он правил. Он был щедр и ценил отвагу и бесстрашие. А ещё он ценил ум, потому рядом с ним были только лучшие из мужей.

Воины Ода знали, что Од лучший из них. Они шли за ним просто потому, что он был именно он. Люди любили войну. Вся их жизнь была бой. Они стремились к бою, они им дышали. Их конунг, Од, яростный, был остриём воплощения самого этого смысла, и они, его люди, потому были именно его людьми. Ведъярв жил каждый свой день полно и размеренно. Воплощенный явный смысл всего их движения был перед ними, и никто тогда не разделял прошлое и настоящее. Помнили, что было должно, что на пользу было помнить, и легко оставляли то, в чем не было толку.

Люди слышали шум битвы, и Ведъярв его слышал, лучше других. Для каждого лучшим было делить этот шум с Одом. Од был для них воплощением самого духа войны.

Рим

Лето было умеренным, тёплым. Од конунг и его воины шли походом на Рим. Это было долгое путешествие. Но все они смотрели только вперёд. Впереди всех их был Од. Его копье сверкало мощно, сталь наконечника была холодна, а жар ярости в его груди горяч как никогда. С ним рядом был Ведъярв. Это была самая большая честь, какая могла быть для воеводы. Ведъярв был настоящий воин, войной он жил, он слышал шум битвы, хотя песня стали была потеряна для него в этой яви, Сталь в нем не звучал в этой жизни. Но где-то отдалённо, но отчётливо-явно он ловил потоки ветра. В этом ветре было для него все. Он слышал шум волн, вкус соли на губах был для него слаще мёда. Он не слышал песнь моря, но чувствовал ее где-то за гранью. Его дух в этой жизни не мог летать, он не мог бежать белым волком, но это все, что мог дать ему теперь его род. Сталь пришёл неполным, но он сам этого хотел и знал, какую цену он заплатит. Быть рядом с Ярем, идти бок о бок с ним — все это того стоило, Сталь готов был заплатить всю цену сполна.

Од был впереди, его люди шли за ним. Он пел для них песню битвы, песню металла. Он заклинал их на победу — он пел, приложив ко рту щит. Его голос звучал низко, подобно гулу. Люди кричали в ярости звериным рыком. Они рвались в битву в полном бесстрашии. Грызли щиты зубами, и ни огонь, ни железо не могли тогда причинить им вреда. Воины Ода сражались без доспеха, голыми по пояс, кто-то накидывал на плечи звериные шкуры. Это было ужасное войско, которого боялись их враги. Они сражались с копьями и щитами. А кто-то, как и Од, бился без щита.

Од конунг всегда сражался только в одной волчьей шкуре и шерстяных штанах. Только с его копьем. Его светлые волосы были заплетены в косы. Его глаза сверкали неистово зелёными всполохами далеких небесных искр. Он играл с врагами на поле битвы. Его поступь была легка, как поступь лиса, лис вел его. Его дух клокотал. Од слышал песню, он видел пламя и отголоски далёкого костра под звездами. Он чувствовал тогда, что кто-то ведёт его, что кто-то идёт рядом. Он оборачивался иногда, но не видел никого. Так было и теперь. В этой битве.

Поле сражения было усеяно трупами, вороны кружили сверху. Везде была кровь. Од шёл мерно сквозь трупы. Он смотрел по сторонам. Что он чувствовал? Он не мог этого передать и обрести, но это пламенило его дух сильнее ярости. Од остановился. Посмотрел вокруг. Он мог заглянуть куда угодно — полететь вороном вверх к кроне его древа или побежать волком вниз к могучим корням. Он также знал, что, если надо, он поползет змеем под корни… вот его наследие, что дал ему Слагфид, Сокол — змей, ведущий в род и ползущий под корни. У этого была своя цена… под корнями было все самое тёмное, самое вязкое и тягучее. Од пока туда не проникал. Знал, что пути назад не будет. Но он этого не боялся. Он не боялся ничего.

Огонь стояла рядом, но поодаль. Она смотрела на Ода из яви духа. Она уже была близка к тому, чтобы взять своего зверя.

«Я всегда буду с тобой, сын», — сказала Огонь.

Од обернулся. Ветер ударил ему в лицо. Он почувствовал и не почувствовал. Что-то дернуло его дух, он застыл. Он поймал и не узнал, ощутил и не понял. Память молчала, но она была жива — там за гранью его восприятия. Какой будет его путь? Время покажет.

Битва закончилась. Добыча была велика. Этого хватит, чтобы одарить воинов щедро, и останется ещё до грядущего года. Но Од уже знал, что на том он не остановится. Он пойдёт в другие земли и завоюет их. Почему бы не пойти, если ты можешь вести, если у тебя есть преданный воевода, и если воины идут за тобой не глядя?

Воинам Ода не нужны были в битве окрики, они были в единстве стремления и движения. Как на корабле, который с гребцами был одно — зверь зыби. Как в песне памяти, когда каждый помнил своё, но это было одно. Так и здесь — в песне стали. Ведъярв действовал, а не думал, и он умел вести людей так, что они делали верно, то самое, что нужно. И вот и в тот раз, он был точен в движениях, и сердце его билось ровно. И когда битва закончилась, он легко и уверенно продолжил свой путь. Ведъярв тогда ещё не осознавал, но Од доверял ему уже всецело, ему одному — настолько.

Дом

После битвы, когда Од и его войско вернулись в Андсгард, им навстречу вышли те, кто ожидал их возвращения. Из главного дома вышла Бестла, а с ней Вили. Вили всегда оставался дома, пока Од воевал, на случай нападения. Вили всегда стоял на защите. А Ве ему помогал.

Вместо радости в лице матери Од увидел разочарование и холодную усталость. Од прошёл мимо молча. Ветер развевал волосы Бестлы, она повернулась к Оду, ее губы дрогнули, как будто хотели что-то сказать. Но она промолчала.

Во время вечерней еды Бестла почти ни к чему не притрагивалась. Она была бледна, её руки дрожали. Од взглянул на нее с вызовом. За столом были только домочадцы, потому Од спросил:

— Ты надеялась, что я не вернусь?

Его голос звучал жёстко.

Бестла вздрогнула.

— Нет, Од… — несмело сказала она.

Бестла лучше всех знала, что не сгинуть Оду так просто.

— Ты назвала меня по имени… — он усмехнулся, — ты можешь не скрывать. Ты забыла, что оружие не способно причинить мне вред в битве. Только если я этого захочу.

Последние слова Од произнёс громко. Он воткнул нож в стол.

— Довольно лжи, — он сказал и вышел.

Копье

В племени Ода всякий мужчина не был чужд работе с деревом, потому что малое подручное всё делали каждый сам для себя. Но было уже много такого, что не каждый мог сделать. Ведъярв умел чувствовать, как сделать такое, чего ещё не было, или как сделать проще и лучше, чем делали прежде. Дерево пело в его руках, не как у Атагисла, по-своему. И нередко они работали вместе. Когда же речь шла о том, чтобы сплести дерево и железо в едином смысле, Ану-Гайр, Атагисл и Ведъярв сходились вместе и прежде думали, что да как. Но и, кроме того, не раз говорили они втроём, пока Атагисл и Ведъярв ладили деревянные вещи.

Од пришёл в дом Атагисла днем. Он увидел Ведъярва и его отца за делом. Рядом с ними, на бревнах, сидел Ану-Гайр и смотрел за делом сына и внука. Когда Од подошёл, Ану-Гайр посмотрел на него.

— Что тебя привело к нам, конунг? — спросил Ану-Гайр.

Ведъярв повернулся и встретился с Одом взглядом. Атагисл прекратил делать то, что делал.

Взгляд Ода стал хитрым, в его глазах замелькали зелёные переливы.

— Я хотел бы просить тебя, Ану-Гайр, и тебя, Атагисл, об одном деле.

Все трое, взиравшие на Ода, замерли в предвкушении чего-то значительного.

— Я хочу, чтобы вы оба сотворили мне оружие…

Ану-Гайр, Атагисл и Ведъярв замерли духом, теплый ветер ударил им в лица, что-то сладкое ощутили все трое вдруг.

— Такое оружие, которое не будет знать промаха, — продолжил Од.

Он подошёл ближе. Ведъярв, Атагисл и Ану-Гайр подошли друг к другу и обступили Ода. Тогда Од сказал, тихо, будто заговорщически:

— Я хочу, — Од смотрел на Ану-Гайра и Атагисла, — чтобы вы создали мне копье… мое копье… А ты, Ведъярв, я уверен, лучше всех сможешь помочь твоему отцу строить мне корабль. Это будет лучший зверь моря, если твоя рука коснётся его.

Од отстраняется. Взгляд его резкий, глаза его переливаются. Он идёт прочь.

— Мы создадим тебе лучшее копье и лучший корабль, — говорит ему вслед Ану-Гайр.

Од останавливается, он поворачивается. Смотрит на троих хитро.

— Я в этом не сомневаюсь, — говорит Од и снова идёт прочь.

Все трое: дед, отец и сын смотрят друг на друга и чуть улыбаются. Ану-Гайр кивает, и у всех троих в глазах вспыхивает страсть.

Творение. Корабль

Для корабля конунга взяли весь лес, что был в запасе из того, что был по-настоящему уже готов. Потому что это должен был быть достаточно большой корабль. Делать собирались дольше обычного, хотя, правду сказать, каждый корабль, что случалось творить Атагислу, был особенным. Но этот стоил всех, что были раньше. Так сказал о нём сам Атагисл, когда дело было завершено. Зверь зыби взял в себя память своих творцов и взял силу тех мест, где был рождён, и был рождён стремительным как должно могучему зверю вод и ветра.

В тот день Ведъярв играл на харпе. Музыку он творил нечасто, да и в тот раз, скорее, перебирал струны. Он знал древние песни, но нечасто давал им свой голос. И в тот день он не пел вслух. Однако, он — Ведъярв — и корабль, у которого тогда случился первый день под солнцем, молчали в созвучии. И в несложном струнном переборе звенела память начала времён. Тех, когда человек и окружающий мир заключили негласный ряд. Когда человек научился творить своими руками в созвучии с тем, что сотворено природой.

Творение. Металл

Дух Ану-Гайра пел, лихо вился хищной птицей над плавью и гарью кузницы, пока он творил для Ода. Ум творца был хладен и хищен, но с тем и яростен в своём исканье. Чтобы создать это копьё, Ану-Гайр и помогавшие ему сделали инструменты отлично от того, как делали ранее. Они взяли железо, привезённое издалека, с севера. А золото для украшения копья было местное. Ану-Гайр не сразу сделал то, к чему стремился, он искал днём и ночью, пока ощутил в том, что делает, то, что хотел там призвать. В этой песне металла звучал дух недр и дух выси, пламя и ветер слились в нём в бесконечном яростном движении. Казалось, сам зов к битве звенит в сердце того острия.

Творение. Древко

Ведъярв хорошо ладил с деревом, хоть и иначе нежели его отец Атагисл. И они вместе работали над древком для копья конунга. Им удалось вложить в него то, чего хотел Од. Оба мастера понимали замысел своего вождя, но Ведъярв понимал лучше своего отца. Он никогда не пытался вызнать мысли Ода, но видел их всегда.

Копье. Од

Од пришёл утром, когда копье было готово. Никто ему о том не сообщал, он почуял сам. Ану-Гайр держал копье сверху, Атагисл снизу, Ведъярв посередине. Когда Од подошёл, он взял копье между Ведъярвом и Атагислом. Творцы отступили. Солнце сверкнуло остро на хладе металла. Од держал копье и молчал. Миг был подобен выси. Холод и пламя, жар и буйство. Дух Ода летел с копьем вместе в неистовом жаре, в огне и искрах. Неистово пламя ярью пылало. Од стал един с тем оружием, что было сотворено для него. В нем, в оружии, звенела песня — песня ярости и немного песня стали. Это было его копье. Ода. Рождённое его духом и руками тех, кто его создал.

В племени Ода было принято давать оружию имена. Свое копье Од конунг назвал Гунгнир.

Глава 6. Бестла

Корабль

Утром следующего дня Од стоял у реки и смотрел на новый корабль. Солнце светило ярко, тепло, оно было совсем жёлтое в тот день. Оду казалось, что сдвоенные штевни корабля устремлены к солнцу. Это был важный миг, когда дух Ода проникался кораблём, что был рождён для него лучшими корабельными мастерами, каких он знал. На Ода повеял ветер. Кто-то прошептал будто: «Вождь Севера, Идущий на Корабле». Од уловил эти слова, а потом пришло осознание: такова его вторая суть на Земле. Од повернулся: поодаль от него стоял Ведъярв. Ведъярв кивнул ему. И Од снова пропал в солнечных потоках. Он ловил их кожей, лицом, будто вдыхал воздух. Ану-Гайр действительно выполнил то, что обещал, они все, все трое, выполнили обещание старшего из них.

Бестла

Бестла шла к пристани, ее лицо было встревоженным и истерзанным. Она посмотрела на Ода сзади — Од стоял к ней спиной — и на то, как он смотрел на корабль, и ее лицо изрезали тропы затаенной боли. Она вспомнила, что ей сказал ее отец Бёльторн незадолго до своей смерти: «Тебе не обязательно его любить, дай ему делать то, что он делает. И он принесёт тебе обещанное». Бестла хотела закричать, она давно пыталась смириться, она пыталась задавить свою ненависть, свою боль от разочарования, она кляла себя, что была юна и глупа и польстилась на грядущую славу. Она много раз пыталась убедить себя, что Од тоже ее сын, ведь она носила его под сердцем, но она не смогла совладать с собой. Когда родился Вили, Бестла поняла, что значит свой сын, и она хотела всего самого лучшего именно для Вили. И для Ве тоже, но для Вили больше, ведь он был ее первенцем в плане духа, не плоти. Бестла не могла смотреть на то, как Од брал и брал славу. И теперь она стояла и молчала, и внутри у нее разгоралась злость. Она сделала резкое движение в сторону, Од повернулся.

— Что не так? — спросил он.

Бестла только фыркнула, по-лисьи. Ее духом тоже была лиса.

— Почему ты всегда мной не довольна? — спросил Од.

— Ты никогда не думаешь о матери, — сказала вдруг Бестла.

— Это не так, — сказал Од.

Бестла гордо подняла голову и ушла, хотела дать понять, что она не согласна со сказанным. Од смотрел ей вслед. Глаза его были печальны, но суровы.

Лиса

Бестла шла быстро, ее губы шептали проклятия. Она хотела все рассказать Оду, все высказать, раскрыть ему тайну. Она больше не могла терпеть. «Пусть будет, что будет», — думала она. Вдруг Бестла споткнулась об корень.

«Много ты хочешь», — услышала она в своих мыслях. А потом увидела, что к ней идёт та, темноволосая, что приходила просить за Ода тогда. На ней был чёрный плащ, а лицо ее было строгое и суровое.

— Не смей, — сказала она, — иначе я заберу у тебя память. Впрочем, я все равно это сделаю. Недолго тебе осталось… терпеть.

Пришедшая коварно улыбнулась. И Бестла поняла, что перед ней сама судьба. Она поняла все, что ей было сказано, и ее сердце замерло в тревоге неотвратимости. Когда Лиса ушла, Бестла решила действовать, пока у неё есть время.

Борр

В ту ночь Бестла не спала, она думала о Борре. Борру было все равно, он не вникал в духовные смыслы, Од был для него сын, раз он пришёл в мир от него самого. А то, что Од был воином и каким грело сердце и дух его отца. Борр хотел наследника, воина, вождя, и он его получил. Больше Борр ни о чем не думал. Так думала Бестла теперь и говорила себе про себя — Борр — муж, какое дело мужам до того, что дух у их сына какой-то не такой, чужой, не свой изначально? Для Бестлы все было наоборот. Все в Оде ей было чуждо, и она уже давно перестала бороться с этим. Есть матери, которые принимают не только по духу, но и по крови и плоти чужих детей, но Бестла была не такова. Она хотела ничего не помнить, думая когда-то давно, когда ещё была моложе, что она переменится к Оду, если ничего не будет помнить, но теперь она в это не верила. Есть память, нет памяти — все одно. И даже хлад летней ночи не остужал жгучей ненависти Бестлы, ее глубинной злости на себя, на Ода, на ту светловолосую, которая заставила ее привести Ода в жизнь, на весь мир. Чтобы успокоиться, Бестла ушла к реке. Вода была холодная, но Бестла все равно вошла в речные воды. Она плавала долго, а затем долго сидела на берегу. Ушла тогда только, когда дрожь и холод пробрали ее до костей. В эту ночь после купания Бестла впервые за много зим спала крепко, до самого утра. Без снов и тревоги. Утром Бестла почувствовала себя нехорошо телом, но дух ее дышал свободно, будто от чего-то освободился.

Глава 7. Зверь крови

Огонь

Огонь знала, что не каждый зверь сможет принять огненную суть. Она искала тех, кто подойдёт ей. Чтобы дать исток Ярю в грядущем воплощении, ей нужна была лисья суть. Зверем ее будущей крови должна была стать лиса, способная вобрать в себя всю суть и ярость огня. Те лисы, которые встречались Огню дотоле, были не способны нести в себе мощь огня. Когда Огонь войдёт в род, Слагфид передаст ей дух змея, он даст ей огненный путь, но зверь крови для Огня тоже должен принять в себя ее огненную суть.

Огонь искала свою лису стремительно, она ярилась самой сутью движения. Она бежала по полю под луной и искала пути в жажде обрести зверя и взять его в свою кровь духа. Огонь уже знала, что, когда она придёт в мир через тысячу лет, ее зверем духа будет волк — волчица. Она знала, что получит ворона от Ода и что к ней перейдёт змея от огненного змея Слагфида, но главный зверь — зверь крови — должен быть обретен сейчас.

Поле было тёмное, ветер в ту ночь обволакивал его влажной дымкой. Туманная пелена стелилась неровно. Огонь перемещалась по полю в своём человеческом облике, едва касаясь земли — она почти бежала невесомым бегом духа. Она искала среди колосьев, она слышала их шорох, их хруст, она чувствовала рост семени внутри их. И его вызревание. Вдали был лес. Он манил своей темнотой.

