Якиманка, цвет защитный

1. До Неё

— Инуся, подушку забыли!

— Сейчас, пап!

….Скачут серые в крапинку ступени под ногами, взлетает девчонка на пятый этаж. Подъезд огромен и гулок, он неизменно полон солнечного света или звездно-лунного сияния, квадрат шахты так и не поставленного лифта зияет торжественной бездной, если свеситься в эту пропасть, аж дух захватывает. Но Инка обещала не свешиваться и не свешивается! Да сегодня и некогда. Прыгает девчонка по ступенькам, стучат светлые косички по узким плечам.

Что такое десять лет? Возраст испытаний, познаний и отсутствия усталости. Вот и дверь: новенькая, высоченная, оббитая свежим дерматином. И сам дом новый, свежий и просторный, как будущий коммунизм. Построено здание на излете расцвета Первой Столицы УССР. Пусть столица теперь в Киеве, но и тут, у нас, ого, как современно и замечательно!

Инка хватает сиротливо дожидающуюся на диване подушку и снова выносится на лестницу. Утренняя прохлада приятна, настежь распахнуты огромные окна, дробь сандалий отзывается горным эхом. Ждет почти загруженная машина во дворе. Ох, хлопотное это дело, сборы.

С переездом на дачу в этом году припозднились. То у папы не было времени, то институтская машина оказывалась занята. Уж июнь на исходе, а все в городе приходится жариться. Но ничего! Вот он счастливый день – вперед, на дачу!

Взвывает пружина подъездной двери – Инка с подушкой в обнимку выскакивает во двор. Грузовик наготове: шофер помогает поднимать в кузов кадку с пальмой, папа с дядей Борей пристраивают ценное растение среди никелированных кроватных спинок, набитых выварок и матрацев. А как же, разве можно растение в квартире без надзора оставлять? Инка любит городскую квартиру, но только не летом. Нынче нужно на даче жить, и так последними приедем. Пора бы уж, пора...

Ночью прошел дождь, двор, просторный с юными тополями-свечами, еще не до конца просох. Маленькая Лидася изучающее тыкает пальцем в покрышку грузовика, бабушка вздыхает и оттирает палец внучки носовым платком. Ну а что такого – три годика, пора начального познания мира.

— Ну-ка...

Инка ахает, взлетая на папиных руках в высокий кузов. Дядя Боря, смеется, усаживает парашютистку с удобством, на рулон свернутого матраса. Бабуля с сестричкой садятся в кабину к шоферу – Лидася поедет на бабушкиных руках. Вот нет же у малой понимания, сколь поучительно смотреть как рулят. Ну ничего, наверху, с ветерком, даже лучше!

Папа одним движением вскидывает себя в кузов – приятно глянуть на отточенные движения сильного тела в белой парадной форме. Нет, папа не командир РККА, и не моряк-летчик, у него своя важная служба. Молотки и «французские ключи» и крупные звезды на петлицах – преподаватель-железнодорожник. Если кто думает что это звание так себе, то очень сильно ошибается. Приравнивается к майору Красной Армии! Ведь без железных дорог ни туда и не сюда – передовая область техники, главный нерв огромной страны.

Папа одергивает китель и хлопает по крыше кабины:

— Поехали!

Грузовик выруливает к арке выезда – хочется пригнуться, Инка чувствует себя на немыслимой высоте, почти как на самолете раскачиваешься.

Ехать жутко далеко, за другой конец города. На Веснина полуторка останавливается, папа и дядя Боря «заскакивают» в гастроном за провиантом. Инка спохватывается, лезет проверять собственную сумку, нет, ничего не забыто, все на месте: новый набор карандашей, компас, оловянный браунинг, «20 тысяч лье под водой». Петрушка в сумку не втиснулся, но бабушка обещала за ним отдельно присмотреть – у Петрушки голова из папье-маше, нос и так покарябанный, как бы не случилось что с героем.

Ужас! К десяти годам обрастаешь такими количеством скарба, что даже удивительно. Инка застегивает свою потрепанную сумку, с таким трудом выпрошенную у мамочки. Мама уже три дня как проживает в поселке Научный – готовит дачу к приезду, мучается в «диких условиях».

Дядя Боря и папа загружают провиант, свертки из оберточной бумаги – большие и «фунтики», дюжина ситро и прочее, выглядит многообещающе. А как пахнет круглый белый хлеб! Это же поэма, а не аромат. Темные бутылки пива мелодично позвякивают, но особого смысла в этой мелодии Инка не улавливает – оно же горькое! Ну да ладно – замысловатый мужской напиток.

….Просторна в воскресное утро улица Веснина, просторна Сумская, на которую выкатывает озабоченно порыкивающий грузовик. Отдыхает выходной, весь в утренней прохладе город, еще дремлют новые высокие дома, слабо шелестят листвой юные каштаны. Днем припечет, горожане потянутся в парки и скверы, но мы-то будем далеко, на свободе...

Катит грузовик, грызет Инка упоительно вкусную свежайшую горбушку. Вот остается справа по борту громада площади Дзержинского, такая торжественная и ослепительная, со ступенчатым силуэтом Госпрома вдали. Вот так оно, большое путешествие, и начинается: от родных мест, к дальним, тоже родным...

Стараясь не обплескаться непослушной бутылкой ситро, Инка размышляет над логикой Больших Путешествий. Вот всем хорош СССР, но для первооткрывателей тут трудности: почти все уже пооткрыто. Прошедший год для Инки выдался непрост: выбирался путь дальнейшего жизненного движения. В путешественницы или в летчицы? К летним каникулам пришло твердое понимание – в путешественницы и первооткрывательницы и никак иначе! Потому как многое на морях нужно открывать, особенно на северных. Моря Инка очень любила. В большей степени Азовское, поскольку до Черного так, в общем-то, доехать пока и не удалось. Ничего, доберемся этим летом – вот папа в отпуск пойдет...

Сияли трамвайные пути на спуске от площади Тевелева, стучали подковы колхозных телег, проносились «эмки», урчал деловитый ГАЗ. В стороне остался шумный рынок Благбаза. Инка перебралась ближе к отцу, сидела на сильных руках, слушала, как папа дяде Боре о последних республиканских соревнованиях рассказывает.

— Так що первое место по эстафете и полосе препятствий мы взяли уверенно....

Они похожи: папа и дядя Боря. Оба кудрявые, спортивные, «мечта женщин» как неоднозначно ворчит мама. Боря в городе проездом – он студент, перешел на второй курс Краснодарского сельхозинститута. Будет виноград выращивать. Смешно – вон какой сильный, и вдруг «виноград»?! Папа – главный по физподготовке главного городского института. По крайней мере, Инка твердо уверена, что институт инженеров транспорта самый главнейший. Ведь без его выпускников из города вообще не уедешь – вся железная дорога на них держится. А Полоса Препятствий это, наверное, самый современный вид спорта, он самое нужное для Труда и Обороны объединяет....

Кончилась длиннющая улица Свердлова, вырвалась машина на шоссе, словно барьеры перепрыгав узкие переулки окраины. Красота! Речушки и луга, рощицы и овражки, мелькают телеграфные столбы, словно те точки и тире, что пока не даются Инке. Сложная азбука эта Морзе, с нормальными буквами как-то попроще....

Смотрит девочка в голубое и глубокое украинское небо, щурит то один, то другой глаз. Катится по небосводу летнее солнце, припекает, от ночного дождя и следа не осталось. Проносятся кроны высоченных придорожных тополей, зеленеет листва яблонь и шелковиц... Ничего, лето еще длинное. На дачах Инку давно ждет команда: народ сплошь знакомый, все дети институтских работников. В городе, конечно, зимой тоже встречались, но то ж совсем другое дело! Ого, поселок Научный это и пруд, и дубовый лес, и ощипывание смородины и малины, постройка планеров и всеобщая объездка пусть единственного-облезлого, зато вполне взрослого велосипеда. Тысяча неотложных дел! А когда ноги уже отказываются бегать, можно залезть на крышу и почитать. «20 тысяч лье» это только для затравки, на один зубок, у народа тоже книги есть, пойдет обмен...

...Сворачивает машина на улочку-грунтовку, скребут ветви груш по кузову и фанерной кабине. Сейчас, сейчас!

Смеясь, спрыгивают на траву у калитки папа и дядя Боря, прыгает в их руки нетерпеливая Инка, несется по дорожке вглубь сада:

— Мамуся, мы приехали!

Дача малюсенькая, в полторы комнатки. На летней кухне уже благоухает борщом и чуть-чуть керосином, ахает мама.

— Бог ты мой, уже приехали? Да я не все и успела...

Ковыляет, возмущенно голося, истосковавшаяся в тесноте кабины, Лидася, на ходу обеими руками цапает роскошные солнечноголовые одуванчики вдоль дорожки... Приехали!

И снова суета, расставление столов и стульев, сборка кроватей. Уж скоро и гости из города приедут, конечно, все свои, родственники, но все же порядок должен быть.

— Инуся, идем платье погладим, – говорит бабушка.

— Та ну его, завтра, – морщится девчонка.

— Morgen! Morgen! Nur nicht heute! Sprechen immer träge Leute – Завтра, завтра, не сегодня, так ленивцы говорят, – напоминает бабушка на двух языках.

Бабушка у Инки – немка. Понятно, не какая-то там чужая и иностранная, а дочь русского немца, заводского мастера, вышедшая замуж за совсем уж русского мастера. Это в старину было, еще при царе. Бабушка хорошая, но уж очень порядок и салфетки любит. У нее на комоде прям и тронуть ничего невозможно – миллиметр к миллиметру все расставлено.

Под присмотром упорядоченной немецкой мысли Инка, высунув кончик языка, гладит платье. Утюг увесист, бабушка чуть помогает, но так сама, все сама. В жизни очень даже пригодится, тут отрицать нечего. Поскрипывает аккуратнейше обшитая ветхой простыней гладильная доска, разглаживаются складки веселого ситца...

— Готово, бабуля! Я рванусь?

— Только коленки не посшибай. Vorsicht ist die Mutter der Weisheit – Осторожность – мать разума...

Зелень садов, знакомые лица, крыжовник, почти уже ягодный, хотя на вкус трава-травой. Инка, сверкая белыми незагорелыми ногами – позор, конечно, но наверстаем, наверстаем, – проносится по улице, на ходу подтягивает спортивные «локомотивские» трусики и бежит к косогору над станцией. Пора встречать!

Дневной «пригородный» один, тут все и приезжают. Тетя Юсь и дядя Коля, дядя Тёма и сухенькая теть-Женя. По правде говоря, не совсем они дяди и тети, но к чему вникать и пунктуальничать? Степень родства простая – свои и родственники.

Инка ведет гостей по и так всем знакомой тропке. Болезненный дядя Тема, вздыхает, что «крутовато» и лучше его взять за пухлую и мягкую руку. Да, здоровье очень ценная вещь.

— Знаешь, что я тебе привез? – заговорщицки шепчет добрейший дядя Тёма.

— Откуда же мне знать? – так же шепотом отвечает Инка.

Книжку он привез! Вон она из кармана пиджака топорщится. Очень хороший гостинец! Особенно если про путешествия. Пусть у дяди Тёмы диабет и иные хворости, но с памятью все хорошо – вот наверняка про приключения и странствия...

Получает Инка книгу про Колумба и еще крошечный флакончик духов от тети Юси – мамина сестра сама очень красивая женщина и считает, что девочки с детства должны к изяществу приучаться. Не совсем это по-современному, но аромат у флакончика дивный. Лидася всем показывает нового зайца с плюшевыми ушами. Вид у игрушечного зверя задорный и воинственный – не иначе какой-то заяц-разведчик...

Но что такое зайцы и духи по сравнению с борщом!? Вот уж где аромат, так аромат! Тарелки горячущие, мама скромно улыбается – удался борщ. Глотая слюну, все следят, как тают в огненной гуще белоснежные острова сметаны. Теперь натереть чесночком горбушку «темного» – в тишине и сосредоточенности. Здесь народ сплошь южнорусский, все: и умнейший дядя Коля – инженер-паровозостроитель, и пухленькая красавица теть-Юсь, все трут пахучие зубчики. Нету пред истинным борщом ни интеллигенции, ни студентов, ни школьников – все едоки!

— Ну-ка, ну-ка, – молвит дядя Коля, примеряясь ложкой к точно рассчитанной «температурной периферии» тарелки...

Ух, вкуснотища! Все вздыхают, переводят дух, дядя Боря в восторге качает кудрявой головой...

Зелень молодых яблонь прикрывает дощатый стол, играют солнечные пятна южного полдня на пустеющих тарелках, стаканчиках с янтарным пивом, перьях лука и ином замечательном. Все лето впереди!

Проезжает по улочке велосипедист, что-то кричит через символические невысокие заборы. Папа идет к калитке...

А когда возвращается... Инна запомнит его лицо на всю жизнь.

— Война. Утром немцы напали...

Тихо за столом, только Лидася что-то шепчет зайцу, пихая в вышитый рот чайную ложечку.

Почему война?! Воскресенье же. И почему с немцами? С фашистами, наверное...

...Так оно и кончилось. То время – Время-До-Войны. Еще на рассвете рухнули на города бомбы и умирали люди, горели аэропланы на аэродромах, и билась Брестская крепость. В этот полдень еще огрызались горящие погранзаставы, шли в первые контратаки наши красноармейцы и БТ, а здесь сидел на коленях у девочки игрушечный заяц, да грелось в маленьких стаканах недопитое пиво. Большая страна, пока еще боль по ее телу дойдет до всех городов и поселков...

Заяц и Лидася ничего не поняли. Не знали они такого слова «война». Да и кто знал что война – ТАКАЯ?

(22 июня 1941.)

Дядя Боря погиб в апреле 44-го. Танки батальона почти прорвались к Севастополю, но наша пехота залегла. М3л был подбит на выходе из Золотой балки. Дядя Боря, командир машины, отправил заряжающего к своим, а сам остался с машиной. За ночь они с мехводом натянули гусеницу. На рассвете легкий танк был расстрелян немецкими «восемь-восемь».

Тетя Женя и дядя Тёма остались в оккупированном городе. Что с ними стало, никто не знает. Может, увезли их на душегубке ко рву в Лесопарке, а может, умерли от голода. Не осталось от людей никакого следа.

Инка до августа сидела под ночными бомбежками и ловила с пацанами ракетчиков-диверсантов, хотя и не особо удачно. В августе загрузились и двинулись в эвакуацию, и довелось девочке пожить в Средней Азии, а конкретно в городе Ташкенте, где много арыков, узбеков, дорогого урюка и всякого прочего. А еще там случилась скарлатина, которую с трудом, но удалось превозмочь.

Папа оставался в городе в дивизии ополчения, но со снаряжением и вооружением у дивизии не сложилось, и ополченцев распустили, в последний момент. Благополучно выскочил папа из города, добрался с последним эшелоном до Ташкента, вновь преподавал, писал заявления, чтобы сняли «бронь», но не сняли. Немало неприятностей принесло родство с немцами, но какая теща есть, такая есть. Обошлось, хотя с продвижением по службе, эх...

В августе 43-го город окончательно и бесповоротно освободили. Институт вернули из эвакуации, Инка ехала с восторгом – Ташкент город хороший, но все ж чужой. Вот только и от родного города мало что осталось. Остро помнилось, как уходили, как оставалась безупречно чистая квартира, как лежали стопкой учебники на столике с салфетками. Квартира была пуста, хоть шаром покати, замок выбит, обивка двери истерзана мелкими осколками, а на лестнице нужно было осторожно обходить дырищу, пробитую не разорвавшейся, к счастью, авиабомбой. Во дворе ядовито зеленели россыпи винтовочных гильз, под тополем оплывали непонятно чьи холмики-могилы. За аркой лежали улицы в грудах кирпичей...

Что ж, такая война, считай, повезло. Уцелела предусмотрительно закопанная семейная посуда, да в соседнем крыле дома чудом отыскалась ореховая тумбочка от спального гарнитура – привет из сказочной До-Войны. Повзрослевшая Инна ходила после школы с одноклассниками в госпиталь, помогали чем могли. В некоторые палаты не пускали, но и эту сторону войны довелось посмотреть вдоволь.

….Добили Гитлера, отстраивался разрушенный город. Бабушка, тяжко болевшая, совсем угасла в 46-м – догнала ее голодная эвакуация.

Инка, да и подросшая Лидася, свою линию борьбы знали четко: школу одолеть с отличием, впереди университет...

Геологом стала Инка, носила шинель и тужурку с петлицами. Практика, потом работа. Путешествия переименовались, отменилось это смешное название. Экспедиции! Крым и Сахалин, Уссури и Донбасс. И все-таки море... Прорвалась Инна в морскую мечту – океанология. Первый рейс, дальше, дальше... Гибралтар и Босфор, Панама и Антарктида, Балтика и Ангольская котловина... Не имеет земной шар углов, потому и бывали везде советские НИСы – научно-исследовательские суда. Ну и не совсем научные тоже... Два знака ВМФ «За дальний поход»...

Дел было много, думалось больше о будущем. Но тот солнечный день, когда у калитки сказали «Война!», помнился как вчера. И очень хотелось, чтобы такого никогда больше не сказали.

Работала Инка, переводили ее по отделениям и институтам, пока не пришлось якорь бросить на сугубо сухопутной московской Якиманке. Но нельзя сказать, что в оседлой береговой жизни дел поубавилась. Тот возрожденный город Инна регулярно навещала, пока живы были родители, да и позже... Хотя самостийно и грустно там стало. Давно все это было. Ушли люди, остались коробки с орденами и медалями. То июньское воскресенье стало легендой. Трагической, глобальной, стратегической. Вот только горечь вкуса размылась. А если глаза закрыть, на языке память покатать: солнце, вдруг замершее над головой, стаканчики ополовиненные, заяц удивленный. И люди уходят, уходят, уходят...

Инка (1938 год) Более поздних довоенных фото не сохранилось.

2. Короткая ночь

Памяти бойцов и командиров

87-го погранотряда

(Допрос немецкого пленного.)

Июньские ночи — самые короткие, это все знают. Но разные ночи и в июне случаются. Та выдалась длинной...

Сергей сидел за складским сараем и курил, далеко отводя руку с папиросой, и поглядывая, как алеет в предутренней тьме яркая точка. Было в этой живой точке что-то живое, обнадеживающее. Утром сержанту Сергею Афанасьевичу Чмурнову предстояло ехать в пограничный отряд в Ломже. Катить с удобством на бричке, в сопровождении заботливого старшины и груза. Сергей кататься без ремня и под конвоем еще не пробовал, но наверняка знал, что не понравится. В городе знакомые встретятся, и хотя старшина печальные обстоятельства приезда раскрывать не станет, всё равно унылая поездка выходит. А уж дальше...

«Доставить старшего наряда и последствие» — было приказано по телефону из погранотряда. «Последствие» лежало за стеной дровянника — место там прохладное, но пока до больничного морга доедет, определенно начнет попахивать.

Мертвецов Сергей не боялся, на границе четвертый год. Всякое видел, особенно в первое время, когда на новую границу только вышли. Среди поляков разные люди попадались, оружия, гонора да обид у несознательного элемента хватало. Но всё же «свой» труп иное дело. Изумление в тех, еще живых, глазах Сергей помнил — до последнего немец не верил, что его кончить могут...

...Наряд обнаружил свежие следы нарушителей в сгущающихся сумерках. Видимо, на то и имелся вражеский расчет — проскочить, пока глаз к темноте привыкнет. Шли гости нагло, вдоль ручья, отпечатки каблуков на сырой траве зияли, словно специально оставляли. Сергей подумал на демонстрацию — не отвлекают ли от настоящего прорыва? Но в любом случае преследование нарушителя никто не отменял...

Наряды на охрану границы уже третью неделю заступали усиленные. Сержант знал, что на подмогу с заставы выдвинут лишь одну тревожную группу с собакой. В резерве у старшего лейтенанта останется пятеро — на случай того самого основного прорыва...

...Чуть слышно журчал ручей, вечерний ветерок стих, но комарье как всегда в этот час временно сгинуло. Сержант двигался по следу — маршрут вполне угадывался — нет, просто на редкость нагло перли, почти не скрываясь. Неопытные? Быстро идут...

Сергей на миг остановился в просвете береговых кустов, угадал замершего на другой стороне ручья Пашку и махнул рукой — ускоримся!

По ровному Сергей попросту бежал, у зарослей приходилось притормаживать, ветви цепляли за винтовку, норовили сбить фуражку. Сержант Чмурнов вырывался из зеленых лап, выдергивал из-за подсумков подранные листья лещины. Ночь пахла пораненной зеленью и чем-то чужим — похоже, нарушитель шел совсем случайный, неученый, что-то такое приторное за ним оставалось — одеколонился что-ли?..

...Сергей еще раз затянулся, надо бы заканчивать с баловством. Как бы там, в Ломже, дело не обернулось, нюх самому себе отбивать незачем. Может, еще и ничего — переведут в ЗПЗ (зону пограничного заграждения), там тоже служба нужная...

...Нарушители спешили, Чмурнов уже понимал, что их двое, что идут к Панскому Горбу. Далее или к дороге спустятся, или за болото свернут. Что им там понадобилось? Рассвет застанет, оттуда вообще не выскочишь — с большака заметят или с хутора.

Преследуемые бежали — Сергей иногда улавливал шорох, останавливался, сдерживая дыхание. Уходят, напрямую уходят... Русло ручья отвернуло в сторону, Было слышно, как хлюпал напарник, перебираясь на эту сторону — вот вроде опытный боец Пашка, а портачит...

...Прогалина, за ней пологий спуск к излучине, густо заросший ивняком, за ним уже и склон Панского Горба. Звезды над холмом скачут-мерцают, оттуда топографы тригонометрическое нивелирование производили — очень ответственное измерение...

То ли неоднозначные воспоминания, то ли наработанный опыт заставил сержанта Чмурнова запнуться на ровном месте. Вспышка выстрела подслепила, падая на колено, Сергей крикнул:

— Бросить оружие! Вы задержаны!

— Бах-бах-бах... — ответила темнота.

Во садит! Похоже, «наган». На бегу палит, вспышки смещаются. Вот же заяц... ядовитый. А где второй?

— Стоять, стрелять буду! — донесся хриплый рев Пашки. Набегался, однако, товарищ пограничник...

Заяц с наганом проскочит до ручья, а дальше... Или там засядет, что вряд ли, или на склон полезет... А там высветится, его же снизу как на клубной сцене будет видно... Глуповат гость...

Пашка бежал наперерез вниз по склону, тоже все понял...

Но где же второй гость? В сторону скакнул, затаился тушканом туркменским? Обмануть норовит, фашистский грызун...

На грызуна нарушитель не сильно-то походил. В нору забиться не пытался, стоял, прижавшись к стволу дерева, отчего не сильно толстый дубок окривел жирной некрасивой опухолью.

— Руки вверх! Вы задержаны погранвойсками Советского Союза. Поднимите руки или буду стрелять.

— Найн стрелять! Найн! Я есть заблудифшись, — запротестовал нарушитель, приваливаясь к дереву и преувеличенно загнанно дыша.

Так себе актер, хрипит как барбос, а ноги напряженные, к прыжку готовые. Спортсмен, наверное. Пробежались на славу, а он ничего.

— Отойти! Поднять руки! — Сергей приглашающе качнул стволом нацеленной винтовки.

— Найн так строгость, — ухмыльнулся гад. — Я есть заблудифшись.

Лицо нарушителя Сергей различал смутно, но в том, что тот улыбался, сомневаться не приходилось. Совсем, суки, обнаглели.

— Руки!

— Найн, камрад, не понимать коммунифисткий язык, — лыбился немец.

Внизу, под склоном, разом ударили два выстрела: сухенький треск нагана и тут же стук винтовочного выстрела. Вот черт, видимо, не взял Пашка зайца, теперь рапорт писать...

Огорчиться по поводу писанины Сергей не успел — немец резко отшатнулся от ствола, вскинул так заботившую сержанта правую руку. Пистолет...

...Значок «За отличную стрельбу» сержант Чмурнов не носил. Не принято это было на заставе, здесь все бойцы нормативы «на отлично» сдавали. Потому Сергей выстрелил не колеблясь, целясь в плечо задержанного — обездвижить...

Попал чуть ниже локтя, рука немца мгновенно обвисла, «парабеллум» сверкнул желтым, всадив пулю в землю.

— О, швайн! — взвыл немец, перехватывая искалеченную правую руку здоровой левой.

— Брось пистоль! — закричал сержант, щелкая затвором винтовки.

Немец рычал, скрипел зубами и все поднимал, поднимал оружие, ствол пистолета курился дымком...

— Брось!

«Парабеллум» дергался, норовя взглянуть стволом в живот Сергею.

Да что ж ему и вторую руку простреливать?!

Целился сержант в ногу задержанному, но тут обоим не повезло: нырнул подраненный немец и винтовочная пуля ему выше попала...

Сергей сапогом отпихнул пистолет подальше. Немец лежал, смотрел, конвульсивно дергал одной ногой, словно мотоцикл вознамерился заводить. Лицо его было бледно и изумлено до крайней степени.

— Nein, Ach du Dummkopf[1]...

Замер немец, отраженье звезд в распахнутых глазах потускнело. Сергей присел, тронул на мертвеце ворот — под затасканным пиджаком оказалась солдатская куртка, бриджи и короткие сапоги, — те так и вообще форменные.

Подошел, не скрываясь, Пашка:

— Вот черт, и твой тоже? Мой сам того... В рот ствол сунул. Усатый такой, явно из панов...

— А ты-то чего стрелял? — машинально спросил сержант Чмурнов.

— Так я поверх башки пальнул, думаю, вдруг передумает...

Через несколько минут прибыла тревожная группа. Хильда возбужденно вертелась вокруг, поскуливала и тянула в темноту. Овчарка и отыскала рюкзак с радиопередатчиком. Судя по виду, штатная, армейская аппаратура.

