Яма

Глава 1

Все произошло стремительно.

Прочный с виду наст, вдруг поплыл под ногой и пополз куда-то вниз, увлекая за собой, бредущего по бесконечному лесу, обессиленного наполеоновского гренадера Жерара Ренье. Последнее, что запомнил солдат, перед тем как сознание покинуло его, были удар правым боком обо что-то твердое, последовавшая вслед за этим страшная боль, а после холод навалившегося на лицо снега…

- Эй! Ты живой?

Кто-то осторожно тряс его за плечо. Еще не открывая глаз, Жерар почувствовал острое, пульсирующее жжение в боку. Заскрипев зубами, он едва слышно выругался.

- Живой, слава тебе Господи! А то я уже думал, что мне бог мертвеца в соседи послал.

Глаза открывать не хотелось. Темнота несла облегчение, немного сглаживая боль в боку.

- Я вот снега растопил. Нат-ко, попей.

К сжатым губам поднесли край чего-то твердого. Почувствовав оросившую потрескавшиеся губы влагу, Жерар приоткрыл рот, с наслаждением ощущая, как по языку скатывается к горлу теплая вода.

- Молодца, молодца, пей… Ты по-нашему то разумеешь? Аль только по-вашему, по-лягушачьи?

«По-нашему», «по-вашему» Что это значит?

Напрягшись изо всех сил, Жерар с трудом разлепил смерзшиеся веки.

Вначале он ничего не увидел. Глаза застилала белая муть. Но вот, она начала рассеиваться, давая проступить очертаниям близко склонившегося к нему человека.

Большая лохматая шапка, черная борода… Жерар с ужасом вжался в снег под спиной. О, Боже! Казак! Один из тех, что постоянно устраивали засады на отступающих из Москвы французов, подло налетали с боков и как стервятники отщипывали куски живой плоти от изнуренной от холода и голода армии. И говорит он на языке своей варварской страны.

- Совсем ожил! Ну и хорошо! Ну и пущай, что француз, главное, что душа живая…

Казак поднял свободную руку (в другой он держал помятую жестяную кружку) и широко перекрестился:

- Слава те, Господи!

Жерар повел глазами, пытаясь высмотреть оружие казака, но кроме чего-то большого и темного, что бесформенной массой лежало за спиной последнего, да нескольких торчавших острием вверх деревянных кольев, он ничего не увидел.

Один из кольев был совсем рядом. Жерар протянул руку и провел кончиками пальцев по твердой поверхности. Ему показалось или на дереве были замерзшие потеки свежей крови?

- Да, братец. На него ты напоролся, - словно услыхав его мысли, произнес казак. – Кабы не шуба твоя, как пить дать, печенку пробил бы. Где такую шубу то взял? Добрая шуба, толстая, медвежья…так, что повезло тебе. Да и мне тоже - глядишь, вместе и выберемся из ямы-то…

Жерар поднял глаза к верху и увидел уходящие вверх земляные стены и, нависающие над ними края сугробов, до которых было не меньше десяти пье.

Так это его угораздило провалиться в звериную ловушку, когда, надеясь догнать свой полк, он шел через лес? А то, что лежало за спиной казака – не иначе как туша какого-то животного, и, судя по наполнявшему яму тяжелому запаху, давно испортившаяся.

- На зверя сия яма, - подтвердил его догадку казак. – Ленивые охотники их роют. В дно колья вкапывают, сверху тонких веток да еловых лап накидают, вот и готова ловушка. Ведь я и на тебя подумал, что еще одного косолапого принесло. Струхнул маленько, чего уж греха таить! А как стихло все, глядь - человек! А что француз, по шапке твоей понял. Ну, ты, братец, вздремни пока. А я медвежатинки настругаю, пожуешь.

Казак отвернулся и полез в сторону, где темнела туша.

Боль в боку не утихала. Жерар с трудом поднес руку к горящей ране. И шуба, и шинель под ней, и рубашка в этом месте, были мокрыми от крови. Сколько он был без сознания в этой яме? И сколько крови потерял он за это время? Впрочем, неважно. Вряд ли он сможет выбраться отсюда, даже и с помощью этого казака. А коль и выберется, куда идти? Полк, от которого он отстал двое суток назад, ушел далеко вперед, догнать его не выйдет. Жерар и без дыры в боку едва шел, с трудом преодолевая сбивающий с ног ледяной ветер, закручивающий острые как иглы снежинки разыгравшейся метели. А с такой раной он и половины лье не пройдет. Остается только положиться на помощь казака. Но тот, если куда и выведет, то лишь к своим. А этого Жерар не допустит ни в коем случае! Не может императорский гвардеец угодить в плен к варварам. Лучше уж сразу умереть, здесь, в этой яме.