В ту ночь лиса сама нашла Огонь. Она прибежала из лесу, словно бы спешила на встречу. Это была большая рыжая лисица, довольно упитанная, но изящная. Огонь посмотрела на неё. Лисица поняла, что ее ждёт, если она коснётся пути. Она как будто все предвидела и хотела этого. Звериные глаза прониклись болью женщины, что не была человеком, но отчаянно хотела им стать. Лиса добровольно приняла путь. Она согласилась негласно. Огонь схватила ее стремительно, беря свое безжалостно и проникаясь жертвенностью лесного зверя до самой сути своего духа, одновременно. Огонь грызла свою лисицу и плакала, грызла и плакала беззвучными слезами. Лисья кровь капала на стылую землю. Кровь стекала по губам Огня. Но она грызла. И не думала остановиться, пока лисья кровь не вошла в ее кровь духа и не слилась с ней воедино. Когда это случилось, глаза Огня сверкнули дико, яростно во мгле лунной ночи. Огонь приняла лисью суть — вязь ее духа в творении крови стала: движение, свет, жизнь, вязь ее яви: зверь, лес, хитрость, вязь проявления: память, воля, огонь… ее лисица стала огненной. Когда Огонь взяла своего зверя, она пошла по полю, а лисица преданно взглянув на Огонь, побежала за ней — вслед своему пути…

Ветер

Таль ранняя, много воды, мало добычи. Волчица бежала одна, хотя стая была недалеко, но этот её бег был одиноким. Это была молодая волчица, уже взрослая, но ещё не носившая потомство. Ветер жёсткий, древний, острый звал бежать как никогда быстро. Такому ветру в лесу выть не к чему, не то время, так что волчица бежала туда, где нет больших деревьев.

Ветер встретила званного зверя человеческим обликом. Она увидела себя глазами волчицы. Стройная, не низкого роста женщина. Светлые длинные волосы, гладко заплетённые сверху. Серые глаза, взгляд по-звериному острый, по-человечески мудрый. Облик раз проявился во взгляде зверя, стоило взять, дух взял. Дух человеческий, он был месту и зверю не чужд, принял в память, явную.

Небо серое и тут же белое. Свет луны, цвет свежей крови. Запах воды, той, что твердь. Ветра порыв, рука тонкая, белая. Жуть и любь. Рывок всей пастью. Тишина. С одного удара. Зверь сильнее плоти, жизни плоти нет. Но волчий дух принял. Волчий дух смог помнить.

Мёртвая волчица осталась лежать на земле. Древний дух Веи, Ветер творения мира, она была теперь Зверь, её память меркла и вспыхивала вновь, Другой. Путь к человеческому был взят ею второй раз, только человек и женщина были за гранью жизни, а жив был зверь. Но это был зверь, способный стать человеческим духом.

Волчья суть взяла в свежесть крови так: вязь духа – вея, тьма, бег; вязь яви – зверь, лес, коварство, вязь проявления – пламя, ветер, металл.

Глава 8. Память

Лиса

Лиса шла по полю быстро. Ее темные одежды развевал ветер. Звезды сверху искрили холодно, льдисто. Рядом с Лисой бежала ее солнечная лисица, легко, преданно. Лисица, время от времени, что-то вынюхивала в земле, чуя ее природную силу. Иногда она поднимала морду ввысь, к небу, будто искала там что-то. Лиса шла быстро, тайна всех ее воплощений была открыта для неё. Она думала о Коне. Она считала, что все для него сделает, как раньше она делала. Часть её духа была мертва — вот та плата, которую она отдала за то, чтобы спасти сына в прошлой ее яви. Часть духа Кона, та часть Духа Движения Мира, что была Коном, была у Лисы. Вторая часть его духа была в яви — это был Од. Лиса думала об Оде. Что-то жгучее, льдистое сквозило в ее сердце. Но замыслы ее были уверенны. Лиса вдруг вспомнила, невольно, глубинно, болезненно: «Мне нужно провести в род мать, Лиса не моя мать». Это были слова Кона, тогда, тысячу лет назад. Лиса услышала их, соприкоснувшись с духом Кона, когда его рвала бездна. Это было в прежней их яви. Лиса на миг остановилась. Она подумала об Огне. Лису обдало жаром, а затем холодом. Ее сердце на мгновение оказалось растерзано, но она споро справилась с этим и вновь обрела холодную уверенность. В этой яви у нее не было памяти Воздуха, оттого ей было чем-то легче, Лисе в ней, той, прошлой ее яви, было легче, ибо она не помнила, что Кон был изначально не ее сыном, он был сыном Огня, а ей, Воздуху, он приходился внуком. Теперь Лиса только сознавала, что была ещё другая мать, о которой Кон мыслил больше, чем о ней, Лисе, этой матерью была Огонь, но более этого в нынешней жизни Лисе открыто не было. Лиса выдохнула, ее дыхание клубом разошлось в просторе холодной летней ночи. Она снова пошла — пронзительно, остро. Лиса все решила. Окончательно.

Хейд

Хейд родилась ранним утром, в тот день главным в воздухе был ветер с моря, он нёс жёсткий солоноватый запах, морозную дрожь и мощное вихрение снега. Он жёг дыхание людей, спрашивая с тёплой крови: «Да стоит ли твой жар движения там, где я теперь?».

Хейд выделялась среди людей весьма крепким здоровьем и невероятно пронзительным, острым взглядом. А ещё голосом. Что бы она ни сказала, каждому услышавшему хотелось внять, как можно лучше. Но она говорила нечасто. Пожалуй, чаще, чем говорить, она любила петь.

Хейд шла к морю и пела там, иногда люди шли и слушали, но никто не пытался прервать её пение или препятствовать её странствиям. Её мать, когда Хейд впервые пошла к морю одна, сказала только невидящим взглядом, полным гордости, жести и смирения, проводив дочь: «Она принадлежит смерти более чем жизни, не нам, людям, спорить с этим». И отчего-то никому и в голову не пришло возражать. Хотя тогда никто не знал толком, чего ждать далее.

Древо

Од шёл в ночной лес. Лес звал, манил его. Поле пред лесом молчало. Од взлетел вороном, он летел ровно в жажде леса, его жизненной силы роста. У Ода не было духа-зверя, он мог лишь принимать облик зверей, взятых его кровью или его духом, своим духом. Он не знал, почему так, у других людей были звери, духи-помощники, но у него было иначе. Од не помнил… иначе бы он знал, что у Духа Движения Мира не может быть духа-помощника, потому как он сам дух в чистом виде.

Луна светила ярко на зелени хвои, откуда-то пахло солью и морем и твердью сырых камней. У леса Од принял снова свой человеческий облик: высокий и хорошо сложенный, светлые тугие косы, глаза бледно-голубые с явными зелёными отблесками, волчья шкура на плечах… Од был красив. Сердце его билось горячо, в нем было столько силы. Он был умен и смел. Глаза его сверкнули льдисто. Он побежал лисом. Лес принял его…

Од бежал быстро, он бежал рьяно. Могучее древо предстало перед ним… великий ясень. Крона древа нависла яростно. Од взбежал вверх по стволу, древо пришло в движение… Дух Мира, большой звёздный лис… Таким Од себя не помнил. Но он бежал — и древо бежало, крутился мир… Дух Движения… Дух силы, Дух яри… Од был им всем сейчас, не знал, но чувствовал, не осознавал, но чуял. Лес звучал призывно, древо шумело мощно. Од был опьянен своей скачкой, великолепием мгновенья. К утру он спал под древом. Великий ясень его обнимал — ветвями. На рассвете Од вернулся в свое тело. Рассвет был красным, будто кровавым, но в этом не было зла, только бесконечная красота Вселенной. Од вдохнул рассветный дух и пошёл прочь. Домой. В Андсгард.

Бестла

Бестла томилась одна во тьме длинного дома. После того ночного купания ее одолела хворь. Од хотел помочь ей травами, он сварил отвар для неё, но Бестла не захотела его взять, потому только, что Од сварил его. Од вышел в тот день от матери в ярости. Он видел потом, как Бестла пила мёд, что принёс ей Вили. Она держала Вили за руку, а потом подошёл Ве. И Бестла погладила его по волосам. Од закрыл на это глаза. У вождя были другие заботы. Од готовился к битвам.

Битвы

Од конунг ходил в разные земли. Перед выходом в поход он пришёл к матери, Бестле, узнать о ее здоровье. Бестла в тот день чувствовала себя лучше. Од не стал говорить с ней и ушёл. Затем к Бестле пришёл Вили, и они о чем-то долго говорили. В этот раз Вили решил пойти с Одом. Дома остался только Ве. На случай нападения врагов.

Битвы Ода были стремительны. Они были яростны. Ярь его духа горела красным пламенем, пламенем Яря, Од этого не знал, не видел, но тому, кто блуждал в вечности, это было заметно. Од брал новые земли, победы всегда были только его. Он сражался неистово, безумно, яростно. Его копье, Гунгнир, летело молнией, грозное, могучее оружие, не знавшее промаха… как его владыка, не знающий поражения. Од видел кровь, много крови. Его воины бились в остервенении, потому как он, Од, их вел в бой. Владыка войны, дух воина, дух битвы. Его шаманская ярость бросала всех в раж пляски оружия и крови, ярости и стали, жара и холода, жизни и смерти. И каждый, кто сражался с Одом, касался духом песни металла, главного наследия Волка… песнь всех воинов, песнь битвы, песнь крови…

Од всегда чувствовал тепло, тепло костра посреди скал летней ночью. Костёр горел, манил под звездами… там, на скалах, а ещё в поле. Тепло обволакивало Ода, он бежал… духом бежал, он поднимался ввысь — к звездам. Песня ярости звучала для него маняще, яростно, трепетно, он вдыхал воздух, чтобы вдохнуть ее… Од никогда подобного не чувствовал в живи, кроме как в битве. Песня звучала, шумел ясень… Од устремлялся в высь. Его тянуло куда-то, это было тёплое, нежное, он хотел отдаться этому весь…

Так было каждый раз, каждый раз в новой битве. Од брал земли и брал. Он брал славу и шёл дальше. Ведъярв шёл рядом с ним. Не слыша песню стали, но ощутимо болезненно ловя ее отголоски. Не способный уловить их, собрать… порой это терзало его дух. Но он отпускал. Ведъярв не знал, почему так, почему он все это чувствует. Но Сталь знал. Это была его плата за путь с Ярем — Одом. И путь этот он выбрал сам.

Память

Лиса стояла у источника. Она все видела. Хлад пронзал ее сердце. Хлад и любовь. Она думала о Коне, об Оде. Ее пронзала нежность и любовь к его огню, к его льду, к тому, что она в той яви взрастила в нем. Она все решила ещё тогда в прежней их яви. Не быть памяти о том, что случилось, о том, как бездна порвала его дух, как убила его плоть. Для Лисы это было слишком болезненно. Она думала, что и для Кона тоже. Она делала это без сожаления…

Исток раскрылся, воды потекли быстро. Лиса взяла всю мощь источника. Ветер повеял стыло…

Од

Од сражался вновь, в новой битве. Он бежал, его копье сверкало хладом металла, железо звенело остро. Костёр, костёр пылал под звездами… Кто-то пел, дивно пел, красиво пел. Слух Ода наполнялся этим пением. Он не знал… то была песня ярости, что когда-то давно, когда он был Духом Движения Мира, ему пела Огонь. А потом она спела эту песню вместе с Лесом, и Дух пришёл на их зов. Он стал их сыном — Ярем, неистовой песней ярости и их, Огня и Леса, страсти…

Дух Ода стремился в высь. Что-то тёплое, ласкающий огненный ветер, когда пляшет пламя… он все это чуял.

Лиса

Одно движение руки, полной мощи… Лиса не осознавала, но в тот миг в ней говорила Воздух, вея воздуха, Мать всему на свете. Она сомкнула ладонь — погас костёр под звездами…

Все те, кто знали о Коне… они лишились памяти о нем.

Од

Поток вдруг исчез. Хладно стало в сердце. Од остановился. Ярость битвы все ещё звучала в нем, но не было тепла… Од дышал быстро. Он не понимал. Тьма навалилась на него всей своей мощью. Он впервые ощутил внутри пустоту. Где это ощущение? Где полет духа? Од пытался снова почувствовать утерянное в других битвах, какие были у него после, но обволакивающее ощущение тепла больше не пришло.

Од возвращался домой с победами и новыми землями, но это не радовало его.

Огонь

Огонь была потерянная, она стояла где-то в лесу, где текла река. Она не понимала, почему так пусто в сердце. Она не ощущала больше ясности мысли, ярости боя. Она словно бы что-то утратила, но не понимала что, и что вообще произошло. К ней вышли Лиса и Ветер. Они взяли ее за руки и повели к источнику. Лиса кивнула ей, давая понять, что им втроём теперь оберегать его. Огонь молча согласилась.

Позже она смотрела на Ода и понимала, что ей отчаянно хочется помочь ему. В ней остался только след того, что он важен и что он сын Лисы. А значит ее, веи огня, брат…

Память о Коне осталась только у Лисы. Но Лиса знала, что и себе ее она не оставит, спрячет, когда то будет нужно, чтобы он, Кон, Од и тот, кем он когда-то будет, никогда не узнал…

Ветер тоже забыла Сталя. Такова была ее плата за то, что в ней ожил Зверь для Хейд.

Бестла

Бестла была права — потеря памяти ничего для неё не изменила. Од вернулся с победами, землями, огромной добычей, но Бестле хотелось на его месте видеть Вили…

Она позвала Вили однажды ночью к своему ложу, где она хворала. Ей было совсем плохо. Бестла сознавала, что ей осталось немного. Она сказала Вили:

— Я бы хотела, чтобы конунгом был ты, сын.

Вили сказал:

— Если Од не вернётся… все будет моим. Не вечно ему побеждать в битвах.

Бестлу почему-то дёрнуло. Она ничего не помнила, но уверенность ее была полна. Она схватила Вили за руку силой смерти.

— Нет, Вили. Не пасть ему в битве. Не жди этого. Твой брат слишком силен. Только в одном он уязвим…

Бестла посмотрела в глаза Вили.

— Когда бегает по полю духом. Пока он не вернётся, есть миг, чтобы…

— Ты что, мать? — сказал Вили.

Оба замерли, Бестла ощутила боль духа от своей откровенности.

Од смотрел на них молча. Он все слышал. Он пришёл, чтобы узнать, как мать. Он не питал к Бестле особых чувств, но она была мать. Од это понимал. И всегда так думал о Бестле. Он вышел молча. Так же неслышно, как вошёл. Бестла и Вили успели его заметить. Лицо Бестлы исказила боль. А Вили не придал всему этому значения.

Бестла умерла вскоре после этого. Это случилось на рассвете. Дроттнинг погребли со всеми почестями, какие пристали ей. Од обо всем распорядился, но во время погребения он был от этого отстранённый духом.

Глава 9. Фрид

Фелунер

Фелунер знал о победах Ода, слава об этом гремела далеко. Фелунер хотел, чтобы Од был ему союзником и другом. Это была бы и честь, и выгода. Потому Фелунер позвал Ода к себе. На пир, в гости.

Фрид

Фрид была юна и сильна, она была красива той красотой, что бросается в глаза сразу, но ее, эту красоту, ещё нужно было разгадать и завоевать. Взгляд Фрид был с загадкой и тайной. Все говорили, что старшая дочь Фелунера необычна даже для тех мест.

Фрид не помнила себя как Духа Природы Земли, но связь с землей, с ее плодородной и природной мощью была с Фрид. Фрид слыла сильной провидицей, она была умна. Дух ее был горяч, но горячее было ее сердце, полное страсти кошки. Духом Фрид была рысь, лесная, дикая кошка. В лесу Фрид чувствовала себя хозяйкой. А в поле — владычицей. Фрид хотела многого. Но больше всего она жаждала неведомого, она пока сама не сознавала чего, но этого она желала больше всего — до сладости, до боли, мучительной и сладкой, как мёд…

Лучше всего Фрид пряла и ткала. Она пела при этом так, словно бы в ее речи звучала чья-то судьба. Женщин настораживало это пение, мужчины же не могли его забыть, случись им его услышать. К Фрид сватались многие, но Фелунер отказал всем. Он ничего не боялся. Хотел только лучшего для его «маленькой» Фрид.

Од

Од изменился. Он упорно искал утраченное. Он ещё много сражался и взял ещё больше славы, чем до того. Но чувство тепла и любви мира больше не посещало его. Его ярость в бою стала жёстче и холоднее, она пугала врагов, даже самым сильным и храбрым воинам Од в бою казался ужасным. Он ярился звериным оскалом и бросался в бой волком, он пел волкам в каждой битве, голос его звучал глухо и низко, он пел крови и смерти, приложив ко рту щит. Он брал свое, не раздумывая, легко, быстро, безжалостно. Но дома, с друзьями, он был весел, хотя в его глазах острый взор мог заметить затаенную тоску, и прекрасен с виду. Люди, воины все также любили его и шли за ним. Он изменился, но не утратил себя.

Од искал то чувство тепла ожесточенно, остервенело, неистово. Он искал яростно. Бег его духа, его лисий бег, стал стремительнее, но беспокойнее. Он рыскал под древом ночами, а утром просыпался в поле у леса. Он знал, что есть места, где можно узнать больше, потому он искал там… он ступил на путь крови и пошёл волчьим путем. Вороном он летел вверх по стволу своего древа, вниз, к корням, он бежал волком. Но нужные знания не приходили к нему. Од камлал прямо в поле под луной. У него не было своего духа — зверя, оттого он стал звать самого себя, ибо знал, что где-то ты в жизни, а где-то в смерти. Он был сам своим духом и своим шаманом. С тех пор он сам принёс себя себе же в жертву. Это был путь крови, потому как, когда он камлал, его дух разрывало до крови. До крови и сути разрывало его дух, и кровь лилась, брызжа мёдом и стылью… Это было болезненно всякий раз, но Од шёл этим путем проворно. Од бежал в нижний мир волком, но там не было ответа для него. А он жаждал знаний. Тогда впервые его дух обернулся змеем, и он полез под корни… Даже там, в глубинах и недрах корней, Од не нашёл того, чего жаждал. Тогда он обратился к бездне. Лиса навсегда закрыла для него исток, его первый исток — исток Духа Движения Мира — саму бездну, которую в племени Ода называли Гиннунгой, но Од мог заглянуть в нее, но не быть непосредственно в ней духом. Оттуда было трудно вернуться, но Оду всегда это удавалось. Его сила, сила его духа, была велика, потому это было подвластно ему. Но само его стремление оборачивалось для него кровью и стылью. Ибо он камлал не просто в нижний мир, он камлал в бездну. Он чуял, болезненно и ускользаемо, неуловимо, что лишь в бездне есть то, к чему он стремился, только не знал тому названия. А то, что он едва улавливал слухом в бездне, были отголоски песни ярости, какую слышал там Дух Движения Мира, пока летал в тёмном просторе Вселенной. Он был Духом Солнца, а песню ярости ему пела Огонь на Земле.

Однажды Оду приснился его дед, Бёльторн. Бёльторн стоял у моря и почему-то смеялся. Взгляд его был хитрый. Од тогда разгневался, когда проснулся. Сам не понял отчего именно, вернее всего оттого, что сути сна не понимал. Он тогда подумал о Бестле, и его снова откатил гнев. Хотя и пропал быстро.

Когда Фелунер позвал Ода к себе, Од поехал, долго не думая.