Фыркали лошади, пятились от запаха крови. Тела погрузили, старшина сочувственно сказал Сергею:

— Бывает, разберутся. Но надо бы ловчее, ты ж с опытом...

...Опыт. Такой вот опыт: смотрит на тебя человек, свиньей обзывает, и не верит, что ты его убить способен. Вроде, фашист, мракобес, молиться должен или грозить, а он просто не верит, что умрет...

Мучился Сергей с рапортом часа два — имелись у товарища сержанта сложности по бюрократическому направлению. Закончил, с облегчением смял попорченные листы. Чему быть, того не миновать — должны разобраться. Чмурнов потушил настольную лампу, сидел в темноте комнатушки канцелярии — на заставе было тихо. Проинструктированные наряды заступили на охрану Государственной, сменившиеся бойцы попадали отдыхать. Усиленный режим порядком умучил — на заставе народ сознательный, но все же не железный...

За форточкой стояла полная тишь — птицы еще спят, только иногда слышно, как на конюшне переступают дремлющие кони. Вот так бывает — бежал, орал, стрелял, а сейчас такое беззвучие... хоть бы разговор услышать какой.

Сергей откинулся на спинку неудобного стула и принялся слушать тиканье часов в коридоре. Звучно идут, точно те куранты. Страна спит, Москва спит, пусто в воскресенье в секретных топографических отделах, оставили свои чертежи усталые специалисты-картографы, отдыхают. Лето, жарко, наверное, в городе. Куда они там купаться ездят? На Москву-реку, и еще Клязьма, кажется, есть. Пляжи, небось, с зонтиками и песком как на курорте...

Не то, чтобы сержанта Чмурнова так уж беспокоили проблемы отдыха специалистов картографическо-топографического дела, просто вспомнилось почему-то. Наверное, оттого, что что-нибудь веселое вспомнить захотелось. Хотя какая она веселая? Очень строгая, хотя и молодая, специалист.

...К топографам Сергея прикомандировали в мае. Десять дней водил сержант специалистов по участку заставы. Приезжал с ними капитан из Гродно, но тот мотался между отрядами, работы велись спешно, так что умаялись все. Ученый народ был настырен, но непривычен к условиям пограничной полосы. Сергей выводил их между болот, показывал высоты и прочие географические трудности. По-правде говоря, имеющаяся на заставе карта, скопированная с польской, чертилась еще при царском режиме, и не особо соответствовала текущему моменту. Нужное дело делали товарищи географы.

А ее звали Стефа, если полностью, так Стефания. Комсомолка, с оконченным высшим образованием. Очки и строгость по полновесному фунту с гаком на каждый из сорока шести кило живого веса. Ростом со свой теодолит. Можно подумать, их, студентов, в Москве недокармливают.

Нет, ничего такого романтического в тех маршрутах не случилось. Не до того было, да и в мыслях не имелось. Сергей вообще считал, что стрижеными должны быть красноармейцы и пионеры, а не девушки. Прошли времена Гражданской с коварным тифом и прочими санитарными пережитками. Девчатам вполне можно ходить красивыми, с косами. Хотя, конечно, Стефе с ее очками и неимоверной строгостью, стрижка даже как-то шла.

Образованная она была до жути. Сергею, к спорам не особо склонному, всё время хотелось возразить. Просто так, из принципа. Сдерживался и старался не позорить звание пограничника. Но уж тогда с книгами влетел, так влетел. Ну, кто мог знать, что писателей Толстых столько и все они разные? Могли бы псевдонимы брать. Графья, что б им... И откуда этот третий Алексей Константинович взялся?

Когда уж уезжали топографы, поймала сержанта за рукав товарищ Стефа, дернула за борт полуторки, сунула сложенный тетрадный листок и строгим шепотом сказала:

— Список вам. И не возражайте! Вы же советский человек и такие провалы в образовании! Я понимаю, служба и граница, но все же перечтите непременно. Пометки я сделала.

— Спасибо, — растерянно сказал Сергей. — Непременно, да.

Глупо получилось, хорошо, что бойцы и старший лейтенант сделали вид, что ничего не заметили.

Список сержант Чмурнов посмотрел лишь вечером и ужаснулся: с полсотни книжек, все пронумерованы и с краткими пояснениями. Изложено мелким четким почерком топографа, каждая буква на загляденье. Кошмарное дело — разве столько перечтешь?! Но старался же человек, от души выписывал — вон сколько восклицательных знаков, словно листок из пистолет-пулемета расстреливали...

В библиотеке на заставе только две книги из списка и имелись. Сергей рискнул и взял которую потолще. Нелегко было, но если вчитаться, одолеть можно. Название у книжки оказалось маскировочным — вовсе не о европейской религии там, а наоборот. Ну и об интернационализме в личных чувствах. Хорошая книга, хотя чересчур печальная.

...Все же образование — великая вещь. Семь классов родной калужской школы это хорошо, но, наверное, маловато. Вот хотя бы и с рапортами... Сергей с тоской глянул на документ, дожидающийся начальника заставы. Ведь по инструкции наряд действовал...

Поскрипывал под шагами дощатый пол коридора. Чмурнов вышел на крыльцо, здесь стоял дежурный по заставе, прислонившись к столбу, слушал ночь.

— Чего не спишь, Серега? Нервы? Плюнь. Обойдется с немцем. Всё равно, не сегодня, так завтра...

— Да понятно. Слушай, дай папироску, а?

Старшина проворчал про малодушие вредных привычек, но папиросу дал...

...Во рту горчило, что соответствовало настроению. На затяжку осталась. Сергей смотрел на алый огонек — аж слепит. Маленькая рубиновая точка, наверное, цветом на кремлевскую звездочку похоже. Не довелось повидать. Через Москву тогда проездом проскочили, только вокзал и видел...

Доски сарая повлажнели, небо начало светлеть. Утро идет. Сержант тщательно затушил окурок, сунул свидетельство малодушия в корни лопуха. На листе серебрились капли росы. Слезки книжной Эсмеральды, так ничего хорошего в средневековой жизни и не увидевшей...

...Дробь выстрелов — злая, частая, захлебывающаяся. Немецкий пулемет — голос у него узнаваемый. И еще очередь...

Осыпались с листа капли-слезы. Это верно — не время эсмеральд. Стрельба мгновенно разрослась, покатилась комом вдоль границы. Серьезное дело...

Сергей влетел в дверь заставы.

... -- в ружье! — раскатисто командовал старшина. — Чмурнов, не стой столбом, боекомплект выдай. Откладывается твоя прогулка в Ломжу. Вот накаркал ты «не сегодня, так завтра»...

Вовсе не Сергей тогда каркал, да не в том дело. Началось. Все знали — слепые и глухие зеленых фуражек не носят. И все же сердце сжало холодом...

Звенел телефон в комнате дежурного, а почти и не было слышно. Стреляли неподалеку, командовал начальник заставы, немногочисленные бойцы выбегали во двор...

Неся в пулеметное гнездо коробки с лентами, Сергей осознал — нигде тишины не осталось. Беловский участок, Сорокинский, Малиновский — везде пальба...

Держалась застава — готовы были к бою, ячейки и траншеи отрыты, арсенал неплохой. Старший лейтенант хладнокровно работал из самозарядки — призы получал на окружных соревнованиях. Станковые пулеметы держали фланги, стрелки с винтовками и ручниками — фронт, и ППД старшины — подвижным резервом. Досаждали легкие немецкие минометы — мелкие мины часто хлопали во дворе, секли дымный воздух осколками. Пылала конюшня, но лошадей оттуда успели выпустить. Из нарядов к заставе пробился лишь один, но, судя по стрельбе, цеплялись бойцы за свои участки, не давали немцам свободно заставу обтечь. Серьезная сложилась ситуация, но патроны еще имелись...

Около шестнадцати часов проскочил посыльный из комендатуры — передал приказ отходить...

Вот странное дело: помнил сержант Чмурнов, как в пулеметном гнезде орудовал, как воду в кожух доливал, как испуганных лошадей из конюшни выгонял. Запах бинтов, что из перевязочного пакета выдирал. Как Хильду, издырявленную осколками, прикапывали. Даже как обрезал провод телефона и аппарат за дрова зашвыривал, и то помнилось. А вот дорога к комендатуре и дальше из памяти стерлась. Ошметки одни. Бомбежка первая помнилась, и как уже под Селяно, вроде в тылу, немецкие танкетки из села выскочили...

...Сержант Чмурнов был ранен первого июля. Ранение средней тяжести — два осколка, словно сговорившись, рванули левую ногу ниже колена, перебив голень и располосовав мускулы. Но крови потерял много, как везли, да каким чудом проскочили из смыкающихся «клещей», Сергей не особо осознал. В госпитале очухался.

Ногу, к счастью, не отрезали. И обработал рану тот незнакомый Чмурнову, но толковый санитар неплохо, и хирурги в госпитале оказались правильные. Повезло и с госпиталем. За окном покачивал ветвями старый ясень, листья неспешно желтели, городок был древний и тихий, с широкой рекой и маленьким театром, откуда приходили в госпиталь давать концерты голосистые тетеньки. Сергей глотал пилюли, выполнял предписания — пограничная дисциплина сказывалась, марку держал, небось, не какие-то стрелки-кавалеристы расхлябанные. Радио было лучше не слушать — сводки не радовали. Сергей просил книг — ходячие раненые таскали всякое разное, ерундовое, потом уж сам на костылях до библиотечки на втором этаже допрыгал. Список сгинул вместе с гимнастеркой и хорошей бритвой, но на память пограничник не жаловался. Строгая библиотекарша выслушала, прониклась, и в виде исключения, исходя из серьезности намерений и хромоногости ранбольного, выдала сразу две книженции...

Читал Сергей умные книжки, а когда свет в палате выключали, раздумывал над тем, до чего ж глубоко некоторые барышни в литературе разбираются. Вот разное намечено в списке, но непременно мысль дает. О людях, стойкости, о превозможении слабостей, о том, что победа будет за нами. Пусть и вовсе не советские граждане-писатели книжки сочиняли. А из Калуги письма приходили редко — почта работала так себе.

Срослось, затянулось, хоть и прихрамывал выздоравливающий сержант, но разлеживаться было некогда. Поговорил с комиссаром госпиталя об ускорении выписки. Имелся приказ пограничников направлять в Москву — враг лез к столице яростно, и остановить его никак не получалось...

Вышло, что служил сержант Чмурнов в Москве, но самой столицы и не видел. Участок для патрулирования был ответственный: сбегались здесь многочисленные железнодорожные ветки, выскакивали к вокзалам, сразу к двум. Иной раз доводилось бывать в штабе истребительного батальона и в отделении милиции, видел Сергей вход в метро станции «Комсомольская», на том все достопримечательности и закончились. Здания вокзалов, конечно, красивые, несмотря на затемнение и всякие маскировочные меры. Но на народ смотреть больно. Ленинград уже был отрезан, немцы подходили к столице, спешно грузились эвакуируемые заводы и учреждения, у касс творилось нечто несусветное, с воем, плачем и руганью... Сергей возвращался к себе: пути, склады, тупики и пакгаузы, всё с дырами в заборах и оборванной колючей проволокой. Ракетчики и диверсанты, ворье, паникеры и просто дурной «не-пойми-кто», ошалевший и без документов, пёрли косяком. Патрули ходили сквозь ледяную морось, людей не хватало, бойцы засыпали на ходу, а спать было никак нельзя: Москва, в панических слухах, завываниях сирен воздушной тревоги, неумолимо скатывалась в хаос ужаса и безнадежности.

Но не скатилась. Не дали. Всякое было: и струсившие партийцы, и иная двуличная номенклатура, кинувшаяся спасать собственные задницы. И мародеры были, и нестойкие духом горожане, рванувшие прочь из города по шоссе Энтузиастов в те безумные три дня. Но тот, кто остался на своем посту уже знал, что никуда не уйдет. Выкусит Гитлер.

...Стоял город, порядком опустевший, ощетинившийся противотанковыми ежами, рассеченный массивными баррикадами. Разгружались резервы, двигались от вокзалов свежие стрелки, спускалась с рамп артиллерия и танки. И Сергей гнал малодушную мысль — да куда же оно потом всё девается?

Ночами рвались ввысь столбы лучей прожекторов, вновь и вновь стучали зенитки. Лег снег, и сержант Чмурнов с вверенным ему отделением наконец-то вычислил гадов, наладивших «дыру» с продскладов. Что ж, и среди трудяг-железнодорожников тоже нечисть водилась, имелись такие поганые исключения среди советских людей. И вычищалась та подлость по законам военного времени...

Порядок в городе навели, хоть и немалого труда то дело стоило. В последние дни осени стал старший сержант Чмурнов замковзвода и от того карьерного роста почти совсем перестал хромать и стал иногда шутить. А в декабре ударили наши на фронте, немец откатывался, сводки грели душу: отбит Клин, Волоколамск...

Двадцать седьмое декабря Сергей хорошо запомнил, наши освободили Наро-Фоминск, а вечером старший сержант Чмурнов ни с того ни с сего угодил в госпиталь. Ладно бы на финку урки напоролся или под бомбу угодил, а то просто с лестницы брякнулся. Ловили гаденыша, попытавшегося из вагона коробки с медикаментами «на арапа» хапнуть, оказался ловким, как обезьяна. Дом стоял пустой, полусгоревший, бойцы снаружи сторожили, Сергей по полуразрушенной лестнице поднимался, слушая перепуганные вопли сверху «не подходи, кишки повыпущу!» То ли снегу намело многовато, то ли увлекся старший сержант, да только осознал, что летит. Внизу валялись обледенелые горелые доски и кирпич, вроде и с сугробом, но не особо то помогло. Руку сломал, карабином чуть зубы не выбил, ну и нога опять же...

Загрузили неуклюжего старшего сержанта в попутку, командир роты дал сопроводительные документы и попросил непременно в батальон возвращаться. И покатил товарищ Чмурнов, уложенный на плотные рулоны бязи, лечить свои попорченные конечности. Бязь была жестковата, Сергей кряхтел и постанывал, смотрел на задник тента — тот обледенело хрустел, неохотно хлопал, временами показывая серые дома и забитые щитами витрины магазинов. Не давала Москва себя рассмотреть, этак и рассказать после войны нечего будет. Сергей думал о маме и как там Калуга, должны же наши её отбить.. Ну и об умных картографах тоже думал. Где-то здесь Стефа жила и работала. Не то чтобы хвасталась своим соседством с центром столицы строгая девушка, просто привык пограничник из случайных обмолвок детали вычленять. Чисто машинально. Впрочем, наверняка эвакуировали их стратегический топографический отдел. Война в картах еще как нуждается...

Угол тента заломился, холод резал щеки, мелькали у машины черные массивные перила, за ними открылась ровная белизна скованной льдом реки. Ого, вот это мост! Сергей глянул дальше: за черными силуэтами деревьев высилась башня красного кирпича, тянулась стена... Кремль! Тут проклятый тент заскрипел и закрыл обзор, щедро натрусив на бязь ледышек. Ну что ты будешь делать?! Как назло...

Палата была небольшая, на шестерых — из кладовой переделали. Вообще больница оказалась древней и знаменитой, так и называлась — Первая городская. В коридоре своды как в крепостном каземате, до перевязочной прыгать употеешь. Выдали ранбольному Чмурнову привычные костыли, правда, на этот раз в количестве одной штуки. Врачи сказали, что с рукой ерунда — заживет как на собаке, с ногой сложнее. «Долечивать был обязан, а не в строй колченогим вставать», — ругался громогласный профессор, начальник отделения. — «Теперь вот комиссуем дурака»...

Тянулась размеренная госпитальная жизнь, жидкая кашка и хитрая гимнастика, что расписал на листочке матершинник-профессор. До библиотеки было далеко, по льду двора в халате не доскачешь. Но Сергей договорился — бегал за книжками доверенный пацан из «шефствующей пионерии», что регулярно навещала корпус.

— Вот ученые вы, товарищи пограничники, того не отнять, — разглагольствовал сосед по койке, измученный бездельем и фантомной болью в ампутированных ногах. — Другой бы покурить поковылял, да за сестричкой ухлестнуть, а ты хвать книжку, да глаза портить. Эх, если б я ходил...

— Отцепись, Федя, с твоим языком и ковылять не нужно. Болтовня прямо минометная — за любым углом достанет.

— А я чего? Я не жалуюсь. Не пропаду, хотя мослы жалко. Да ладно, лучше скажи, чего там насоченено?

Сергей читал вслух. Голос был, конечно, того, бубнящий, да и задержек в малознакомых словах хватало. Ну, так человек не пулемет. Больничный народ слушал, обсуждал в перерывах книжные события. Сходились на том, что такое количество дорогой мануфактуры на парусах — явная выдумка автора. Наверняка, капитан с девушкой и так друг друга поняли, — хоть и иностранцы, но не бестолковые же. А корабль тогда сигнальный алый флаг поднял, или по морскому, «вымпел». Остальное для красоты надумано, что и правильно — книжка ведь.

Чего скрывать, книжки спасали. Списываться в инвалидность старшему сержанту очень не хотелось, из Калуги писем так и не было. А тут слушаешь, как народ обсуждает стратегический план отхода свободного племени могикан в вольную Сибирь через Чукотку, массируешь ногу, — идет жизнь.

...За окном кабинета сверкали сосульки, спешили по утоптанному снегу санитарки с пустыми носилками.

— Ну, так как, Чмурнов? Нужное дело, а ногу в училище долечишь, — надавливал посетитель, коренастый капитан с саперными знаками различия на шинели. — От физподготовки на первое время тебя освободят.

— Если нужно, готов, — сказал Сергей. — Только я, товарищ капитан, пограничник. Мне бы на фронт, в разведку или еще как. А у вас такой уклон хитроумный...

— Нужно, товарищ старший сержант. Чтобы на границу выйти, нам еще крепко поработать нужно. И без уклона, а строго по нарастающей. И препятствия в этом направлении будут и внутренние. Документы подготовят, командировочное предписание я оставлю. Человек ты проверенный, ответственный, знаний и учебы не шарахаешься. Контрразведке такие кадры нужны. А фронт он от тебя никуда не денется, для него и готовим.

Вот так оно и повернулось. Зеленой фуражки у тов. Чмурнова уже не имелось, да и не по сезону. Нога зажила, поганый костыль уже исключительно для проформы поддерживал.

— Вот, етить, что значит сознательность в лечебном процессе! — одобрял профессор. — Молодцом, сержант, так тебя через эдак. Трость из личных запасов выделю, дашь форсу, чтоб его...

Трость доктор действительно подарил: с следами от мелких собачьих зубов, чуть коротковатую, но крепкую. Вот и шагал почти выздоровевший старший сержант по горбатому тротуару в сторону вокзала. Осторожно шагал: было скользко и нога побаливала. А еще сомнения терзали: имелся у Сергея сомнительный план, отчего-то порядком окрепший и ставший нужным за время госпитального безделья. Собственно, ничего такого сомнительного в том плане не имелось: взять адрес, да написать большое человеческое спасибо за книжный список. Ну и если повезет, узнать как жизнь картографическая. Нормальный поступок. Товарищеский и без намеков. Работает товарищ Стефа сейчас где-нибудь в Ташкенте или Куйбышеве, наверняка загружена делом по уши, но на письмецо вполне может и ответить.

Оставались сомнения, чего скрывать. Почти год прошел, война, да и отыскать знакомую почти невозможно. Адрес, очень смешной — улица Большая Полянка, ну назовут же так — попался почти случайно. Серьезная там сидела организация, с военным уклоном и картографическим производством. Но знают ли там отдельно взятого молодого топографа, да и раздают ли адреса сотрудников первым встречным — то крайне сомнительно. Сергей знал, что вид у него, как говорят в книгах «непрезентабельный»: что шинель, что валенки. Добавить трость профессорскую и «сидор» с масленым пятном — смех один.

Тянулась довольно длинная улица Якиманка, чередовались дома: одни городские, солидно многоэтажные, другие вовсе старенькие, с мезонинчиками, заборчиками и кустами, засыпанными снегом. Торчали колокольни с крестами и без, справа тянулся диковинный дом-усадьба, словно для сказочного спектакля выстроенный. Маршрут Сергей выспросил, можно было на автобус сесть, но хотелось хоть чуть-чуть глянуть на город.

По нужному адресу стояло безмолвное многооконное здание, со странноватым длинным балконом наверху. У ворот лежал нетронутый сугроб, на входной двери желтели клочки старых, еще осенних объявлений. Зря плелся, эвакуировано все. Сергей вздохнул и осторожно постучал в дверь рукоятью трости. Дверь неожиданно мгновенно распахнулась, выглянула тетка в форменной мятой фуражке и с самокруткой в зубах:

— Ежели милицию ищешь, так отделение дальше. В подворотню свернешь, увидишь...

— Виноват, мне отделение не нужно. Я человека ищу, — объяснил Сергей. — Вдруг знаете.

— О, как! — форменная тетка, зубами ловко переместила окурок в другой угол рта. — А я, сержант, по-твоему, заместо справочного бюро? У нас тут знаешь, что?

— Режимный объект, где на посту курить разрешается? — предположил Сергей.

Окурок мигом исчез из зубов и цербер-баба предупредила:

— Не наглей. А то не погляжу что из госпиталя. Кто нужен?

Сергей объяснил. Тетка задумчиво поправила фуражку, прищурилась:

— А ты кто такой, чтоб её здесь спрашивать, а? У нас здесь строго...

— Да я уж понял, — Сергей упер рукоять трости в живот собеседницы, надавил. — Позволь-ка, а то сквозняк устроили...

— Куда прешь?! — возмутилась охранница, нагло оттертая от входа. — Вот сейчас я тебя, — тетка ухватилась за кобуру нагана — желтую, с огромным старорежимным клапаном.

— Вы бы петлю разработали, уж очень тугая, — посоветовал Сергей, озираясь и наблюдая за мучениями охранницы.

— Какую со склада выдали, — пропыхтела защитница вестибюля. — Ну-ка, вышел отсюда!

— Сейчас выйду, — заверил Сергей. — Мне бы адрес Стефы. Я так понял, что вы ее знаете. Проездом я в Москве, завернул по дороге. Стефания как-то у нас в части была. По службе.

— «В части», говоришь? — тетка оставила в покое упрямую кобуру. — Это на границе, что ль? А чего сразу не сказал? Стой здесь. Не, сядь — вон табуретку, видишь? Щас я уточню и решу...

Сергей опустился на шаткий предмет мебели. Вестибюль был длинен и темен, угадывалось закрытое окошко бюро пропусков, металлические шкафы, сгрудившись вспугнутым стадом, замерли, заслонив большую часть коридора. В углу громоздились здоровенные рулоны бумаги. Суровая часовая, прикрывая телефонную трубку рукой, что-то бубнила, не спуская с посетителя зоркого взгляда. Вот как вызовет сейчас патруль...

Шаги Сергей расслышал в последний момент — обутая в валенки тень невесомо скатилась по лестнице.

— Вот, — не очень умно сказал Сергей, — оказия случилась, дай, думаю, наугад загляну.

Тьфу, встать с табурета удалось не сразу, да еще и ехидная профессорская палка чуть из руки не вывернулась.

Стефу узнать было нетрудно: все такая же маленькая, даже в армейской телогрейке с деловито подкатанными рукавами и огромных, криво подшитых валенках. Казалось, сквозняком её сдуть может.

— Это хорошо, что оказия, — отчего-то сипло сказала товарищ картограф, спешно пытаясь раскатать рукава — получилось не очень, один отвис как у Петрушки, второй откатываться вообще не желал. — Вы, Сергей, проходите, чаю выпьем... — Стефа сердито поджала губы и поправилась. — Вот еще, на церемонии потянуло. Проходи, да рассказывай. Клавдия Ниловна, что там у нас с чайником?

Чайник был огромным, батальонного калибра. Имелось яблочное повидло и сухари. Сергей старался не обжигаться и не хлюпать — дали стакан в подстаканнике, прибор не очень-то привычный. Рассказывал. Оказалось, Стефа многих на заставе помнила. У людей с образованием память тренированная. Особо радостного порассказать было сложно, но что врасплох заставу не застали, Сергей заверил.

— Это ж какая сила на нас наперла, — вздыхала Ниловна. — Мой-то средний под Белостоком служил. Может, в партизанах...

— Много наших за линией фронта осталось, — соглашался Сергей. — Ничего, сейчас поменьше немцы улыбаются. Пообморозились, да и зубов нехватка...

Стефа вышла провожать. По Полянке двигалась колонна грузовиков, ветер срывал снежную пыль, кидал на редких прохожих. Товарищ картограф пальцем протерла очечки.

— Новые? Раньше вроде другие были, — рискнул спросить Сергей.

— Несу регулярные потери в оптике, — улыбнулась девушка. — То заденут чем очки, то они сами на столе раздавятся. Сережа, ты глупости не болтай. Вот адрес и пиши, пожалуйста. Я страшно жалела, что тогда адрес не оставила. Как война началась, мы все вас вспоминали. Писать-то уже было бессмысленно, но надеялись. Сейчас всё так спуталось. Производство эвакуировалось, нас двоих дежурными в старом архиве оставили. Отдел за нас так переживал, а получилось, что сами под бомбежку попали, а мы тут нормально. На Серафимовича, правда, батарею сильно разбомбило...

— Что ж ваше начальство так? — сдержанно спросил Сергей. — Ты, конечно, цепкая, только не дело под бомбами в архиве рыться. Вот придавит тебя вместе с очками каким-нибудь вековым кондуитом.

— Еще чего! У нас запросы на архивные дела десятками в день идут. Очень ответственное дело. Вот, на казарменном положении сидим. А оставить меня в Москве я сама очень просила. У меня мама болеет. Куда ей было по эшелонам мучиться...

— Ты сама-то не застудись. Вон, с голосом не очень.

— Это я с аварийной бригадой ругалась, чтоб трубы у нас перепроверили, — Стефа неожиданно хихикнула. — Оказывается, я некнижные слова очень громко вопить умею...