От такой мысли Жерару стало спокойней. Вот сейчас глаза закрою и усну, решил он… жаль только, что Луиза не увидит того прелестного кольца с сапфиром, которое он нашел в шкатулке во дворце московского вельможи, и берег его для своей невесты… Да и старик-отец не услышит рассказа о том, как его сын доблестно бился в Великом сражении под русским селом Бородино! О, сколько вражьих солдат пало в тот день от руки Жерара Ренье! Каким грандиозным был тот бой! Армия Императора в очередной раз доказала свою непобедимую доблесть… а отец… отец узнает об этом из чужих уст… Нет, я сам! Я сам должен тебе рассказать! Отец!

- Э, братец. Да у тебя горячка… Руки-то опусти, ишь, обниматься полез. Да ляг ты, нельзя тебе вставать.

Только сейчас Жерар осознал, что полусидит, протянув руки к страшному русскому, и трясется мелкой дрожью. Очевидно, что воспалившаяся рана стала причиной охватившего все его тело жара, а тот принес с собой бред, во время которого он принял казака за собственного отца!

Без сил откинувшись на спину, Жерар застонал. Вернувшееся сознание снова принесло боль в потревоженном боку. А кроме того было стыдно. И перед собой, и перед своим отцом, которого он увидел в этой косматой образине. Как хорошо, что старик никогда об этом не узнает!

- Нат-ко, поешь.

Казак наклонился над Жераром и пальцем сгреб со своей ладони ему в рот какую-то теплую кашицу. Не сразу поняв, что это, Жерар машинально стал жевать. Почувствовав вкус гнилого мяса, гренадер скривился и хотел выплюнуть гадость, но казак зажал ему рот большой ладонью.

- Жуй, жуй, братец, - проговорил русский. – Оно, конечно, тухлятина, но ничего другого нет. Медведь, тут еще с лета лежит. А ты себя перемоги, да не смотри на запах. Без еды совсем пропадешь. Давай-давай, я еще сейчас настругаю и нажую для тебя.

Только сейчас Жерар заметил, что казак одной рукой придерживал торчавшего из-за пазухи его тулупа белого, длинноухого зверька. Заяц?

- Зайчишка, - улыбаясь кивнул казак. - Еще до тебя в яму свалился. Видно бог меня не забывает. Я ведь здесь уже, почитай дён семь сижу. И кабы не зайчишка этот да не медведь лежалый, сгинул бы давно. Я ведь с энтим дружочком, как с человеком разговорами душу отвожу. А он вроде и понимает. Ишь глаза какие смышленые.

Казак нежно погладил зайца по голове. Жерар всмотрелся в лицо этого человека. Страшное в тот миг, когда он опознал в нем казака, теперь оно светилось доброй улыбкой. Обычно так улыбаются люди, лаская любимого ребенка. Но образ русского казака совершенно не вязался в голове Жерара с чем-то, напоминающим любовь. Ведь все русские, которых ему доводилось встречать, если конечно в них не текла благородная кровь, были угрюмы, смотрели исподлобья, и лишь под угрозой неминуемой смерти, выражение лиц некоторых из них менялось на умоляющее. Но, справедливости ради, надо сказать – таких было немного. В основном, русские разбойники (а казаки – все таковы), жили как звери, и умирали так же, волком глядя в лица тех, кто отправлял их к праотцам. Поэтому проступившая сейчас на лице казака нежность удивила Жерара.

Но долго удивляться у него не было сил. Он снова почувствовал, как его начало трясти, а в голову словно влили раскаленного чугуна. Перед глазами потемнело и, незаметно для себя, Жерар провалился в тяжелый сон.

- Ты говоришь «яма»? Вся наша Рассея-матушка - это яма?

Казак одной рукой обтирал воспаленное лицо Жерара куском ветоши, смоченной в теплой воде. Из-за пазухи его тулупа выглядывала черноглазая голова зайца, слегка подрагивавшего длинными ушами.