Встреча

Фелунер принял Ода хорошо, как то и пристало. Пир был вечером. Воины Ода и воины Фелунера были веселы, ибо и питье, и еда были за столом отменные. На том пиру Од увидел Фрид. Фрид прошла поодаль и взглянула на Ода. Взглядом кошки. Она сама того не ожидала, но вышло так.

Фрид была юна и прекрасна. От нее веяло силой и бесстрашием. Глаза ее были умные, загадочные слегка. Она смотрела как-то открыто и завлекающе. На Ода. Ни одна женщина не смотрела так на него. Од слышал от многих, как женщина может влиять на мужчину, но с ним самим такого не случалось дотоле, хотя женщин он знал. От Фрид веяло жаром, и Оду нравился этот жар. Он понял, что Фрид манит его, затягивает в омут страсти. Огонь разгорался в Оде сильнее с каждым мгновеньем. Он сам того не ожидал, но было так. В нем проснулся его жар, его огонь, казалось безвозвратно потерянный. Од смотрел на Фрид жадно, будто хотел съесть взглядом. Зверь в нем горел и метал. Од понял, что хочет эту женщину, всю без остатка.

Фрид

Фрид замерла, увидев, как на неё смотрит Од. Од был красив, в нем Фрид чуяла силу, такую силу, которая превосходила ее собственную. Это была сила духа. И тела, бесспорно. Од был великий воин. И он был конунг. Но не то сейчас волновало Фрид. Она увидела в нем то желанное, то незнаемое, что томило ее дух почти с рождения. Взгляд Фрид стал совсем женским и совсем взрослым, хотя Фрид была ещё юна, но это был уже зрелый цветок, хоть и нежный.

Фрид ощутила жар и дрожь, сладость и боль одновременно. Жаркое нетерпение и огонь страсти. Она одним лишь взглядом поманила Ода. Она была безрассудна в этом, но такое поведение не было у неё в обычае. Фрид была горда и ценила себя, она не считала верным раздаривать себя всякому. Она была дочь вождя. А ещё она была чиста духом. Так, как теперь, было с ней впервые.

Страсть

Од пошел за Фрид, когда она поманила его. Он ощутил нечто родственное в ее сущности, понять только не мог, что это. Это нечто было слишком сильным и в то же время далеким и каким-то… неправильным? Но от взгляда на Фрид страсть жгла его неистово. Он пошел за ней, хотя ему «било по ушам» это своеобразное родство, он решил, что какая разница, он хотел Фрид всю. И она была его в тот вечер и в ту ночь. Она была его. Вся. Весь вечер и всю ночь.

Их яркие одежды сверкали от света пламени, что горело рядом с ними. Фрид под одеждой горела вся, Од сорвал все, что на ней было. Он бросился на нее как волк, и его губы впились в нее звериным поцелуем, поцелуем крови. Лоно Фрид горело и кололо. Од был напряжен. Он бросил ее на ложе. И когда они соединились, это было подобно пляски стали. Сладкой и яростной. Это было похоже на скачку на шаманской коне, но много лучше. Фрид вцеплялась в него кошкой, чем глубже, чем жестче становился он, и ей это нравилось. В ней было так узко, что ему хотелось рычать, и он рычал, пока бился в неё, но, притом, у Фрид было раздольно, там было жаркое, цепкое, он знал, что оно сладкое и солёное на вкус, знал, потому что пробовал. Он бился в ней и с ней, ему хотелось схватить её всю разом: ее упругую грудь, ноги, которые сжимали его так неистово и сладко, руки, которые царапали его спину и тут же нежно гладили…

Это была ярость, даже сверх ярости, это было сладко-дикое безумие… до яростной ясности и остроты.

Исток Фрид был горяч и притягателен, как бездна. Сила Ода была пламенно сладкой и твёрдой, как металл, с момента первого прикосновения. Они пили друг друга неистово, а их сердца отстукивали песню страсти. Фрид была его песней. Самой сладкой и самой страстной.

Помимо страсти Од чуял и видел — внутренним взором — как вертится колесо его Древа. Его конь — его ясень — скакал вместе с ним. Дух Ода устремлялся в высь, не так, как раньше. Это было новое. Это было страстное. Это было иное. Это был исток Фрид — женщины, это было пламя истинной страсти. Тогда впервые они оба, Од и Фрид, услышали шум водопада, шелест листвы, щебет птиц, пенье звезд, они слились духами до яростного безумия и чистоты выси. Они вдруг ощутили что-то трепетное, что-то важное. Светлый солнечный луч коснулся их обоих, там, в пологе солнечной, небесной выси. Искра духа вспыхнула в тот миг и разлилась песней. Пламя Ода и огонь Фрид зазвучали вместе, создав песню. Эту песню отстукивали их сердца, горячие, как лава, жгучие, как раскаленный металл. Когда оба насытились страстью, они ощутили спокойствие, красоту мира, величие природы и ее первородную мощь. Их тела спали, Од обнимал Фрид крепко и нежно. А их духи парили во сне, над Землей, в небе, в нежных объятьях.

Свадьба

Од пришёл к Фелунеру утром. Он сказал:

— Фрид… я хочу, чтобы она была моей.

Он посмотрел в глаза Фелунеру. И тогда добавил:

— Моей дроттнинг, моей женой.

Фелунер лишь усмехнулся довольно, как кот.

— Ты получишь Фрид, — Фелунер засмеялся, — она будет твоей.

— И ты даже ее не спросишь? — спросил Од.

— А зачем? — сказал Фелунер, — мне такой союз по нраву.

Фелунер смотрел на Ода хитро. Од спорить не стал, знал, что Фрид этого союза хочет так же сильно, как он.

Фрид ждала решения нетерпеливо, она с силой сжимала льняные покрывала на ложе, что окрасились вчера ее кровью. Од обещал ей, что она будет его женой. Она поверила ему, но ей было волнительно. Она не смотрела в грядущее, как то могла, это было ни к чему. Скоро к ней вошла женщина из ее рода и сказала, что отец требует Фрид к себе. Фрид было вскочила, но встав, встала гордо, она не спешила. Пришла к Фелунеру, как должно, бесстрастно, будто не понимая, зачем отец зовёт ее. Ее очень длинные и очень густые светлые волосы падали в косах ниже пояса, голубые глаза смотрели гордо и хладно, но доверительно.

Фелунер сказал:

— Од конунг сватается к тебе, и я дал уже ему свое согласие.

Фрид взглянула на отца резко, как будто возмущаясь и удивляясь, что Фелунер решил все без нее. Но от хитреца Фелунера не укрылось, что сказанное им его дочери по нраву — уж больно ярко свернули довольные искры в глубине ее глаз.

Фрид посмотрела на Ода. Его глаза смотрели тепло. Фрид осознала право духа: теперь Од будет ее. Она никому его не уступит. Фрид ушла, а Од остался с Фелунером договориться о свадьбе.

Фелунер не ожидал подобного исхода, хотя мысли о том, чтобы выдать за Ода свою дочь, где-то блуждали на краешке его сознания, он просто поверить не мог в такой успех. Род Фелунера был славен, но все же не настолько, чтобы сравниться с величием рода Ода. И сам Од, хоть был молод, а был славен так, как иной старый воин не был славен. Од был достойный и лучший муж для дочери вождя. И Фелунер ликовал внутри, хваля свою собственную удачу.

Свадьбу справляли в Андсгарде. Од и Фрид стояли у реки в праздничных одеждах. На Фрид было много золотых украшений, Од тоже украсил плащ золотой застежкой и волчьим мехом. Жрец стоял рядом. На волнах качался корабль, его двойные штевни смотрели в небо. Небо было насыщенно-синим, а где-то светлым, почти белым. На берегу горел костёр, везде были расставлены огни, корабль и все вокруг было украшено березовыми ветками. Пахло пряно, свежо, сильно. Все происходило вечером — в конце дня, начале ночи. Это было самое сильное время, и все присутствующие ощущали важность того, что происходит. Жрец сказал, что был должен, Од и Фрид испили из рога, что был им поднесен, и произнесли клятвы. Музыка пронзила воздух. То была харпа Ведъярва. Ведъярв играл нечасто, но в тот день Од попросил его. И Ведъярв не смог ему отказать, не потому, что Од был конунг, а потому, что Од был друг.

Од повёл Фрид на корабль. А люди устроили на берегу празднество. Позже Од и Фрид вернулись, тогда начался пир. Пир был обилен и долог. Од и Фрид ушли раньше всех. Они снова пили друг друга на ложе, но не так, как в первый раз, теперь их страсть была нежнее, а их духи звучали иной музыкой — музыкой любви. Утром постель была влажной и хладной, лён одежд был смят. Фрид лежала рядом с Одом. Он обнимал ее крепко. Фрид ощущала, что хочет, чтобы так было всегда.

Песня солнца

Время шло быстро. Од и Фрид пили друг друга страстно, их духи летели в высь, когда они были вместе. Фрид расцветала, и вместе с ней пела земля. Скоро она сообщила Оду, что подарит ему наследника. Од был рад. Он жаждал роста, как того жаждал Лес, его первый отец, о котором Од не помнил. Од хотел жизни и силы, видя в этом свою суть. Не только в огне, в солнце, но и в росте — силе древа, трав, всего того, что растет. Он мог посадить, а Фрид взрастить, они были словно солнце и почва, земля и небо, полет и тишь.

Фрид родила зимой. Од знал, что Фрид родит сына, он слышал это в звучании своего духа. И духа Фрид. И Фрид знала, что та искра духа, которая разгорелась, когда они с Одом впервые были вместе, будет мужским духом. Это была их песня, Песня солнца.

Когда Фрид родила сына, Од взял сына на руки и нарек его Бальдрек. Од взглянул на Фрид, и они засмеялись.

— Песня солнца, — сказал Од.

— Наше солнце, — сказала Фрид.

Бальдрек был песней духа Ода и Фрид, песней солнца, он был полон света и любви к миру. Такой была главная песня Ода. И Фрид.

Ржаные колосья

Время шло, и колесо года снова повернулось. Вновь была весна, а затем лето. Однажды ночью Од и Фрид были в хлебном поле. Небо в ту ночь было высоким, звезды россыпью усеяли все его полотно. Ветер был теплый и легко шуршал спелыми ржаными колосьями. Фрид веселилась и смеялась, танцуя вокруг высокого костра, врезавшегося своим пламенем в небо. Она танцевала и смеялась, смотрела на Ода, а потом на небо, куда улетали искры, и наоборот. Женская сила Фрид была в самом разгаре цветения, и земля пела и цвела вместе с Фрид. И птицы пели где-то рядом. Босые ноги Фрид касались земли, и Фрид черпала от земли силу.

Фрид стала женой Ода прошлой весной, но уже принадлежала ему всецело. Она понимала, каков из себя Од, и тянулась к нему, как стебель тянется к солнцу. А Од веял на Фрид ветряными потоками, морем и солью и свежестью ночных рос. Фрид ловила эти потоки и вдыхала их полной грудью. Смеясь и зная, что дома их ждёт их сын, Бальдрек, лучшее, что они с Одом смогли создать.

Од и Фрид хотели так много – знаний, колдовства, всего вокруг. Они были сильны и любопытны и пили свою силу большими глотками, открывшись небу и миру и вообще всему.

С помощью колдовства Од узнавал судьбы людей и еще не случившееся, он мог заглянуть далеко в прошлое и разглядеть грядущее. Он мог беседовать с мертвыми, причинять несчастья, мог укрощать огонь и отнимать силу словом. Но этими умениями он пользовался нечасто. Говорил Од так складно и ладно, что всем, кто его слушал, даже лживые слова, произнеси их он, показались бы правдой. Среди друзей Од был прекрасен с виду, но недругам в бою он казался ужасным, он мог сделать так, что враги теряли зрение или слух или наполнялись ужасом, а оружие их не могло ранить сильнее еловой иголки. Потому люди иногда называли его Ужасным — Иггом, особенно те, кому довелось когда-либо узреть его в тот миг, как он камлал.

Фрид знала все судьбы людей, но об этом молчала. Она могла заклинать природу на урожай и повелевать зверьми, могла видеть грядущее и знала так много… лишь Од знал больше, чем она.

Они оба знали и умели так много… и хотели так много… беря все, что могли.

Вселенная раскрывалась им навстречу, и они слышали пенье звезд. Это был их дикий свободный полет, полет их духов, который они летели вместе.

Од и Фрид были вместе в предрассветном поле. Рядом с ними дымились остатки от костра. Вверху величаво застыло небо, внизу ветер колыхал травы. Од и Фрид спали, крепко обнявшись, среди спелых колосьев ржи.

Глава 10. Ведъярв

Наследие духа

Идя как-то утром лесной тропой, Ведъярв услышал в пении птиц острое удивление. Столь явное, столь схожее с тем, что он сам бы испытал, увидев в привычном нечто свежее и неясное. Ещё несколько мгновений его мысль сновала вокруг этого. Может, это собственное ощущение мира послышалось ему в птичьих голосах? Но он сам в тот момент ничего такого не чувствовал. Дорога была ясной. Его движение по ней имело вполне конкретную цель, как и обычно. Ходить, заранее не ведая куда и зачем идёшь, у него склонности не было.

Идя тем же днём обратно в том же месте, он вспомнил утреннее ощущение и понял, что оно ему напомнило. Меч, топор, стрела. Момент, когда оружие попадает в цель точнее, чем правил направляющий его. Он замедлил шаг. Прислушался к себе и лесу. Птицы отчего-то вдруг смолкли, а потом заголосили в два раза громче прежнего. Он резко обернулся, на него бросился бешеный волк. Что зверь был болен, он осознал только, когда уже для того зверя всё было кончено. В случившемся Ведъярву было неясно только одно, почему он так поздно заметил приближение животного? Он не считал себя лучшим охотником среди людей и всё-таки одним из лучших он явно был.

Случай был тревожным сам по себе. Но больше больные животные в ближайшее время не появлялись вблизи гарда. А у Ведъярва на память осталось ощущение, что в тот день судьба была умереть ему самому, а не волку, да вот отчего-то не случилось. А ещё, спустя недолгое время после того случая, он понял, что в тот день некто освободил его от необходимости принять решение, которое он принять отчего-то никак не хотел сам. И это было больно признать, но, вместе с тем, жизнь словно бы стала ярче. Во всяком случае, он явно стал чувствовать более остро то, что прежде лишь отстранённо подмечал.

Ведъярв не мог сознавать свой дух целиком, но его волк, что был за гранью, не мог уйти сам, потому что был его несмотря ни на что, перестать принадлежать ему Зверь не мог, но мог умереть в этой яви для человека, воплощенного духа Сталя. Чтобы продолжать быть в яви, Ведъярву нужно было отказаться от своего наследия духа, воплощенного зверя волка, ибо сам он пришёл в живь жизни неполным, а это всегда смерть. Смерть тела или смерть наследия. Ведъярв ничего этого не осознавал, но Сталь в нем знал все. Живой волк был убит в лесу, в вечности это означало иную смерть.

Так Зверь Ведъярва стал мертв тогда, и дух ветра в его собственной крови касался лишь памяти стыли. Рана была смердящей и кровоточила, но она была холодной и ни запаха, ни ощущения разрыва не было у человека. Того, кого звали Ведъярв. Он стал свободен для живи, но утратил связь со своим Зверем в вечности.

Сигрдрив

Сигрдрив была дочерью одного знатного человека, его звали Сигрхадд. Она была сильна духом и знала и понимала больше, чем многие. Её волосы были яркими, в её духе тоже было много от огненного цвета. Она была свободна духом. Но не выставляла этого напоказ, и всё-таки мало кто из тех, кто заглядывал ей в глаза, решился бы говорить с ней непочтительно.

Ведъярв и она были знакомы с ранних лет. Но друг на друга не смотрели как женщина и мужчина смотрят, когда задаются вопросом: «Моё?» До поры до времени. Когда-то это всё-таки случилось. Тот раз Сигрдрив не впервые смотрела на Ведъярва, и он не делал чего-либо особенного, кажется, говорил с кем-то, даже не играл и не пел. Когда он играл, а ей случалось это всё-таки слышать, это было особенное, и каждый раз у неё было ощущение особенно острое, пронзительное, горячее, она была уверена, что слышит его лучше многих вокруг. А в тот раз он просто говорил с кем-то, она даже голоса не слышала. Но ей вдруг стало зло, что он говорит не с ней, что не смотрит именно на неё вот прямо сей миг. Она впервые испытала подобное чувство в жизни. Но она не склонна была к самообману или самоотрицанию, она быстро поняла, чего хочет. А когда Ведъярв закончил свой разговор, их взгляды встретились. Потом она смотрела, как он уходит и улыбалась, победно.

Сватовство

Утром Ведъярв пришел свататься к Сигрдрив в дом к ее отцу. Ведъярв был сдержан, а речь его была складной. Сигрхадд думал недолго, дочь не спросил. Только Сигрдрив все равно бы пошла за Ведъярва, коль отец дал бы ей сделать выбор самой.

До свадьбы Ведъярв и Сигрдрив несколько раз бывали наедине, никто тому не препятствовал. Перед свадьбой, совсем незадолго, Сигрдрив попросила Ведъярва сыграть для неё и, может быть, спеть песню. И он играл, довольно долго. Музыка звучала глубоко, но глухо. Словно бы пещера, почти вовсе скрытая под водой, дышала памятью глубин в этой музыке, но там не было смысла для человеческого уха. Только суть единения с самой природой. Но не лично с тем, кто играл, и не с той, кто слушал, в тот миг. А петь Ведъярв так и не стал. Вместо того он отложил харпу и встал на ноги, Сигрдрив поднялась ему навстречу, и он целовал её, нежно, только ей-то хотелось огня. И она сама с неистовым упоением приникала к нему всё более цепко, пока не почувствовала желаемый отклик, они вцепились друг в друга алчно, зло, ласково, вопрошающе, ищуще и, наконец, с торжеством обретения. Затем отстранились и улыбнулись друг другу, довольно и многообещающе.

Жизнь обещала им многое, они были сильны и здоровы. В день их свадьбы светило солнце. Солнце сияло и звало их в путь.

Глава 11. Бездна

Фрид

Од и Фрид пили друг друга неистово. Пока однажды Од не понял, с женщиной, с Фрид, он может пойти ещё дальше, они вместе могут пойти дальше — ничто не мешало им… заглянуть в бездну. Это было то, чего так жаждал Од. Найти знания, найти песню бездны, обрести утраченное, а если нет, то хотя бы понять, что именно он утратил, что то был за поток, который уносил его дух к звездам и наполнял его яростью, огнем, силой и мощью и любовью… любовью к миру и единению с ним. То ощущение было такое чистое, такое острое, Од часто о нем вспоминал. Иногда он забывался в своём стремлении и не видел ничего, кроме своей жажды, кроме далекой песни бездны, которая на миг давала ему ощущение утраченного. Од стремился к этому так сильно, что порой забывал все. А то, что он не помнил, что это, делало его поиск ещё ожесточеннее, ещё безжалостнее, ещё стремительнее. Безумнее. Иногда Фрид казалось, что Од этим одержим.