Шагал Сергей увереннее, и ноги с тростью сдружились, и вообще... Удачлив сержант, тут уж скрывать нечего: вон как складно все получилось. Адрес, написанный точным почерком картографа, лежал в кармане рядом с документами. Теперь выйти на Садовое, и к вокзалу...

Везло товарищу Чмурнову. И курсы преодолел в числе лучших — заимел кубарь на петлицах, пусть и одинокий, но командирский. И письмо из Калуги, долго плутавшее, дошло до адресата — вернулась мама с Олькой из эвакуационных странствий, Ну и треугольники, подписанные изумительным научным почерком, регулярно приходили.

И дальше везло младшему лейтенанту Чмурнову — когда взяли по чистому наитию в Ручейках связного немецкой разведгруппы. Отныне считался товарищ Чмурнов артиллеристом, к бойцам и командирам относился с уважением, лишними подозрениями не изводил, может оттого и особых происшествий в формирующемся истребительно-противотанковом полку не имелось. Народ, конечно, разный, иной раз и несознательность проявят. Но в штрафную роту артиллеристы уходили редко. Везло с этим...

...Прорыв немцев был внезапен — эсэсовские дивизии обошли город, ворвались с севера.

Затыкать дыру было нечем, успели перебросить два истребительно-противотанковых полка, огромный город проглотил и наши резервы, и поредевшие немецкие штурмовые колонны. Сражение рассыпалось на отдельные очаги: бились за отдельные улицы и огромную центральную площадь. Сергей метался с двумя орудиями, оставшимися от второй батареи. Глухо звенели копыта упряжек по разбитой мостовой, летели мутные брызги из огромных мартовских луж...

— Навались! — выкатывалось орудие на прямую наводку, торопливо громыхали дивизионные трехдюймовки. Два-четыре выстрела, на передки и деру. За спиной перекресток накрывали немецкие минометы, визжали осколки, ржали, уносясь прочь, ошалевшие кони. Лейтенант Чмурнов толком и не командовал — расчеты сработались, наводчики, даже молодой Самойленко, оказавшийся в первый раз в бою, работали за совесть. Оставалось прикрывать их из автомата, стрелков имелось мало, штабная батарея и вообще полк непонятно где. Сергей строчил по показывающимся немцам, единственный «ручник» артиллеристов вставлял экономную убедительную строку — эсэсовцы в грязно-белых и камуфляжных куртках исчезали...

...У разбитой машины столкнулись с десятком бойцов гарнизонной бригады НКВД — те спешно набирали патроны из вскрытых цинков. Пихая пачки в карманы полушубка, Сергей спросил:

— Что с ситуацией, славяне? Связь есть?

— От батальона отрезаны, товарищ лейтенант, — пояснил старшина с раскорябаным, черным от запекшейся крови, подбородком. — Вроде бы, приказано из города на северо-восток выходить. Но у нас подтверждения приказа нет.

— Собирай наших в округе, пробиваться будем...

Вышли. Без единого снаряда, с неисправным орудием, но вышли. У переправы через Северский Донец накрыло бомбежкой. Раненые почти все погибли — прямо у упряжки рвануло. Эх, Самойленко, такой уникальный наводчик бы вырос...

Самого Сергея чиркнуло по спине, длинно, но неглубоко, видимо, полушубок спас. Свои артиллеристы проводили до санбата, пришлось ждать — раненых из пробивающихся из окружения было море...

Лежал ранбольной Чмурнов на пузе, скрипел сеткой койки, писал письма и разговоры с товарищами по палате разговаривал. Кормили и лечили сносно, но госпиталь был так себе — в библиотеке полторы книжки. Об этом откровенном недостатке Сергей имел доверительную беседу с начальником госпиталя. Дня через три привезли школьную библиотечку, дополненную всяким случайным, в основном сельскохозяйственными брошюрками. Ну, тоже хлеб, лучше, чем бездельем маяться...

Орден лейтенант Чмурнов получил, уже вернувшись в полк. Переформировывались, работы с новым составом прибавилось. Разные люди, как в жизни и заведено. Красные «корочки» СМЕРШа обязывали лейтенанта Чмурнова границу между преступлением и глуповатым человеческим легкомыслием четко различать. Сергей старался справляться, хотя сложно было. Все ж госграница со своими четкими правилами и маркировкой столбами куда понятнее.

Письма из Калуги и Москвы приходили аккуратно. Стефа длинно писать не любила, и так работа бумажная, сдержано излагала, но... Хорошие письма были.

В июле на Дуге родной ИПТАП стоял в резерве. Приказ выдвинуться и остановить танки противника противотанкисты выполнили вовремя. Вклиниться немцам удалось, но потом панцеры встали и горели. Сергей с комендантским взводом оборонял КП, досталось штабу крепко, но лично товарищ Чмурнов отделался неприлично подбитым глазом — не осколком, а комком земли врезало. Везло.

Пополнились, получили новую матчасть. Фронт катился вперед, а Чмурнов, оперуполномоченный ОКР, занимался рутиной — пополнение пришло пестрое, частью из-под оккупации...

Приказ на переброску пришел внезапно. Противотанкисты грузились в эшелоны, стоял обычный беспорядок с беготней, который в опытных частях на самом деле является порядком. После совещания Сергей подошел к непосредственному начальнику.

— Вот пользуешься ты, Чмурнов, своей осведомленностью и служебным положением, — насупился капитан. — Ладно, следуешь с первым эшелоном. На столицу даю сутки. Догоняешь свой полк любым способом, хоть на ковре-самолете.

— Есть на ковре-самолете...

К Москве подошли ночью, но простояли где-то на подходе, и двинулись дальше лишь на рассвете. Сергей спрыгнул на ходу у смутно знакомого переезда, вслед из теплушки скинули плотно набитый «сидор» и прокричали всякие не очень полезные советы.

Москва была все та же: чуть менее снежная, чуть более многолюдная, но очень даже узнаваемая. Сергей добрался до Полянки, дошел до памятного учреждения. Здесь изменений было больше: входили и выходили люди, подъехала машина, высадила подполковника в роскошной новой шинели и сияющих погонах. Вернулись эвакуированные картографы-топографы, намекала на такие обстоятельства Стефа.

С пропускным режимом тоже имелись изменения. Сергей показал бдительному лейтенанту удостоверение, объяснил, что проездом и срочно. Отнеслись с пониманием...

Стефа вылетела через минуту. Все в той же телогрейке, с платком на плечах, но без валенок. Простучали по ступенькам туфли, кратенькая, чуть заметная заминка, а потом товарищ топограф поднялась на цыпочки и обняла Сергея.

— А я вроде чувствовала.

— Проездом, на сутки отпустили, — выдохнул лейтенант, осторожно обнимая маленькие ватные плечи.

— Понятно, — Стефа не спешила отпускать, но все же отпустила, окинула придирчивым взглядом: — Значит, без палки?

— Я бы написал. Жив-здоров. А ты? — Сергей глупо глянул на голову подруги.

— Не нравится? — Стефа провела ладошкой по стриженой мальчишеской голове. — Я имущество на вокзалах принимала, а там столько всего разного понавезли. Я насекомых больше, чем гигиенической мужиковатости боюсь.

— Ну и правильно, — Сергей улыбнулся. — Я тебя подожду после службы. Чаю где-нибудь попьем?

— Естественно! — товарищ топограф улыбалась вовсе по-девчоночьи. — Я пораньше отпрошусь. Погуляй пока, через час приходи.

Сергей прогулялся через небольшой мост, вышел к большому и знакомому. Пробивался по нестойкому льду какой-то упорный буксир, волок баржу. А за рекой, вдоль набережной, высились строгие темно-красные стены. Башни, подернутые белым снежным покрывалом, на шпилях звезды в защитных чехлах. Скрыты рубиновые звезды. Да, сколько красоты война попортила. Лейтенант Чмурнов глянул на часы и пошел назад.

Стефа была точна, как и положено топографу — выскочила из двери ровно через час, на ходу запахивая гражданское пальтишко и сообщила:

— Так, лейтенант Чмурнов, значит, времени у нас в обрез. Сейчас покажу где живу — тебе нужно знать, — потом к подруге зайдем на минутку.

— Нужно, значит, нужно, — согласился Сергей.

Жила Стефа в переулке с чудным названием Бабьегородский. Угловой солидный дом, на первом этаже булочная и заколоченное заведение с вывеской полузабытого довоенного смысла — «Пивная».

— Вон окно, комната небольшая, но умещаемся. Мама, тетка, брат двоюродный. Просто ужас, а не брат, по математике сплошные «неуды», я объясняю, что это основная военная наука, да как горохом об стену... — Стефа улыбнулась. — Я вас потом познакомлю, без спешки. Когда вернешься. Ты ведь вернешься?

— Если не передумаешь, — пробормотал Сергей.

— А еще товарищ офицер! К черту неуверенность! Пошли...

С реки дул ветер, Стефа забежала в двухэтажный, совершенно нестоличный, с бревенчатым вторым этажом, дом, далее прошли набережной. Ветер сбивал слова, но особо и слушать не нужно было. Сергей держал девушку под руку, и это было так странно. Напрасно она пальтишко надела, в телогрейке теплей...

— Ой, у меня щека замерзла! — сказала Стефа. — Сворачиваем, здесь дворами можно.

— Слушай, а куда мы вообще идем?

— В Большой театр. Шутка. Глупая. В библиотеку. Там тепло, а ключ я у Маруси взяла.

В библиотеке и правда было тепло. Собственно, в зале не очень согреешься, а в заваленном растрепанными книгами, формулярами и прочей премудростью закутке, так даже жарко. Дом был старый, вросший в землю, за маленьким, густо затянутым изморозью окном уже темнело, проплывали смутные тени грузовиков и автобусов.

Стефа опустила штору затемнения, желтый свет настольной лампы кидал замысловатые тени на книги и стеллажи.

— Чайник я поставила, сейчас поужинаем. Ты поскучай тут минутку, я сейчас...

Сергей развязал вещмешок: банки «второго фронта», кулек с сахаром, и чай — хороший, добытый по случаю, топографы такой оценить должны.

Из-за шкафа, забитого подшивками газет, выглянула Стефа:

— Сережа, а ты очень кушать хочешь?

В голосе товарища топографа промелькнула жалобная нотка, отчего Сергей, привыкший выделять самые разные оттенки в человеческой речи, испугался.

— С голоду не умираю. А что случилось?

— Пока ничего, — пробормотала Стефа, и, зажмурившись, добавила: — Я постелила. И жутко волнуюсь. Я не очень умею и...

Сергей прижал ее к себе, стараясь не поцарапать наградами, коснулся носом ёжика волос и прошептал:

— Я тебя не обижу. И спешить не нужно. Вот кончится война...

— Еще чего! Глупо ждать. Непонятно когда она кончится. И вообще... Фу, какая я бесстыжая.

Стефа была не бесстыжей. Она была отчаянной. И честной. Во всем честной...

Потом они лежали под шинелью, сквозь стеллажи и тысячи томов на полках пробивался свет лампы, а откуда-то из угла зверски дуло. Сергей осторожно погладил пальцем девичью переносицу — на ней еще не разгладился след от очков.

— Ужасная я? И распущенная? — спросила Стефа, не открывая глаз.

— Еще бы. Я еще там, на заставе, догадался.

— Ты, Чмурнов, жутко скрытный. Взял бы, да намекнул.

Они шептались и целовались, и несчетные книги библиотеки «имени ссыльного поэта, переводчика и критика Алексея Плещеева» отвернулись, оглохли и ослепли на ту ночь. Живому счастью любая книжная мудрость позавидует.

Астрономия и иные науки утверждают, что самые короткие ночи в июне. Врет наука. Иногда и в феврале ужасно короткие ночи...

Сергей поспешно умывался, Стефа подала полотенце.

— Сними очки, — попросил лейтенант.

— Не нравится моя оптика, — вздохнула девушка.

— Нет, просто я тебя без очков единственный раз видел...

Они вместе смотрели в мутное с треснувшим углом зеркало.

— Мне бы гимнастерку, я бы тоже лейтенантом могла быть, — близоруко щурясь, заявила Стефа. — Мелким таким лейтенантом. Топографических войск. У нас, между прочим, многие со званием.

Она едва доставала до плеча Сергея, но была такая же как он круглоголовая, со слегка оттопыренными ушами. Красивая. Тогдашней военной красотой.

— Нет, не надо тебе лейтенантом, — Сергей накинул гимнастерку. — Мы там сами управимся, а вы, главное, правильные карты рисуйте. Вот жаль, мы с тобой фото сделать не успели. В следующий раз, непременно. Я везучий, командировка случится или проездом заскочу. Ты меня не провожай, ладно? И жди...

Он выскочил на набережную, ветер ночью стих, неспешно светлело небо, серый лед канала украшали вороньи следы. Шедший по гранитному парапету тощий кот неодобрительно покосился на спешащего военного. Холодная Якиманка только просыпалась, хотелось вернуться в тепло, обнять любимую девушку и глянуть на полки — сколько же нечитанного осталось, там ни в один список не вместится. Но лейтенант, чуть прихрамывая, рысил по Большой Полянке...

Сергей сюда не вернулся. Он действительно был везучим: еще год в действующей, легкое ранение под Золочевом, даже полк не покидал. Наградили еще одним орденом, письма получал регулярно, пусть и с паузами, неизбежными когда часть перебрасывают, ну и в декабре отчего-то почта ненадолго забастовала. Стефа очень ругалась, что аттестат в Москву переслал, а не маме. Так, а что маме — там живы-здоровы, работают, а Стефе больную маму и борца с математикой кормить. Хорошо еще, что тетка мобилизовала свое гимназическое образование и на почте устроилась. Стефа, конечно, упорствовала в возражениях, списалась с мамой, по намекам что-то они там друг другу пересылали и вообще отношения налаживали. Что, конечно, правильно.

Пропал без вести старший лейтенант Чмурнов в конце апреля 45-го. До конца войны оставалось ровно десять дней, а противотанкисты попали под удар группировки немцев, прорывавшихся у городка Хальбе. Шли ли фрицы на выручку окруженному Берлину, пытались ли прорваться на запад и сдаться союзникам, тогда вряд ли и сами фашисты понимали. Кончались их дни, и стоял на их пути истребительно-противотанковый полк...

... немцы перли из лесочка толпами, почти без прикрытия техники и артиллерии. Оказавшиеся посреди поля стомиллиметровые БС-3 наших батарей били прямой наводкой, но немцев было до хренищи, а разворотливости тяжелых орудий не хватало. Сергей с остатками штаба держал фланг, два трофейных МГ резали немцев десятками, но те были уже вокруг и все бежали и бежали. Старший лейтенант Чмурнов успел выпустить четыре фаустпатрона, тем же ударили в ответ... В неглубокую ячейку пулеметчиков попало сразу два фауста. Убило сразу — до конца везло. Потом по тому месту прополз немецкий тягач с прицепом, а позже — «тридцатьчетверки» подоспевшей на выручку бригады, что загнала уцелевших немцев обратно в лес...

Судьба есть неразумная и непостижимая предопределенность событий и поступков. В последние секунды своей жизни Сергей ни о чем не жалел — враг был рядом, его требовалось остановить и заставить не улыбаться. Плакали и жалели о не вернувшемся парне в Калуге и на Якиманке. Да и сейчас жалеют и вспоминают. Когда-то имелась надежда что «без вести» это еще не похоронка, но давно уж прошли те времена. Уж нет дома с пивной на Бабьегородском, и никто не закричит в окно: «Сережа! Домой, немедленно!» и не взлетит по лестнице на третий этаж стриженый и ушастый Сергей Сергеевич. У него у самого уже внуки. Но помнят в разных городах пограничника. Фото из Калуги еще в 46-м привезли, а уж какой портрет бывший двоечник-математик нарисовал по той старой фотографии — совсем отдельная история.

________________________________________

[1] (нем.) Нет, ты глупец...

3. Снег, ячейка, фланг...

Памяти бойцов стрелковых дивизий, закрывших немцам путь на Москву осенью 1941-го

(Стрелковое отделение.)

...Затвор на выбросе чуть клинит, но трехлинейка раз за разом бьет — кажется, в низкое серое небо, но все же не в небо, а туда, где смыкается, сходится пелена ноябрьских туч и нечистая белизна широкого поля. Деревни, взятой немцами, не видно — она за покатым склоном, фашист напрямую лезть не желает, норовит нащупать прореху в обороне, обойти. Угадывается возня едва различимых фигурок среди мутного простора и редких фонтанов разрывов снарядов. Наша артиллерия помогает, чем может, вот только силы у нее не особо...

Отходят, вроде...

Еще выстрел, затвор выбрасывает гильзу — ее горячее пустое тельце падает среди своих остывших сестриц, проедает влажный снег, торчат мокрые стебельки травы...

— Жив, Витька? — окликает Рахим — его ячейка правее, шагах в тридцати, почти не видимая за заснеженным увалом. — Отвалили бараны. На перекур. У тебя случаем, подымить нет в запасе?

— Да, откуда? — отзывается Виктор, — думаешь, трофеев хапнул?

Рахим смеется и кашляет одновременно — видно, как над бруствером качается ствол его полуавтомата, мелькает шапка, угадывается движение саперной лопатки. Это верно, чего сиднем сидеть, так и померзнешь ни за что.

Виктор берется за свою лопатку — дно ячейки под ногами ощутимо развезлось, земля налипла на подошвы башмаков. По краям мороз уже успел схватить коркой, если ее пробить, опять полегче...

Взвод отошел сюда ночью. Успели подремать в тепле, но всем было понятно, что Шиньково не удержать. Народ в ротах опытный: второй месяц на передовой, цеплялись за Волоколамск, не получилось, отходили, пятились, где поспешно, где успевая закопаться и порядком настучать немцу в бубен. Нити стрелковых батальонов, растянутые между деревнями и рощами, то и дело рвались, потрепанные роты, взводы почти наугад выбирались из окружений и полуокружений, и вновь седлали проселки и большаки. Отыскать нюхом тепло, санитаров и кухню, успеть поспать, поесть, обругать снабжение, командование, артиллеристов, связистов, саперов... Тьфу, список длинный, всех не упомнишь. Есть в армии такое малозаметное звание и должность: «красноармеец, стрелок». Ага, иногда стрелок стреляет, а в остальное время куда-то идет, что-то копает, и постоянно матерится. А что тут сделаешь, если в роте после потери последнего «станкача» это самое сквернословие — единственное средство огневого усиления.

Матюгаться Виктор Ковшик не любил. Не то что не умел — в Замоскворечье вырос — здесь все с детства развитые. Но на хлебзоводе нецензурщину изжили. Не камнедробильная артель, а стратегическое производство имени М. Горького 1-го Мосгостреста, здесь народ сдержанный, спокойный — производство тонкое, душевное, вдумчивых любит.

Слесарем Виктор был правильным, потому знал, что до опытного красноармейца товарищу Ковшику еще предстоит расти и расти. В каждом деле важен навык. Опыта маловато, запасной полк, да двенадцать дней фронта — не срок. Ну, если не убьют, так освоим и новую специальность. Сомнений здесь быть не может.

Красноармеец Ковшик был человеком основательным, уже не юным и семейным. За плечами тридцать лет, семья — жена, две дочери — и далеко не последний рабочий разряд. Такой человек и воевать обязан без суеты. Хотя, конечно, прет немец, не дает дух перевести. И как такое вышло, что фашист уже здесь, под самой Москвой, понять не получается. Ничего, отобьемся, вгоним Гитлера в могилу, а после войны сядут умные исследователи и опытные командармы, раскроют боевые документы и сразу все станет ясно. Издали, да после вдумчивого осмысления, все ошибки — они как на ладони.

Левее, метя по центру ниточки окопов, засвистело и треснуло — немец начал пристрелку минами.

— Ну, поехала чума, — крикнул Рахим. — Тебе там еще ничего на склоне, а меня уж верно приметили.

— А то ты не на склоне, — отозвался Виктор, врубаясь в черную неподатливую землю под ботинками, но Рахим уже перекликался со своим правым соседом...

Стало жарко. Не столько оттого что мины сыпались с отвратительной размеренностью, как от работы лопаткой в неудобном положении. Виктор расстегнул телогрейку, осторожно отгребал землю и припорашивал ее снегом. Тут главное себя не демаскировать. Хрен его знает, может сейчас сидит какой-то немецкий хлыщ с биноклем, смотрит как раз сюда, вдоль увала...

Увал, конечно, увалом только из этой ячейки и назовешь. Так себе увальчик, — один намек. Но если сидишь по грудь в снегу и земле, сам себя закапывая, то мир чуть иным кажется. Вон — вообще полмира осталось...

Действительно, виделось красноармейцу Ковшику с его боевой позиции почти все небо, большая половина поля, темные рощи вдалеке и смутные воронки чуть ближе. И ничего живого. Кроме ствола полуавтомата, торчащего над бруствером окопа красноармейца Рахима, который по совести вовсе не Рахим, а Рысжан из дивного поселка Сарыозека, что где-то в солнечном Казахстане. Рассказывать Рысжан умеет, этого не отнять. Может, действительно хорошее место тот Сарыозек. Да и какое место дурное, если по нему мины не кидают? Хотя вон правее, по первой роте, лупят куда упорнее — громыхает будь здоров. Наши пушкари тоже не дремлют и закручивается там туго. Хоть в стороне, и то слава богу.

Немцы накидали с полсотни мин и слегка поуспокоились — свистело от Шиньково редко, так, для порядка. Потерь во взводе не имелось — левый фланг проведал замкомвзвод сержант Бобров, уже три дня как полноценно командовавший взводом, поддержал бойцов рассудительным командирским словом.

— Вить, ты, главное, побдительнее, — предупредил сержант. — Связной от комбата приходил — немец по третьей роте удар намечает. Танки там у них накапливаются, автоматчиков нанесло. А вот если там не преуспеют, а навалятся на нас, в разрез норовя? Есть у врага такая возможность? Есть. Соседей-то не видать. Осознаешь?

— Вполне, — заверил красноармеец Ковшик. — Присмотрю.

— Да я не сомневаюсь. Ты боец ответственный, и уж не пацан. Если отходить будем, я сам предупрежу. Эх, сюда бы пулемет... Ну, Рахим с самозарядкой фланг прикроет, все же понадежнее. Управитесь. Вот с провиантом нас сегодня явно позабудут, — вздохнул Бобров. — К вечеру разве что...

Сержант ушел, а Виктор вновь занялся окопом. Вроде и не так холодно, а едва сядешь, как пробирать начинает.

Рахим со своего обзорного пункта сообщил, что народ костерок развел, ведро подвесили, кипяток будет. Звучало обнадеживающе, но навряд ли выгорит — немцы свое кофе почему-то куда быстрее лакают. И точно:

— Вылезли, шайтановы кабаны, — ругался Рахим. — Правее идут...

Сосед замолчал, у Виктора мелькнуло нехорошее предчувствие...

— Слышишь, Вить, танки... — упавшим голосом крикнул сосед.

Мешала канонада, и звук моторов ветер едва доносил. Виктор опустил винтовку в ячейку и, пригибаясь, перебежал к Рахиму.

— Вон они... — сосед указал стволом СВТ в сторону грязновато-белых жуков — те выбирались из-за прогалины, разворачивались в не особо ровный короткий строй, угадывались рядом пешие фигурки. Рощица, что была левее, еще густая утром, сейчас порядком поредела, тянулся над ней вялый столб дыма...

Виктор поежился — невольно захотелось к костру, да и вообще подальше.

— На нас, — с вдруг отчетливо усилившимся акцентом сказал Рахим.

— Вроде правее норовят, — с надеждой указал Виктор. — У них та сторожка ориентиром.

От вчера еще стоявшей сторожки мало что уцелело — только по воронкам, да разбросанным бревнам ее и угадаешь. Там проселок рядом с ней, немцы дороги любят...

— Так туда и наши клали. Не, обогнет фашист пристреленное, — Рахим обтер рукавицей затвор полуавтомата. — А раз обогнет, так куда ему выходить, а Витя?

Как стратегически не прикидывай, все скверно выходило.

Виктор вернулся к себе, сидя в ячейке, перемотал обмотки. Потом не до того будет. На поле участились разрывы: и наши, и немцы подсыпали: батареи две, а то и все три — черт их, пушкарей разберет. Но все это правее, пока не страшно...

Накаркал... Минометный налет оказался недолог, но яростен: мины со свистом осыпали позицию, словно немецкий корректировщик незримо навис над взводом и пальцем тыкал, куда кидать. Разрывы грохотали неумолчно, Виктор сидел на дне ячейки, обнимая винтовку и уткнувшись лбом в черно-серую стенку. Вздрагивала земля, тускло мерцали блестки изморози в следах от лопатки. Спине было холодно, а по крыльям носа тек пот, горячий, аж пощипывающий... Дважды врезало так близко, что хоть сразу помирай...

Стихло. Вернее, на поле бахало и грохотало, издали трескливо лаяли-спешили немецкие пулеметы, но то там... А здесь близкая земляная стенка, потемневшее сырое пятно — надышал. Стряхивая с шапки снег и колючие крошки земли, Виктор выглянул. Поле никуда не делось: плелась уже вполне очевидная цепочка немецкой пехоты, полз за ней броневик, едва заметно поблескивал с борта пулеметным огоньком. Вот вспух разрыв снаряда — это наши, да опять же не особо точно. Надо думать, по танкам огонь сосредоточили. Тьфу, да что они там сосредоточили-то...

Ну, хотелось верить в лучшее. Центр и правый фланг Виктор не видел, но стрельба и разрывы оттуда доносились щедро. Все-таки туда немец напирает. Из соседних окопов слышался стук винтовок, вот пробной короткой очередью взялся ручник...

— Рахим, чего они там? — крикнул Виктор, готовясь к стрельбе.

Молчит чего-то.

Красноармеец Ковшик взглянул на соседа — того не было видно. И ячейки не было. Снег взрыхленный, а там где была ячейка тоже снег, да комья земли покрупнее. Комок какой-то с обрывком ремня. Подсумок от полуавтомата, что ли?