- А ить и, правда, яма. И преглубокая, скажу тебе. Такая, что вам, французам из нее нипочем не выбраться. Вот только я никак не уразумею: за какой такой надобностью вы в нее полезли? Ведь по своей воле – не по принуждению? Ладно, ты, братец, в звериную ловушку случайно угодил. И ежели Бог попустит, то и вылезешь с моей помощью. Но из Россеи-то вам самим не выйти. Кабы ваш Бонапартий это понял, да пошел с поклоном к царю-батюшке, мол, прости ты меня дурака, бес попутал, то и разговоров бы никаких не было. Ведь мы люди простые, зла не помним. Тут же вас непутевых накормили б, да обогрели б… а коль нет, так уж и не обессудьте.

А ведь он прав, подумал Жерар. Наша армия изначально была обречена. И Император знал об этом! Его предупреждали, что поход в Россию станет тяжелым испытанием. Но, уверенный в своей счастливой звезде, он сумел переубедить всех, кто пытался отговорить его от русской кампании. И вначале дела действительно шли отлично. Одна победа сменяла другую, выигрыш в сражении под Бородино отворил ворота в Москву. Но дальше случилось непонятное. Страшное. То, с чем Великая армия доселе не сталкивалась.

Вместо того, чтобы признать свое поражение, русские сожгли древнюю столицу, оставив победителей без зимних квартир и продовольствия! А когда Император принял решение возвращаться назад, и колонны выдвинулись в сторону Смоленска, то ударили немыслимые морозы, к которым французы были не готовы. Русские же превратились в гиен, ни на шаг, не отставая от изнуренной армии. И кто во всем этом виноват? Кто привел нас сюда, вопреки здравому смыслу? Разве не тот, кого мы так любили… Боготворили… а он оказался…

- Вот, опять горишь… Плохи твои дела, братец, - казак щупал лоб Жерара, озабоченно глядя как тот мечется в бреду. – Тебе бы горяченького поесть. Из свежатинки… Да где же ее найдешь-то?

Когда он снова пришел в себя, то опять увидел склонившегося над ним русского. Даже своим горячечным рассудком Жерар понял, что лицо казака изменилось. Оно было хмурым, на глазах блестели слезы.

- Вот, пришлось, братец, зайчишку извести… Ну тебе нужнее… Свежатина даст сил… Я вот приготовил…

Он поднес ко рту гренадера жареное мясо. Тот с жадностью вцепился зубами в протянутый кусок.

Съев все, что ему предложил русский, Жерар снова откинулся и тут же уснул. Но теперь этот сон был не таким тяжелым, скорее это был сон, сулящий выздоровление.

- Братец, чуешь? Кажись твои идут!

Голоса, разносившие по лесу родную речь, Жерар услышал еще того как про них сказал казак.

Все-таки, видимо русский был не прав. «Бог любит не его, а меня», подумал Жерар, открывая глаза.

- Camarade… - едва слышно прошептал он хриплым голосом. – Je suis, camarade…

- Погоди, братец! Погоди, не зови их!

Казак снова склонился над Жераром. Его горящие глаза, не отрываясь, смотрели в упор.

- У меня к тебе просьба, братец… Ты должен ее исполнить…

Жерар кивнул. Конечно, он исполнит. Но надо торопиться, надо кричать, звать своих, иначе они пройдут мимо, оставив их гнить в этой яме!

- Слушай, братец. Не унеси мой крест с собой, а? Богом прошу, оставь его здесь! Лучше в землицу зарой, но не унеси! Обещаешь?

Жерар молча смотрел в воспаленные глаза русского. Рехнулся, бедняга, подумал он. Совсем рехнулся, когда услышал французскую речь. Но, надо соглашаться, надо торопиться!

Жерар снова кивнул. Казак облегченно выдохнул:

- Ну спасибо тебе, братец! Век не забуду! Теперь зови! Зови! Кричи громче!

И Жерар закричал.

- Ренье, ты родился в рубашке! – Однополчане обступили Жерара, удивленно качая головами. - Ты провел в яме неделю! А мы все это время бились с русскими, захватили их обоз и теперь у нас есть настоящая еда и водка! Да к тому же взяли живьем их лазутчиков.

Жерар, счастливый от того, что видит лица своих товарищей и слышит их голоса, плакал навзрыд.

- Ну, ну, успокойся, Ренье, - произнес капрал Пикар. – Я вот только одного не пойму, как тебе удалось выжить в этой яме, да еще с таким ранением?

- Мне русский помог, - ответил Жерар, стирая рукавом шинели слезы с лица. – Только не убивайте его, прошу!

- Какой еще русский? – не понял капрал.

- Русский, казак! – крикнул Жерар. – Который был со мной в яме!