Сначала Фрид испытывала от проникновений в бездну с Одом восторг вершившегося. Мощь, силу и радость от того, что они могли вместе, но скоро Фрид поняла, что вылазки в бездну убивают ее женскую суть. Они с Одом так часто бывали на ложе, но семя Ода больше не прорастало в ней. А чем дальше, тем большего Од хотел от Фрид…

То, что было с Фрид, у Ода ни с кем не было. Фрид давала ему возможность почувствовать вкус вечности, он заглядывал в бездну, когда был с ней. Ему казалось, что он слышит музыку бездны. То, чего он так хотел, то, чего хотел Кон – истока. Од не помнил о Коне, но сознание его, его память, стремились к этому. Од тогда не знал, что это не музыка, это воспоминание о ней. Лиса навсегда закрыла для него исток, он мог приходить туда, быть там, но слышать его зов, его музыку, его песню – нет, никогда. Но с женщиной, с Фрид, этого можно было коснуться, ибо их духи, Ода и Фрид, сливались вместе, а это слияние далеко могло повести, но и оно не давало Оду прикоснуться к тому, чего он хотел, дарило лишь ощущение этого. Од не видел того, что это обман, не понимал… или не хотел видеть и понимать. Это был опасный путь, но Од шёл этим путем упорно…

Древо

Ночь, ночь была звёздной, белая полоска разрезала полог выси. Лес был тих, но звонок. Он звал. Од шёл к своему древу. Он касался ствола рукой и закрывал глаза всякий раз, когда приходил сюда. Ясень откликался звоном. И теперь Од сделал также. Он начал камлать под древом. Стал спиной к стволу, а левую руку положил на ствол и впился в него ногтями. Дух Ода устремился ввысь – к бездне. Кровь Ода кипела в венах. Он разгрыз себе руку до того, как впиться в ствол. Кровь Ода питала древо, а дух его, Ода, отправлялся туда, куда ему было нужно в безумной, бешеной скачке.

Питалось древо могучей кровью,

Шумело древо вселенской мощью,

Духом Од вверх и вниз под корни

Сновал то враном, то волком рыскал,

А после змеем под корнями ползал,

Была там вонь такова, что людям

Не вынести вони вовек той низкой,

Текла там тьма потоком, гущей,

Там было липко, тягуче-смрадно,

Там холод был ледянее стали,

Что в снег попадёт зимой морозной,

Летел в просторе вселенской выси

Од духом, лисом бежал по древу,

Стекала кровь по стволу горяча,

Од звал себя и не знал, кто рядом,

Кто тот, кем был он давно когда-то,

Себя не видел, лишь только стылью

И мёдом сладким, и кровью духа

Его суть распадалась,

Рвало до сути, до крови яркой,

Его всего, он был ужасен,

Его красота искажалась смертью,

Глаза сверкали, подобно стали,

Смеялся он, но смехом страшным,

Он был одержим движеньем сути,

Он был ярее, чем в битве, громче

Стучало сердце его, и кровью

Горело древо, великий ясень…

Од тьму заклинал своею кровью…

Так часто тогда ему виделся Бёльторн,

Смеялся старый и хитро зыркал,

Он что-то знал, но молчал, проклятый,

И Од бесился в бессильном гневе,

Свой жар распаляя сильнее в жажде,

Искал он знанья обезумевшим волком,

Но был лишь голод его сильнее.

Од долго сидел под древом, когда дух его возвращался. Он приходил в себя и к себе. Он думал о Фрид. Его дух холодило в теле, и Оду было холодно. Иногда после шаманской скачки Од не понимал, зачем ему это нужно. Но приходила новая жажда, и он снова устремлялся в бездну, забывая обо всем. Затем он возвращался домой. Фрид всегда встречала его, подойдя и положа ему руки на плечи. Тогда Од всегда крепко обнимал Фрид и целовал. Фрид расцветала, хотя ей за Ода было страшно. Уже подошло то время, когда Фрид поняла, что она вряд ли сможет ещё зачать, хотя надежда ещё жила в ней. Бальдрек рос красивым и сильным. Он был радость для Ода и Фрид. Фрид думала о сыне и гордилась им. И вот теперь она смотрела в бледно-голубые с неявными зелёными отблесками глаза Ода и испытывала страх не только оттого, что Од был одержим жаждой выси, но и тем, что скоро он начнёт задавать вопросы. Этих вопросов Фрид боялась больше всего. А ещё ей казалось, что зелень в глазах мужа когда-то была ярче. Ей хотелось сказать ему, что ему не нужно так рьяно стремиться в бездну, но она не решалась. Когда Од хотел посмотреть в бездну с ней, с Фрид, Фрид никогда не могла отказать ему. Она позволила омуту Ода, колдовству его глаз, его ветра, завладеть ею, она сама связала себя, свой дух, свою кошку, свою рысь… Она перестала быть свободной. Знала ли Фрид о том, что, когда они с Одом слушали музыку бездны, эту музыка слышала лишь она, а Од… он только думал, что слышал… да, она знала, но не открывала ему этого. Она боялась, что Од перестанет ее ценить. И теперь она только лишь отошла от него. Все было, как прежде. Од пошёл в дом, за ней, как будто ничего с ними не происходило.

Фрид

Когда Од ходил в бездну один, Фрид пела Оду свою песню, потому как из бездны было трудно вернуться, и ее песня всегда приводила его домой. Если Фрид не было рядом, Од думал об этой песне, и это помогало ему. Од очень ценил Фрид. Когда он смотрел ей в глаза, он видел в них небо, он видел в них себя, когда Фрид смотрела на него, он слышал музыку, это была музыка ветра, гор и скал, это была музыка водопада и щебет птиц, это была музыка мира, и Од возвращался к другому истоку… к древнему Духу мира, Духу Движения Мира, и к духу ярости — Ярю, которые все еще в нем жили, хоть Од о них и не помнил. И Фрид, она тоже слышала эту музыку, она, ее дух, растворялись в ней, в этой музыке и в том, что она испытывала к Оду. Когда они были вместе, им все было нипочем. Фрид хотелось, чтобы так было всегда. А чего хотел Од, она не спрашивала, ей было достаточно того, что она видела в нем.

Лиса

Однажды Фрид была ночью в поле у леса. Она пришла туда, чтобы испытать свою силу земли. Фрид шла босиком, земля холодила ее ступни, луна светила в небе ярко. Фрид чувствовала землю, она слышала ее голос. Фрид понадеялась, что придёт время, и она снова сможет родить. Од пока молчал, но Фрид видела, что он уже задаётся этим вопросом, пока только для себя. Холодный ветер подул Фрид в лицо, что-то злое, противоречащее ее надежде уловила Фрид в этом ветре, но не стала принимать этого. Она предпочла обмануть себя, не доверять ощущениям, хотя в глубине духа она чуяла, что ветер правдив.

Фрид пошла было домой, но лес призвал ее к себе, она увидела там, вдалеке, женскую фигуру в тёмном плаще. Фрид идти не хотела, но не смогла не повиноваться.

В лесу была река, а у неё росло древо, вода текла прямо из-под его корней. Сначала под деревом никого не было, но через мгновение Фрид увидела трех женщин. Впереди стояла та, что была всех старше. Это ее Фрид видела у леса. Рядом с ней, но сзади, была та, возраст которой нельзя было назвать юным, но она все же была моложе той, что стояла впереди. Третья была совсем юна, как Фрид.

— Ты многого хочешь, Фрид, — сказала вдруг старшая из женщин, — да не забудь, что ты обязалась делать. Од не должен знать, что он никогда по-настоящему не слышит песню бездны… это твой удел, твоя нить. Доведи до конца…

Фрид вздрогнула.

— Не бойся, мы твои сестры, — снова сказала женщина в плаще, — мы связаны, хоть я и не скажу как. Иди… да помни, что ты должна. А если надо что, приходи.

Женщина кивнула Фрид, и острый блеск появился в ее глазах. Фрид была удивлена, но она не стала ничего спрашивать. Она пошла домой, как ей было велено.

Лиса приняла свой истинный облик. Ее темные волосы и темные одежды развевались на ветру. Она смотрела вслед Фрид. Задумчиво. И с надеждой.

Лиса, Ветер и Огонь никогда не показывали людям свой настоящий облик.

Конь

Однажды Од пришёл в тёмное поле. Бальдреку тогда было три зимы. Было лето. Был вечер. Поле было просторно, на ветру качались белые соцветия тысячелистника. Вокруг витал чуть горький, чуть сладкий дух вечерних полей. Од вдыхал этот запах ровно. Он был спокоен. В этот вечер он был собой. Вдруг Од услышал ржание, топот копыт. Ветер сквозил рядом. Ржание доносилось откуда-то со стороны. Ещё миг, и Од увидел, как сильный конь серой масти несётся по полевому простору. Конь свободен, он дик, он скачет, он мелькает, гарцует на травном полотне. Он летит, словно перетекает в воздушных потоках. Конь несётся, перетекает, гарцует, он устремлен вперед. Он скользит. Он свободен, он – ветер. И нет равного этому коню. Он дик. Од стоял в поле. Он смотрел на ветер, на то, как текут на ветру травы, как скачет, скользит, перетекает, гарцует сильный свободный конь. Ржание, топот копыт, в гриве коня свистит ветер… Од все это слышал и видел. Вдруг конь как вкопанный встал перед Одом. Заржал. Он выбрал своего человека. Од принял его. Он положил руку коню на шею, и стал этот конь его. Слейпнир – так назвал коня Од – Скользящий. Тот, кого любит ветер. Это был лучший конь для лучшего вождя.

Фрид

Был вечер, когда Фрид сидела у длинного дома и пряла. Од вернулся с полей, он вел за узду коня. Уже две зимы Слейпнир был конём Ода. Обычно Фрид вставала навстречу Оду, когда он приходил, но в тот вечер она только привстала и села обратно на скамью. Ей стало тревожно и она всмотрелась в лицо Ода. Од был задумчив. То, чего боялась Фрид, случилось в тот вечер.

Од спросил:

— Почему ты больше не можешь родить мне сына?

Фрид вздрогнула. Она молчала.

— Разве с тобой что-то не так? В себе я не нахожу ничего, что помешало бы рождению, коли бы это было не так, я бы не скрыл.

Од смотрел в глаза Фрид прямо.

— Я хочу много сыновей, Фрид, — сказал Од.

Он сам не знал, откуда у него это. А если бы помнил, то понял, что это зов его первого отца — Леса. Лиса слишком далеко отодвинула от Ода Огонь, он совсем ее не чувствовал более, но Лес все ещё его звал — подспудно, без памяти, без воли, одной лишь тягой к силе роста.

Фрид молчала. Она встала. Кудель была у неё в руках. Она положила ее на скамью. Отвернулась. Ушла. Ей нечего было сказать Оду.

Утром Од спросил ее снова. Это было для Фрид мучительнее всего. Видя ее боль, он больше не стал говорить об этом. Время шло, но ничего не менялось. Од по-прежнему ценил Фрид и относился к ней, как раньше, но он постоянно мыслил о несвершающемся.

Ринд

Тем летом Од ушёл в военный поход. Он завоевал много славы и взял много золота. Ведъярв был с ним и вел часть его войска. Вторую часть Од вел сам. Это было славное и памятное действие. Они тогда вернулись с огромной добычей. Фрид, как всегда, ждала Ода яростно, рьяно, до безумия. Она все время проводила с Бальдреком и говорила ему, какую славу принесёт к ним его отец.

Когда Од вернулся, Фрид была радостна. Од был ее радость. Радость Фрид. Она вышла к нему с улыбкой. Но увидев мужа, ее лицо погасло. Рядом с Одом была женщина, она была красива, ее волос был огнен, глаза светлы и умны. Од сказал:

— Это Ринд. Я взял ее второй женой. Она дочь вождя того племени, которое я победил.

Фрид стала бледной. Но гордость ее не позволила ей показать свой гнев, свое негодование, свою злость, свою боль открыто. Она кивнула Ринд холодно и ушла. В этот раз она не положила Оду руки на плечи.

Фрид ушла. Она терпела весь вечер. Давя и пряча свой гнев. К ночи, когда она осталась одна, она вышла прочь. Фрид шла быстро, дорога ее вела в лес, глаза ее сверкали от ярости. Она хотела быть единственной женщиной для Ода, но он привёз в дом эту рыжую Ринд. Ринд была умна и красива, но она не могла сравниться с ней — с Фрид. Фрид шла, и ее сжигала ярость, она чуть не бежала. Ринд она хотела придушить. И хоть такое в их племени часто случалось, что конунг или другой знатный воин брал себе не одну жену, тем самым подкрепляя с кем-то союз, Фрид это не принимала. Она не хотела об этом слышать. Она ревновала Ода – до злости, до безумия — но от гордости молчала. Но им она поведала все… Фрид пришла в лес, к древу, где воды реки начинают полет.

Первая вышла к Фрид та, что старше. Она усмехнулась:

− И что же ты хочешь сказать нам, Фрид?

Фрид была так разгневана, что промолчала.

− Ну, мы сплели тебе эти нити и что ж? – спросила та, что была младше, из-за дерева выйдя за первой.

Фрид все молчала.

− Не сердись, Фрид, на нас, − юный раздался голос той, что вышла за второй следом.

Фрид чуть не зафырчала от злости и от обиды, но сдержала себя и ушла.

«То же мне сестры…», — она сказала про себя.

Фрид так была зла, что думала, что не сможет смотреть на Ода, но когда он позвал ее к себе, когда обнял ее так крепко, так ищуще, когда он провел рукой по ее шее, ее губам, дрожь охватила все тело Фрид, а ее дух сдался. Од впился в неё огненным поцелуем страсти, и Фрид бросилась на него, как кошка. Им было хорошо вместе в ту ночь. Рано утром Од ушел. А Фрид осталась в бессилии страсти лежать на ложе.

Время шло. Бальдрек рос. Скоро у него появился брат. Ринд подарила Оду сына. Он был светл волосом и походил на Ода, но не так, как походил на Ода Бальдрек. Од назвал сына Скьяльд.

Источник

Однажды Од камлал в лесу у древа. Он летел духом вверх, к ветвям, а затем вороном спустился вниз, он смог, перехитрил, став у корней лисом. Он бежал рядом, вокруг. А затем он снова стал Одом. Он пришёл в место, где было очень много света. Голубые потоки света заполняли все вокруг. Од увидел источник. Он знал, что то за источник. Он давно его искал. Од смотрел вглубь. Вода была прозрачная, точно лёд на чистом озере. Од смотрел долго. Мыслил. Ждал. Вдруг раздался голос:

— Ты должен дать мне что-то, если хочешь испить из источника.

Оду стало забавно. Он спросил:

— Чего ты хочешь?

— Отдай глаз, тогда я позволю тебе испить мудрость.

Од рассмеялся, добро, не зло.

— Бери не глаз, бери зренье. Все одно, — сказал Од.

— А ты — лис, — голос сказал, — будь по-твоему.

Од отдал то, что обещал. Тогда он испил из истока мудрость. Он почувствовал хлад и жар, свежесть морозного утра, жар полночного костра, упоение пряного мёда, сталь клинка, горечь полыни и смерть, сладость любви и юность-старь вечности. Он шёл назад, довольный тем, что совершил. Он шёл, и его совсем не волновало, что один его глаз стал мутным, и он им теперь почти не видел.

Дома Ода встретила Фрид. От неё не укрылось то, что он сделал. Она взглянула на него и поняла, что теперь никогда не будет, как прежде.

Глава 12. Кьяллар

Камень, млн лет назад

Камень был брат Металла. Их мать в то время уже была стара. Она была сама Земля. Металл называл ее Земля-старуха. Камень и Металл, они были разные. Но они всегда понимали друг друга, так или иначе. Металл был горяч, он был суров и резок. Камень был силен и больше молчалив, но, если нужно было проявить силу, она была бурная и твердая, как сама горная твердь.

Камень, доримский железный век

Камень был сама Память. Память сущего. Он хранил все… особо о тех, кто был с ним связан. Все их смерти были его смерти. Все их радости были его радости. Все их песни, так или иначе, касались его сути, хотя и были не его по праву истока. Камень принимал все. У него был сложный путь, и в люди он пришёл иначе, чем другие. Он знал, что однажды так приходила Ветер, но то для неё плохо закончилось, потому ей потребовалось время, чтобы войти правильно — через зверя. И то, она пока того не достигла. Больше никто из стихий, так, как они, в люди не ходил. Потому Камень и Ветер были особо связаны, болезненным проникновением. Они оба в свое время потеряли, чтобы обрести, через боль.

Духом Камня уже много тысячелетий был ворон, ворон рода, того самого, откуда были корни Лисы. Другим его духом был волк, это было наследие Вёлунда. Тот сын кузнеца, которого родила Бёдвильд, дочь Нидуда, был его предок. В другую ветвь рода вошел Волк в этой яви, он был потомком сына Вёлунда от его жены, той, что ушла. Камень и Волк не знали об этом. Камень вошел в ряд в это время позже остальных — много позже, чем Волк, позже, чем Од и Ведъярв, он пришёл почти одновременно с Фрид, но был слегка ее старше. В новой яви он получил имя Кьяллар. Он был сыном знатного воина одного из племен, которое жило не столь далеко от племени Ода.

Кьяллар

Кьяллар был славный воин, он был очень мудрый и очень искусный словом и знал много языков. А как он пел… любой мог заслушаться его песней. Кьяллар много где побывал и много повидал разных земель. Он знал очень много. Он был добр и верил в людей. Он хотел мира, но путь воина — тоже был его путь. В том он не видел противоречия. Слава о нем ходила среди разных племен.

Од

Однажды Од воевал в одних землях. И когда он стоял со своим войском в лесу, к нему пришёл воин. Воин пришёл один, это было бесстрашно. Он сказал, что наслышан о мудрости Ода, вождя, и хотел бы поговорить с ним. Когда Оду об этом донесли, ему это очень понравилось, и он согласился встретиться с этим воином в своей палатке. Когда воин вошёл, первое, что он увидел, был Од и его копье. Од был очень высоким, потому его так и называли иногда — Хар, Высокий. Воин об этом знал. Гунгнир стоял у стенки, рядом с Одом. Но Од не прикасался к нему и, кажется, вообще внимания на него не обращал. Воин вошёл безоружным, но и то только потому, что посчитал, что это может оскорбить вождя. Он оставил свой меч и свой лук при входе. Воины Ода даже и не подумали обезоружить его, настолько они верили в силу своего вождя.

Од усмехнулся, по-доброму, когда увидел, что воин вошёл к нему без оружия.

— И ты не боишься? — спросил Од.