Эх. Виктор снял шапку, вытер лицо — залоснившаяся ткань подкладки цеплялась за щетину. На лоб едва ощутимо садилось влажное — небо, словно встряхнутое обстрелом, родило крупные, но редкие, словно в паек отсчитанные снежинки...

...четыре, пять... Затвор вышвырнул гильзу, стрелок принялся скармливать магазину следующую пятерку патронов. Имелись и пластинки-обоймы, но две снаряженные «пачки» Виктор уже высадил, а крайняя оставалась про запас. Ничего, пока и так пойдет — немцы вроде как легли, не особо наглеют, а может, и вообще направо уходят. Там дела шли бурно, порой доносился рев моторов, бахали орудия, отчетливо стукали выстрелы «сорокапяток» — где-то у рощи противотанковые были замаскированы, надо думать, выждали момент.

Накатывал страх на красноармейца Ковшика. Не разведчик и не диверсант — непривычно одному. Надо бы переползти ближе к увалу, глянуть, что творится. Но выбираться из ячейки не особо умно, немец пуль не жалеет. Да и как уходить? Фланг взвод загнул не просто так, а в предосторожность. Пока на тот фланг не навалились, сиди товарищ боец, веди разумный огонь и выполняй приказ.

Виктор опустил горячую винтовку — у поднадзорного немца шевеление вроде бы прекратилось. Казалось, лежит там кто-то, но разве разглядишь. Броневика не видно, зато на правом фланге так и бурлит. А вот ружейный огонь поутих... Может, отошли наши? Нет, вот отчетливо стукнуло — это новая противотанковая винтовка. Их две на батальон, одну роте выделили. Патроны, говорят, мощные...

Снова пулемет... Винтовки, орет кто-то... Двигатель рычит зверски. Танк или броневик? Да не может быть, чтоб так рядом...

А ведь забыть могут. Очень даже просто. Нет, если Бобров командует, то прислал бы кого. А если взводного убили или ранили...

Красноармеец Ковшик решительно подхватил вещмешок, поспешно затянул горловину. Шинель в рукава... с противогазной сумкой поосторожнее, вовсе там не противогаз...

До того, что осталось от ячейки Рахима, добежать не успел. Снег и взрытая земля хватали за ботинки, бухнулся на колено, но успел увидеть...

...Поле, лунки стрелковых ячеек, пятна черной и серой земли... Машины, взревывающие, лязгающие гусеницами... Здесь две, дальше еще, и тот броневик поганый...

Чего считать-то?! И ближнего хватит...

Виктор бухнулся на живот, пополз обратно, волоча за ремни противогазную сумку и винтовку. К себе, там пониже, не заметят...

Ячейка, что дом родной. Даже потеплее здесь. Хорошо, что отрыл надежно...

Сердце колотилось так, что зубы стучали. Кончился взвод... Подавят гусеницами, а кто живой, так в плен, как котят... Хотя одна из немецких железяк точно горит. И ведь бьют наши по ним из лесочка. Да что толку?! Разве это артиллерия размером в сорок пять миллиметров?! Танк вон какой здоровенный...

Виктор прихватил себя за лицо мокрой рукавицей — челюсть перестала дергаться. Да что ж как девку заколотило?! Сиди, замри, терпи. Пройдут немцы, что вперед пройдут, что взад, тут до вечера уже недалеко. Танка он испугался. Машина и есть машина. Не с деревни красноармеец Ковшик, привык как раз с металлом и инструментом дело иметь.

Виктор стянул рукавицу и отстегнул петельку противогазной сумки. Бутылка с горючкой ждала, тщательно завернутая в обрывок картона, отгороженная от РПГ-40 тряпочной прокладкой. Вообще-то, оба типа вооружения человеку знакомому с мастеровым делом, особого доверия не внушали. Танк сделан чуть посолиднее, продуманнее этого стекла и жестянки с заливным аммотолом, спорить тут не будешь...

Мотор немца ревел где-то рядом. Надо бы взглянуть, но ну его на ... Ему нужно, пусть сам и подъезжает. На расстояние уверенного броска, гадина такая...

Сквозь рев мотора бахнуло... Это он из пушки. Отчего-то, не особо и пугает тот выстрел. Тут с одного рева, или усрешься, или... Или перетерпишь.

Этикетка на бутылке почти отклеилась — налепили второпях, соплями намазав. «Следи за движением танков, бронемашин, подпусти их к себе...» Виктор поправил толстые спички-поджигалки и осторожно разогнул спину. Поле лежало по-прежнему пустое, темнел тот недостижимый, отдаленный тихий лесок. Нет там никакой войны. Стемнеет, с теми, кто из взводных уцелел, можно туда рвануть. На крайний случай, и одному отходить. Потом вдоль опушки, к своим... Тихо ведь в той роще. Интересно, большая ли? За ней тоже грохочет. Вроде кавдивизия там огрызается. Если вслушаться, то не особо у них там и лучше...

Мысли мелькали в голове, топорщились, словно кто стружку с заготовки на станке снимал. Сияет металл болванки, истончается. Страх — жутко острый резец, едва ли затупится, пока напрочь не сточит... И останется от человека один испорченный стерженек, да груда стружки в ящике для отходов.

Двигатель танка взревел отчетливее. Приближается, гадюка. Виктор плотнее вжался подбородком в колени, шапка съехала на брови, прикрыла. Не заметит немец. Просто серое пятно в сером снегу. Да как тут заметить?! Может, он вообще отходит. Вон, снаряды невдалеке ложатся, что танку на месте торчать?

Лязг и рычание действительно уже не приближались.

Виктор поправил шапку, осторожно поднял голову. Немецкая бронированная сволочь ползла, как на картинке подставляя свой профиль: короткозадый, с высокой бородавкой люка на башне. Казался танк неожиданно черным — свежая белая краска-побелка местами просвечивала, являя темную шкуру фашисткой брони. То ли специально так намалевали, то ли от небрежности. Вот, его маму... тонны брони, а раскрашены как дачный сортир.

Но мимо ведь ползет. Вот заворачивать начал, огибает... Не рискует через ячейки, за фланг норовит...

Навалилось глупое, но великое облегчение. Мимо...

Виктор стянул рукавицы и двумя руками еще поглубже натянул ушанку. У танка главное — двигатель. А у стрелка — голова. И работает разум в той голове, побыстрее чем у машины гусеницы крутятся. Тут главное, от ужаса отпинаться, визг души унять...

Куда эта облезлая броне-сука прется? Во фланг, в пустоту. Вообще-то на фронте пустоты нету — он, фронт, длинный, с самого севера, до самого Черного моря. Но случаются в этой обороне прорехи. Вот прямо здесь и случилась. А во что такие прорехи оборачиваются? Сейчас встанет эта машина метрах в ста сбоку, развернется, да примется неспешно постреливать. А как взводу отходить? Всех положат.

Может, в темноте проскочить получится. А может и повернет танк. Что ему в одиночестве здесь кататься?

Нет, подтянутся фашисты. У них дисциплина и расписание. Как на карте помечено, к тому и будут рогом переть.

А у нас что? Страх и неимение противотанковых средств на фланге взводной позиции.

Но фланг этого, отдельно взятого взвода, это ты, красноармеец Ковшик. И дадена тебе гранаты и бутылка, а пушку или бронебойку Родина тебе не выделила. Ну не рассчитывало командование, что здесь немец будет прорываться. Кому оно нужно это поле? Тут ближайший проселок чуть ли не в двух верстах, только снег расковыреный, да померзшая трава под ним.

Немец на дорогу подальше выйдет. У немца карты хорошие. А остатки взвода здесь останутся...

Танк проминал снег и поворачивал башню, а пальцы стрелка Ковшика расстегивали деревяшку противогазной сумки, и мысль перестала дергаться, скользила неспешно и вдумчиво.

Нет, не вскипела душа жаждой подвига, не озарилась сиянием самозабвенной любви к мудрым вождям и гордым знаменам. Вождей Виктор, в общем-то, уважал, но сейчас о них не особо думалось. Домой хотелось. В свой подъезд на Хвостовом переулке войти, по крутой лестнице подняться, жену обнять. Не, сейчас Даша на заводе, ее же укладчицей взяли. Там свежим хлебом пахнет, тепло, тиски ждут, щетка-сметка на крюке висит, если Юрка-раздолбай ее опять не швыряет, где попало. Работа ждет. И пусть война кончится. Отработать смену, взять дочерей, пойти в ЦПКиО, младшая каруселей еще боится, зато старшая...

Ну, да, заодно пусть и лето будет. Чудес и мира захотелось, товарищ Ковшик? Так войну мы вот здесь и останавливаем, собственными стрелковыми силами.

Виктор выпутался из шинели, поправил спички на бутылке горючки. Сначала бутылку, потом гранату. РПГ упихалась за пазуху телогрейки. Красноармеец Ковшик взял зеленоватое стеклянное тельце бутылки, оно норовило выскользнуть из влажных пальцев. Нет, ну что это за оружье?! Смех это, а не оружие.

Виктор не сомневался, что все в ротах появится: и бронебойки по четыре на взвод, и мощные пушки, и хитрые мины, и автоматы у каждого второго бойца. И самолеты, наконец, прилетят. А пока у нас это... стеклянное ситро.

Виктор обтер ладонь, упихнул шинельный ком поглубже в ячейку — если суждено вернуться, так новой шинелью определенно никто не премирует.

Ну, ждать-то нечего. Тут фланг, и встретится ли поганому танку на пути к Москве кто-то посмелее красноармейца Ковшика, никому не известно.

Виктор выпихнул себя на снег и пополз наперерез танку. Где там у немцев смотровые щели, сейчас не помнилось вовсе, но метать нужно на корму...

Не каждому стрелку написано на роду танк подбить, вот и красноармеец Ковшик из того невезучего большинства оказался. С десяток метров прополз, вроде и не приподнимался, а врезало повыше поясницы так, что кричал боец в снег, себя не слыша, грыз наледь, траву, землю мерзлую, а боль все раздирала, все вгрызалась...

Что то было: пуля, осколок снаряда или иное злое железо, Виктор не знал. Ноги онемели, полз на локтях, волочил свою боль обратно к ячейке. Чудилось что там спасение — в ямке обжитой, на сукне родной шинели, рядом с винтовкой и сидором. И мыслей уж никаких не осталось, только жить очень хотелось.

Наверное, в ячейку он свалился уже мертвый. Так бывает — умер боец, а тело еще упорствует, еще тащит себя...

Не стал героем Виктор Ковшик. А война шла своим чередом. Тянулись к низкому небу дымы двух подбитых танков и редких снарядных разрывов. И казалась бесконечностью серость русского поля, на котором умирала наша пехота и ползали чужие танки. В сумерках немцы отошли к Шиньково, ушли из окопов и остатки нашей роты. Замкомвзвода Бобров был тяжело ранен и до вечера не дожил, поле боя осталось за противником со всеми вытекающими из этого обстоятельства печальными последствиями.

Тяжелые бои в те дни вела дивизия, много в ней было героев настоящих и разных. Наверное, через несколько дней, потеряв комдива и очень многих бойцов и командиров, дивизия станет гвардейской. А может, это и совсем другая, незнаменитая дивизия. Немцев на Волоколамском направлении все-таки остановили, обстрелянные дивизии и бригады перебросили к Ленинградскому шоссе. А красноармеец-стрелок Ковшик В.Т., как и многие другие, был сочтен пропавшим без вести. Что несправедливо, но война вообще процесс сугубо несправедливый, и винить за это некого.

Снега в ту зиму было много, а потом пришла многоводная весна, жаркое лето, снова зима и так много-много раз. Заплыла старая ячейка, от винтовки в земле остался корявый ржавый ствол, а не расстрелянные патроны превратились в труху. А человек ушел в землю, в ту, которую защищал.

Его не забыли. Приезжала в здешние места жена с дочерьми, смотрели на просторные поля и зеленые рощи. Было тепло, пели птицы, тарахтел трудолюбивый трактор. Потом внуки писали запросы в военкоматы и архивы, но дело было сложное, имелись твердая уверенность, что дед в плен не попал, но здесь ли погиб, или уже под Солнечногорском — сомнения оставались. Непорядок в тогдашнем фронтовом делопроизводстве имелся, чего уж скрывать. Новое время пришло, правнуки поиски продолжили, но уж очень сложно из светлого будущего в тот пасмурный день заглянуть. Догадок имелось много, одна из правнучек с развитой фантазией отыскала прадедового тезку в одном из полков 9-й дно (дивизии народного ополчения) и утверждала что под Вязьмой и погиб предок. Показывала заламинированную копию извещения о «без вести пропавшем» и очень красочно повествовала, как ополченцев с одной учебной винтовкой на десятерых гнали на немецкие пулеметы, а позади НКВД стояло, опять же с пулеметами. Кто-то верил, хотя многие и «дурой» ту талантливую девушку обзывали.

Война — героическое время. И героев непременно нужно знать и ими гордиться. Но стрелковая дивизия осени 41-го года — это одиннадцать тысяч человек. Не все они стали Героями Советского Союза, не все подбивали танки и говорили легендарные слова. Но битву за Москву, да и всю ту великую войну, все же выиграли дивизии — крупные тактические соединения, сформированные из живых людей. Людей, в огромном большинстве своем честно выполнивших свой долг. Наверное, нет ничего плохого в ярких и масштабных фильмах, любовно реконструированных траншеях, величественных монументах и толстых трудах историков, поминутно восстанавливающих знаменитые героические эпизоды. Но угадав где-нибудь у опушки или на высоте едва заметную впадину стрелковой ячейки, хочется хоть на миг вспомнить ее безымянного хозяина. Стрелок-красноармеец — была такая незнаменитая должность, ныне почти забытая.

4. Один год

Памяти красноармейца Ивана Сергеевича Левичева

и лыжных батальонов зимы 41-го.

(Лыжный отряд 1941г. район Солнечногорска.)

Снег под лыжами скрипел оглушительно — казалось, с лихвой перекрывает трескотню отдаленной перестрелки. Темная опушка вообще не приближалась, все так же неровно раскачивалась — вот сколько оставалось до леса нетронутой снежной белизны, когда с дороги свернули, столько и осталось. Все так же раскачивалась впереди горбатая спина сержанта Кузнецова; вещмешок ведущего лыжника вроде бы и не ерзал под маскхалатом, подогнан на совесть. Что и не удивительно — опытен сержант, разряд по лыжному кроссу и еще по чему-то спортивному, немаловажному на войне. Впрочем, на коротком привале Иван в очередной раз повозился с собственным вещмешком, перекладывая дополученный боекомплект, и «сидор» перестал досаждать. Больше беспокоило крепление левой лыжи — доделать не успел, вот соскочит в самый нужный момент...

Сержант обернулся — лицо в окаймлении свободного капюшона, прихваченного тесемками-завязками, казалось темным, неразличимым:

— Смени, Левичев, я малость умаялся. Только осторожнее — тут борозды, да и еще всякая дрянь под носок так и лезет.

— Есть осторожнее.

Иван сменил ведущего, идти стало сразу втрое сложнее: проминать целину, следить за подозрительными кочками, грозящими сломать носы лыж, намечать дальнейший маршрут... Черт его знает, может немцы у опушки мин понапихали? Снег глубокий, но... Зато скрип лыж перестал оглушать, да и мыслишки, что рота прямиком идет на фрицевский пулемет, поугасли — некогда отвлекаться. Зато пыхтение бойцов за спиной Иван слышал много отчетливее. Оглядываться некогда, да и неразумно — Лисенки остались далеко за спиной, но пламя пожаров в деревне все равно слепит...

Вторая рота двумя колоннами тянулась к лесу. От засевших в Торобеево немцев прикрывала плоская возвышенность. Есть ли в овражке за холмом ручей, красноармеец Иван Левичев не знал, хотя начерченный от руки план местности запомнил намертво. Но карандашный план — это не полукилометровка, многое на нем теряется. С другой стороны, лес на месте и, надо думать, выведет куда нужно. Если, конечно, немцы в нем посты охранения не выставили. Но это вряд ли — фашист леса опасается, а нынешнего зимнего, так и вовсе жутко боится.

Который час, и начался ли новый, одиннадцатый день января 1942 года, Иван не знал. Наручные часы имелись, но останавливаться, возиться с рукавицами опять же смысла не было. Дыхание уже сбилось, с затылка под шапкой и подшлемником за ворот тек пот, лицо зверски стыло — мороз ночами доходил до минус двадцати пяти.

122-й отдельный лыжный батальон пребывал в боях с третьего января. Калужское, с переходом на Юхновское направление, воевали южнее Варшавского шоссе... Потрепанная 133-я стрелковая дивизия, которой в усиление были приданы свежие лыжники, в упорных боях гнала врага на запад. Ну, гнала — это некоторое преувеличение. И гитлеровцы были упорны, и изрядная глубина снега особой скорости и маневренности наступлению не прибавляла. Но вновь и вновь атаковали наши полки, выгрызали немца, засевшего в деревнях, насквозь продрогшего и завшивевшего, но все равно упорного и умелого в обороне.

— Давай сменю, Левичев, — прохрипел сержант за спиной. — В лесу снова поведешь.

Иван молча уступил дорогу. Воспользовавшись мгновением передышки, оперся о палки и поддернул ремень винтовки. Красноармеец Левичев, сам дотошный и предпочитающий доводить любое дело до конца, уважал разумных командиров. Вообще, после первых боевых испытаний новый батальон внушал все большее уважение. Недостатки... куда без них... изживутся.

По прибытию в батальон красноармеец Левичев числился среди лыжников новичком. Только что призвали, спецподготовку не проходил, не спортсмен и даже не особо комсомолец по возрасту. И вообще москвич, человек заведомо избалованный и «себе на уме». Батальон формировался в Казани, набирали туда парней надежных, развитых физически и политически, ибо лыжников готовили для действий в ближайшем тылу врага, в отрыве от основных сил, тут нужны самые надежные и сознательные бойцы. Все это было правильно, батальон ехал на фронт, имея высокий боевой дух и полную решимостью беспощадно громить врага. Но в этом деле ведь не только спортивная подготовка нужна, но и достойное вооружение, и специалисты неярких, но необходимых военных специальностей. А вот с этим при формировании батальона как-то не сложилось. Случаются такие нехорошие ситуации. Прибывшие в 49-ю армию «соседние» лыжбаты имели и спецподразделения, и пулеметы, и минометы, а 122-му лыжному не повезло. Одеты и обуты не хуже других, а связистов и саперов почти нет, пулеметные расчеты формально назначены и даже имеют опыт учебных стрельб, вот только самих пулеметов, даже ручных, — «ноль целых, хрен десятых». Служивших «срочную» бойцов и младших командиров насчитывалось с десяток, прошедших Финскую — двое. Это на 570 человек личного состава.

Вот так красноармеец Иван Сергеевич Левичев, отслуживший полноценную срочную службу сапером еще в 30-х, оказался срочно включен в состав ударного, но не совсем боеготового лыжного батальона. В запасном полку месяц подготовки к нормальной пехоте, и нате вам... Опыт имелся, не мальчик, уж тридцать лет стукнуло, к «защищать мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни» в общем-то готов, но когда в спешке построения уже на погрузку старшина вручил новому бойцу СВТ-38 и лыжи, похожие на две наспех осмоленные доски, стало понятно, что дело плохо. Самозарядную винтовку до этого славного дня Ивану приходилось видеть только на плакатах. Но старшина и слышать ничего не желал, а взводный сказал «вы, Левичев, человек столичный, грамотный, инструмент в руках держать умеете, опытный сапер, справитесь». Интересно, какая связь между саперным делом и новейшими самозарядными винтовками?

Вообще-то, при близком знакомстве СВТ-ешка оказалась не особо новейшей. Обшарпанная, забитая окаменевшим нагаром, магазин единственный, и тот погнутый: то его не выдернешь, то сам выпадает. Впрочем, примерно так же дело обстояло с личным оружием остальных бойцов-лыжников. Трехлинейки со сбитыми набок мушками, без штыков, наганы с царскими орлами, пистолет-пулемет Дегтярева один-единственный на весь батальон...

Спешно двигался к фронту лыжбат, по большей части пешим маршем, неся на себе лыжи, боеприпасы, провиант и иное имущество. Ходили слухи, что оружием батальон пополнят уже на месте, а вот с лыжами... По большей части в батальон попали люди, действительно хорошо знакомые с лыжным спортом, но то, что им выдали перед отправкой на фронт, на спортивный инвентарь походило лишь отдаленно. Попытки улучшить конструкцию креплений и осмолить лыжи по-новому приводили к неоднозначным результатам. Комбат за самодеятельность грозил самыми суровыми карами. Красноармеец Левичев неосмотрительных действий не предпринимал, шагал, на коротких привалах разбирался с самозарядкой, именуемой бойцами внушительным термином «полуавтомат» и размышлял над непростой лыжно-саперной судьбой.

...Лес как-то вдруг оказался рядом.

— Тьфу, черт бы тебя... — сержант мигом провалился одной лыжей в коварную заснеженную ямку.

— Правее на шаг-два, — намекнул Иван. — Нам бы под деревья быстрее уйти.

— Давай-давай, выруливай, — сержант силился освободить застрявшую лыжу.

Красноармеец Левичев обошел ловушку, проложил лыжню в обход сомнительных зарослей.

Имелась в лыжбате проблема, изжить которую мог помочь лишь опыт, приходящий, как известно, со временем. Лыжники по большей части были людьми степными, привыкшими гонять по вольным просторам. А лес с валежником, да и местные подмосковные поля-овраги, требовали чуть иных навыков. Нужно понимать что лыжа, сломанная в боевой обстановке, приравнивается... В общем, не награждают за такую потерю.

Бойцы втянулись под черные стволы и заснеженные ветви. За косогором взлетела и вспыхнула немецкая ракета — бледные блики побежали по развороченному лыжней насту, в коротком сиянии сильнее понесло поземку. Нет, не разглядеть лыжников. Далеко до деревни, да и заслоняет спасительный бугор.

Вторая колонна роты тоже достигла укрытия, и, ругаясь и путаясь, продвигалась между деревьев. Подошел комроты, узнаваемый по красивым лыжным палкам «гражданско-спортивного» образца.

— Кузнецов, лыжи осмотреть, бойцам самим осмотреться. За обморожениями следить! Санный отряд отстал?

— А как же, товарищ старший лейтенант. Вон они... плывут.

Санный отряд, пробивавшийся следом по лыжне, барахтался в полукилометре от опушки. Лыж у стрелков-разведчиков не было, зато имелись тяжелые станковые пулеметы на санях и изрядный боезапас. Волоклись с трудом, утопая чуть ли не по пояс. Одно название, что разведбат.

— Пусть догоняют. Кузнецов, боевое охранение — вперед! Потолковее возьми, чтоб немцев не всполошили. А то, как в прошлый раз напорются. И давайте поживее, Кузнецов, поживее! — торопил старший лейтенант.

Снова оказался красноармеец Левичев впереди, правда, теперь, торя лыжню, бойцы менялись чаще. И стало поспокойнее. Вроде и ближе к немцам придвинулись, но не на открытом месте, деревья заслоняют. Конечно, не воскресная лыжная прогулка в Измайлово, но деревья свои, не выдадут. К лыжам-доскам бойцы приноровились, вообще-то в детстве почти все на похожих самодельных катались, Иван еще сопляком, когда на Орловщине жили, себе такие мастерил. Было то давно, но при нужде вспомнишь. Эх, лыжи...

До войны частенько ездили загород на лыжные вылазки. Славные деньки выдавались. Иной раз гараж Гознака выделит транспорт на хорошее спортивное дело, а то можно и на пригородной великолепной электричке прокатиться. С семьей, сестры лыжи любили, потом уж и молодую жену к физкультуре приучал. Или в городе пробежишься — из ЦПКиО вдоль реки культурную лыжню проложат, проскочишь под склонами Нескучного сада до моста Окружной, устроишься где-нибудь на обрыве с бутербродом...

Иван сглотнул слюну. Ужинать, в смысле, завтракать, видимо, придется уже в Торобеево. План простой: или немца вышибить, или замерзать всем сводным отрядом. Насчет этого и лыжники, и разведбатчики санного отряда все понимают — сработались, не в первый раз...

На фронт батальон прибыл в первых числах января. Где-то северо-западнее вовсю громыхали орудия, но вблизи пока стояла тишина. Приказано было занять оборону, бдительности не терять. К некоторому удивлению Ивана, горячки никто не порол, живо появилась кухня с ужином. Кто-то из местных дивизионных старожилов показал, где остатки колхозной фермы. Оттуда натащили бревен, принялись рыть землянки. Немцев рядом не было, посты бодрствовали, командиры изучали местность. Через два дня начали подвозить оружие. Не новое, понятно, собранное с поля боя. Зато в избытке. С СВТ-шкой Иван потихоньку разобрался — но что толку, если магазин единственный и шалит? С большой охотой сменил полуавтомат на привычную трехлинейку. Единственно жаль, хороший штык-кинжал «забыть» при себе так и не удалось. Эх, напрасно отчищал.

Жизнь налаживалась. Батальон заимел два телефонных аппарата, катушки провода. Пистолетов-пулеметов в батальоне теперь хватало — ППШ привозили десятками, и, хотя ручных пулеметов передали всего три, личный состав заметно приободрился. Командование дивизии, пусть и временное, о прикомандированных лыжниках помнило, довооружило, дало время осмотреться, привести себя в порядок.

В первое серьезное дело 122-й отдельный лыжбат попал в ночь с 7-го на 8-е января. Насколько помнилось красноармейцу Левичеву, это получился довольно бестолковый и не особо удачный бой. Потерь было много, в основном от артобстрела — клал снаряды немец точно. Иван армейский и жизненный опыт имел, а в ту ночь было жутко. Сейчас, после опыта недели непрерывных боев, думалось — а могло ли быть иначе? Опыт — вот что нужно каждому бойцу и батальону. Ну и армии в целом. Опыт и немного удачи.

...- Стой, а то щас выпремся на «простор речной волны», — предупредил сержант.