И он, торопясь и сбиваясь, рассказал о том, что с ним произошло.

- Эй, Гийом, - капрал обернулся к одному из солдат. – Ты видел в яме какого-нибудь русского?

- Нет, господин капрал, - покачал головой тот. – Ничего кроме замерзшей медвежьей туши да обглоданных заячьих костей там не было.

- Но ведь он спас мне жизнь!

Капрал Пикар усмехнулся:

- А еще ты утверждаешь, что этот казак с тобой говорил, а ты все понимал? Но с каких пор, ты говоришь по-русски?

Стоявшие вокруг гренадеры засмеялись. Капрал хлопнул Жерара по плечу:

- Нет, Ренье, никакого казака в яме не было. Тебе все это привиделось в бреду. Либо… это был призрак! – Добавил он, смеясь. - Но не расстраивайся. Лучше сходи к маркитантам и забери свой ранец. Они уже хотели его выбросить, думая, что ты мертв, но я не дал. Так, что с тебя причитается!

Ранец!

Жерар схватился за голову. Точно, ранец, а в нем…

Держась рукой за бок, он зашагал в сторону маркитанской повозки. Не дойдя до нее с дюжину пье, он увидел одну из дрянных русских телег. Она стояла чуть в стороне и к ней были привязаны три человека. Судя по всему, это и были захваченные в плен лазутчики врага. Опустив глаза, стараясь не глядеть на этих изможденных людей, Жерар прошел мимо.

Маркитанты его сразу признали, вернули его имущество, попутно сунув в руку две вареные картофелины.

Жерар отошел в сторону, сел на поваленное дерево и, открыв ранец, стал в нем рыться. Так, где же он? Ага, вот!

Он вынул руку и разжал кулак. На ладони лежал маленький серебряный крест…

Это случилось в первый день Великой битвы.

Их полк, входивший в состав дивизии генерала Дельзона, был послан взять село Бородино. Под прикрытием утреннего тумана французские гренадеры смертоносным вихрем ворвались на его единственную улочку, безжалостно истребляя всех, кто встречался на пути.

Сам Жерар, крепко зажав в руках ружье с примкнутым к нему штыком, бежал по левому флангу. Его глаза высматривали зеленые мундиры русских. Обычно, во время подобных операций он сразу успевал открыть счет убитым солдатам врага. Но сегодня почему-то не везло.

Вот он подбежал к невысокому бревенчатому дому и стал медленно обходить его вдоль глухой стены. Вдруг среди грохота канонады и множества хлопков ружейных выстрелов, его ухо выловило звук приближающихся шагов.

«Ну, давай!», - подумал Жерар и, выставив вперед штык, кинулся к углу, из-за которого доносился шум.

И как раз вовремя. Не ожидавший его появления русский сам напоролся на блестевший в лучах утреннего солнца штык. Открыв от удивления рот, он, выпустил из рук свое ружье и на мгновение застыл на месте. После чего, глядя округлившимися глазами на оскалившегося от радости Жерара, медленно опустился на колени и, захрипев, повалился на бок.

«Один есть!»

Жерар рывком извлек из его живота штык и, нагнувшись, рванул на себя висевший на шее убитого казака крест.

«На удачу!», решил он, и, сунув крест в карман, побежал дальше.

Ночью ему не спалось.

Даже несмотря на то, что в доме где набилась добрая сотня солдат было тепло, пахло свежим хлебом, а на полу была накидана мягкая солома.

Жерар осторожно, стараясь никого не разбудить, вышел на улицу.

Надвинув поглубже на глаза шапку и подняв воротник шинели, он двинулся в сторону русской телеги.

- Ренье? Чего тебе надо? – спросил охранявший русских пленников гренадер.

- Капрал меня прислал тебя подменить.

- Да? Ну хорошо, - ответил тот. – Только глаз с них не спускай, говорят важные птицы.

Когда солдат ушел, Жерар присел на корточки возле пленников.

- Кто-нибудь говорит по-французски? – тихо спросил он.

Один из троих – довольно еще молодой парень с тонкими, аристократическими чертами, произнес:

- Я говорю.

- Хорошо, - кивнул Жерар. – Я вас сейчас отпущу. Уходите тихо и вот - возьмите.

Он протянул им кулек с завязанными в него картофелинами и ломтем черного хлеба. Там же был и маленький серебряный крестик.

- Но почему вы это делаете? – спросил его парень.

Жерар вздохнул:

- Я просто выполняю свое обещание.