— Нет, такой славный и мудрый конунг, как ты, не способен на коварство. А я не привык трусить. Моё имя Кьяллар. И я хотел увидеть тебя. Од. Я так много о тебе слышал. Ты великий воин и великий конунг. О твоей силе и мудрости говорят во многих землях, а я много где побывал. Я хотел сам увидеть это. Узнать, так это или нет.

Од молчал, только смотрел на Кьяллара.

— Теперь я вижу, что слухи правдивы.

— С чего ты решил, что я так хорош, Кьяллар? — спросил Од, — люди болтают, что им вздумается.

— Я вижу это в твоих глазах, — сказал Кьяллар.

Од видел, что Кьяллар умен, хоть и молод. Взгляд Кьяллара был глубокий и мудрый, в нем виделась сила добра. Бесстрашие и сила духа.

— И я о тебе много слышал, Кьяллар, — сказал Од, — я рад, что такой воин и такой мудрец, как ты, оказал мне честь своим присутствием.

Что-то внутри Кьяллара щёлкнуло в тот миг, когда Од это сказал. Дух Кьяллара пришёл в движение. Он смотрел на Ода широко, в глазах Кьяллара были удивление и радость. Он вдруг встал на одно колено перед Одом.

— Позволь мне служить тебе, Вождь, — сказал он.

— Встань, Кьяллар, — сказал Од, — будь мне другом, слуги мне не нужны.

Кьяллар ощутил внутри огонь, жар его духа. Он поднялся и гордо посмотрел в глаза Ода.

— Я рад это слышать, — сказал Кьяллар, — ты истинный вождь.

— Называй меня Од, — сказал Од и улыбнулся. Немного хитро, но довольно.

— Ты не видишь на один глаз, Од, — сказал Кьяллар, — для воина это не очень удачно.

— Мудрость стоит немало, — сказал Од.

Глаза его сверкнули ярко. Зелень вдруг заплясала в них не то листьями, не то хвоей. Од смотрел прямо в упор. Глаз его стал тёмный, тот, что не видел, и в нем, в глубине, Кьяллар узрел суть… темный лес, высокий ясень… дикий полет, острый взгляд, дикий смех, бешеная скачка. Кьяллар понял, что мутный глаз Ода видит больше, чем другой, когда то необходимо, когда Од хочет узнать больше привычного.

В тот день Кьяллар больше ничего не сказал. Он вышел от Ода и забрал свое оружие. Од вышел следом. Он сразу столкнулся с Ведъярвом.

— Этот воин дал мне сегодня клятву, поручаю его тебе, Ведъярв, — сказал Од.

— Как прикажешь, — сказал Ведъярв. Он взглянул в глаза Ода и слегка усмехнулся. Од был доволен.

— Все вы сегодня играете со мной шутки, — сказал Од.

Тогда они с Ведъярвом рассмеялись, поняв друг друга, как всегда. Ведъярв для Ода был друг. Од был конунг, но для Ведъярва вначале он тоже был друг. И это было неоспоримо.

Кьяллар

Кьяллар стал воином Ода. Он стал жил в Андсгарде. Кьяллар был приветлив со всеми. Он ни с кем не враждовал. Он понимал даже Вили, хотя и видел, что тот не слишком предан Оду. А с Ве он дружил.

Од отправлял Кьяллара в разные земли, чтобы тот узнал, как там обстоят дела, и по возвращении все рассказал Оду, чтобы он мог знать, что там творится. Од хотел знать все… Од научил его своим песням. Песня ярости. Песня металла. Песня ветра. Полет… свист и лязг. Мёд и лёд. Грохот битвы. Всему этому Од научил его. У Ода были и другие ученики, двенадцать жрецов, которых он учил своим умениям, но не всех он учил одинаково и всем умениям сразу. Своим песням он обучил только Кьяллара, но Кьяллар не был его жрецом, Кьяллар был воин. И Од ценил это в нем больше всего, после его мудрости.

Кьяллар впитывал в себя все песни Ода так, будто они были его собственные, хотя Кьяллар и понимал, что это не так. Кьяллар сам стал продолжением песни Ода. И всплеском его духа. Так Кьяллар ощущал. Он это очень ценил.

Фрид

Фрид очень печалилась иной раз, хотя она уже закрывала глаза на то, что она у Ода не одна, но дух ее с этим не смирился. Она только лишь терпела, но внутри негодовала так же, как в тот день, когда Од взял в дом Ринд. А когда он привёл ещё двух женщин, Фрид горела и кипела от ревности и злобы ещё больше, но того не показала никому. Она была горда и держала голову высоко. Она сразу дала понять наложницам, что она дроттнинг, хозяйка в доме и не потерпит недолжного отношения. Она видела, что теми женщинами Од не дорожил. Они были жертвы военных союзов и ненасытной жажды Ода иметь как можно больше сыновей. У него никогда не рождались дочери. Только Ринд вызывала угрозу, она была умна, и Од иногда с ней говорил.

Однажды Фрид вышла одна наружу, Ода тогда в усадьбе не было. Другие его жены тоже были где-то далеко. Фрид села на скамью под березой. Лишь на миг она позволила себе расслабиться, как ее печаль была замечена. К Фрид подошёл Кьяллар. Он сказал:

— Почему грустит моя госпожа?

Фрид подняла на него глаза. Кьяллар смотрел на неё доверительно, он улыбался Фрид тепло. И Фрид почему-то успокоилась под его взглядом, она поверила ему.

Кьяллар сел рядом с Фрид и стал петь ей песни. Фрид долго слушала его пение, а оно было прекрасно. Потом она вдруг тоже запела вместе с ним. Так в тот день родилась их дружба.

С тех пор Фрид и Кьяллар не раз пели вместе. Фрид Кьяллар нравился, она любила его песни. А Кьяллар, зная это, всегда держал для Фрид про запас несколько новых песен. Это была настоящая дружба, какая бывает нечасто. Кьяллар был для Фрид, как брат, и Фрид была для Кьяллара, как сестра. Кьяллар иногда даже называл Фрид так, и Фрид это нравилось.

Мёд и кровь

Одним летом Од победил одно племя и заключил с ними мир. Был произведен обмен заложниками. Люди того племени боялись, что Од все равно нападет на них, поэтому они попросили очень ценного заложника. Кьяллар вызвался сам, и Од отпустил его, хотя ему это не понравилось. Те люди много слышали о Кьялларе. Но они не знали, насколько он красив и смел и как завораживающе он поет.

Кьяллар был добр, хотя и знал, что люди коварны и лживы, а еще слабы. Но он не хотел в это верить. От доброты не хотел, хоть и видел… хотел верить в лучшее, хотел верить, что все люди, такие же, как Од в конечном итоге, а Ода он ценил. Он пел им и играл на харпе, а они связали его ночью, когда он спал у очага. Они хотели его унизить, они отрезали ему волосы, они смешали их с золой и грязью. Они сказали, что он раб. Они позавидовали его красоте, они смешали его лицо с пылью – не сиять больше глазам, не светить больше коже, не радовать ветер блеском волос… Они убивали его медленно, они ломали ему кости… Они решили, что оставят его кровь себе. Они сливали его кровь в котел и две чаши, когда он был еще жив…

Они смешали кровь Кьяллара с мёдом – хотели заполучить его силу, силу связанного слова и мудрости. Но на них внезапно напали. Котел и две чаши, как нечто явно ценное, но неизвестно почему именно ценное, завоеватели унесли к себе в горы. Так решил их вождь.

Од узнал. Он пошел один, только он и его копье. Он был так зол и так разгневан, что не хотел тратить время на то, чтобы выдвинуться с войском. Он пошел и убил рабов, что служили вождю того племени, который хранил кровь-мёд Кьяллара, он пропел заклинание, и они убили сами себя косами. А потом он стал камлать прямо там, в поле, над кровью его врагов. Его дух принял облик ворона, и он полетел. Он выпил все, что было в котле и в одной чаше, но не успел немного допить вторую, потому как в пещеру, где мёд хранился, уже вернулся ее владелец. Од смог взять духом то, что было воплощено. Он именно выпил, потому что иначе мёд было не унести, он мог унести мёд духом, ибо это был его мёд, а котел и чаши нет, они были не его, потому их и не взять ему было. А Фрид ему помогала, она пела ему песню. Она звала его, и он смог вернуться. Она пела так, будто запутывала преследователей, а Ода, наоборот, вела домой. Они сделали это вместе. И хоть жалко им было Кьяллара, когда Од вернулся, они с Фрид испытали от того, что сделали, холодный трепет – восторг свершившегося.

Од был зол в ту ночь, как он был зол… Он горел пламенем ярости. Он их всех убил. Он потом вернулся туда и их всех убил. И тех, кто это сделал с Кьялларом, и тех, кто потом его кровь хранил. Он и его копье. Сначала нужно было забрать кровь Кьяллара так, чтобы ее не испортили, не разлили, а потом он вернулся…

Глава 13. Бальдрек

Песня духа

Бальдрек был солнечной песней, отзвуком духа Ода и Фрид. Он был очень добр и красив, волосы его были такие светлые, что всем казалось, что они сияют, как солнце. Глаза его были голубые, но в них виделась зелень отчётливо. Бальдрек был всем, что есть Од и Фрид, но никем из них.

Фрид любила Бальдрека исступленно, и Од его очень ценил, больше всех своих сыновей. Именно Бальдрек был наследником Ода, только ему Од завещал все.

Бальдрек любил море, солнце и ветер. Он был очень умен. Часто он стоял на берегу и смотрел на волны. В нем была сила молодости и мира. Он любил мир, но его рука крепко держала копье.

Од

Од часто проводил время с Бальдреком. Он учил его войне, копью. Они часто сражались вместе. Бальдрек впитывал все, чему учил его Од. Ему нравилось внимание отца. Од тогда улыбался немного хитро, но тепло и довольно. Глаза его сверкали ярко. Он любил с сыном говорить. Долго. И Бальдрек любил эти разговоры. Ему нравилось, когда отец был с ним. Копье в руках Ода звенело и пело и наполнялось его мощью, мощью его духа. Когда Од был с Бальдреком, в нем открывалось все то, кем был Ярь. Од смотрел на сына так, будто внутри у него пели звезды. Бальдрек был его песней, самой чистой и самой звонкой…

Бальдрек слушал песню копья, что держал в руках его отец. Гунгнир… великая сила и направленное острие — точная воля, пик смыслов. Бальдрек поражался тому, как это может быть в Оде — сила войны и сила жизни, сила солнца и сила тьмы — все вместе. Бальдрек любил своего отца и брал все, что тот ему давал. А если он с Одом был не согласен, он говорил это прямо. Тогда Од смеялся, клал руку Бальдреку на плечо и говорил: «Может, ты и прав, сын». Так у них было всегда.

Все песни Ода, Бальдрек все их знал. Но сам был лучшей его песней.

Фрид

Фрид хотела, чтобы Бальдрек жил долго и ни в чем не знал неудачи. Ее любовь к нему была исступлённой и жгучей, она ни раз обжигалась об неё. Фрид любила сына так сильно, как любила Ода. Больше всего она боялась потерять Бальдрека, и потому закляла все силы природы не причинять Бальдреку зла. После рождения Бальдрека Фрид так и не смогла зачать, и она уже знала наверняка, что этого больше никогда не случится, бездна навсегда забрала у неё жизни суть, это огорчало Фрид и печалило, и злило, но ничего она поделать с этим не могла.

Фрид шла по усадьбе в тот день. Предвечернее солнце ложилось мягко на свежие травы, было тепло. Лето горело жизнью. Фрид чувствовала жизненные соки во всем, природа пела и звала. Земля кипела плодородной мощью. Но сама Фрид была этого лишена. Ей было немного грустно, но с этим она уже смирилась. И пыталась жить так, чтобы внимать больше радости, чем горю. Тем более, радости у нее пока ещё было много. Если не считать невозможность подарить жизнь и других жён Ода, которых она так же рьяно ненавидела, как в первый раз.

Бальдрек шёл матери навстречу. Он увидел Фрид ещё издалека. Фрид ему улыбнулась, когда они стали вровень. Бальдрек обнял мать и поцеловал ее в лоб.

— Почему ты печальна, мама? — он спросил.

Фрид чуть не расплакалась. Она посмотрела на сына прямо, тепло, трепетно. А ещё снизу вверх, Бальдрек уже был выше, гораздо выше, чем она.

— Я просто не успела заметить, как ты вырос, — сказала Фрид.

Бальдрек прижал Фрид к себе.

— Ты лучшая мать под солнцем, — сказал он.

Фрид подумала о том, что Бальдрек лучший сын, но не сказала ему этого. Бальдрек увидел это сам. В голубых и глубоких и чистых, как горные озера, глазах матери.

Бальдрек кивнул Фрид и ушёл. Вечером он договорился с Ведъярвом поехать в гости к одному знатному воину, Ведъярвовому родичу Непу. И ему нужно было сделать некоторые приготовления к этому. Фрид проводила Бальдрека взглядом, ей стало спокойно и тепло. Она пошла к дому и столкнулась там с Одом. Од обнял ее крепко. Они стояли так долго и смотрели друг другу в глаза. Фрид поняла в который раз, что любит их обоих, Бальдрека и Ода, сильнее всех в мире. Она видела, что и она любима, и если бы не ее печали, она могла бы сказать, что знает, что такое солнце, которое никогда не ведает туч. Од смотрел на Фрид тепло, искры в его глазах светили ярко. Это были искры звезд. Фрид прижалась к Оду и положила голову ему на грудь. Она увидела небо, высокое тёмное небо, россыпь звезд… поле пело внизу, росли травы. Фрид слышала их рост. Земля дышала и пела. А дух Фрид пел вместе с ней.

Ведъярв

Бальдрек и Ведъярв встретились у моря. Ещё было время до того, как они должны были поехать к Непу. Оба стояли и смотрели на волны. Волны шли мерно. Солнце садилось медленно. Ведъярв говорил с Бальдреком о многом, они оба любили так поговорить. Бальдрек и Ведъярв понимали друг друга почти без слов. Бальдрек был так похож на Ода, но вместе с тем он был совсем другим. Ветер лился стройно, море шумело призывно, в нем слышался зов выси и звезд. Что-то там высоко будто раскрывалось в предзакатный миг, что-то великое, что-то сильное, что-то неземное, и Ведъярв, и Бальдрек это ощущали сильнее всего в тот миг. Ведъярв посмотрел на Бальдрека. Взгляд сына Ода был ровным, спокойным, глубоким. Ведъярв еле заметно улыбнулся. Ему всегда было любопытно наблюдать за главным творением Ода. Ода и Фрид. Бальдрек был непосредственным и степенным, но сильным и гордым, он мыслил свободно, широко и стройно, он любил мир, хотя его рука крепко держала копье. Ведъярву это было по нраву, ведь в этом Бальдрек был схож с ним.

Они, Ведъярв и Бальдрек, были подобны братьям, и разница в годах тому не мешала. В их дружбе было родство духа, не то, что от крови, а то, в котором правда пути. Бальдрек не был Одом, но рядом с ним Ведъярв, не сам — чутьём, отголоском себя прежнего, узнавал в нём, безбрежное, давно минувшее.

То, каков был Ярь, и ранее – Дух Движения, полюбивший Солнце этого мира как свою единственную звезду. Полюбивший Огонь этого мира как свой единственный, истинный Живой исток. Ведъярв и представить бы не мог этого. Но он видел в Бальдреке свежесть самого сияния новорождённого солнца — истока света мира, в котором оказалось возможно такое творение любви духа.

В Бальдреке был огонь того единства, изначального, и это был именно человеческий огонь. Семя силы юного и зрелого мира в человеческой сути. Бальдрек был тем, кто был светел и справедлив по сути своей. Он не просто шёл своим путём и вёл тех, кто принимал его путь, самим своим движением он наполнял свой путь светом. Как Од наполнял Яростью. А сам Ведъярв — Сталью. Сталь воли была в Ведъярве холодна. Она не была даже хищной, заточенной, лёгкой, ясной — да. Но рядом с Одом смысл его движения был пронизан яростью, а рядом с Бальдреком светом.

Ни один из них не думал об этом столь явно, и мало кто видел всё, как есть, но было так.

Нанна

В доме у Непа было тепло, пахло травами и мёдом. Гостей было немного, почти все свои. Бальдрек впервые был у Непа, это Ведъярв попросил его прийти, сам не зная почему, предложил как-то вдруг, не думая. Возможно, потому, что ему не хотелось идти в этот раз одному, а его сын Айна-Литар уехал тогда из Андсгарда к другой родне. Бальдрек согласился, потому как посчитал, что можно и сходить. К тому же он увидел, что Ведъярву этого все же хотелось, и Бальдрек захотел уважить друга. Жена Непа умерла давно, все, что было сделано к пиру, было подготовлено его дочерью Нанной, которая была главная на хозяйстве, несмотря на то, что была младшей из сестер. Это Нанна принесла в дом травы. А ещё везде расстелила лён. Бальдрек обратил на это внимание — это было необычно для простой встречи с родней. Неп тогда разговаривал с Ведъярвом, Бальдрек стоял рядом с ними. Неп увидел удивление гостя, засмеялся и сказал, что это все его дочь, Нанна. Он сказал, что она хорошая хозяйка, но со своими, только ей присущими пристрастиями. Бальдреку стало любопытно, он захотел увидеть ту деву, которая делала что-то свое, очерчивая свое право духа.

Нанна появилась вскоре и принесла мёд. На ней было зелёное платье. Ее светлые волосы спадали с плеч, взгляд её был нежный, но жёсткий, нет, совсем не суровый, но твёрдый. Бальдрек понял, что эта дева знает чего хочет, и что она умна. Нанна только взглянула на него раз, но этого хватило, чтобы глаза у обоих вспыхнули.

К ночи Бальдрек и Ведъярв держали путь обратно. Они ехали верхом. Их кони дышали быстро, их дыхание клубилось паром в хладе ночи. Коня Ведъярва звали Ржущий, и он был вороной. Конь Бальдрека был белый, как снег. Его звали Слёнгвир. Ведъярв и Бальдрек говорили в пути. О разном. Бальдрек о Нанне Ведъярва не спросил. Только, когда они вернулись домой, Бальдрек спешился и сказал Ведъярву, что это было лучшее предложение — поехать к Непу, из всех, что Ведъярв когда-либо Бальдреку предлагал. Ведъярв тогда усмехнулся добро. Он все понял. Ему не были нужны слова.

Утром Бальдрек переговорил с Одом о сватовстве к Нанне. Род Нанны был не слишком знатен, но Од только сыну кивнул. Он был согласен.

Свадьба

Бальдрек скакал на Слёнгвире прытко, ветер трепал гриву коня и светлые волосы Бальдрека. Люди Бальдрека ехали позади. Они достигли дома Непа, и тогда Бальдрек посватался к Нанне. Неп не думал, принял сватовство Бальдрека сразу, дочь он тоже спросил – больше для ряду, нежели нужды для. Нанна ответила, что не будь даже Бальдрек сыном конунга, она бы пошла замуж за него. И добавила: только за него.