Головное охранение, отдуваясь, привалилось к стволам замерзших берез. Впереди открывалась прогалина, расширяющаяся и уходящая чуть вниз. Неярко искрился снег, гуляла поземка, луна осторожно выглядывала из низких туч. Лесок метрах в трехстах казался непроходимой чащей.

— Не вижу никакого Торобеево, — озабоченно признал сержант. — Не дошли мы, что ли?

— Сейчас ротный прибудет с биноклем, он разглядит, — пулеметчик пристроил увесистый ДП в развилку ветвей куста.

— За следующим леском это Торобеево, — предположил рослый, еще повыше Ивана, лыжник. — Просто за рощей дымы отсюда не разглядишь. А вот за полем, то уже будет Полотняный Завод.

— Ну да, еще чего скажешь. Полотняный — он же большой, почти город, — усомнился сержант. — А здешний лес на карте только один должен быть. В котором мы сидим. Чего молчишь, Левичев? Ты ж, считай местный. Небось, сюда девушек «по ягодки» водил.

— Далековато «по ягодки». И я женатый, — проворчал Иван.

— Столица, сплошь культурные люди. Они ж в театр водят «по ягодки», — разъяснил болтливый пулеметчик.

— Я тебе сейчас по валенку дам, что у тебя промеж ушей приставлен, — посулил Иван. — Чтоб лукошко поменьше разевал.

Подошел ротный, скомандовал «отставить разговорчики». Сержант объяснил, что разговор идет о диспозиции, лес-то кончился, а Торобеево не появилось.

— Похоже, дальше все тот же лес, карта не точна, — старший лейтенант рассматривал прогалину в бинокль. — Значит так, проводим доразведку оконечности леса, потом рота и санный отряд выходят на рубеж атаки. Торобеево там должно быть, некуда ему деваться.

— И кто эту самую доразведку проводит? — с нехорошим предчувствием уточнил сержант.

— Не дури, Кузнецов. Вы обстановку знаете, вам и идти. Рывком до той опушки, там уже осторожнее — лесок небольшой.

— «Рывком»... Это же по открытому. Если немец наблюдает...

Ротный молча снял с шеи бинокль, протянул.

— Нету вроде никого, — сержант Кузнецов пытался рассмотреть устье ложбины. — Но что тут разглядишь-то? Глянь-ка, Иван...

— Я же сапер, — без особой надежды напомнил красноармеец Левичев.

— Все правильно: вдруг там какие заграждения или мины? Нельзя без сапера. И вообще ты боец крепкий, кого ж тут еще брать? Вон у Алаева уже нос белеет.

Пулеметчик, обрадованный, что ему идти не надо, принялся усердно растирать нос.

— В общем, я укажу, что вызвались добровольцами, комбат напишет представление к награде, — намекнул ротный. — Это, конечно, когда возьмем Торобеево. Вы бойцы опытные, сами знаете — время терять нельзя. За деревню до рассвета обязаны зацепиться. До опушки дойдете, отсигналите. Фонарик я дам. Кто еще добровольно вызовется? Тут рывком, дело-то минутное...

Пошли вчетвером. Насчет «рывком» старший лейтенант преувеличил, стоило выйти в ложбину, оказалось, что это вырубка: под снегом полно пеньков и прочей гадости. Двигались медленно, частью чуть ли не на четвереньках. Уставом такой лыжный ход не предусматривался, но куда деваться. К счастью, по открытому месту завесу-поземку крутило так, что порой в полусотне шагов ничего не увидишь.

Разведчики добрались до опушки, осмотрелись, выпрямились под прикрытием пышной ели.

— Белье на спине хоть выжимай, а щек не чувствую, — прохрипел сержант, извлекая ценный фонарик. — Сигналим и дальше вперед.

С сигналом вышла заминка — трофейный фонарик не работал. Кузнецов ругался, тряс хитрый фашистский прибор — не помогало.

— Давай сюда, — сказал Иван.

Пришлось заползти под нижние разлапистые ветви, разведчики сгрудились, заслоняя свет без толку вспыхивающих спичек. Извели почти коробок, Иван на ощупь скреб монеткой контакты, пальцы на холоде мигом потеряли чувствительность.

— Вот же черт его... проще ногами сходить, механика, ее... — зарычал сержант, но тут фонарь внезапно вспыхнул. — Твою..., фильтр поставь!

Помигали зеленым светом, дождались ответа желтым.

— Ладно, двинулись дальше, — бодро призвал Кузнецов.

Сидеть на месте действительно было жутко холодно. Продвинулись сквозь низкорослый, заснеженный до верхушек молоденький ельник, не успели толком согреться, как оказались на опушке.

— Вон оно, Торобеево, — обрадовался сержант.

Деревня действительно была видна как на ладони, даже дорога, уводящая в сторону поля, вполне различима. Сама деревушка оказалась невеликой — изб в двадцать. Понятное дело — ни огонька, но дымом пахнет и еще чем-то уютным, вроде свежего навоза.

— Интересно, сколько здесь немца? Дорога-то наезжена, — размышлял сержант.

— Видать, много фашиста, дымом так и прет, хотя ветер боковой. А избы все целые, — мечтательно заметил коренастый лыжник-автоматчик по фамилии Муратов. — Хорошо хоть ракеты не кидает.

Сержант посмотрел на Ивана. Насчет ракет было верно — давешнюю ракету, похоже, не из деревни запулили.

— Слева ракету запускали. Мы же сильный крюк сделали, — сказал боец Хван. Рослый и спортивный он умел ловко складываться — сейчас сидел за елочкой, сам похожий на белый пенек, даже взятая наизготовку винтовка выглядела натуральным суком.

— Так мы налево и вышли. В смысле на южную окраину, — сержант нервно поправил завязки капюшона. — Получается, где-то здесь и пост у германца?

Разведчики принялись озираться. Отсюда, с низкорослой реденькой опушки, казалось, что немцы наверняка где-то рядышком дозорный пост и устроили. По сути-то больше и негде — дальше поле неширокое, да околица невеликого Торобеево.

— Вон прыщ-то торчит, — прошептал Хван. — Обзор там хороший и... Чего он торчит-то?

«Прыщ» особым прыщем не выглядел — с виду возвышенность едва заметная. Может кучу ботвы или соломы осенью не убрали и занесло? Но с той стороны вроде дымом и попахивало.

— Вот ту же маму... — сержант завертел головой. — Сейчас наши как выпрутся на опушку...

— Если там и сидит кто, нас-то он не заметил, — напомнил Муратов. — Резанули бы в упор.

— То нас, а то роту. Метет, правда... — пробормотал сержант.

До сомнительного бугорка было метров шестьдесят. Выглядел он мирным и неживым, вот только...

Словно по заказу от проклятого «прыща» донесся неясный звук, промелькнуло тусклый отсвет. Если бы не смотрели в ту сторону, ни в жизнь бы не заметили. Дзот!

— Хван, на месте, предупредишь. Левичев, Муратов, — за мной! — сказал сержант, накидывая на шею ремень автомата.

Особенно раздумывать и жалеть, что долго стояли-соображали, было некогда. Не заметить подходящую роту даже очень сонные немцы в дзоте никак не могли. Значит, рывком и напрямую...

Все ж не напрямую: повинуясь жесту сержанта, развернулись в короткую цепочку — Кузнецов вел, огибая дзот с фланга, норовя вывести группу между немецким постом и деревушкой. Бежать по целине было тяжко — лыжи глубоко проваливались в пушистый снег, того и гляди зацепишься носком. Но сейчас об этом не думалось.

Шустрый маленький Муратов чуть не рухнул, первым наскочив на тропинку — узкая глубоко протоптанная канавка таилась среди нетронутого снега.

— Лыжи снимаем, прикрой! — зашипел сержант.

Муратов лежал, неловко растопырив короткие, отягощенные лыжами ноги и нацелив ствол автомата в сторону дзота. Иван и сержант торопливо освобождались от лыж. Иван подумал, что ненадежное левое крепление таких судорожных рывков определенно не выдержит.

— Живенько! — подгонял сержант, не отрывая взгляда от почти потерявшегося-растворившегося среди снежной белизны горба дзота.

Муратов, лежа в борозде тропки, на редкость резво освободился от лыж.

— Часового попробуем снять, далее — гранатами! — пояснил краткий план сержант.

Разведчики рванулись к дзоту. Бежать по утоптанному плотному снегу оказалось неожиданно легко — отвыкли ноги от удобств. Иван ждал окрика немецкого часового и выстрела — наверняка торчит часовой в траншее у дзота. Но крика пока не было — дремлет, гад, что ли? Чем его снимать? Ножей у разведчиков не имелось, саперную лопатку из-под маскхалата еще извлечь нужно, а штык с винтовки отомкнут — при движении в лыжном строю имеет место такая неуставная предосторожность. Придется прикладом, но не по каске или загривку, наверняка для тепла плотно замотанному...

Белые тени выскочили в расширившуюся неглубокую траншею и в растерянности замерли — часового не было. Вот оно — утоптанное место, кругом окурки и гильзы от ракетницы, глубокие пятна на снегу. Тут курили, стреляли и мочились, а теперь нету немцев.

— Совсем фашист вымерз, греться попрятался, — одними губами прошептал сержант. — Закидывать будем. Я дверь толкну, если не заперто, сразу швыряю, потом Левичев свою закинет.

— Можно в трубу, — прошептал Иван, доставая РГД.

— В дверь понадежнее, — объяснил Кузнецов, готовя «лимонку», сброшенные рукавицы раскачивались под рукавами на веревочках. — Может, и нет никого внутри? В деревню греться ушли?

— Не, шуршал же кто-то, — напомнил Муратов, присевший на колено и державший на прицеле ППШ дверь.

— Хрен их знает, — сжимая гранату, сержант в сомнениях разглядывал немецкое укрепление.

Дзот действительно казался спящим, только над короткой трубой изредка мелькала тусклая искорка. Из-за двери — невысокой и широкой, весьма крепкой на вид — не доносилось ни звука. Боковая амбразура прикрыта доской и для тепла заботливо присыпана снегом. Если и ведут наблюдение, то только фронтальное — к лесу.

Сержант колебался — поднимать шум — это приказ нарушать, тогда внезапно атаковать Торобеево вряд ли удастся. Оставлять немцев в дзоте так близко — еще хуже. Может, не услышат гранатных разрывов в деревне? Вон, за лесом вновь артиллерия бухает.

— Забрасываем, что уж теперь, — Кузнецов шагнул к двери. — Но если заперлись, тогда в трубу и амбразуру. Давай, Иван...

Вблизи оказалось, что дверь дзота вовсе не дверь — это крышка крестьянского сундука, ловко навешенная хитрыми немцами в проеме низкого сруба огневой точки. Из-за оковки жестяными полосками эта дверца-крышка и казалась такой крепкой. Иван успел подумать, что осколки гранаты изнутри запросто могут сундучную «броню» прошить, но тут дверь сама собой распахнулась. Изнутри лез немец: жутко толстый, нелепый, с башкой, замотанной поверх каски тряпьем. Куцый армяк напялен поверх шинели, винтовка со штыком в опущенной руке. Явление было так неожиданно, что сержант, с уже приготовленной гранатой, замер. Немец вскинул бесформенную башку, глянул на белую, преграждающую дорогу фигуру, вздрогнул, и, не раздумывая, сунул-выкинул вперед винтовку. Держал фашист оружие не особо удобно, за середину цевья, но все равно кинжальный штык с внезапной легкостью ушел в грудь сержанта. Кузнецов едва слышно ахнул, уцепился за ствол вражеской винтовки. Немец попытался судорожно выдернуть штык, но тут Иван прижал фашиста к косяку и дважды ударил гранатой в голову — один раз не особо удачно, в тряпье попал, второй точнее — под РГД хрустнул носовой хрящ. Немец обмяк. Выдергивая тяжелое тело из прохода, Иван слышал, как внутри дзота что-то сонно спросили. Аккуратно прикрывая дверь, красноармеец Левичев подумал, что язык у фашистов гадостный. А ведь еще до войны это прочувствовал, когда сестра Валентина уроки учила...

Гранату Иван машинально сунул за пояс, хорошо, на предохранительном взводе стояла, до последнего не взводил на красную метку — еще привычка «срочной» службы сработала. Бахнула бы от удара прямо в руке. Но что делать-то?!

Штык из груди сержанта, наконец, выскочил — Кузнецов сидел, привалившись к стене траншеи, силился что-то сказать.

— Зажми! Рану зажми! — нагибаясь, прошептал Иван.

— Гр... граната, — сержант судорожно сжимал в кулаке «лимонку».

— Сейчас, не боись...

Пальцы удалось осторожно разжать, вынуть взведенную гранату. Кусок проволоки Иван по саперно-мастеровой привычке носил в подсумке, разогнул зубами, вставил на место чеки.

— Они же там..., — Муратова колотило, автомат в руках аж прыгал, боец все кивал в сторону дзота.

Иван и сам ждал криков, стрельбы, вот-вот дверь распахнется... Но стояла тишина.

— Забрасывай! Они ж сейчас... — Муратов суетливо полез за своими гранатами.

— Замри! По-тихому попробуем, — Иван прислонил свою трехлинейку к снегу рядом с сидящим сержантом, поднял немецкую винтовку. Злоба мешала дышать, но руки повиновались — твердость и сила, вполне привычная, рабочая, в них вернулись. Для пробы ударил в спину лежащего немца — все равно добить нужно. Ножевидный штык пронзил и армяк, и шинель словно бумагу, ушел по рукоять...

Иван осторожно приоткрыл дверь блиндажа: пахнуло смрадом, сладковатым теплом — едким и чужим. Приоткрытая дверца печурки давала света мало: ручной пулемет, опущенный под амбразуру и накрытый мешковиной, цилиндры противогазов, дыхание спящих, вонюче колышущееся в спертом воздухе... Не, много гадов сюда не набьется, тесновато...

Иван Левичев был бойцом крепким, рослым, решительным, обученным штыковому бою, к тому же выросшим не только фабричным рабочим человеком, но и не чуждым простому крестьянскому труду. Родился в Петрограде, но семья еще до революции в деревню под Орел перебралась, а когда отец на заработки уехал, довелось в семье за старшего остаться, по хозяйству мужицкую работу выполнять. Приходилось видеть, как свиней колют. А что такое фашист? — то же самое, только двуногое. Никто их сюда, под Торобеево, не звал, уж не обессудьте...

...Бил штыком сильно, наверняка. С лавки, что фашисты вместо куцых нар приспособили, успел свалиться только один немец; кинулся было к двери, но был встречен прикладом муратовского автомата в морду, отлетел, и мигом штык под лопатку поймал.

— Сколько всего-то? — отдуваясь, поинтересовался Муратов.

— Трое здесь и было. Того гада снаружи не считаю, — хмуро пояснил Иван, ища, обо что обтереть штык. Добротный инструмент, не хуже чем у СВТ-шки.

Немцы воняли, от печного тепла немедля заныло отвыкшее лицо, глаза слезились. Красноармейцы вышли, присели над сержантом. Кузнецов уж все — не дышал. Иван закрыл сержанту веки, на морозе глаза в ледышки мигом превращаются.

— А я стрельнуть не успел, — пробормотал маленький автоматчик. — Вы немца заслоняли, пока пальцем спуск нащупал...

Ответить Муратову было нечего. Все парень понимает, да только что теперь исправишь? Сигналить роте нужно.

Бойцы повозились с фашистским осветительным прибором, вроде ответили миганию с опушки...

Развернулись цепью лыжники, выдвинулись на фланги станковые пулеметы санного отряда. Атаковали Торобеево практически сходу, не давая морозу и усталости отнять последние силы. Иван тяжело бежал на лыжах, примкнутый граненый штык покалывал жгучий воздух, трофейный немецкий кинжал болтался за голенищем валенка. Но колоть и резать не пришлось: полуодетые немцы выбегали из домов, панически отстреливаясь, бросились по дороге, с десяток их положили лыжники-автоматчики еще на околице, остальных покосил «станкач», когда фашисты на взгорок бежали. Все же «максим» — великая сила.

Красноармеец Левичев еще раз ходил на поле к памятному дзоту: привезли оттуда на санках сержанта и трофейный пулемет. Ротный вспомнил о разведчиках уже позже, когда сидели в переполненной избе, завтракали. Подошел, сказал, что непременно к «За отвагу» всех представят, а сержанта к «Красной Звезде» посмертно, вот как до штаба батальона вернутся, сразу же представление и напишут. Иван, держа за щекой кусок не успевшей нагреться, мерзлой и безвкусной тушенки, подумал, что вряд ли представят. Может, если бы немецкий пулемет отбили, а то свой, «дегтяревский», в обратный трофей попался. И вообще плохо вышло. Если бы не сержант, от собственной «лимонки» там бы и полегли. Удерживал гранату сержант до конца, уже умирал, а держал. Цены таким людям нет, а они гибнут. И что толку в орденах? Они мертвым если и нужны, то не особенно. Мысли путались, Иван так и уснул, с тушенкой за щекой и котелком остывающего жидкого чая в руке...

Спали три часа, еще в темноте подняла команда, вываливались бойцы на холод, шатало как пьяных. На морозе, конечно, в голове слегка прояснилось. На Мурзино, «быстрее, быстрее, пока немец не опомнился!».

Немец все же опомнился. Штурмовали Полотняный Завод долго — фашист за узел дорог держался цепко, не отдавал. В лоб пробиться не удалось, пришлось сливать и усиливать поредевшие батальоны. 16-го января ударная группа дивизии продвинулась через лес, приблизилась к полотну железной дороги. Бойцы лыжного батальона непрерывно перемещались, пытаясь нащупать прореху в обороне немцев, спали-ели урывками, прямо на снегу, оттого все эти дни слились для Ивана в единый серо-сумеречный час боев.

Когда уже взяли деревню Бели и вышли в тыл немцев, оседлав дорогу и практически зажав неуступчивый Полотняный в капкан, был ранен красноармеец Левичев. «Свою» мину, как водится, не услышал — пришел в себя уже на снегу, ногу и особенно спину рвала такая боль, что одно изумление и осталось — как такое вытерпеть возможно?!

...Санитар возился с ногой повыше колена, распарывал, раздирал ватные штаны, бинтовал. Раненую спину замотал небрежно, чуть ли не поверх маскхалата. Иван догадался, что, видать, уже не жилец. Но бояться мешала боль — малейшее движение раздирало всю спину пополам, от шеи до копчика. Не сдержал крика, когда на сани укладывали. Ротный, тогда уже заменивший комбата, провожал раненых. О медали вспомнил, сказал «держись, вызов пришлю, чтоб непременно в батальон вернули». Какая тут к черту медаль, чтоб ее...?!

Катили сани, иной раз так встряхивали, что язык себе от боли откусишь. Иван лежал ничком, шинель, которой прикрыли, сползла, бок холодило. От боли в глазах было темно.

— Ты терпи, быстрее все едино не привезут, — покашливал сосед.

— Терплю, что тут поделаешь, — сквозь стиснутые зубы соглашался Иван. Мысли ворочались медленные, словно холодцом их залило. От привкуса этого холодного прогорклого жира поташнивало, и боль становилась не острой, а гадкой — вот хоть немедленно помирай и все тут. Уже оба бока холодило, но подтянуть шинель не решался — боль страшнее.

...Очнулся, когда снимали. Запомнился розовый лед в замерзшем рту соседа по саням. Не дотянул рассудительный боец до настоящей медицины.

Отогрелся Иван в вагоне. Подмерзшие пальцы на ногах мучительно ныли. Спине и пробитой навылет ноге вроде стало полегче. Или в забытье так казалось?

Красноармейца Левичева ворочали, обрабатывали раны, снова везли... Стучали колеса пригородного, переделанного в лазаретный, вагончика, качалась лампа... И путь этот мучительный казался бесконечным...

Боль вернулась в госпитале. Операцию Иван помнил слабо — сделали сразу после прибытия. Ну, поковырялись и поковырялись. Потом лежал на койке с чистым бельем, большей частью лицом в подушку. Нога как чужая, но не особо беспокоила, вот спина... Шевелиться ранбольной Левичев мог, кашу ел сам, и остальное... тоже сам, но за каждое движение приходилось этакой болью расплачиваться, что и не расскажешь. Врач говорил, что должно пройти, главное — нога, хорошо, что санитар грамотный попался, первую помощь дельно оказал. А спина пройдет — нерв задет, бывает. Иван не особо верил — какой там нерв?! Там вообще никаких нервов не осталось, одна боль.

Слегка пришел в себя ранбольной Левичев лишь через неделю. Боль все же поддавалась некоторой дрессировке: днем удавалось подремать, ночью просто терпел. В голове потихоньку прояснялось. Соседи по палате одобряли — мычание и скрип зубов на соседней койке людям порядком мешают. Все верно, боль, она такой же враг, против нее палец на спуске нужно держать строго.

Палата была тесная, «глухая», без окон. Позаимствовав у «полуходячего» соседа костыль, дотащился Иван, наконец, до светлого коридора. Мыча от боли, оперся локтями, подождал пока темнота в глазах поразвеется, и заснеженное городское застеколье удастся рассмотреть. И изумился. Соседи говорили, что Москва, но по причинам своего глубокого «всесоюзного происхождения» точным расположением госпиталя и улицей не особо интересовались. Кремль со второго этажа отведенного под госпиталь школьного здания все равно не особо разглядишь, а название переулка — то ли Обыхинский, то ли Обрыдинский, запоминать не к чему, письма все равно не на переулок, а на номер госпиталя идут.

Вот только глазам своим Иван с трудом верил — 3-й Обыденский, это же до дома меньше пяти минут пешим маршем! Если здоровый, конечно.

Ранбольной Левичев передохнул, отдышался, наведался к соседям, что благоденствовали в палате с широкими окнами и классной доской. Определенно, и двор, и краешек переулка очень знакомые. Везение просто немыслимое!

Письмо сразу написал, но было понятно, пока оно вкруговую дойдет, ждать придется долго. Дважды удавалось допроситься старшую медсестру, чтоб позвонила по телефону — аппарат в госпитале был единственный, стоял в бывшей школьной канцелярии под строгим надзором дежурной, ибо связь сугубо служебно-медицинская. Красивая и суровая старшая медсестра сказала, что трубку не берут: видимо, кабель поврежден или в эвакуации родня и соседи.

Иван знал, что дома кто-то есть — тут хоть и кажется, что полный год миновал, но ушел-то человек в армию всего два с небольшим месяца назад. Не могли все обитатели квартиры куда-то разом деться.

Лежал ранбольной Левичев, упираясь лбом в прутья спинки кровати, терпел ночную боль, а мысленно проходил дворами, поднимался по 2-му Обыденскому. Вот уже высокие двери подъезда Метростроевской 3/14. Пять минут ходьбы, ну, шесть от силы. Если здоровыми ногами.

Жила семья Левичевых в доме замечательном, отчасти даже знаменитом. Старые москвичи именовали это приметное здание не иначе, как «Дом под рюмкой». Действительно украшала крышу высокого, похожего на светлый замок с многочисленными эркерами, дома, характерная башенка, похожая на перевернутую рюмку-лафитник. Ходила легенда, что купец Яков Филатов, строивший этот дом, так увлекся созидательным процессом, что избавился от застарелой тяги к «хлебному вину». Легенда была правильной, четко-антиалкогольной направленности, но скорее всего, враньем. В любом случае, современные советские жильцы того богача Филатова и в глаза не видели, да и кто о купце помнил в годы близлежащего строительства прогрессивного метро и Дворца Советов? Когда-то семейство Левичевых въехало в комнатушку полуподвала, но жизнь двигалась вперед и вверх, и когда в конце двадцатых, после закрытия НЭПа, юрист-частник из квартиры ?29 в безутешной печали отбыл за границу, немаленькая семья перебралась в прекрасную светлую комнату с действующим, но не особо нужным, камином, и роскошным видом из окон. Дом теперь прозвали «гознаковским» — работников фабрики здесь проживало много, поддерживалась образцовая коммунальная дисциплина. По квартирам регулярно ходила комиссия, проверяла целостность высокохудожественной лепнины под потолком, чистоту санитарных зон, да и вообще порядок. Если буфет желаете передвинуть, то пожалуйста, а вот крюк вбить для картины или вывешивания иных проявлений индивидуальной культуры — это уже без решения комиссии не положено, обращайтесь в комиссию. Вообще-то жильцы и сами дисциплину поддерживали: никаких сутолок и дрязг в 29-й квартире не бывало, у каждой семьи-комнаты имелся свой назначенный банно-прачечный день, на кухне порядок, уборка по графику. Глава второго большого квартирного семейства, которого из-за сложности имени и фамилии в доме именовали просто Поляк, тоже был человеком рабочим и серьезным. Да собственно даже Лев Львович, еврей смутной маклерской профессии, из-за склонности к фантастическим авантюрам прозванный «Львом Тигрычем», необходимость соблюдения правил советского общежития всемерно сознавал и поддерживал. Знала себе цену квартира ?29 и позориться не желала.

Переехал Иван из 29-й квартиры только женившись, уже перед самой войной. Фабрика своих опытных рабочих ценила — комнату дали по соседству, в квартире ?37. Но обжиться толком и не успели: радио объявило «сегодня, в 4 часа утра, без объявления войны...» и перешел Иван на казарменно-фабричное положение — круглые сутки на «Гознаке», решение об эвакуации режимного предприятия было принято почти сразу после начала войны. Оборудование, материалы, документация... все это требовалось надежно упаковать, загружать и отправлять по нумерации с охраной. С женой почти и не виделся...

Эх, Полина... Трудно все эти чувства и прочее объяснить, да нынче оно и некстати. Молодая жена, детей еще нет, что, наверное, и к лучшему.

Уже с повесткой военкомата в кармане прошелся Иван в последний раз по опустевшим цехам Гознака, запер остатки инструмента, попрощался с поредевшей охраной. Москва стояла затемненная, ощетинившаяся баррикадами, противотанковыми ежами и надолбами. Добраться из Замоскворечья до дому было проблемой. Паника безумных октябрьских дней схлынула, столица собрала волю в кулак, но транспорт практически не ходил. Дома попрощались, Полина...