Сказав это, Нанна выпрямилась во весь рост, ее глаза сверкали гордо.

Свадьба была в Андсгарде в доме Ода. Праздновали несколько дней. Бальдрек и Нанна связали себя клятвой, а ночью они были вместе под луной. Их совместный танец был нежный и теплый, Нанна была нежна и горяча, Бальдрек целовал ее нежно и сильно. Он прижимал ее к себе крепко, и она отзывалась на его объятья горячо. Бальдрек ласкал Нанну нежно и жарко, и она испытывала трепет и тянулась к нему. Нанна была вся его в ту ночь. Она отдала себя без остатка, но была также свободна духом, как прежде. Она умела отдавать и оставаться собой. А Бальдрек мог принимать и отдавать свободу вновь. В этом Бальдрек с Нанной были сильны и свободны, как ветер, как морские волны под луной. Как шум океана и шёпот ветра среди скал. И не было ничего, что могло бы это изменить.

Глава 14. Север

Туманное утро

Ветер медленно лился над долиной и гладью реки, чуть играя клубами серого тумана. Од конунг стоял на берегу и смотрел на туманные перекаты. В воздухе пахло влажной землёй и лесом, и откуда-то оттуда был слышен топот копыт и шум невидимого дождя, как будто дождь этот шел где-то рядом, но не здесь. Но Од слышал этот дождь прекрасно. Од смотрел вдаль темного, туманного утра. Он видел молодую вёльву в горах и свет от горного костра, та вёльва только что рассказала его потомку о прошлом и грядущем, и то, и другое касалось его, Ода. Од давно стал позволять себе смотреть туда, куда было нельзя, но он мог это делать, и делал, испытывая при этом довольство. Тогда его губы слегка улыбались в довольстве того, кто знает больше и видит дальше. И улыбка эта была незлая. И недобрая. Так он улыбался и теперь. Две зимы прошло с тех пор, как Бальдрек взял женой Нанну. За это время Од конунг сильно изменился. Он был собой, но он был другим.

Вдруг на Ода конунга подул ветер, принеся с собой пряные запахи леса, а топот копыт стал ближе и громче. Од повернулся и еще вдалеке различил серые очертания своего коня Слейпнира. Слейпнир бежал быстро, и гриву его трепал ветер. Не было коня ни у кого вернее и лучше. Слейпнир остановился около Ода, заржал и забил в землю копытом. Од потрепал у Слейпнира гриву и провел рукой по его спине, стряхнув с коня дождевые капли.

— Где ты бродил, Слейпнир? — спросил Од, вскочил на коня и поскакал в свою усадьбу — в Андсгард.

Фрид

Од конунг прискакал в Андсгард и спешился. Ему навстречу вышла Фрид. Она встретила Ода приветливо и положила руки ему на плечи. Из-за туч показалось солнце, и запели птицы. Фрид улыбнулась Оду, и тогда он ее поцеловал. Фрид все еще встречала так Ода — он был для нее слишком значим, хотя и брал в дом новых жен. Фрид все еще хотела, чтобы Од принадлежал только ей. Она знала, что она главная женщина для Ода, но ей все равно хотелось владеть им одной. Од приводил ее тело и дух в неистовую страсть. Когда он смотрел на нее с желанием, у Фрид по всему телу бежала дрожь, и от жара перехватывало дух. Так было до сих пор, несмотря ни на что. И сегодня ночью, когда они с Одом взошли на ложе, ум у Фрид помутился, и ее существо растворилось в нем — в омуте бездонных глаз Ода. Од брал Фрид со всей страстью, какую могла вызвать в нем только Фрид. Это было выше и дальше вожделения, потому как это было слияние двух духов. Од ласкал Фрид нежно и яро, пот струился по их нагим телам, а где-то высоко под звездами соединялись две сути двух существ. В то время, когда Од с Фрид были вместе, они слышали шум ветра в кронах деревьев, журчание лесного ручья и щебетание птиц, звук водопада и падающие на свежую зелень дождевые капли, морской прибой и крик горных птиц. Тишину ночного неба в горах. Шелест листьев. Шепот камней и скал. В тот миг, когда они достигали вершины блаженства, Фрид падала без сил на ложе, а Од накрывал ее шкурой и уходил, чтобы утром вернуться. После Фрид Од долго не брал Ринд или другую женщину на ложе. Так было и теперь.

Од

В Андсгарде недалеко от усадьбы Ода конунга было большое святилище. По древнему обычаю в нем было двенадцать жрецов, они совершали жертвоприношения, когда то было необходимо, и судили людей. Все они подчинялись Оду и не могли оспаривать его решений. Это были те жрецы, которых Од обучил тому, чем владел сам.

Од был великий воин, он часто ходил в походы и завладевал все новыми и новыми землями. Он все также одерживал победу в каждой битве, и поэтому его дружинники и его воины верили, что так будет всегда. Когда его люди попадали в бурю на море или оказывались в другой беде, они призывали Ода, и это им помогало. Часто Од конунг уезжал так далеко, что его подолгу не было в Андсгарде. Когда Од отсутствовал, в Андсгарде правили его братья Вили и Ве. Однажды Од отправился очень далеко и долго не возвращался. Люди в Андсгарде стали говорить, что Од конунг никогда так долго не бывал в отлучке и, верно, уже не вернется. Многие перестали надеяться, но Фрид верила, что Од возвратится. Бальдрек также верил, что ещё увидит отца. Также же думал и Ве, а вот Вили уже начать делить наследство. Одной ночью он пришел к Фрид и пожелал, чтобы она легла с ним. Фрид очень разгневалась и сказала Вили:

— Поди прочь, Вили! Не бывать тебе на моем ложе! Только Од может прикасаться ко мне! Он вернется, и что ты скажешь своему брату?

Сказав это, Фрид захлопнула перед Вили дверь и заперла ее на засов. Вили знал, что Фрид сильная провидица и не стал добиваться ее. Вскоре после этого Од конунг вернулся, и Вили был рад, что не стал тогда стоять на своем.

Решение

Однажды ненастным днём Од конунг стоял на берегу реки. Речная долина была спокойной и недвижимой, но Од видел над ней клубящийся туман. Так как Од был провидцем, он знал, что его потомки будут править северной окраиной мира и понял, что пришло время вернуться домой, туда, откуда когда-то пришли его предки. Когда Од принял это решение, он пошел в Андсгард и встретил по пути Фрид. Фрид стояла посреди долины, и вокруг нее все древа и все травы наливались буйным соком и торжествовали в своем прорастании. Од знал, что Фрид ведает о его решении. Фрид посмотрела в глаза Ода и кивнула ему еле заметно. Тогда Од взял жену за руку, и они вместе пошли в усадьбу.

Од посадил своих братьев Вили и Ве править в Андсгарде, а сам стал готовить корабли, чтобы отправиться в путь.

Путь

Корабли для поездки были снаряжены и спущены на воду. Од конунг спустил на воду свой лучший корабль — это был тот самый корабль, что построили для него Ведъярв и Атагисл. Перед отплытием Од стоял перед кораблем и смотрел на него.

— Вот и пришел твой путь, — сказал Од кораблю.

Сзади Ода в тот миг стоял Ведъярв. Ветер подул ему в лицо солью и влагой. Ведъярв ощутил в этом что-то дерущее, что-то до боли родное, и не смог охватить этого вполне. Его дух смутился этим, сердце его скребло. Но через несколько мгновений он отдался ветру и морю, не спрашивая, просто принимая, и ему стало легко. Ему почему-то подумалось об Оде как-то отстраненно, хотя тот стоял перед ним, вот прямо тут.

«Вождь Севера, Идущий на корабле», — эти слова пришли Ведъярву на ум, ему показалось, что их принес ветер. Од повернулся и посмотрел на Ведъярва, на миг Ведъярв увидел в Оде Ода, только моложе, тогда Од был другим, в нем горел огонь… Ведъярв смотрел, как Од всходит на корабль. Ему было отрадно и тревожно, и он не мог этого определить для себя, почему так. Потом Од кивнул ему, и Ведъярв успокоился, ощутив вмиг доверие и дружбу. Скоро пришла Фрид, а за ней Бальдрек и Нанна. Сигрдрив появилась неслышно и взяла Ведъярва за руку, он обернулся к ней, и она ему улыбнулась. Рядом уже стоял Айна-Литар, а за ним пришла Лейдвёр, их, Ведъярва и Сигрдрив, дочь. Все зашли на корабль Ода. Тогда и Ведъярв зашел. Зайдя, он обернулся и посмотрел на землю, что взрастила его, прощаясь с ней. Он любил эту землю и знал её хорошо. Но связанности с землёй Ведъярв совсем не чувствовал. И это было в нём глубже, чем в прочих. Он чтил пути предков, но предан был смыслу крови, а не плоти. И он знал, даже тогда, что не таков его человеческий исток, чтобы бороться за место. Он был предан Оду. Ему самому и его Пути. И для него было естественно, что и его семья — все они, были преданы тому же.

Другие люди, кто тоже решил отправиться в путешествие домой с Одом, погрузились на корабли. Это была дружина Ода и его воины, все двенадцать жрецов и вёльва Хейд, а ещё много другого народу. После этого все отправились в путь.

Это был славный путь. Корабли шли свободно. Люди были волной яростного движения духа. Ведь их вёл Од конунг. В единстве с силой, стремительностью и неотвратимостью самих водных токов двигались они. Так уже ходили люди их рода, это было не так давно, об этом ещё многое помнили. Они ощущали себя в праве. Подобно тому, как волна бежит на берег и уходит вновь, легко, играючи, буйно. А иной раз просто непререкаемо, в своём ритме, неутомимом. Они и были само движение. В единстве духа плоти и разума. Единстве с целью. Чуял и знал которую Од конунг. Но бесцельным это движение не ощущал никто.

Люди шли и пели старые песни. Чтобы йотуны знали — они возвращаются. Они пели и дерзкие песни, в них было стремление утвердить и напомнить, что они всегда пройдут, где захотят пройти. Достигнут и возьмут всё, что сочтут своим. И они пели песни настоящего, об этом больше всего. Ведь их вождь сам был этой песней, а значит истоком их общей музыки.

Солёные волны вторили людям и бились о борта кораблей, вода шуршала под вёслами. Корабли Ода шли на север. По пути Од подчинял себе новые и новые земли и сажал там своих сыновей, коих у него было немало. Даже в такой поездке он не мог обойтись без битвы. В этом была его суть.

Руны

Уже на севере Од конунг увидел один остров и поселился там. Од знал, что это временное пристанище и что он пробудет там недолго. На этом острове было много лесов. Одним днём Од конунг пошел в лес. Ветер тогда был неспешный, а солнце пряталось за тучами. С моря веяло теплом и солью. Под ногами у Ода скрипела усеянная сучковатыми ветками земля. Од шел в глубь леса, слушая шум ветра в кронах и касаясь рукой шершавых стволов. Наконец он пришел к большому дереву. Это был дуб. Но Од видел на нем листья ясеня. Од никогда не расставался с оружием, и его копье, Гунгнир, теперь было с ним. Од прислонил копье к стволу дерева, а сам стал взбираться вверх по ветвям. Вдруг выглянуло солнце и ослепило Ода конунга, он сорвался с ветвей, только вниз не упал — напоролся плечом на копье. Кровь заструилась по гладкому древку… Од вдохнул дух леса и ветра и уснул.

Од видел предвечернее поле и горящее огненным закатом небо, смыкающееся с землёй. Там было тихо и звонко от тишины. И откуда-то были слышны перекаты могучей, сильной и спокойной большой воды. Од слушал эти перекаты, пока не увидел спокойное море и горы над фьордом, где вода чуть рябилась, серебрясь в лучах уходящего солнца. А затем Од увидел своего деда Бёльторна, этого старого лиса. Бёльторн, как всегда, смеялся, глаза его сверкали хитро. Од было почувствовал гнев, но Бёльторн вдруг стал петь Оду песни. Их было девять. Бёльторн пел об Оде, о Фрид, о путях духа, о Бальдреке… Од слушал, и его дух холодило от того, что он слышал… Он слышал все, даже то, что не хотел. А после для Ода мир стал мутным. Он видел знаки, сильнейшие знаки, крепчайшие знаки. Они были похожи на те, что он видел когда-то в Риме, но совсем отдалённо. За каждым знаком вырастало слово, а за словом дело. Девять дней и девять ночей прошло прежде, чем Од рухнул с ветвей. Он вырезал знаки на кусках коры и окрасил их своей кровью.

Когда Од возвращался домой, он встретил у моря Сигрдрив. Сигрдрив стояла и смотрела на Ода зачарованно и пронзительно, она видела, что Од только что прикоснулся к таинству. И желала тоже приобщиться к нему. Од конунг долго смотрел на нее, а затем он ей улыбнулся, и улыбка его была хитрая или серьёзная — этого не смог бы понять никто. Од протянул Сигрдрив руку, и она пошла за ним. Они долго шли по берегу и там, где они останавливались, они разжигали костры. Двадцать четыре костра им пришлось разжечь, прежде чем пришло время вернуться.

Сигрдрив была первой, с кем Од поделился знаками, что он открыл. Эти знаки он назвал рунами — песнями и тайнами, потому как не всякому по мужеству и силе духа владеть ими и не всякому можно открывать их.

Скьяльд

Вскоре после того, как Од открыл руны, он узнал, что на востоке есть плодородные земли — хорошо на них вызревают рожь и ячмень — и решил отправиться туда. А на острове он посадил правителем своего сына от Ринд Скьяльда. Скьяльд был хорошим воином, он был умен, и из него, Од знал, выйдет отличный правитель. Недавно Скьяльд женился на дочери местного вождя, девушку звали Гевн. Гевн стала в усадьбе Скьяльда хозяйкой. И от них пошел род конунгов этих земель.

Глава 15. Кровь от крови

Озеро Лёг

На востоке, там, где Од поселился, недалеко было море, и его песчаный берег тянулся далеко на север и на юг. Многое в палатах Ода было из золота или позолочено, а сами палаты стояли у озера. Оно называлось Лёг. Место, где конунг поселился, он назвал Сигтуной.

Од конунг стоял на берегу озера и смотрел на его дневную гладь. Озеро было яркое, и все вокруг было яркое и влажное, потому как прошел дождь. Дождь был теплый и приятно окатывал кожу — так, что не хотелось уходить. Солнце чуть пробивалось сквозь темно-серые тучи, и с неба на землю падал Биврёст — радужный мост. Рядом с Одом стоял Ведъярв и смотрел на радугу задумчиво, чуть улыбаясь и щурясь от ее красоты. Было тихо, и всюду стояло безветрие, и время тянулось медленно, как во сне, но все было наяву. Од конунг и Ведъярв молчали. Чтобы говорить, им слова были не нужны.

Когда Од и его люди пришли в эти земли, Од и его жрецы стали учить людей тем искусствам, какими владели сами. Только не всему и не всякого Од конунг учил. В Сигтуне Од построил большое святилище, где его жрецы или он сам совершали судилище. Од был великим конунгом. Он правил своими землями жестко, но справедливо, и держал власть крепкой рукой.

Од конунг и Ведъярв шли в усадьбу. Они говорили мало, но о важном. Речи их были спокойными, как утреннее серое небо в ненастный безветренный день. А как они подошли к усадьбе, пути их разделились. Од конунг направился в свои палаты, а Ведъярв пошел в свои.

Когда Од переступил порог своего дома, он увидел Фрид. Она стояла у ткацкого стана и ткала на нем. Лучше всего Фрид ткала и пряла, и лучше нее этого не делал никто. Увидев Ода, Фрид повернулась и пошла к нему. Од ее обнял крепко и прижал к себе. Они стояли так долго, пока Фрид не повернулась и не пошла снова к стану. Она стояла, ткала и пела. А Од слушал, как Фрид поет чью-то судьбу.

Сигрдрив

Вечером небо было синим и красным, закат разрезал его так, словно кровавые стяги алели на поле битвы. Но вместе с тем небо было спокойным и от него веяло чем-то великим и судьбоносным. Ведъярв и Сигрдрив стояли у реки, обнявшись. Ведъярв смотрел в синие глаза жены и видел в них силу и волю, а Сигрдрив видела гордость и доброту и силу духа в серых, как железо клинка, глазах мужа. Она вспомнила, как он пришел свататься к ней в дом к ее отцу и улыбнулась. Она подумала о детях, и ей стало хорошо. Помимо Айна-Литара и Лейдвёр, имена которым дал Ведъярв, у Ведъярва и Сигрдрив была еще дочь, она родилась уже здесь, после того, как они прибыли сюда. Сигрдрив сама нарекла дочь. Она дала ей имя Сольрун, потому как хотела, чтобы имя ее дочери несло в себе силу солнца и то неведомое, что открыл для нее Од. В тот день Сигрдрив стала его девой битвы, его воином, его воином духа.

Ветер подул на Ведъярва и Сигрдрив, разметав волосы Сигрдрив цвета спелых ржаных колосьев по плечам. Она посмотрела в глаза Ведъярва и сказала:

— Ещё одну жизнь я пройду с тобой, а дальше… наши пути разойдутся…

Ведъярв заглянул в её глаза с еле заметной тревогой, пытаясь понять, насколько должны беспокоить его слова Сигрдрив. Сигрдрив легко улыбнулась и пошла прочь.

— Так надо, не спрашивай, Ведъярв.

И Ведъярв поверил ей, как всегда.

Фрид

Однажды, когда Од уехал из усадьбы и оставил за главную Фрид, Фрид ушла пасмурным днем, но теплым, по извилистой тропе в лес. Фрид шла и думала о многом, и ее снедала грусть… Фрид знала все судьбы людей, но об этом молчала. Она так боялась потерять сына, что закляла все силы природы не причинять Бальдреку зла, но это тревожило ее, и ее точили сомнения и поэтому она шла туда, куда шла.

Река блестела холодом и сталью и текла медленно, не спеша. Эту реку Фрид не видела прежде, но она узнала ее, чуть взглянув. Фрид пошла по каменистому берегу. Река вытекала из-под корней высокого, раскидистого дерева, и именно туда Фрид вела тропа. Фрид не успела дойти до истока, как к ней вышла старуха в чёрном плаще.

— Давно тебя у нас не было. Не хотела али забыла к нам путь?

— Не забыла, — сказала Фрид.

— Знаю, — сказала старая женщина и покивала.

Она была строга и сурова и смотрела пристально, вглубь. Даже Фрид рядом с ней было скованно и холодно, но этот хлад ей по силам было перебороть.

— Много ты, Фрид, сделала, а не боишься, что и за это придется заплатить? Мало ты заплатила за знание? Чрево твое до сих пор пусто, али не так?

У Фрид по телу побежал холодок, и она поймала ветер, который ударил ей в лицо. Ветер был хладный и влажный — с моря.

— Будет Од только твоим, как ты хочешь. Но прежде много воды утечет. А о сыне твоем не скажу, что сплели сестры. Ступай. Да помни, откуда корни твои.

Фрид уходила, назад оглянувшись. Две женщины стояли позади той, с кем она вела разговор. Одна средних зим, другая юна.

Последняя была такая же юная, как когда-то Фрид, как тогда, когда Од взял её в свой дом женой. Од был тоже молод и красив, он был умен и прославился в битвах. И именно тогда Фрид потеряла над собой власть. У Фрид защемило сердце. Она отвернулась, остановилась и снова взглянула назад: не спеша, текла река из-под корней дерева, но на берегу не было никого. Фрид осталась одна. Она приняла и смирилась. Фрид сделала всё, что могла.

Бальдрек

Закатное желтое солнце падало на песчаный берег моря. Море шуршало прибрежным песком и ракушками. Бальдрек скакал на Слёнгвире вдоль моря. Волосы его и гриву Слёнгвира развевал ветер, море звучало приветливо, дружелюбно, а солнце ласкало лицо Бальдрека мягко. Бальдрек скакал быстро и вольно, и лучи солнца отражались в его голубых, но слегка зелёных глазах. Бальдрек любил скакать по берегу, когда солнце садилось. А затем он шел к своей жене Нанне. Нанна бежала к нему навстречу, и они обнимались крепко, как в первый раз. Они шли по берегу, пока их не накрывала страсть. И теперь Нанна также бежала к мужу босиком по прибрежному песку, и ее стройные ноги утопали в песчаных крупицах. Бальдрек сжал Нанну в жарких объятиях, а затем взял жену на руки и положил на траву. Он ласкал Нанну нежно и сладко, он ее целовал и пил, как вино. Лоно её стало влажным, и тогда Бальдрек влился в него. Они были вместе, а под ними — влажный прибрежный песок, рядом — ветер, крики чаек, шорох ракушек, плеск солёных волн… Они были вместе друг с другом и с морем, и с этим закатным небом, и с тем дождем, что шел после. А дома их ждал их сын Фьёльнир.

Кровь от крови

В тот день было пасмурно и ненастно, но в воздухе разливалось тепло, ветер был с моря, но теплый, и мерно качались лодки на озерной воде. Од и Фрид уехали из Сигтуны еще несколько ночей назад, они уплыли на лодке и сказали, что вернутся до полной луны. За главного в усадьбе остался Бальдрек, а Ведъярву Од приказал приглядывать за ним. Ведъярв часто приходил в палаты Ода, где жил пока Бальдрек. Они беседовали с Бальдреком о многом, как то было у них в обычае. И каждый раз это был добрый разговор. Мир ощущался надёжным. Борьба не прекращалась ни на день, такова была жизнь. Но они знали в себе победителей. И они любили. Саму жизнь и всё чем она представала для них. Равно открыто встречая грозу и засуху, снегопад и тишь. И вот Ведъярв и Бальдрек говорили о мире и о том, что делает воина воином, ещё прежде, чем он возьмёт в руки оружие, ещё прежде, чем прольёт чью-либо кровь.

Небо было темным, в темно-синих и серых тучах. Солнечное марево как будто зрело где-то среди этих туч, но было заперто внутри. Воздух был остр и свеж, но тяжел — надвигалась гроза. Все было яркое и пронзительное, и отовсюду был слышен шелест лесных дерев. И в эту предгрозовую влагу в Сигтуну пришла весть, что с востока на них идут враги. Бальдрек выслушал разведчика внимательно, и стал серьезен. Он вызвал к себе Ведъярва и велел ему готовиться к битве.

Битва была жаркая и жестокая, кровопролитная. Гроза так и не собралась, только громыхало где-то вдали. Воины Бальдрека и Ведъярва сражались рьяно и храбро. А Ведъярв и Бальдрек сражались впереди. Они были не слишком близко друг к другу, в соседних клиньях, но Ведъярв посматривал в сторону Бальдрека все время кровавой пурги. И вот недруги отступили и побежали туда, где стояли их корабли. Они взялись за весла и стали грести, а на берегу люди из Сигтуны уже праздновали победу, и кто-то уже издавал победный клич. Ведъярв смотрел на Бальдрека и был доволен тем, что снова сын Ода показал себя храбрым воином и отличным предводителем войска. А Бальдрек стоял, опираясь на свое копье, он был серьезен и отчего-то задумчив, и крики победы не трогали его. Он смотрел будто на море, но вглубь себя. Никто не успел заметить, как отступающий враг, особо разъяренный своим поражением и тем, что люди из Сигтуны уже праздновали победу прямо на поле боя, метнул в их предводителя дротт — короткое копье. Дротт полетел быстро и сильно и ловко, и даже Ведъярв не смог увидеть сразу его полет. Дротт достиг Бальдрека и вонзился в сердце сына Ода и Фрид. Ведъярв бежал к Бальдреку, понимая, что поздно, он закричал, приказав своим воинам догнать и убить беглецов. А Бальдрек упал на влажную землю, истекая кровью, и кровь его напитала траву. Тогда хлынул дождь.

Дождь словно бы оплакивал Бальдрека. А его люди и люди Ведъярва застыли и не могли ничего сказать. Дождь стекал по их хмурым лицам, а руки и члены не слушались их. Наконец они услышали голос Ведъярва, он велел им взять тело Бальдрека и поднять на щиты. Те тогда так и сделали. И пошли в Сигтуну.

Когда они пришли, Од и Фрид уже вернулись — они повернули домой на середине пути. Од и Фрид увидели тело мёртвого сына на щитах, и лица их застыли от скорби. Они молчали и смотрели на то, как воины несут щиты, а потом опускают их на землю, и люди выходят из домов и окружают их и Бальдрека. И идет мелкий дождь. Ведъярв становится против Ода, но молчит, он не может смотреть Оду в глаза. Он берет голову в руки и так стоит. Вокруг расстилается тишина. И длится, пока Нанна не прорывается сквозь толпу. Она видит окровавленное и бездыханное тело любимого мужа — и губы ее исторгают немой крик, а затем она падает, как будто вмиг лишилась сил. Ее не успевают подхватить. Нанна оказывается на земле, она садится рядом с Бальдреком и плачет, и никто не смеет тронуть ее.

Никто не знает и не помнит, сколько так стояли люди, но потом Од сказал поднять тело Бальдрека и подготовить к погребальному обряду его корабль. Нанна вдруг поднялась и осмотрела всех вокруг. Лицо ее было бледным и полным горя, но нежным, каким оно было всегда. Только нежность эта увядала и вместо нее проступала сталь.

Нанна посмотрела на Ода и сказала, что пойдет на костёр вместе с мужем. Она была тверда и непоколебима, и Од видел это в ее глазах. И ни он, и ни кто-то другой не посмели ей возразить.

Люди подняли тело Бальдрека и понесли его обратно к морю на щитах. Корабль со сдвоенными штевнями был сброшен в воду с такой силой, что искры посыпались с катков. Самые сильные воины были привлечены для этого дела. Другие же перенесли на корабль тело Бальдрека и разместили на корабле. Нанну напоили отваром из трав, чтобы ум её притупился, а затем один их жрецов Ода полоснул ей по горлу ножом. Нанну положили рядом с Бальдреком. После подвели Слёнгвира, и жрец умертвил и его. Коня занесли на корабль и уложили его там. На корабль принесли много богатств, оружия и золота и можжевеловый хворост. А потом корабль подожгли. Од подошел к мертвому сыну. Огонь обходил его и не смел причинить ему вред. Од наклонился к уху Бальдрека и сказал ему что-то, а что сказал, не ведал никто. Даже Фрид. Она стояла на берегу, перед кораблем, неподвижно, и ее лицо застыло от льда и скорби, но глаза ее были сухи. Фрид смотрела на мертвого сына, ее единственного сына, и ее сковывали холод и пустота.

Ветер подул стремительно, и беззвучные слова Ода достигли слуха Ведъярва. Ведъярв вздрогнул, он не хотел слышать того, что сказал Од, это было не его. Но он это принял, раз услышал, и не открыл после этого никому.

Корабль оттолкнули от берега, как только Од сошел с него. Так в Сигтуне простились с Бальдреком, лучшей песней Ода и Фрид.

Озеро Лёг

Вечер был темный и теплый, туманный и влажный. Сумерки накрыли землю с печалью. А к ночи с востока подул холодный ветер. Од и Ведъярв вышли, не договариваясь, к озеру. Лёг лежало тихо, беззвучно.

Ведъярв сказал:

— Я не смог…

А дальше слова у него застряли в горле, и он лишь смотрел на Ода и молчал. Ветер трепал его светлые волосы. Пахло морем и влажным песком.

Од сказал:

— Однажды придет время, и ты отдашь мне свою жизнь. А чтобы это случилось, я свяжу нить твоей жизни с моей.

Голос Ода звучал спокойно и твердо, не зло и не добро, Ведъярва он не винил. Он видел больше и дальше многих. И Ведъярв это видел, когда на Ода смотрел.

Фрид

Фрид шла быстро — к лесу, дыхание ее сбивалось, она останавливалась, но шла дальше. Под ее подошвами была грязь и мелкие листы травы. Фрид шла, не помня себя от горя, она шла быстро и задыхалась, но до реки она не дошла. Та, с кем Фрид хотела беседовать, сама предстала пред ней. Ее лицо было суровей и строже, чем раньше, а чёрный плащ развевался на ветру за плечами.

— Много ты, Фрид, захотела! Теперь же стой!

Фрид остановилась, она молчала, смотрела с мольбой и болью.

— Я больше не хочу. Не хочу знать так много, всех этих знаний и колдовства — я не хочу.

— Услышало тебя небо, но поздно, не в этой жизни, в другой — будет так. Только в ней ты не узнаешь Ода. Но он узнает тебя.

Фрид смотрела растерянно и тревожно.

— Путь так, — сказала она.

— Уходи.

Фрид пошла, но вдруг обернулась. О Бальдреке она не спросила, ведь шла сюда лишь за этим. Женщина в чёрном вдруг улыбнулась:

— Судьбу не обманешь. Даже ты.

Глава 16. Хейд

Ветер и море

Хейд любила море и ветер. Там, где она жила раньше, море было не слишком близко, но оно было рядом. Здесь, в Сигтуне, Хейд жила почти на берегу. Она сторонилась людей, лес был ее домом. Там она принимала всякого, кто к ней приходил. Но обычно просто так, за безделицей, люди к Хейд не ходили, если уже шли, Хейд понимала, что у них точно нет выбора. Сила Хейд была такова, что прибегать к ней без надобности, было недопустимо. Никто не обладал такой силой, как она. Од… он был другое. Его сила была явная. Хейд же могла заглянуть туда, куда даже Оду пути не было, потому как с рождения она была связана со смертью. В Оде же был только мертв его огонь.

Ветер дул на Хейд свежо с моря, она стояла на песке и смотрела вдаль, а то перед собой. Она думала о ветре, он вызывал в ней жгучую печаль, но она понимала этот стылый ветер до дна смыслов.

Хейд помнила голос ветра с тех пор, как помнила вообще голоса. И, будучи совсем маленькой, она отдавалась всецело этому голосу и всему, что он пробуждал в ней. Она растворялась в этом, и в том был её смысл. Но чем взрослее Хейд становилась, тем больше в её песнях становилось и её самой, она и ветер пели и танцевали иногда вместе в слиянии воли, движения, самого порыва. В ветре дышал Зверь, Хейд никогда этого не боялась, хотя порой дикое чутьё и устремления рвали её сознание до боли. До потери смыслов самого осознания человеческого. Но она всегда знала, что отпустить, отстраниться в такой момент — это значит потерять что-то, миг их общего с ветром восприятия мира, а может и вовсе все. А лишиться этого, было хуже, чем если бы просто умереть, Хейд не думала об этом, просто знала. Часто зверь был больше, чем Зверь. Шире, пронзительнее, яснее. Ближе ли к человеческому? Хейд не с чем было сравнить. Но именно тогда рождались песни в её сознании, такие, где были не только образы и ощущения. Но и слова, понимание, предвиденье. Предвиденья были разными, порой они оставляли в её сердце только запах тлена и жесть оков. Иногда в них был полёт, что сродни боевому танцу. А порой — просто ветер. Сам порыв дыхания мира, проявленный смысл единства устремления жизни токов; земли, неба, зверей и людей… Там было мало предметного, но там был смысл, из которого можно было взять всё, если найдётся Своё «зачем». Но в юности Хейд не искала осознаний, принимала, что шло, пела и говорила, когда поток играл и искрил в крови, откликалась тем, кто спрашивал, лишь по веянью касания источника.

Так было, пока Хейд не услышала о том, что не сможет слышать дух ветра, приняв в своём теле творение крови. Не слышать больше её… Она лишь тогда осознала, что её дух сродни женской сути, а не мужской. Это не было требованием, Дух не просил выбирать, но Хейд выбрала тогда, сразу. И хотя проявление естества принесло ей свою, особую, глубокую печаль до рези сердца и сознания порой, она никогда не сомневалась, верен ли был этот выбор для неё самой.

И вот с тех пор её вещее слово стало звучать тяжело. Там теперь была вязь непреодолимых нитей Судьбы. Там был волок рваных путей прошлого и гарь настоящего тех, кто был силён настолько, чтобы касаться яви духа, но чьи намеренья не были чисты. Погружение в источник смысла веянья её духа резало, рвало, и всегда мертвило что-то ещё в ней самой, всё более и более, но когда Хейд чувствовала, что должна сказать верно, она никогда не противилась потоку. Хоть он брал с неё всё более и более. Ещё ей бывало не по себе. В духе со временем как будто все меньше делалось живого. Даже звериные порывы сути несли память мертви и словно бы дышали предвестием гибели, чего-то самого главного, для всех.

Порой в единстве двух воль она устремлялась вместе со своим духом туда, за грань, за предел… Там они искали что-то, пытались докричаться, до кого? Хейд и знала, и не знала. Она понимала только, что если встретить его в жизни, то она узнает. Только это никому не поможет, не в этой жизни. Но они, Хейд и ее дух, всё равно летали и звали. Однажды Хейд столкнулась с Ведъярвом вот так, прямо лицом к лицу. Хейд до того видела его много раз, но так, как в тот день, с ней никогда не было. Что-то взвыло у неё внутри раненым зверем, Хейд тогда подумала, у неё ли, или то был голос ее духа, серой волчицы? Хейд тогда так и не поняла. Память молчала, отобранная память не перешла границы. Ни для нее, ни для ее духа. Но Хейд долго потом было не по себе.

Од

Вечер был темный, море шумело тихо, закатное солнце резало тучи золотом выси, мир был приглушен, словно бы тени окутали воздух. Од сидел у моря, на берегу, прямо на песке. Дома он был суров, но здесь, у моря, он был один. Ему в лицо бил солёный ветер. Он плакал. Слезы его были беззвучны, но глубоки. Боль его была такой же глубокой, как бездна низа корней его древа. Она была бесконечной. И он плакал. Здесь, у моря, он не скрывал ничего. Он смотрел на море и думал. Солнечный образ Бальдрека стоял перед его глазами. Од винил себя. Свой путь. Дух его рвало, и он разлетался стылью… и мёдом. Од спел все свои песни, но его новая песня сгорела в погребальном корабле.

Лиса

В тот день Лиса пришла к Хейд. Они стояли на морском песке, рядом шумело море, играл волнами ветер, пахло хвоей и сосновой смолой, янтарные бусы блестели на шее Лисы. Она сказала, что уйдет, что не место ей больше подле Ода, что Фрид теперь должна ему помогать всецело.

Она помолчала. Несмотря на возраст, ее волосы были все также темны. Они чуть колыхались от слабого ветра. Хейд стояла перед ней, Хейд тоже молчала. И ждала.

— Обещай мне… — сказала Лиса, — если Фрид не справится… Обещай, что ты не бросишь Ода, он должен дойти до нового ряда, он должен ещё пожить… здесь, в яви. Ты можешь ему петь, твой голос даст ему огонь.

Хейд смотрела на сестру печально и так, словно бы ее, Хейд, в тот миг касалась вечность.

— Моя песня больше не может нести радость.

— Пусть это будет песня боли, но продержи его здесь. Столько сколько сможешь, — сказала Лиса.

Она это говорила горячо. Хейд увидела, что Лиса любит Ода. Но также Хейд увидела что-то неверное в ее любви. Хейд не сказала о том, но обещала, хотя и видела, что заплатит свою цену за то.

— Я сделаю, Лиса, — сказала Хейд. В ее лице тогда отпечаталась сама судьба.

Лиса ей кивнула и пошла. Она шла и шла далеко, пока не скрылась из виду. Лиса ушла тогда из Сигтуны. Ее путь вел на восток. Она шла долго, ночи и дни, сменялись луны. Она плыла на корабле — ее путь был назад, почти туда, откуда когда-то она пришла сама с отцом тысячу лет назад.

Лиса пришла в место, где было много скал, скалы там были сильные, а та земля хранила память стихий. Все когда-то началось здесь. Лиса не вспомнила о том, но чуяла здешнюю мощь. Она пришла в густой хвойный лес. Посреди леса был огромный камень. Лиса обошла его вокруг, гладя рукой его твердь. Она вдохнула его сырой запах. Она колдовала в ту ночь. Лиса отдала память о Коне этому камню, чтобы ее можно было взять, если она понадобится ему, тому, кем Кон, теперь уже Од, когда-то будет… Лиса понимала, что память может понадобится тому, кто когда-то был ее дух, и не могла уничтожить ее бесследно. Камень будет хранить ее крепко. А она… Лиса, вновь придёт на новый ряд.

В то утро, когда Лиса уходила от камня дальше на восток, она обрезала себе память. Она знала, что вновь она придёт в живь жизни со всей своей силой, но она не будет помнить ни о чем. Такой она сплела себе вюрд. Она хотела уйти, чтобы путь был чист, для Ода, для тех, кто будет рядом с ним. Она не могла одна решать, как то было до того. Она ушла… она отдала ее путь Ветру. Теперь Ветер будет ведущей сутью Земли, Ветру теперь владеть источником силы. Ветру плести всем новые вязи духа. А Лиса… она будет в стороне.

Од

Од пришёл к Хейд ранним утром. Хейд сидела у леса одна. Од взглянул ей в глаза — Хейд пронзил ужас. Ее, вдыхавшую кромешную стыль и уже не помнившую мороки человеческих страхов. То, что ему предстояло, испугало её… Она сказала, встав резко:

— О чем вопрошаешь? Зачем испытываешь? Все, Од, знаю, чем ты ответишь. Лежит на щитах залог кровавый, твоя кровь от крови, довольно ли этого?