Эх... Иван осторожно потянулся к тумбочке, где стояла кружка с водой. Спину немедленно прошило болью.

— Не спишь? — прошептал сосед, по причине ампутированной руки ночами размышлявший о вещах невеселых и философских. — Почапали, покурим?

С тремя ногами, тремя руками и костылем выбрались в коридор, к приоткрытой форточке. Строгости в госпитале царили серьезные — прям как не на лечение попадаешь, а сразу в запасной полк. Иван свернул соседу цигарку — левой рукой тот управляться еще не научился.

— Еще записку напиши, — посоветовал сосед, с наслаждением затягиваясь махоркой. — Придут, куда они денутся.

— Посылал, толку-то. Видимо, случилось что-то, — вздохнул Иван, бережно уравновешиваясь между костылем и замурзанным бывшим школьным подоконником.

— Случилось, — согласился сосед и указал в конец коридора окурком. — Раньше здесь звезды картонные клеили и стишки к 23-му февраля разучивали. А теперь тут мы дымим. Война. Все порядком перепуталось. Не страдай. Завтра Семеновну подрядим, сходит к твоим и все узнает.

— Да что она узнает, твоя Семеновна? Она и в глаза начальнику госпиталя врет как та Шахерезада. Ребята домой ходили, никого не застали, а уж она-то... даже подниматься поленится.

— Хлопцы ходили в самоход, у вас дом у самого метро, ты сам говорил. Патрулей полно, нарываться не каждый захочет. А Семеновна местная и все знает. У нее племянников полный дом, соберем тетке хлеба, сходит. Что она не человек?

Семеновна, бесспорно, была человеком и довольно шумным, если не сказать, визгливым. Доверия к ней у Ивана было маловато, но что поделать...

Семеновна заверила, что сходит, особенно если сахару чуток прибавить. Поскольку всюду трудности: старшая сестра следит за санитарками как иродская царица, а вечером в другую сторону идти уж нет никаких силов. Родичи-изуверы подкинули сопливой ребятни полную комнату, куда тут по гостям расхаживать.

— Занесу, достучусь, не сомневайся, — заверила нянька, принимая от Ивана записку и продуктовый гонорар. — Я к тебе, Ваня, вообще со всем сочувствием. Такой видный, крепкий, а вон как тебя корчит. Скажу, что б водки занесли, или хотя бы масла. При невралгических поражениях, главное — питание! Достучусь, хоть до твоих, хоть до соседей, вот истинный крест даю!

Ходила громкая баба действительно долго, отчиталась подробно, подъезд описала, и как дефицитные спички тратила, номера квартир сличая, как записку в почтовый ящик совала — все живописала. Ну, вот нет там никого в квартире, и у соседей не открывают, уж не обессудьте.

— Похоже, не врет, — расстроенно сказал однорукий советчик. — Экую экспедицию изложила, прямо хоть орден ей вручай. Не везет тебе, Иван. Может, выселили там всех?

Иван лежал, упираясь лбом в прутья, пытался догадаться. Что заходила Семеновна по адресу, сомнений не имелось. После попадания «немецкой специальной торпеды» в дом на углу Обыденских переулков, в округе все стекла повылетали и лампочки полопались. Насчет торпеды, конечно, привирали, но бомба туда действительно бахнула тяжелая, Иван сам фанеру с чердака носил, выбитые окна забивал. Но это еще в октябре было, никого тогда выселять не стали, поскольку кроме стекол никаких существенных потерь дом не понес. Но куда все домашние делись? Или все же врет Семеновна? Что-то слишком подробно она отчитывалась.

Семеновна практически не врала. К заданию она подошла со всей ответственностью, поскольку, несмотря на визгливость, вороватость и отчаянную медицинскую дремучесть, имела склонность к состраданию, пусть и в легкой, не отягощенной форме. Но вмешался случай. Уже войдя во 2-й Обыденский, Семеновна встретила знакомую бабку, несущую два замечательных полена. Оказалось, что на Пречистенскую площадь завезли и выдают дрова по карточкам, да еще можно доплатить за лишний вес, причем не особо дорого! Семеновна ахнула и поддала ходу. Карточки у нее были с собой, из-под телогрейки виднелся белый халат — вот только пусть попробуют медперсонал вне очереди не пустить!

К чести медицинского работника, проносясь к углу Метростроевской, Семеновна вспомнила зачем, собственно, вышла из госпиталя и резко свернула к подъезду. Таблички на обоих парадных висели, с номерами квартир был полный порядок, санитарка влетела в подъезд, ругаясь, вознеслась на этаж. Темно было как в погребе, хорошо хоть лестница барская, удобная, кошками вообще не пахнет, только сверху сквозит. Семеновна чиркнула спичкой, крутанула звонок, для скорости бахнула каблуком башмака в дверь соседней квартиры. Тишина, нету никого. А дрова есть, но их разберут, это уж как пить дать. Спешащая санитарка ощупью запихнула записку под угол жестяного мудреного почтового ящика — внутрь бумажка не пропихивалась, но держалась, а так, снаружи, даже виднее.

Мелкой дробной бомбой Семеновна ссыпалась по ступенькам и бухнулась в массивную дверь подъезда. В следующее мгновение резвая озабоченная тетка уже неслась по оледенелому тротуару, заворачивала за угол. Вон они — дрова, прямо перед метро отпускают!

Понятно, слышать, как отпирают дверь квартиры ?29, целеустремленная Семеновна уже никак не могла. Куда хуже, что ни она, да и никто другой не видел, как ледяной поток влетевшего в подъезд февральского воздуха сдергивает записку с почтового ящика, уносит крошечным парусом вниз, затягивает в щель под неровно забитым окном на лестничной площадке. Озарилась тусклым светом из открытой двери квартиры лестница, но уже замер спрятавшийся белый крошечный лоскут письма, лег рядом с предыдущей запиской, и двумя серыми суровыми предписаниями домоуправления. Иной раз физика сквозняков и выбитых окон играет скверную роль в жизни людей.

Иван успел написать еще дважды, уже не особо надеясь. Потом его внезапно перевели в Окружной госпиталь. Врачи, уж начавшие было подозревать ранбольного Левичева в симуляции, убедились, что дело не в этом, а в Окружном имелись опытные специалисты по сложным нервным повреждениям. Прокатили укутанного в чужую шинель ранбольного в санитарном автобусе вместе с кипами белья, рассмотреть сквозь закрашенные окна ничего не получилось, но чувствовал Иван, что мимо дома проехали. Но что толку? Покричать в дырку от снятой печки, что в крыше зияет? Это вряд ли — потряхивало так, что только мычание меж стиснутых зубов и вырывалось.

Сгрузили слегка промерзшего «откомандированного» в приемном отделении настоящего, еще довоенного и правильного госпиталя, помогли доковылять до палаты. Вот не везло Ивану с письмами и почтой, зато повезло, что знающих специалистов в столице хватало, имелась возможность лечить научно и профессионально. Разрезали спину, малость поковырялись, и уже на следующий день полегчало. Крепкий организм взял свое, боли ушли, через десять дней числился ранбольной Левичев в выздоравливающих, прогуливался в валенках на свежем воздухе, помогал пилке дров саперными советами и укладыванием поленьев. Но писем, понятное дело, все не было.

Откровенно говоря, злился. И на почту, и на тех госпитальных работников, и на родичей. Непонятно, кто виноват. Но нужно было выздоравливать, жить, служить, держать палец у спускового крючка. И бить фашиста.

Шло дело своим чередом, выписали, вновь запасной полк, «рота подъем, бей-коли, противопехотная мина ПэМэДэ есть мина простая, но действенная»...

Фронт. Пехота, не особо лыжная, поскольку весна и лето. Ржевское направление, 210-й стрелковый полк. Курсы переподготовки саперов, сержантское звание, командир отделения... Воевала 82-я стрелковая дивизия практически на одном месте, в упорных наступательных особого успеха не имела, но и пятиться особо не пятилась. В августе «догнала» сержанта Левичева медаль «За отвагу», понятно, не за былые лыжно-зимние дела, а за здешние. Обычная работа на нейтралке, перед наступлением мины снимали и колючую проволоку резали. Осколком чиркнуло, но сержант с подчиненными довел дело до конца. Передохнул чуть-чуть в санбате, зажило благополучно.

Медаль дали за работу, поскольку за всякие сомнительные случаи командование награждать не имеет привычки. Посему за ту памятную встречу в сентябре Иван только сам себе «благодарность в приказе» и вынес. Выползли ночью на нейтральную, и наши, и фрицы слегка постреливали, больше для порядка. Отделение работало, сержант Левичев оказался ближе к старой, еще летней, воронке. То ли услышал, то ли причудилось — замер, к земле прижался. Тут ракета расцвела, и Иван увидел поднимающуюся башку — чужую, в поганой, утыканной пучками травы, каске-кастрюльке. Встретились взглядами под дрожащим мертвенным светом ракеты, фриц глаза выпучил. Оружия в занятых руках Ивана, конечно, не имелось. Но как получилось так мгновенно щуп бросить и автомат перехватить, объяснить и сам бы затруднился. Всадил короткую очередь в морду ошеломленного немца. Потом одну гранату в воронку, другую подальше... Отползали к своим траншеям саперы весьма поспешно, ибо поднялся сущий ад: с обеих сторон лупили пулеметы, свистели мины, потом и артиллерия подключилась. С кем тогда на нейтралке столкнуться довелось, Иван так и не узнал. Вражеской разведгруппе там делать было, вроде, нечего, разве что немецкие коллеги-саперы навстречу выползли. А может, «языка» фрицы взять собирались. В общем, обошлось относительно благополучно, у отделения имелся один легко раненый. Бойцы говорили что повезло, отделенный опытный — в диверсионных лыжниках служил. Насчет «диверсионности» несколько преувеличивали, но Иван при случае не уставал напоминать, что палец желательно поближе к спуску держать, будь ты стрелок, сапер или хоть штабной писарь. Мысль простая, но кто-то ее должен повторять, поскольку иной раз привычка выручит. Вот потерянный щуп было жалко, сделать инструмент «под свою руку» в траншейных условиях стоило немалого труда.

Письма из дома приходили, Полина писала, сестры с матерью, отец... Жалели и удивлялись, что не довелось зимой в Москве повидаться. Иной раз Ивану думалось: и хорошо, что не повидались. Ушел и ушел. Победа будет, вот тогда... А пока немцы на юге наступали, уже к Сталинграду прорвались, военные дела шли так себе. Тут на нейтральную еще столько раз сползать придется, что и не сосчитать. Судьба пехотного сапера — она простая, к чему раньше времени о мирной жизни и женах думать? Да, ушел и ушел. Воевать нужно, работать, не особо отвлекаясь.

Убит сержант Левичев Иван Сергеевич был 20 ноября 1942 года. Не вел в тот день 210-й стрелковый ни особо выдающихся наступательных боев, ни жестоких оборонительных. Обычный день на войне. Беспокоящий обстрел, прямое попадание в траншею, не расслышали готовящиеся к выходу бойцы свиста «своей» мины...

Похоронен сержант-сапер Левичев и его боевые товарищи у деревни Романовка, «300 метров юго-восточнее». Числился Иван в воюющей РККА чуть больше года, не довелось ему ни встречать в первый час врага на Днестре или Западном Буге, ни освобождать Прагу в победном мае 45-го. Отработал сапер самый тяжкий и незнаменитый год войны, хотя, конечно, никаких легких лет в той Войне не было и быть не могло.

Давно уж нет людей, провожавших Ивана из квартиры в доме на Остоженке. Но уходят ли бойцы навсегда, если их помнят? Вопрос это сугубо невоенный, в боевых и строевых уставах не разъясненный, потому решается всеми нами в индивидуальном порядке. Но дом под номером 3/14 стоит на том же самом месте, и если вы знаете, что Метростроевская нынче никакая не Метростроевская, а опять старинная улица Остоженка, выходя из метро, гляньте в ту сторону. И дом незаурядной архитектуры, да и люди в нем жили правильные. Вообще-то, в каждом старом городе подобных домов еще хватает, и мимо них нам никак не пройти. Так что, направляясь к очень большому Храму, или в музей Изобразительных искусств, или к богемному фотоцентру, вспомним на миг о записках, не дошедших к адресатам, белых лыжбатах и долгой битве за Ржев. Или еще о чем-то своем, об иных фронтах и могилах, это нам, наследникам, виднее.

5. Затвор

(Бронебойщики 1941-42г. Северо-Западный фронт)

...Десять патронов на весь батальон,

В нашем ружьишке последний патрон, — ухмылялся Васильич, переиначивая песенку из киносборника, просмотренного ротой в Подольске. По правде говоря, Костя тогда почти всю киноленту проспал — в наряде ночью стоял, намерзся.

Песня была неплохая, но напрасно иронизировал сейчас Васильич — хотя патронов оставалось действительно десять, но это к спецоружию, а так-то в батальоне полнейший боекомплект. У самого Кости подсумки так набиты, что лежать неудобно.

— Ты не ерзай, — посоветовал Васильич, — рассупонься, да углуби нашу славную редуту.

— Землей демаскируемся, — пробормотал Костя, не испытывающий ни малейшего желания браться за саперную лопатку.

— Припорошим. И согреемся, — намекнул напарник.

Вообще-то, первым номером расчета значился именно красноармеец Константин Ольшов. Но не орать же на второго номера в поганой манере царского унтер-офицерства? Тем более, Васильич почти на тридцать лет постарше. Как ни смешно звучит — напарнику еще в дореволюционной армии довелось послужить. Что иной раз очень и очень выпирает всякими пережитками.

Костя вздохнул, поправил рукавицы и взялся за лопатку.

Противотанковый расчет прикрывал центр батальона. Кругом был ноябрьский снег с темными проплешинами, кое-где угадывались неглубокие траншеи и ячейки растянувшихся стрелков. Собственно рот здесь было две; по обоим флангам от расчета секретного оружия. Костя знал, что комбат сунул их сюда, не особо надеясь на существенную помощь малоиспытанного огневого средства. Если немцы пойдут танками, так двинут по открытому полю, что слева и справа. А расчет сидит, считай, напротив островка рощи — ближайшие осины в ста метрах. Выпирающий посреди простора полей лесок загораживает простор, за ним ни деревни, занятой немцем не видать, ни большей части танкоопасного направления. Вчера с позиции левее отражали механизированную разведку немцев и Костя бил по едва различимым бронированным силуэтам. Может и прав второй номер — напрасно расстреляли половину боекомплекта. С другой стороны, наставление четко указывает — от 1000 метров. Было меньше тысячи? Было! Попасть, конечно, сложно. Но это же не причина отсиживаться и помалкивать в тряпочку.

Каска у расчета имелась одна на двоих и сейчас Васильич наполнил ее снегом и припорашивал комки земли, разбросанные вокруг гнезда истребителей танков.

— Стихло что-то, — сказал Костя, утирая шапкой лоб и прислушиваясь.

С утра за Андроньевкой порядочно грохотало — немцы обстреливали наши позиции, потом вроде ружейная перестрелка начала нарастать, но унялось. Видимо, тоже разведка...

— Обед у германца. Все по графику, — пробурчал Васильич, тщательно выбивая нутро каски. — У них обед, а у нас еще завтрака не было. И как это называется с вашей комсомольской точки воззрения, а, товарищ Константин?

— Ты это прекрати! — возмутился первый номер. — Подвезут твой завтрак с полдником, никуда не денутся. Ты бы лучше бдительность не терял. Нельзя недооценивать фашиста! Сделает внезапный рывок и того... А у нас обзор плохой.

— Упредят соседи. Мы тут не одни, — Васильич с натугой потянул в окоп увесистое ружье. — И немец какую весточку пришлет. Громкую.

— Что ты ружью туда-сюда таскаешь? У нас сектора обстрела намечены.

— А вот зацепит бесценное оружье неразумным осколком. Да и вообще мерзнет оно там, — пояснил упертый второй номер.

— Чего ему будет? Оно железное.

Васильич только хмыкнул.

Истребителями танков напарники стали четвертого дня. Вернее, доверили новое оружие лично красноармейцу Ольшову, а Васильича уже потом присунули.

— Комсомолец? — спросил незнакомый капитан. — Образование какое?

Костя ответил.

— Из Горного института, значит? — капитан почесал переносицу. — Ну, до гор мы когда-нибудь дойдем, успеешь освоить инструмент. Забираю тебя на курсы.

— Да я лучше с батальоном, — запротестовал Костя.

— Вернешься.

Курсы действительно оказались скоротечными — трехдневными при штабе дивизии.

Стоял Костя в коротком строю, смотрел на новое оружие и сильно сомневался. Нет, объяснения звучали правильные: мощная дульная энергия, новый патрон, бронепробиваемость... Но так-то взглянешь: длинный костыль. К тому же однозарядный, хоть и называющийся «полуавтоматическим».

Патрон 14,5 действительно оказался мощным — при легкомысленном отношении отдача запросто ключицу сломает. В остальном... Красноармеец Ольшов отстрелял четыре боевых патрона, один раз даже попал в железяку, изображавшую цель. Дыры в железе образовывались опять же чрезвычайно убедительные. В общем, нужно крепче прижимать приклад к плечу, не терять хладнокровия, не ссать в шаровары, брать упреждение и помнить, что затвор может закапризничать.

На весь полк дали четыре ПТРД. За патроны Костя расписывался отдельно, их чуть ли не поштучно выдавали. Зато Васильича прикомандировали волевым устным указанием, не особо задумываясь и вникая в кандидатуру.

— Мудрят, — сразу сказал второй номер, оглядывая секретное оружие. — Жопой, не головой мудрят. Тут еще начать и кончить.

— Патрон хорош, — поспешил развеять сомнения старика Костя, уже предчувствуя, что с напарником будет непросто.

— За патрон не скажу, а вот как инструментальщик... — Васильич обидно заржал.— Это кто делал-то? Шорно-бочарный цех?

Попытки пресечь неуместную критику вооружения были безуспешны — ружье действительно оказалось не то чтобы абсолютно совершенным. Особенные хлопоты доставлял заедающий затвор. Видимо, на заводе знали, что не совсем до ума довели новую продукцию — к ружью прилагался специальный деревянный инструмент, напоминающий помесь скалки и столярного молотка. В случае саботажа затвора следовало уговорить его силовым методом.

— А еще мы стратостаты запускаем, — ухмылялся Васильич.

Никаких стратостатов лично Васильич не запускал — до войны работал он на столичном заводе имени Оржоникидзе и делал станки. Руки, конечно, трудовые, этого не отнять. И в ополчение добровольцем ушел.

.

..Работа лопаткой согрела, но сейчас холод вновь лез под шинель, да еще прихватывало сверху между лопаток. Костя невольно ежился.

— Предчувствие или «за так» колотит? — покосился, докуривая, Васильич.

— Я тебе сколько раз говорил — нет никаких предчувствий.

— Дожили, ни предчувствий, ни патронов, ни завтрака. Один бодрый боевой дух и остался. В животе звучные марши играет.

— Не начинай, — попросил первый номер. — Я и сам жрать хочу.

— Вот! Так и скажи. Ругнемся, да перейдем к чему дельному. Я вот все думаю — немец левым и правым флангом попрет? — Васильич вновь развязал кисет.

— Может и вообще сегодня не пойдет, — пробормотал Костя.

— Пойдет. Ты и сам знаешь. Может и без несовременных предчувствий, а сугубо прогрессивным умом. Попрет германец. Хорошо хоть затвор сделали.

Про затвор и собственные нервы Косте вспоминать не хотелось. Вспылил как мальчишка.

...Васильич исчез, как только расположились в деревушке. Заодно с секретным ружьем исчез. Костя рысил вокруг забора колхозного мехдвора, где расположился усталый второй взвод, — второго номера нигде не было. Отыскался в промерзшей мастерской: уже развел в старом ведре костерок, пристроил эту печурку на верстаке и вжикает напильником как ни в чем не бывало.

— Да ты что творишь?! — ахнул Костя. — Это же новое оружие! Запорешь! Да тебя за такое...!

«Раздетое» ружье стояло у стены, остов затвора зажат в губках тисков.

— Остынь, — посоветовал Васильич и принялся греть ладони над огнем. — Молод ты с ходу на людей напрыгивать. Башкой подумай: я вредитель, что ли? Я с металлом работал, когда тебя еще и на свете не было.

— Собери ружье сейчас же!

— Не скачи, говорю. Был бы инструмент нормальный, уже бы собрал, — второй номер потер руки и взялся за огрызок напильника.

Комсомольцу Ольшову пришлось топтаться рядом и говорить нехорошие слова.

Зря ругался. Вчера, выцеливая смутную фашистскую броню, Костя о капризах затвора и позабыл — и досылало патрон, и выбрасывало гильзу как по маслу.

— Ладно, довел ты оружие до ума, признаю, — пробурчал первый номер. — Но что ж тайком? Это не по-товарищески. Что я подумать должен был?

— Чего там думать? Стрелять меня нужно было на месте, — хмыкнул Васильич. — Сразу видно — враг народа. Ты, Костик, как увидишь кого с напильником, так и не думай — очевидный враг!

— Ты ерунды-то не говори!

Помолчали, разглядывая мрачный осинник, потом Костя примирительно сказал:

— Дали нам первые ружья. Можно сказать, экспериментальные. Да, сыроватые.

— Такая сырость, что хоть грибы в ней расти. Умом нужно думать, а не спешкой. И патроны... они же и на ощупь разнятся.

— Сам видишь, какая ситуация. В тылу что могут, то и делают.

О ситуации и первый, и второй номер знали. Ополченческая дивизия еще в июле была сформирована, один полк сгинул под Спас-Демьянском, выходила из окружения, пополнили, слили, дали армейский номер, бросали туда и сюда. Сейчас дыру у Серпухова дивизия заслоняла. Подкрепили гаубичным полком. Но где те гаубицы? Вот и получается что надежда на два пулемета, да вот этот костыль с десятком патронов.

— Ситуацию я вижу, это верно, — признал Васильич, развязывая вещмешок. — В рваных шинелях, в дырявых лаптях,

били мы немца на разных путях, как говорится. Лаптей нету, да и не надо. Ты их все равно носить не умеешь. На, вот...

Васильич очень неспешно разломил сухарь и еще более тщательно распилил перочинным ножом карамельку — видимо, дожидавшуюся в «сидоре» именно такого, крайнего, случая.

За щекой медленно таял ржаной подслащенный вкус. Ударила где-то далеко пара выстрелов, поднимались из ячеек головы насторожившихся бойцов...

— Выдержим, — пробормотал Костя. — И бронебойные ружья доведут и противотанковая артиллерия подтянется. И танков будет хоть завались.

— А я вот не стану возражать, — второй номер поправил долговязое тело ПТРа.— Народ у нас стойкий. Все сделаем. Старая армия тоже была ничего, хотя и немодно об том говорить. Только что ж это получается? Опять германец напротив нас и опять спохватились — за что не возьмись, того и не хватает? Что за поганая традиция?

— Ты не сравнивай, — неуверенно возразил Костя. — Если бы царская армия была «ничего», тогда чего ж вы Берлин не взяли?

— Очко сыграло, засомневались. Как так: снарядов не шлют, сапоги скверные, царь чудит... И начали мы озираться в праведном возмущеньи и недоуменьи. А немец то дело просек. Так что ты башкой не верти — честно смотри в сторону противника.

— Я и смотрю, ты не волнуйся, — гневно заверил Костя.

— А я и не волнуюсь. Дети у меня выросли, жена верная, да и ружье я выправил. За тебя я слегка переживаю — горазд ты патроны жечь, — второй номер подышал на затвор, вынул ветошь и принялся протирать затвор и спусковую коробку.

— Ты чего? — прошептал Костя.

— Скоро начнется. Есть такое ощущенье. Не предчувствие — в те я не верю согласно строгому приказу. Но ощущенья еще остались, нашептывают.

У красноармейца Ольшова и вправду стала стыть спина. Понятно, суеверий у Кости не имелось ни грамма, это просто шинель тонкая и пообтерлась.

— Ничего. Десять патронов имеем, согреемся, — утешил Васильич. — Есть у нас и запас прочности, поскольку мы с тобой не из непонятного говна слеплены, а из русской земли и русского металла. Нас бы в целом, дивизией и армией до ума довести, как тот затвор — вдумчиво и без спешки. С уверенностью в себе. Кстати, я тебе говорил или нет, что у нас ружье счастливое?

— Говорил. Раз пять уже.

Цифра на ружье действительно была счастливой — 000100. Да еще самовольный Васильич загладил напильником заусенцы на рукояти — теперь и взяться ловчее.

В небе засвистело, далеко за окопами бабахнуло, взлетели снег и земля.

— Вот, а ты говоришь! — оживился Васильич. — Начинает германец. Собирай барахло, чтоб под ногами не путалось. И главное, главное не забудь!

Костя поморщился, но запихнул за пояс затворную деревяшку-вышибалку. Не нужна она теперь, но раз входит в комплект оснащения, так бросать нельзя. В те дни красноармеец Ольшов старался верить в дисциплину, боевой порядок и полевые наставления, так точно и уверенно изложенные в «Памятке стрелка-бронебойщика». С картинками была памятка, что ей...

Обстрел усиливался, наша батарея начала отвечать — в районе сгинувшей за леском деревеньки отзывалось эхо разрывов. Завязывался бой...

Бой... А что бой? О боях рассказано так много, что и добавить нечего. Стреляют там и убивают. Бывает страшно, бывает, что не до страха. Тогда пошло неспешно, больше правым флангом. Бронебойщики по очереди стреляли из трехлинейки по далеким фигуркам немецких пехотинцев, иногда видимых на снегу. Где-то по той стороне поддерживали атаку и немецкие танки — порой доносился гул моторов и бабаханье пушек. Дела на правом фланге шли не очень, но терпеть было можно. Потом немец поднажал и слева... А потом прямо из осинника выперлись три приземистых пятнистых черно-белых хрени. Как там проползли — черт его знает, вроде и лесок довольно густо рос. Мелькали за поваленными худосочными стволами осин и березок фигуры немцев, застрочили автоматы...

— Твою...! — Васильич вроде бы и одной рукой перекинул навстречу танкеткам ружье.

Костя, цепенея, смотрел на врага — сейчас можно было различить и смотровую щель, и башню с двумя пулеметами, и уродливый крест на броне...

.

..Одну танкетку они точно остановили. Может и сама заглохла, но уж очень удобно борт подставила. Нет, точно подбили. Стрелял Васильич почти без спешки, аккуратно вкладывая снизу патрон и очень плавно досылая. Толкалось послушное ружье в плечо красноармейца, слал длинный ствол пулю с драгоценным металлокерамическим сердечником и вовсе не нелепым казалось в тот миг новое оружие. Костя все это видел и не видел, стреляя по мелькающим у опушки немцам из винтовки и спеша запихать очередную обойму. Вывалился из башенки танка черный черт-немец, но красноармейцу Ольшову было не да него — из-за берез полосовал пулемет, и это оказалась такая неугомонная зараза...

...Потом прилетело что-то к гнезду истребителей танков. Что именно прилетело, да как взорвалось, Костя, понятно, не помнил. Вроде бы успел потянуться к откинувшемуся от ружья второму номеру, но тут до самого боль дошла...

...Очнулся, когда несли. Это же не боль была, а то запредельное чувство, когда дышишь мелко мелкими глоточками, потому что иначе... Да нет на потемневшем белом свете ничего другого. Боль, вечернее небо качается, а живот у тебя наизнанку вывернут и все кишки остались теплым рваным комком в окопе на крупных гильзах от № 000100-го.

Но везуч оказался стрелок-красноармеец Костя, до санбата дотянул, и операцию превозмог. Вынули из живота два кусочка металла, да широкие щепки раздробленной ружейной колотушки. Расковыряло брюхо широко, но неглубоко. Так что польза от колотушки оказалась немалая. С плечом посложнее — там осколок кость перебил.

Выздоравливал ранбольной Ольшов, читал газеты и играл в шахматы. Тот бой вспоминал редко — для выздоровления и бодрости духа такое не особенно полезно. Тот бой батальон выиграл и позиции удержал — раз вынесли, да и секретное ружье вроде бы рядом волокли, ругаясь на несуразную тяжесть. Васильич порой вспоминался — толковый мужик был, жаль, что подольше с ним повоевать не довелось.

Везуч был Константин, потому неизменно в госпиталь возвращался. С перерывами на разные фронты и на училище, но распорядок оказался строгим. В живот больше не прилетало, но то так зацепит, то этак... Нашивок: три красных, две желтых — считай, как на шкале термометра.

Бои, что первые, что средние, что недавние, старший лейтенант Ольшов вспоминать не любил. Война еще шла, и не воспоминания нужны были, а боевой опыт, его осмысление, что дает бойцу и командиру знания, которым и цены нет. В бронебойщиках больше побывать Ольшову не довелось, хотя воевал на Воронежском в ИПТАПе, что очень родственно. Но то уже давненько было.

Война заканчиваться не спешила, но были мы уже в Венгрии, и чувствовалось — близко! Фрицы еще упирались, контратаковали, но уже не тот гад пошел, и всякие «тигры» с «пантерами» ему не в помощь.

...Мотоцикл вихлял, скользил по разбитой дороге, из-под колес летели шмотки грязи размером с противотанковую мину. Деревни с труднопроизносимыми названиями казались на одно лицо: полусгоревшие, зачуханные, сбившиеся на карте в кучку. Старший лейтенант Ольшов в штабдиве уже бывал день назад, но то ночью, а сейчас... Проскочил, что ли?

Нет, не проскочил. Вон она, самоходка безносая, с того раза запомнилась...

В деревушке славян крепко прибавилась, пропихивались через нее батареи тяжелых минометов. Константин, выруливая между «студебеккеров», добрался до штаба. Должность у старшего лейтенанта была скромная, командовал он взводом сугубо специальным, малонаграждаемым, но напрямую штабдиву подчиняющемуся.

Мотоцикл — транспортное средство удобное, иногда незаменимое, но требующее пригляда. Старший лейтенант окинул взглядом заставленный машинами двор — никого из знакомых бойцов не наблюдалось. Стоял рядом полугусеничный бронетранспортер, возился в нем чумазый боец, пытался навести в бронетехнике порядок. Константин подошел к видавшей виды, изобильно утыканной пулеметами трофейной машине:

— Эй, земляк, присмотри за мотоциклом.

— Дык, куда там смотреть. Отъезжаю щас, — ответствовал любитель чистоты, вышвыривая к забору узел дырявой немецкой плащ-палатки с напиханными в него журналами, мятыми консервными банками, прочим мусором, и вновь поспешно скрываясь в бронированном нутре.

Старший лейтенант поднял оказавшийся среди скомканного пергамента крупнокалиберный патрон и ласково позвал:

— Боец.

Славянин оказался ушлым и в интонациях разбирающимся. Мигом возник над бортом, сделал вид, что застегивает ворот ватника:

— Я, товарищ старший лейтенант! Младший сержант Мурзликов! Ваш мотоцикл, он-то...

— Не о том речь, — Константин вертел в руках до боли знакомый тяжелый патрон.— Что, товарищ Мурзликов, война оказывается уже кончилась? Пропустил я, так?

— Никак нет! Это я сослепу. Видать, приклеился патрончик...

— Может, тебе обследование на зрение пройти? На «губе», к примеру?

— Не надо, товарищ старший лейтенант. Честное слово, с недосыпу. Ночь рулил, а тут этак насвинячили, что и сидеть противно. Да и от немцев всякая дрянь осталась. Так-то — у нас вот — полный боекомплект наготове.

— Возите, значит? — Константин смотрел на ствол ПТРа, пристроенного вдоль борта изнутри.

— А как же! Запас, как говорится, не тянет...

— Ладно, бери и добром не разбрасывайся, — старший лейтенант передал бойцу обтертый патрон, и еще раз взглянул на противотанковую «удочку». Рукоять ружья блестела, отполированная мозолистыми руками многих державших ее стрелков, но еще угадывались на ней следы мелкого напильника. Кожа подушки приклада растрескалась, но еще вполне... Номер ружья Константин смотреть не стал. Старшего лейтенанта ждали в штабе, да и вообще... 45-й год, катит на запад грозный механизм нашей армии. Механизм сложный, местами грубоватый, но доработанный до совершенства. С тяжелыми минометами и легкими пистолетами-пулеметами, с идеальной системой управления артогнем и толковой инженерной разведкой. Но и слабенькие ПТРы в запасе имеются. На всякий случай. Ну и напильники, конечно, не забыты. Но главное: есть и будут толковые люди, вроде Васильича, и миллионов иных, доживших и не доживших до победной весны. До той весны, и до других времен года, что нужны для Победы. Климат у нас такой, изменчивый, но в целом здоровый.

6. Товарищ Марон

Памяти бойцов и командиров 12-й отдельной,

241-й, 167-й танковых бригад.

В ваших контратаках рождалась победа

под Сталинградом.

(Танк "Валентайн")

На рассвете опять начало моросить, шпиль кирхи растворился в серости, и капитан Семечкин вновь лишился хорошего ориентира. Разве это весна? Хрень это, а не весна апрельская. Впрочем, ограда ближнего фольварка проступала все отчетливее, должна же облачность рассосаться.

Погода в Германии истинно фашистская. Вроде и не холодно, а сырость пробирает до костей. От двигателя тридцатьчетверки еще чуть ощутимо тянуло пахучим дизельным теплом, но больше наблюдателя спасала брошенная на броню башни телогрейка. Капитан Семечкин осторожно поелозил локтями по чумазой и порядком драной ватной защите и вновь поднес к глазам бинокль...

Там они, сидят и ждут. Около роты фольксштурма, бронетранспортер, еще какие-то приблудные немцы. Фаустников хватает, понятно. Но хуже зенитки у перекрестка. Дорогу фрицы, понятно, заминировали, все по инструкции. Это правильно, ордунг должен быть.

Капитан передернул плечами — утренняя зябкость настойчиво лезла под куртку и комбинезон. Пока ходил к разведчикам, взмок, теперь тело разом и чесалось, и мерзло. В баню бы...

До бани было далековато. Разведывательный мехотряд уже четвертые сутки действовал самостоятельно. После того, как батальон перерезал шоссе, группа капитана Семечкина выкинулась дальше к югу, разнесла разъезд с трудновоспроизводимым названием, растрепала обозы на шоссе и вышла к городку у перекрестка. Городок был так себе — задрипанный, но здесь русских уже ждали. И лезть «на арапа» капитан не собирался...

...Задница, считай, промокнет. Семечкин вздохнул и легко стукнул по люку:

— Петро, плащ-палатку подай.

Внутри зашебуршались, выбрался наводчик: морда щетинистая, глаза красные. Передал запятнанный маслом сверток плащ-накидки.

— Що тут?

— Да ни що. Сам видишь, опять кропит и тучи на башку садятся.

Сержант поморгал на серо-свинцовые небеса, на угадываемый за деревьями фольварк и дорогу:

— Так может, того? С ходу, с двух направлений? Они один разок пальнуть-то и успеют...

— Я вам дам «того-этого, разок». Сидите, дремлите.

Внутри машины перекинулись парой слов, повозились и утихли. Воздух набухал влагой, иногда с юной листвы скатывались здоровенные капли, плюхались на броню. Шелестел тростник у прудика — капитан глянул туда — разворачивающийся танк зацепил игрушечную дорожку, расшвыряв гусеницей камни, но сам мостик, аккуратный и узенький, уцелел. Светлела под ним полоса чистой воды... Не, ну его к черту: даже на взгляд ледяная. Отморозится все в тридцать секунд.

Капитану Михаилу Семечкину было двадцать два года и он собирался встретить победу вполне укомплектованным для мирной жизни. Ну, если повезет, конечно.

В стороне протарахтела пулеметная очередь. Не спят фрицы, переживают и томятся...

...Шпиль кирхи проявился из тумана где-то через полчасика. Капитан убедился, что прояснение не провокация фашисткой погоды и грюкнул каблуком по броне:

— Экипаж, подъем! Рассосались хляби небесные. Костя, связистов и командиров, ко мне.

Нет, дурацкая погода. Пока собрались, проглянуло блеклое рассветное солнце. Капитан ставил задачи — до подхода вызванных штурмовиков оставалось время перепровериться.

...- Накроем, — заверил командир минометчиков. — Огурцов полны бочки, отсыплем с горкой.

Трофейных мин на станции, действительно, прихватили с запасом, самоварники опытные, тут особых сомнений нет. «Спешенные» мотоциклисты и оба «голожопых фердинанда[1]» обозначат лобовую атаку вдоль шоссе, тридцатьчетверки с десантниками рванут под прикрытием фольварка, с дальнейшим поворотом вдоль канала — прощупано, там только цепочка окопов фольксштурма. Главное, на улице под зенитку не выскочить...

— Задача ясна?

Товарищи командиры кивали, затаптывая папироски.

— Да порвем немца, товарищ капитан, — не удержался командир «ноль третьей». — Тут до Берлина одна заправка, да два перекура.

— Отставить вычисления. Мы южнее вражьего логова идем, отловом бесноватого фюрера другие займутся. А ты, Минько, вообще завязывай с куревом и шапкозакидательством. К машине, бегом марш!

Урысил лейтенант, молодой и обиженный. Разошлись командиры подразделений. Капитан еще раз глянул на часы: десять минут до подлета определенно имеется.

— Петро, полотенце изыщешь?

— Да ты що, капитан? Там, считай, ледок по кромке.

— Согреться мы успеем, — Михаил скинул куртку...

...А тогда было душно. Конец сентября, на светлеющем небе ни облачка, в рычащем безветрии волочет бензиново-солярные клубы дыма и пыли. Степь кругом, серо-рыжая, еще полу-ночная, с неглубокими ложбинами, оспинами воронок и шрамами траншей. Бои за прорыв к Орловке шли не первый день, землю умучали в полусмерть.

Бригада развернулась для атаки. Свежая, полноценная танковая бригада: сорок восемь машин, практически новеньких, ленд-лизовских. И сосед рядом не слабее: — двадцать девять английских "Валентайнов"[2], подкрепленных двумя десятками легких отечественных Т-70[3]. Взревывала двигателями, звенела металлом гусениц, и хриплыми перекличкой пехоты предрассветная степь. Лопались гаубичные снаряды обеспокоенных немцев — предчувствуют гады, уже заерзали, но пока наугад кладут.

Мишка сидел на корточках за компактной башней "стюарта«[4], придерживал на голове пилотку и думал, что напрасно каску не прихватил — не такая уж она тяжелая. Гришка, высунувшись через люк, ободряюще скалился:

— Да ладно тебе. Броня крепка и танки наши быстры. Перекурить не успеете, как подтягиваться к Орловке придется. Возьмем мы эти горки несчастные. Вон, кулак какой массированный собрали. Опрокинутся фрицы на «раз-два».

— Ладно, пойду, — кивнул Мишка. — Бывай здоров.

Пятерня у Гришки-Марона была в солидоле. И где он в чистеньком «М3л» так мгновенно вымазываться успевает?

...Сержант Семечкин бежал, перепрыгивая через окопчики, в тыл и думал что никакой справедливости в таком положении дел не имеется. Росли на одной улице, дрались и в футбол вместе играли, потом судьба в одно училище свела, потом в одну бригаду откомандировала. Везло ведь. А сейчас... Кто-то зайцем скачет в тыл к своей ремлетучке, а кто-то в бой идет.

Судьба действительно дурила не по совести. Когда Мишка на первом построении увидел в шеренге соседнего взвода знакомую конопатую личность — глазам своим не поверил. Гришка Заварчук тоже земляка узнал и радостно показывал кулак — весь в сомнительных ссадинах. Видимо, своих якиманских ухваток Гришка по пути в училище не растерял.

От Москвы до Горьковской области путь длинный. Для эвакуированных так и вовсе непредсказуемый. Но призвались военкоматом, считай, в один день, встретились в одном Горьковском учебном бронецентре, готовились на командиров машин, потом переучивались на новых «американцев», ждали выпуска и лейтенантских званий, холодали-голодали, мерзли в караулах и на полигоне. Все было. И та «ничейная» буханка, и самоходы в поселок. Учеба, будь она неладна... Гришка, конечно, механиком по крови родился — и батя у него сколько лет наладчиком станков на голутвенском «Красном текстильщике» трудился. Болты-гайки под умелыми руками Заварчука сами закручивались, а уж за рычагами Гришка давал жару — лучший мехвод роты, в пример ставили. Мишке с его полуинтеллигентным воспитанием приходилось туже — матчасть не давалась, с вождением и строевой тож не особо. Стрелял, правда, «на отлично». Но стрельбище оно бывало нечасто, из пушки так и вообще четыре раза за курс бабахнули. А клапана и фрикционы каждый день зубри до одури. Не складывалась механика в голове курсанта Семечкина, упрощенные разъяснения друга помогали зачеты сдавать, но все равно не особо... Собственно, не теорией и техобслуживанием врага поражают, а непосредственно огнем, гусеницами и личным мужеством.

В общем, в роте курсант Семечкин числился Мишкой-Москвичом, а товарищ Заварчук продолжил носить давешнее гордое прозвище — Гриха-Марон . Ничего поповского в этом прозвище не имелось, что исторически и культурно подковавшийся по теме Гришка легко доказывал на пальцах, а если надо и на кулаках. Родным Мароновским переулком курсант гордился, выводя название к личности какого-то воинственного древнего грека. Вообще-то, этого античного воителя в тихом и тенистом Замоскворечье мало кто знал, куда известнее была церковь Марона-Пустынника, что как раз и располагалась за новенькой школой, которую недавно возвели над старинным переулком. Впрочем, в разжалованной церкви уже который год располагалась модельная мастерская, может и прав Гришка: переименовали переулок по созвучию в честь античного бойца-героя, что абсолютно верно с точки зрения исторического интернационализма и экономии на новых домовых табличках.

Пронеслись мучительные месяцы освоения броневых премудростей. Мишку не отчислили, хотя временами он и сам был не прочь в пехоту сбежать или в иной «безфрикционный» род войск. Но стране нужны были танкисты, это понимало и командование училища и сам комсомолец курсант Семечкин. Обстановка на фронтах поджимала, и когда выпустили курсантов с сержантскими треугольничками на петлицах, вместо, пусть одиноких, но гордых «кубарей» младших лейтенантов, друзья встретили удар судьбы мужественно, хотя и сильно ругались.

Бригада доформировывалась в спешке, на всем новом: машины пришли прямиком из заграницы, сияющие краской, набитые изобильными ЗИПами, наборами инструментов и прочим шикарным добром. Гришка офигевал с молотков с полированными рукоятками, великолепных пассатижей и своих новых краг. Понятно, и учудить успел: на батальонных ученьях, когда осваивали развертывание и радиосвязь взводов. Ротам присвоили «звериные» радиопозывные, а некому командиру машины погоняло «Марал-восемнадцать» показалось, видите ли, неблагозвучным. Самовольное, но многократное выданное в эфир «Марон-восемнадцать» комбата из себя крепко вывело. Влепили радиохулигану десять суток ареста, впрочем, за неимением времени скостили до трех, пригрозив «досиживанием позже» и кучей неминуемых неприятностей вплоть до трибунала. Дурил, Гришка, понятно, — как же, упертая шпана замоскворецкая свой форс имеет.

В общем, без залетов и неприятностей какая служба? В отношении сержанта Семечкина судьба выкинула новый фортель и оказался Мишка в ремроте — вообще без танка и краг. Начштаба, распределявший припоздавшее пополнение, слушать сержантские логичные обоснования и предложения не стал — «где нужно, там и будете служить».

Нужно, значит нужно. Комроты — пожилой сорокалетний горьковчанин Осовков оказался человеком нормальным, объяснил задачи, довел важность работ ремроты и обнадежил — без танка Мишка не останется, на войне потери экипажей случаются, и часто. Собственно, скучать не пришлось: погрузка-разгрузка, марш в район сосредоточения — американские машины, в целом неплохие и удобные, подводили в мелочах — то фильтр забьется, то топливный насос забарахлит...

Бригада спешила к Сталинграду — прорвался противник, уже у самого города немцы. Войска нашей 24-й армии отчаянно давили с севера, пытаясь отсечь от Волги ударную группировку врага — вытянулись немцы длинной змеей-коброй, отрубить бы ту ядовитую голову...

...Бригада пережила первую бомбежку, на ходу чинились потрепанные, мигом потерявшие остатки заокеанского лоска машины. Ночами, без фар, шли по степи колонны, спешили навстречу зареву и рокоту канонады.

Орловка была где-то там — за холмами. Задача наступления проста: прорваться и соединится с припертой к Волге 62-й армией — наша истощенная пехота удерживала пригород из последних сил.

...Мишка бежал по знакомой траншейке к своей ремроте — окопы опустели, пехота уже выдвинулась вперед. Небо разом тяжко вдохнуло — артподготовка!

...Долбили дивизионы по цепи невысоких холмов, неслышно орал на сержанта Семечкина командир ремроты, грозил трибуналом и прочими карами за оставление вверенной машины и троих подчиненных. Мишка вяло отбрехивался — чего уж там: сейчас наступление, а взыскания и особист потом будут. Или не будут.

Артподготовка была краткой, но в небе все равно продолжало свистеть, хоть и пореже — немцы почти сразу начали отвечать своей артиллерией, правда, снаряды ложились где-то сзади — видимо, по батареям метили.

— Пошли наши, — сказал охрипший комроты...

Мишка лежал животом на колком бруствере ровика. Без бинокля видно было плоховато, но выползающие на простор танки попробуй не заметь. Горбатые высокие «Ли», обсыпанные десантом, верткие «Стюарты», с уцепившимися за броню стрелками... Подальше по распаханной воронками долинке двинулись соседи: «Валентайны» и родные тараканчики Т-70. Поднялась следом пехота: неровными обрывками цепей, группками и одиночными фигурками — невыносимо медленные, словно сонные точки-люди.

— Лягут, — пробормотал Осовков. — Точно говорю, лягут.

Воентехник успел повоевать, вроде, даже из окружения чудом выскочил. Но что это за панические настроения?! Мишка точно знал, что движенье только выглядит этак — медлительно. Потому что масштабное — две бригады — две сотни машин [5], стрелковые роты, расчеты мото-пульбата — сила огромная...

Будто спектакль развернулся — лежал десяток ремонтников-зрителей в неведомо кем вырытых ровиках — дальнего, правого фланга атакующих не видно, но масштабную атаку одним взглядом все равно не окинуть...

Немцы словно того и ждали: разом поднялись по долине пыльные вихри разрывов, не успела осесть рыжая пыль и снести ветром дым, новые разрывы и еще, еще...

...Легла под густым огнем наша пехота, мигом ссыпались с брони и растворились в бурой завесе десантники. Но шли сквозь разрывы танки, вползали на пологий склон, с маневром шли, как учили — зигзагом. Сносило клубы дыма — идут, все идут, целые. Приостановился, было, неуклюжий «Ли», пошел дальше... Прорвутся!

Мишка пытался разглядеть знакомый «восемнадцатый», да где там — номеров на броне не различить, да и уже перевалили за холмы наши быстрые легкие танки. Гришка-то уж точно не последним шел...

...Не по-командирски сидел на корточках на дне ровика Осовков, курил — вздрагивала в углу рта, стреляла искорками папироса...

Немцы ослабили обстрел, стала слышно, как переговариваются бойцы-ремонтники. А за холмами шел бой: часто били орудия — почти сплошь глуховатые, танковые. В долинке командиры пехоты тщетно пытались поднять стрелков: перебегали редкие фигурки, падали в ожидании очередной серии мин...

— Товарищ воентехник первого ранга, у вас петлица отпоролась, — зачем-то сказал Мишка.

Осовков потрогал ворот:

— Ничего, продержится. Шагай, Семечкин, к телефону, связь со штабом обеспечивай. Сейчас вытаскивать побитых будем...

...За холмами еще дрались. Последний раз связаться с танками бригады удалось в полдень. Рации машин замолкли, но там еще дрались — доносились разрывы и тоненький треск пулеметов. Мишка сидел «на аппарате», потом тягач приволок «Ли» с выбитыми катками. Экипаж был цел, чинили вместе, почти молча, торопясь, словно выгаданные полчаса спасти что-то могли. Дважды налетали «юнкерсы», словно для порядка, неспешно, постреливала немецкая дальнобойная. Под беспокоящим обстрелом даже попроще было — тишину за холмами не слышно...

...Осовкова тяжело ранило, когда вытаскивали второй танк. Мишка с мехводом восстанавливали перебитую гусеницу тягача, санитары пытались бинтовать развороченную грудину воентехника — надсадно хрипел умирающий комроты. Поодиночке отползала в тыл расстрепанная «махра» — сержанту Семечкину хотелось двинуть кувалдой по какой-нибудь пыльной морде, но было некогда...

..Помнилось Мишке, как сидел внутри, у основного орудия, вертел маховик — клинило наводку у «ли». Пальцы приходилось вытирать о штаны — раненый наводчик выбрался из машины сам, но забрызгано все было густо. Светило сквозь распахнутые люки тусклое предвечернее солнце, горела в башне танка уцелевшая лампочка. Мишка протиснулся к рации, взял танкошлем, машинально проверил тангенту. С замершим сердцем нажал питание — рация послушно включилась, сержант Семечкин прижал шлем к уху — тоже липкий...

...Менялись частоты, шипел эфир... Молчала бригада. Вся молчала...

...Ночью выходили с холмов везунчики. По большей части выбирались к окопам пехоты, но и на бригадное охранение кто-то из экипажей выполз. Сержант Семечкин был занят: без комроты работалось сложно, уцелевший взводный числился спецом по орудиям, потому ковырялись в двигателе, считай, на ощупь и наугад — но завели подбитую машину. У бригады оставалось три танка — к утру машины должны быть готовы к бою. Прибегал телефонист, сказал, что из второго батальона хлопцы вышли, раненого ротного выволокли. Мишка материл неподатливые болты и твердо верил — выберется Марон. Переждет, под утро выходить самое время. Пулемет снимут, наганы у экипажа имеются. Или сюда выйдут, или уже на ту сторону — там до той проклятой Орловки рукой подать...

...Орловку немцы взяли через два дня. Это Мишка уже в госпитале узнал — попали с тягачом под бомбу, метко сплюнутую «штукой» — в те дни обычное дело. В целом повезло: два осколка в ногу, один в руку, но все конечности при сержанте остались...

Госпиталь, переподготовка на фронтовых курсах, звание младший лейтенант. Командир «тридцатьчетверки», Воронежский фронт, за месяц с небольшим командир взвода, неделю считался комротой, подожгли, госпиталь... Контузия оказалась тяжелой, отпуск дали. На Якиманке боялся пройти мимо Гришкиного дома — тетя Аня ведь спросит. Потом зашел. Хотел узнать — а вдруг? Нет, «без вести пропавший».

Нет, не мог Гришка пропасть, никак не мог. На войне разное случается. Бежал из плена, партизанит где-нибудь. Или в госпитале. Хотя уже год прошел...

Лейтенант Семечкин знал как выгорают танки — дотла, остывшая рыжая, мигом ржавеющая коробка, слой пепла на дне и всё. Но Гришка так не мог. Найдется...

...1-й Украинский фронт, сразу поставили ротным. Под Белой Церковью лупил старший лейтенант Семечкин как в бубен в борта «пантер», дважды горел, но успевал выпрыгнуть. Дрался полк, таял, командовал Семечкин сведенным в роту батальоном, мазал подпаленную башку мазью от ожогов, чтобы танкошлем налезал. На переформирование выпало отходить, но поймал старший лейтенант осколок — смешное вышло дело, устраняли пустяковую неисправность, немцев вблизи не было, и откуда та залетная мина взялась?