— Расскажи, как вернуть, — Од сказал, голос звучал сурово. Он протянул Хейд ожерелья и кольца из красного золота, знал, что любит Хейд все то, что блестит.

Хейд взяла подношенья, но зло на землю швырнула.

— Уходи! Знаю я, угли стынут в свете луны, зелень древесная впивается в ветер, солнце обжигает угли, золотое сиянье из красных отголосков огня льётся солнцу в ответ.

Хейд молчала, она смотрела резко. Од понял, что не добьется ничего от неё. Он ушёл. Только, уходя, обернулся — враны летали над лесом.

Море и ветер

Берег моря был тихий, он был одинокий, лишь Хейд брела по нему вдоль прибрежного хвойного леса… песок покалывал ее босые ступни, приятно отдаваясь по коже. День шел к закату. Ветер солёный дул с моря.

Хейд любила этот берег, бродить и смотреть вдаль уходящему солнцу. Дышать хвоей и ветром, ласкать рукой россыпь прибрежных серых камней у леса. Хейд любила мир и теплоту… костра?

Од подошел к ней неслышно, она обернулась.

— Чего еще хочешь? — сказала, не зло.

— Подскажи, — он сказал. И голос его звучал не так, как раньше. В нем была просьба.

Хейд заглянула в его глаза цвета морского прилива: голубые и неявная зелень в них, а один глаз мутный, им он не видел. Хейд взглянула в эти глаза и им вдруг прониклась, сказала:

— Ветер огонь

Питает, но угаснет

От вихря малый пламень,

Мне это знанье ныне

Не петь тебе, не слышать.

Но будет иначе,

Тогда я отвечу,

Коль снова попросишь.

— Попрошу, — сказал Од.

Он видел, что Хейд больше ничего не скажет, он больше не требовал, он ушёл…

Фрид

Фрид сгорела, перегорела, у неё больше не было огня. Она днями лежала на ложе и рыдала, ничто не могло это прекратить. Од приходил к ней, он видел, как она мучается, и был бессилен. Слезы Фрид доводили его до безумия, он хватался за голову, видя, как любимая женщина страдает, и не мог ей помочь. Иногда он брал ее голову в руки, целовал ее лицо и говорил: «Фрид, Фрид». Но Фрид не слышала его, она вертела головой и вырывалась от него, проваливаясь в беспамятство. Тогда Од уходил. Он совсем ничем не мог ей помочь…

Песня боли

Скоро, совсем скоро пришлось Хейд петь Оду песню боли. Од пришёл к ней ненастным утром. Море шумело, море перекатывалось волнами печали. Од глядел на Хейд с отчаянием. Тогда Хейд впервые запела…

— В начале времен,

Когда жил Имир,

Не было в мире

Ни песка, ни моря,

Земли еще не было

И небосвода,

Бездна зияла,

Трава не росла*.

Когда Хейд пела, Од смотрел на нее, ветер гнал прибрежный песок. Од стоял и внимательно слушал. Ветер трепал его косы, его светлые косы. Од умирал, его дух разрывало стылью и мёдом, он лез по камням, он был в течении реки. Дух был его заперт в бесконечности боли. Он помнил каждую суть, каждый отзвук своей светлой песни… Бальдрек пал, он пути стал залогом. Од все знал. Пела Хейд…

— Солнце, друг месяца,

Правую руку

До края небес

Простирало с юга;

Солнце не ведало,

Где его дом,

Звезды не ведали,

Где им сиять,

Месяц не ведал

Мощи своей**.

Хейд пела, дух на части Ода рвала своей песней…

— Видала, как Бальдрек,

Ода сын окровавленный,

Смерть свою принял:

Летело копье,

Коварно свистя,

Победный клич

Прекратила смерть юная.

Хейд пела так, всякий раз. Она стояла на песчаном морском берегу, где пахло хвоей, солью и солнцем, и пела. Од стоял рядом. Он слушал. Он приходил каждый день. Чтобы слушать. Его дух разрывало от пенья. Но боли огонь давал ему жизнь. Среди скал, среди хвои, среди леса.

Плата

Однажды дул ветер с моря. Сильный, призывный и страшный. Хейд вышла из дома, было ей холодно — стылью кромешной. Она поняла: пришло время платы. Она не хотела расставаться с морем и солью — с тем, где летает ветер, но она приняла. Хейд держала Ода против воли истока. Она шла. Тени сгущались сзади. Хейд знала: слишком рано придётся ей расплатиться, она так и не сказала Оду, что сделать, чтобы начать новый ряд с мёртвой песней. Хейд шла, вдруг упала. Обрыв был не виден, зарос. Хейд упала и разбилась о камни. В миг до смерти она жалела лишь о том, что не успела Оду сказать.

Од пришёл в этот день к Хейд позже, до того он был с Фрид. Хейд не вышла на берег. Тогда Од пошёл к ней. Он стоял у обрыва. Хейд лежала внизу. Солнце пробивалось из-за туч и слепило Оду глаза. Он не стал смотреть больше, он отвернулся. Он пошёл назад — быстро. Солнце разрывало ему дух.

Огненная бездна

Каждый день, что Од жил, он искал знаний. Теперь он искал лишь то, что поможет ему вернуть сына. Он бродил, как помешанный, у моря, в лесу. Он скакал на ясене вверх и вниз. Фрид онемела, она стала холодной, будто неживой. Она теперь уже выходила, но была равнодушна ко всему. Иногда лишь с мукой и любовью смотрела на Ода. Тогда он сам оживал на миг.

Од так хотел жизни! И чтобы сын жил… Он все осознал. Он тянулся к самой жизни и к солнцу, но чуял рядом хлад смерти. Он часто закрывал глаза и ловил солнечный поток. Он чувствовал, как выгорает сам, духом. От его духа оставались лишь угли и золото… его знания сгорели пеплом вечности… тогда он решил. То был последний путь. Он вышел днем, он взял свое копье Гунгнир, сел на Слейпнира и поскакал на нем в лес — к своему древу. Ещё на ходу Од начал петь заклинание — древо раскрылось мощно, затрещал могучий ствол, огонь стал вырываться из нутра ясеня. Как бешеный, Од влетел в огненную щель на Слейпнире.

В огненную бездну нырнул Од — как был во плоти, на Слейпнире, со своим копьем… Долго Од бродил в бездне, давно уже она забрала коня. А Од все нужного не находил… горел и пылал, искры, оскал, волком бежал, лисом бежал, вороном летел и змеем полз. Лишь змеем дополз. А потом… он лез по огненной бездне вверх, себя не помня. Глаза не глаза, а кровь, руки не руки, а когти почти. Но он выглядел как человек. Он вылез, он смог. Сила его духа одолела. Он узнал, что хотел — как найти Хейд. Это было непросто, ибо Хейд была мертва — в мире мертвых мертва. Даже Од туда не мог добраться, но теперь он знал. Он пойдёт.

Гунгнир вернулся к Оду сам. Слейпнир нет. Но дух коня пришёл к Оду холодной ночью, той ночью, когда Од зализывал раны от огня.

— Прости, друг, — сказал Од.

Слейпнир лишь потерся головой об Ода. Од обнял дух коня, он мог.

— Нам предстоит долгая дорога, — сказал Од.

Слейпнир послушно пошёл в стойло, хотя оно ему было больше ни к чему.

Прорицание Хейд

Вечер был влажный, туман покрывал долины, морские волны дышали пеплом от принятого ими «дара»: не так давно приняли они кровь от крови Ода, унёс корабль в мир мёртвых Бальдрека… О том говорили у Ода дома… Не нравились Оду те речи. Но молча сидел он на своем престоле. Вдруг он поднялся и вышел.

Возложил Од седло на коня своего Слейпнира, на его спину, лоснистую и серую. Ехал он на восток, в горный лес, туда, где он ведал Хейд могила.

На восток от дома выехал Од к горному лесу, где он ведал Хейд могила. Стал он петь заклинание вещей, ее он поднял, ему Хейд ответила мертвой речью:

— Что за воин, мне неизвестный, утомительного пути мне добавил? Заснежена снегом была, дождем я стёгана, забрызгана росами, давно мертва я.

Од сказал:

— Имя мне Хермод, меня ты не знаешь, поведай про мёртвых, про живых мне ведомо. Как переткать то, что уж соткано? Новые нити приладить к старым?

— Не переткать то, что уж соткано, новые нити не приладить к старым… То лишь немногим в мире под силу… — сказала Хейд.

Она на миг замолчала.

— Не Хермод ты, как считала — сказала она, — скорее ты Од, колдовства родитель. Раз так, то скажу, что поможет узор переткать, как обещано… Новые нити переплетешь, только когда старые выдернешь!

Од смотрел ровно в глаза той, что знала теперь больше. Были ей открыты тайны смерти. Ему же неведомы, ведь был он живой. Хейд продолжила:

— В Мидгард придешь в ином обличьи с новым именем… Но, чтобы свершилось то, что ты хочешь, должен ты нить свою разрубить в битве, тебе то под силу, но убьешь ты себя еще прежде… огонь своей собственной жизни… потушишь… Ты убьешь себя ночью под деревом в высоких горах Аурланда, место то так, чрез века, назовут… Ты потушишь огонь своей собственной жизни… на древе ветрам… что жаждал, то сведал? В жертву себе же! А жену твою сталь возьмёт, сын второй умрет юным… и тот еще, кто был с тобой в битве, его ты жизнь тоже возьмешь… Ратей Отец… Он будет петь о тебе, а ты его слушать… пока не умрёшь. Все их жизни — все их нити разрубишь, чтобы тот, за кого ты воюешь, смог жить! Но не все будет так просто, он будет жить, но с целью, он не будет свободен… и цель его будет тебя вновь привести в этот мир… кровь от крови — твой род. И ты снова придешь… в своем прежнем роду, в новом обличьи, с именем прежним… Тогда завершится твой путь… и новый начнется… новый ряд новых времен… Только тогда каждый из вас станет свободен… Но за то, что сказала, ты мне… ей… той, что придет позже, такой же, как я, моей крови последующей, дщери моей дщери нечто отдашь… воина жизнь, что подвластна тебе лишь…

— Пусть так, — Од сказал, — я согласен.

Смерть

Вскоре после этого Од умер в Сигтуне. Люди говорили, что от болезни, но это была смерть духа и оборвавшийся ряд, добитый огненной бездной. Когда Од умирал, с ним был Гунгнир, его копье. Ода сожгли на костре из буковых веток так, как он велел, и дым от его костра уходил под самое небо. Вместе с Одом сожгли его копье. И с тех пор все павшие воины были ему предназначены.

После смерти Ода Фрид ушла в леса, и никто ее с тех пор не видел. Спустя недолгое время Ведъярв погиб в бою, а его жена Сигрдрив взяла их младшую дочь Сольрун и ушла с ней на запад в ту землю, которая почти вся изрезана фьордами.

Сначала в Сигтуне правил один из жрецов Ода. А затем сын Бальдрека и Нанны Фьёльнир. От него пошли правители тех мест. Это был славный род. Но стыль Ода жгла каждого.

* Из "Прорицания вёльвы", "Старшая Эдда", перевод А.И.Корсуна

** Оттуда же

Глава 17. Лес

Вёлунд, поздняя бронза

Жарко и звонко там было и гулко. Ветер и пламя, в хладе и жаре вой и смятенье и зимняя стужа… холод металла, окрашенный кровью. Вой, волчий, лунный… Мысли летели. Знал не на взгляд даже, чуял, предвидел, как поведет себя золото, сталь ли… Звать и не нужно, они звали сами… С ним обретая дыхание жизни… Мысли гремели, мягко и твёрдо… как сделать острым, что б долго так было? Соединяя, переплетая пламя и ветер, ветер и пламя. Красное с белым, твёрдое с мягким… Снова и снова, ровно и разно. Так вот и меч его, воина, сила… С ним был един, его духом рождённый… Его звали Вёлунд. Он лучший кузнец был, как лучшим стрелком был Агиль, брат его старший, как воином лучшим был Слагфид тогда, что был старше обоих.

Эльдъярн, доримский железный век — I в. до н. э.

Эльдъярн жил на земле, что вся была изрезана фьордами. Его отцом был Уни. Уни был мастером и по дереву, и по металлу. Корабли, которые он создавал, были лучше тех, что кто-либо сделал до него. Уни был потомком человека, которого звали Эрвальд. Это был тот Эрвальд, о котором говорили: Эрвальд, чей гард у моря. Эрвальд был потомок того сына Вёлунда, что родила кузнецу его жена. Матерью Уни была Сольрун, дочь Ведъярва и Сигрдрив. У Эльдъярна был брат Асфрид и сестра Хеара.

Эльдъярн не помнил ничего из прошлого пути своего духа. Если бы хоть сколько-то памяти ему осталось, он бы знал, что внутри у него живёт волк и что когда-то Волком звали и его. Он бы помнил, что Хеару когда-то звали Волчицей. Но вот то, что путь у него с сестрой общий, Эльдъярн знал.

Эльдъярн ладил и с деревом, и с металлом, он был воин и любил корабли.

Дархёд, доримский железный век — I в. до н. э.

Дархёд был самый славный и сильный вождь из тех, кого встречал Эльдъярн. Он всегда побеждал в битвах, но те, кто ходили с ним в походы, возвращались в свой дом редко. Дархёд был богат, потому как в бою был удачлив, и люди за ним шли, и не было у него привычки тратиться на пустое, но богатство своё он всегда щедро расточал во имя того, к чему шёл. Он шёл к славе рода. И немалого достиг. Обширны были его замыслы…

Дархёд был воином славным и умелым. И его удача всегда была сильнее прочих, в бою, во всяком случае. Так было с того дня, как случилось его первое сражение, и так было до последнего его дня.

Дархёд был потомок другого сына Вёлунда, которого родила кузнецу Бёдвильд, дочь Нидуда.

Однажды Дархёд пошёл в поход в дальние земли, на северо-восток. Оттуда он привёл женщину. Ее звали Агдис. Она была темноглазой и темноволосой, родом она была из того народа, среди которого когда-то родилась Лиса, это была та явь, когда Лиса была матерью Кона. Агдис решила, ещё там, среди родни, что будет в доме Дархёда хозяйкой, хозяйствовать там она и правда стала через какое-то время, но не стала в доме Дархёда госпожой. Своих детей от Агдис Дархёд не считал достоянием своего рода, хотя иной раз насчёт их старшего сына Алунира сомневался. Алунир был схож с ним и обликом, и устремлениями, как никто другой. Перед смертью Дархёд всё-таки искренне был благодарен Агдис за Алунира. Бился Алунир всегда славно, на острие, знал кузнечное дело и всегда шёл к тому, чего жаждал.

Алунир не помнил ничего из своего прошлого, воплощение стерло его память. Но если бы он помнил, он бы никогда не забыл свою кровь, что текла в котёл и две чаши. Он бы помнил Кьяллара.

Агдис, доримский железный век — I в. до н. э.

Агдис зачала другого сына, Рейдальфа, не от Дархёда, она мстила любимому за смерть, за дар в день рождения их первенца, Алунира. Дархёд принёс ей голову того, кто был ей когда-то дорог, кто заботился о ней, кто рискнул драться с Дархёдом за то, чтобы её, Агдис, вернуть. Или что-то другое, но Агдис знала, что, так или иначе, за неё был тот бой.

Рейдальф образом был весь в отца по крови, того мужчину, что Агдис в лесу ночью повстречался, но Дархёд никогда ничего Агдис о том сходстве не спрашивал, и Рейдальф дому Дархёда чужд не был.

Уни, отец Эльдъярна, Асфрида и Хеары, был по крови отцом и Рейдальфу, но сын Агдис никогда не знал, что это так. Знал лишь, что не Дархёд.

Лес, доримский железный век — I в. до н. э.

У Леса больше не было памяти о сыне, но он чуял где-то глубоко свою цель. Он все так же стремился к обретению зверя, знал, что то для него все. Он не смог взять зверя доброй волей. Тогда он решил пойти по пути тьмы. Он знал, что это убьёт в нем силу, силу света и солнца, но забытое стремление было сильнее того. Лес знал, что, если он пойдёт этим путем, это его изменит, так, что он в каком-то смысле не будет собой. Он станет тем, кем родится в человеческом теле, а Лес в нем уснёт. Хотя лесная суть останется с ним. В том или ином проявлении. Лес не помнил, зачем он так к этому стремится, но знал, что это для него важнее всего.

Северный лес был тихий, ночной. Луна светила ярко. Прохлада ночи окутывала все. Лес стоял среди деревьев, он ждал. Ветви елей качались мощно.

Тёмные очертания женщины скользнули где-то рядом. А потом оказалось, что женщина в лесу не одна. Ей встретился мужчина, его синие глаза светились ярко во тьме ночи. Волосы его были светлы, они были цвета золота. Женщина же была темноволосой, ее глаза тоже были темны. Между ней и мужчиной разгорелась страсть.

Агдис вцепилась в Уни яростно, когда поняла, что в этом будет её месть — Дархёду. Она ощутила внутри сладость, дух ее торжествовал. Она мстила, отдаваясь Уни, но не только месть была в этом.

Сам дух леса взывал к ней, она слышала, как звенит его исток. Что-то тёмное, что-то могучее взывало к Агдис в ту ночь. Знакомая с колдовством не понаслышке Агдис пила рьяно тот зов, будто пила хмельной мёд или скакала в экстатической пляске, пляске духа.

Лес звал, Лес манил, он знал, что покинутый исток духа медведя, не оставивший явного наследия крови в живи, не сможет упустить возможность снова войти в кровь. И даже тьма, и даже то, что это тёмный путь, не испугает его. Лес воззвал к медведю.

Лес нашёл ту, кто сможет вернуть исток духа медведя в явный мир, чтобы он был и снова бы питал живую кровь своей сутью. Агдис подходила для того лучше всего. Путь медведя завершён не был. Кровь была волчья, но дух медвежий вошёл через Агдис в явную жизнь, как того Лес жаждал.

Медведь подошёл медленно, но твёрдо, уверенно. К Лесу. Лес ждал. Он протянул к медведю руку, и медвежья суть вошла в его дух. Лес взял зверя, но это был не его зверь. Лес смотрел на Агдис и видел, что через много веков придёт та, что будет той же крови, что и Агдис, ее волосы будут темны, как ночь, а вот ее глаза будут зелены, точно тёмная хвоя. Она будет сильнее всех, эта женщина. И она сделает то, что подвластно только ей. Она повернет древо Яря, она даст зверя крови Лесу. Он войдёт в ее род. От нее он возьмёт ворона. От ее мужа, потомка Ода, к нему снова перейдёт медведь. Потом он сможет призвать рысь. А зверем его крови станет тьма и суровость леса — чёрный лис. Он отыщет огненную лисицу и побежит с ней. Даже если он не будет помнить, он ее найдёт. Тяга к росту укажет ему путь.