В госпитале отдохнул, волосы отросли. Кино, танцы с костылями, библиотека. Попались как-то тома разрозненные, в переплетах с обтертой позолотой — энциклопедия. На букву «М» уцелел фолиант... Оказалось этих самых Маронов в истории целый взвод: и отшельники с монахами, и поэты с художниками. И вояки числились: «Братья Алфей и Марон, сыны Орсифанта, спартанские герои, входившие в число трёхсот, храбро павших при Фермопилах» Геродот то славное дело подтверждал, а какой-то всезнающий Павсаний свидетельствовал, что после царя Леонида «братья сражались лучше всех лакедемонян»." Ну, царь, положим, нам не ориентир, хотя тоже герой известный. Смешно, но старшему лейтенанту Семечкину больше иные, незнаменитые мароны импонировали: «представители особых сообществ беглых рабов и их потомков смешанного происхождения (мулаты и самбо), вели непримиримую борьбу с европейскими колонизаторами в глухих горных и лесных районах...» Скорее, партизаны, но общее определенно есть — любой танкист после боя на рожу этот самый «мулат и самбо». Однако и правда, ходишь-ходишь по родному переулку, а в честь кого его назвали, черт его знает...

...В госпитале сразу два ордена догнали, а впереди была Висла и новые «тридцатьчетверки». Горели немцы — снаряд 85-миллиметров это ж иное дело, да и подкалиберных в бэ-ка хватало. Шел вперед танковый корпус. К Одеру, на Силезию, дальше.... Вспарывая оборону словно отточенной финкой, размалывая обозы и пехоту, обходя, обтекая опорные пункты, захватывая мосты и штабы. У Губена, врываясь на аэродром, схлопотали в движок от затаившегося «тигра». Вылетели из люков пробками, выдернули оглушенного мехвода. «Тигр» влепил второй бронебойный, но следом шли полковые самоходки, те вдули немцу от души — башня над капониром подпрыгнула...

Вдосталь насмотрелся капитан Семечкин танковых боев и разгромов. Видел как вал артогня за минуты превращает в вонючее месиво металла и земли десятки бронированных машин, видел как «пантеры» болванками от нашей обнаглевшей «махры» отстреливались. Но полноценных идущих на верную смерть танковых бригад видеть больше не приходилось. Иной война стала, поскромней, поумней...

Тогда, под Орловкой очень просто получилось. Немцы на высотах, по которым наша артиллерия лупила, не сидели. Вернее, сидели, конечно, там наблюдатели, да корректировщики. Позиции ПТО фрицы оборудовали на обратных скатах высот, там, в низинах, сосредоточились и не такие уж многочисленные немецкие танки. Когда наши бригады на полном ходу взлетели на гребень, да перевалили на ту сторону, их начали бить. Почти неспешно, аккуратно, на фоне неба. Кто-то из наших прорвался, раздавил орудия, подбил немца... Без пехоты, почти слепые, метались наугад, подставляя борта и корму...

Не умели. Тогда ничего не умели. Только и могли, что умирать за Родину. Но учились...

...Вода натурально ледяная. Капитан Семечкин, сцепив зубы, окунулся повторно и стремительно вылетел на заскрипевшие игрушечные мостки.

— Ну, вы, товарищ командир, сильны, — покачал головой наводчик, подавая полотенце из относительно чистой портяночной бязи.

— Бодрит, — согласился капитан, спешно натягивая гимнастерку.

У фольварка уже закрутилось: самоходки для затравки пальнули по окраине, обозначили себя пулеметы разведчиков... Им ответили немцы, вроде бы залязгал бронетранспортер и что там еще у фрицев в загашнике имелось...

С неба донесся нарастающий гул. Из чахлой рощицы, где прятался бронетранспортер-«скаут» отряда взлетели ракеты — авианаводчика к отряду прикомандировали толкового — на одну радиосвязь не надеялся...

За штурмовкой капитан Семечкин наблюдал через танковый перископ — береженого бог бережет, авиаторы иной раз в раж входят и меры не знают. Эрэсы легли вроде бы точно — что-то там уже горело. Второй заход: тройка из девятки «илов» прошлась из пушек — немецкий «эрликон», обозначивший, было, трассерами действия ПВО, унялся. Левее кирхи вспухли бомбовые разрывы — малость не туда накидали груз летуны. На последнем заходе штурмовики подправились — из-за домов повалили густые клубы дыма. Ну и ладненько — пусть от бурного выступления «илов» урон противника не так велик, но мандраж и полные штаны фрицы определенно заполучили...

...Заведенный двигатель «тридцатьчетверки» ревел, башня наполнилась привычной духотой и вонью дизеля. Капитан Семечкин поправил танкошлем, покрутил шеей: под гимнастеркой еще чувствовался приятный холодок весенней воды.

— Я, «Марон-один». Атакуем...

[1]СУ-76м с брезентовым тентом над боевым отделением.

[2]MkIII «Валентайн» — британский пехотный танк, вес — 16 тонн, вооружение — 40-мм пушка и один 7,92-мм пулемет, экипаж — 3 человека.

[3]Т-70 — легкий советский танк, вес — 9 тонн, вооружение — 45-мм пушка и один 7,62-мм пулемет, экипаж — 2 человека.

[4] Американский легкий танк «Стюарт» М3 ( в СССР часто назывался «М3 лёгкий» или еще проще «М3л), вес — 13 тонн, вооружение — 37-мм пушка и пять 7,62-мм пулеметов «браунинг», экипаж — 4 человека [5] 30 сентября 1942 года в двух атакующих бригадах ( 241-й и 197-й) числилось 98 танков. Наступление было назначено на 4:00.

7. Берег 2217

Есть на берегу Керченского залива курортное местечко — Героевское. Песчаный пляж, турбазы и пансионаты, кофе и крошечные бары, громкая музыка по вечерам. Осенью и зимой здесь пустовато, конечно. И кто-то помнит этот берег и совсем иным. Тогда этот берег и поселок называли «Эльтиген». Или «Эльтигенский плацдарм».

(Катера Керченского десанта)

В свой десант сержант Марина Шведова ушла 23-го ноября 1943 года.

...Ветром с волн срывало ледяные брызги, укрыться было негде: доставало и за ящиками. На мотоботе было две с лишним тонны груза — продукты, медикаменты, и десять пассажиров — медработники. Медсанбат на плацдарме нес потери едва ли меньшие, чем бойцы в траншеях — передовую и «тыл» разделяло менее тысячи метров. До берега вся тысяча пятьсот — обжитых, изрытых траншеями и окопами, насквозь пристрелянных метров. Десант у Эльтигена держался уже двадцать три дня. Позже наши взяли плацдарм севернее, за Керчью. Но пробиться, соединиться не получалось.

Шли мотоботы, подпрыгивая по волнам, ловя низкими бортами тяжелую воду. Окунался трос буксира в свинцовое море. Свистел ветер, швырял бесконечно острые брызги в лица. Старший лейтенант-военврач всё тянул шею, пытаясь рассмотреть суда противника. Без боя не обойтись — блокаду немцы держали плотно. Марина их барж никогда не видела, но говорили — сплошь бронированные. Что им жиденькая 37-миллиметровая пушечка и единственный пулемет бота? Вынырнет из мокрого сумрака немец, ударит в упор...

Медики молчали. И говорить было трудно, да и не о чем. Марина здесь никого не знала. Еще три девчонки, санинструкторы. Наверное, тоже добровольцы.

Впереди мелькнуло что-то темное — кажется, склон. Отчетливо блеснул разрыв снаряда или мины — звук не долетел, в ветре затерялся... Где-то правее шевельнулся смутный свет, пополз лучом по воде залива — прожектор немецкий.

— Проскочили, — крикнул краснофлотец от орудия. — Везучие вы, девчатки...

Разгружались практически на ощупь, подошла лодка — до берега было рукой подать, но вплотную бот подойти не мог. Метрах в сорока от берега по дну тянулся бар — намытый волнами песчаный вал. Дальше опять глубина. Говорили, в первые ночи высадки уйма ребят-десантников так и потонула. Обвешенные боеприпасами и оружием, в намокшей одежде, шли ко дну в считанных шагах от берега...

Впереди мелькал красный фонарик. К лодкам кинулись темные фигуры бойцов, хватали ящики с медикаментами, подавали по цепочке.

— Сюда! Живей! Живей!

— Давайте, подруги, — старший лейтенант-военврач по пояс в воде переносил девушек на камень. Марина, страшно стесняясь своего вещмешка, съезжающего карабина и нелепых брюк, неловко перевалилась через борт в его руки.

— Ничего, главное, проскочили, — сопел военврач, ощупью бредя к камням.

С камней санинструкторы, помогая друг другу, попрыгали на берег. Марина, клуша такая, все-таки черпанула голенищем.

— Чего стоим?! — рявкнул кто-то начальственный из тьмы. — Взяли по ящику и к складу бегом.

Навстречу, кажется, прямо в воду несли раненых. Кто-то сдавленно стонал, остальные молчали. Провели человека в одной гимнастерке — голова сплошь в свежей белизне бинтов.

— Капитана осторожнее...

Маленькая светловолосая санинструктор, прибывшая вместе с Мариной, метнулась в воду, на ходу расстегивая ремень с кобурой.

— Сдурела, девка?!

— Да померзнет же, не видите, что ли...

Безмолвного капитана в накинутой на плечи куцей санинструкторской телогрейке усадили, и переполненная лодка скрылась во тьме. Спешно грузили вторую...

— Так, девчата, за мной, — появился распоясанный военврач, с мокрой шинелью на плече. — За нами из санбата пришли...

Марина несла две коробки с медикаментами. Ремень карабина, неловко накинутый поверх вещмешка, тер шею. Впереди стреляли: пулеметные очереди, хлопки миномета, снова очереди. Одна за другой повисали ракеты — не освещали, лишь слепили. Нужно было смотреть под ноги — под обрывом лежали раненые. Много. Было понятно, что всех не заберут. И почему молчат, тоже понятно. Редко в последние ночи катера к плацдарму пробивались...

***

Сержант Шведова не ползала на нейтральную полосу, не проявляла героизм, вытаскивая раненых на плащ-палатке. Траншеи были рядом, раненых приносили их товарищи. А у Шведовой, у беленькой Ленки, у фельдшера Гельмана и Марины Ефимовны (местной, эльтигенской, непонятно как уцелевшей тетки) был Подвал. От сорока до шестидесяти тяжелораненых. Легкораненые не задерживались — бинтовались, ругались и возвращались в траншеи. Кого-то водили в операционную, устроенную за развалинами, у самого берега, лежачих первоочередных туда же таскали. Приходил врач-капитан, потом перестал приходить — убило, а остальные врачи были позарез заняты. Гельман в Подвале распоряжался. Вообще он был правильный человек, несмотря на свой нос волосатый и картавость ужасную. Книгу вел, умерших тщательно записывал, имена старался не путать. Регулярно приносил бинты и морфин. Мертвых вытаскивали в крошечную балку за развалинами сарая, присыпали как могли. Потом балки не стало, скорей уж холмик. Сносили в воронки под сломанными яблонями. Марина приноровилась стоя на коленях работать лопатой, — пережидать бесконечные артналеты было совсем уж невмочь. Потом следующие воронки заполнялись... Марина возвращалась в Подвал... Бинтовала, бинтовала, экономя бинты и вату, ворочала беспомощные, кровью и гноем исходящие, или уже остывшие тела. Давала пить, не позволяя обливаться и глотать лишку. С водой было совсем плохо. Оба колодца находились на нейтральной полосе и уж давно были пристреляны румынами. Бойцы ползали туда за солонковатой, «горчишной», как говорила Ефимовна, водой. Потом командование воду распределяло. Подвалу доставался бидон на сутки. Но и дожди шли, и ледок, воняющий взрывчаткой, на лужах наломать было можно и у печи растопить. В самые дурные дни Марина с Беленькой утрами ползали за заборы — там трава оставалась, соскребали изморозь со стеблей в котелки. Гельман ведро с морской водой притаскивал. Смешивали травяную воду с соленой — ничего, глотать можно было.

Ночью было чуть легче. Атак не было, летали над плацдармом «ушки», сбрасывали боеприпасы и продукты. Гельмана, вышедшего по надобности, чуть не убило мешком с автоматными патронами. Ругался он смешно.

Марина точно помнила, что иногда смеялась. Картавости фельдшера, невеселым шуткам приходящих в сознание бойцов. Нужно было смеяться. Иногда, когда никто не видел, молилась. Нет, в бога комсомолка Шведова, конечно, не верила. Просто просила катера прийти этой ночью, снаряды и бомбы лететь мимо, немцам всем утопнуть, а старшине, что ватные штаны всучил — быть живу.

Катеров, можно сказать, не было. Говорили, что немецких судов в проливе много: из Севастополя и Феодосии пришли. Но Большой плацдарм за Керчью жил, там наши держались крепко, готовили наступление, а значит, здесь, на этой полосе в два километра длиной, остатки гвардейцев, стрелков и бойцов морской пехоты не зря за землю цеплялись. Оттянули, отвлекли, обманули фрицев...

Лично сержант Шведова никого не отвлекала, не обманывала. Снова бинтовала, снова поила, снова ковыряла лопатой землю, прикрывая мертвых. Научилась в два движения вскрывать банки консервов. Банка на двоих живых в сутки. Сухари: когда горсть, когда чуть больше. Вобла из авиамешков. Иногда сахар. Но кушать, вообще-то, не хотелось. Ни умирающим, ни Марине. Наверное, по-настоящему оголодать не успела. Вот Гельман ворчал, говорил, что это не банки дают, а наперстки местечковые. Ну, он на плацдарме со 2-го ноября сидел. Целая жизнь.

Жизнь шла. Дрались за противотанковый ров, за школу, за развалины коммуны «Инициатива», отбивали немецкие самоходки, брали пленных, сигналили штурмовикам, сбрасывающим припасы. Рассказывали о свихнувшихся бойцах, что самовольно растаскивают продукты. Двоих расстреляли — комдив Гладков приказал. Понятно, не только те двое таскали, но теперь опомнятся. О боях на море говорили — наши катера пытались прорваться к плацдарму, как только позволяла погода. Работала артиллерия из-за залива, носились над головой штурмовики, бомбили фрицев, сбрасывали грузы. Бесились стянутые немцами чуть ли не со всего Крыма зенитки. Сбивали наших, наши истребители валили «юнкерсов». Считалось это вроде как затишьем. Наши за Керчью пытались атаковать, но далеко не пробились. Немцы и мамалыжники тоже силы копили.

В 6 часов утра 4 декабря враг открыл ураганный огонь по плацдарму. Чуть позже налетела авиация. Началась ликвидация Эльтигенского плацдарма...

...Приток раненых не слишком усилился — чаще их тащили к круче у бывшей пристани, где был санбат и хоть какие доктора, да и ближе туда нести было. На северном фланге плацдарма, где втиснулся в землю Подвал, враг нажимал слабее, зато с юга румыны и немецкие танки пробивались упорно. Днем самоходки прорвались сквозь траншеи, но наши смогли прижать и остановить пехоту. «Штуги» возвращались, пытаясь поднять румын, но не выходило. Держалась высота 57,6, била румынам во фланг...

— Пойду, пловерю, — сказал Гельман, напихал в подсумки обоймы, которые из-за тяжести на себе не таскал, выкопал в углу из-под тряпья каску и ушел в траншеи.

Марина осталась за старшую. Вскипятили вместе с Ефимовной воды, вытащили наружу старшину умершего. Немцы били люто — хором завывали шестиствольные минометы-«ишаки». В воронках под яблонями земля осела — пришлось вновь засыпать вылезшие сапоги и головы. У Ленки Беленькой рука высунулась — не везло девчонке. И письма не дождалась, и бомба та случайная не вовремя упала, да и сейчас мертвенькой покою нет. Присыпали подругу. С колен подняться было нельзя — осколки с яблонь последние ветви срезали, по камням осыпавшегося забора пули так и щелкали. Марина сказала:

— Наверное, мне тоже надо. В траншею. Что здесь сидеть?

— Сиди уж. Ты що, ворошиловский стрелок? Там обойдутся, а тут без нас никак. Заволнуются калеченые...

В Подвале действительно было дурно. От близких разрывов шатались камни пробитого свода. Стонал морячок с развороченным животом — не было ему облегчения, отмучиться никак не мог. В эти стоны ввинчивался рев штурмовиков — заходили снова и снова, проскакивая дым, пускали бледные стрелы «эрэсов». Казалось, вот-вот и в Подвал угодят.

Уже в сумерках румыны чуть продвинулись. Говорили, специальные какие-то мамалыжники — «горные стрелки». Что ж им, скотам, в своих горах не сиделось?

Пришел Гельман. Живой. Поставил винтовку:

— Одного точно свалил. Да, не зля ходил.

Ночью пришла. Снова жужжали «кукурузники», сбрасывали патроны и мины. Саперы тащили противотанковые «блины» прямиком к центральному «на-колхозному» направлению. Говорили, что комдив контратаку готовит. Тогда Марина впервые услышала о прорыве. Не верилось.

На море опять дрались — тарахтели пушечные автоматы, мелькали едва видимые трассеры, потом включилась немецкая артиллерия. Тонул метрах в двухстах от берега наш тральщик, горел понтон...

Один из катеров все-таки прорвался. Разгружали боеприпасы. Марина не поняла, как о катере прослышали в Подвале, но все кто был в сознании, зашевелились, застонали. Кто шевелиться не мог, просто смотрел. Ефимовна с кружкой ходила, поила, ворчала — «терпите, не ворохайтеся, никого не забудут». Сержант Шведова врать не могла — у берега раненых куда больше чем в Подвале. В эту ночь всех точно не заберут...

На севере, за Керчью, все замолкло. Утром и там жутко громыхало — упорно атаковала со своего плацдарма Приморская армия. Но не пробилась.

Ушел катер с ранеными. И о Большой земле напоминали лишь урчащие во тьме, а то и скользящие с выключенными двигателями, бипланы. Падали из беззвездной тьмы посылки с консервами и патронами...

Марина вроде дремала, перевязывала, топила печурку, принимала-считала консервы для раненых, вскрывала банки, пыталась кормить и поить, пила кипяток сама. Чистила тарань Гельману — уроженец Белгорода обращаться с вяленной рыбой вообще не умел. Ничего Шведова не помнила и все запомнила — может, уже знала, что считанные ночи Подвалу остались?

5 декабря началось с грохота. Немцы били чем-то жутким — часть свода рухнула, хотя взорвался тяжелый снаряд где-то подальше к берегу. Марина с фельдшером выкапывали из-под камней раненых, Ефимовна охала, пыталась встать — ей сильно зашибло ногу.

В 9 часов утра немецкие самоходки прорвались к каменоломням. Обнаглели и поднялись с земли румынские пехотинцы. В наших траншеях были все, кто мог стрелять, включая лично комполка. Может и не удержались бы, но дельно помогали штурмовики...

Враг наседал со всех сторон. Прорвавшиеся «штуги» развернулись, ударили в тыл у высоты 56,7. Жечь самоходки было нечем, наши огрызались, вновь пятились. К 16 часам вся южная часть плацдарма оказалась у врага. Десантники отошли в подвалы домов и в третью траншею, идущую вдоль западной окраины поселка...

...Бой шел прямо над головой. Часы, оставленные Гельманом, встали, но, судя по всему, пора было выбираться за водой. Марина, взяв ведро и малый бидон, выползла во двор. Яблонь за развалинами уже не было видно — совсем порубило. Рядом бил короткими очередями пулемет — Марина слышала, как звякают гильзы. Красные странные сполохи мелькали за хатами, словно живые змеи вились-ползали по остаткам стен.

— Огнеметами фриц жжет, — сказал боец, набивающий пулеметный диск под прикрытием остатков забора. — А ты далече собралась?

— За водой.

— Это к берегу. А может и у моряков есть, — рассудительно произнес первый номер и дал экономную очередь. — А ну, за танк пшел! Ага, не успел, гадюка ...!

— Миша, ты чё? — укоризненно заворчал заряжающий.

— Виноват. Отвлекся. Давай мне полную «сковородку» и за угол отползаем. Демаскируем больничку. А ты, сестричка, к берегу мотнись. К морячкам сейчас тоже рискованно. Много вас там, под камнями?

— Сорок один раненый.

— Много. Плохо. Как же вы так? — боец вздохнул. — Да ты не стой столбом, мигом спилят...

Пулеметчики полезли к соседним развалинам. Марина на миг приподнялась над камнями — разглядела какую-то угловатую развалину шагах в ста. Груда, освещенная заревом, вдруг шевельнулась — отчетливо крутилась гусеница, подминающая жерди сарайчика. Танк...

Марина свалилась в траншею, но пройти далеко не смогла — всё сплошь разворочено. Лежал убитый, дым несло над самой землей — дышать нечем.

— Шведова, ты куда навострилась? — навстречу ползли двое — старшина из санбата вместе с санитаром волок знакомый бачок с пресной водой.

— Я уж думала, не придете. Навстречу...

— Вот смешная. «Навстречу». Да тут все так перепахали. Прям заблудиться можно. Сама-то донесешь? Давай перельем.

Журчала вода, наполняя ведро. Засвистело на головой — санитар прикрыл ведро грудью. Бухнуло, пропели осколки мины, — мимо.

Воду Марина донесла, правда, порядком натрусилось в ведро мусора. Но так всегда бывало...

Отбивались из переделанных в доты подвалов поселка наши стрелки. Горела на стенах и в воронках огнесмесь. Пробиться дальше немцы не смогли. Но от наших позиций до пристани оставалось всего ничего.

Ночью прямым попаданием накрыло подвал у развалин конторы. Сорок тяжелораненых, врач... Всех. Марине рассказал санитар из медсанбата — принес последние бинты — неполная сумка.

Марина дважды входила «подышать». Стреляли мало, зато стучали лопаты и кирки — бойцы восстанавливали траншеи и пулеметные гнезда, зарывались на новых позициях.

6 декабря немцы и румыны атаковали в 9:00. Напоролись крепко — за ночь десантники успели организовать систему огня. Но враг напирал — при поддержке самоходок пробился за каменоломни, вышел к склонам. Здесь румын остановили — на высотах 37,4 и Маячной наши держались. Но вновь и вновь заходили на траншеи немецкие пикировщики. Наших «ястребков» было мало — мешать «штукам» не успевали.

В 14 часов начался штурм Маячной высоты. Около 16 часов ее пришлось оставить. Фашистам удалось взять и южную половину поселка, захватить тяжелораненых в подвалах. Плацдарм практически был рассечен надвое.

С более спокойного северного участка обороны сняли две роты. Из них и учебной роты была сформирована ударная группа. Перед контратакой комдив Гладков дал последнюю радиограмму с плацдарма: «Противник захватил половину Эльтигена. Часть раненых попала в плен. В 16:00 решаю последними силами перейти в контратаку. Если останемся живы, в 22:00 буду выполнять ваш 05». О «ноль пятом» — приказе идти на прорыв, тогда только офицеры в штабе десантников знали.

С таманского берега помогли огнем, и после пятиминутного артналета сводная группа контратаковала. В рукопашном бою противник был выбит, половину поселка и раненых вернули...

...Потихоньку стихало. Вечер, наверное. В дыму пасмурное небо было не разглядеть. Гельман не вернулся, продуктов тоже не несли. Марина вскрыла пять банок из НЗ.

— Худо, — сказал сержант с раздробленным бедром. — Видать, выдыхаемся.

— Уйдут. Бросят нас, — прохрипел сапер, следя за Мариной блестящими горячечными глазами. — Пойдут на прорыв и бросят.

— Глупости не болтай, — резко сказала Марина и тряпкой вытерла розовую пену с губ сапера. — Тебе вообще разговаривать нельзя.

— А что можно-то? Ну, чё опять плачешь-то?

— Глаза такие — от дыма слезятся. Капли мне в госпитале капали...

— Не ври, нашла о чем...

Качнулась плащ-палатка, натянутая у прохода, впустила холод и дым. Сгибаясь, вошли двое: начальника санитарной службы Марина знала, второй офицер незнакомый — среднего роста, в новом ватнике, продранном лишь на одном локте. С Большой Земли, что ли?

Начальник санслужбы кашлянул, поморгал, пытаясь хоть что-то рассмотреть в тусклом свете пары коптилок:

— Товарищи! Тут такое дело... Нам поставлена задача на прорыв. Через час уходим...

В тишине слушали. Ждали этого, теперь молчали, лишь дыхание десятков людей, хриплое, натужное наполняло Подвал. Мгновение, даже не стонал никто. Потом разом закряхтели, зашевелились даже те, кто шевелиться не мог. Встать смогли трое, поковыляли к выходу.

— Бушлат возьми, — сказала Марина полуголому, с забинтованной грудной клеткой, бойцу.

— Куда его? На голову? — прохрипел раненый, — шевелить одной рукой он совсем не мог.

Ефимовна молча накинула ему на одно плечо шинель. Раненые выбирались наружу, в сырость и перестук выстрелов.

— Будьте живы, — сказал, не глядя ни на кого, начсанслужбы и пошел следом.

Второй, новенький, стоял, смотрел на подвал, словно запомнить хотел. Так бывает — с непривычки духота и кровь как обухом бьет. Бывает, из траншеи бойцы зайдут, дуреют, хоть нашатырь подноси.

— С документами, кто может, разберитесь, — сказал новый офицер. — По национальностям, званиям. Лишнего оставлять не нужно.

Марина чувствовала, что у нее дрожат руки. Спрятать бы их куда.

— Эй! — сказал офицер. — Санинструктор...

Марина обернулась.

— Со мной идёте, — незнакомец смотрел из-под каски. — Бойцы поймут. Здесь все сознательные.

— Не могу, — сказала Марина, да вышло что-то ужасно невнятное. — Так нельзя. Бросать нельзя. Да и не дойду я никуда.

— Звание? — кратко, и вроде бы негромко, рявкнул офицер.

— Сержант Шведова, — Марина машинально попыталась выпрямиться, тюкнулась макушкой о потолок.

— За мной, Шведова. Личное оружие, патроны. Не на танцульки.

— Правильно, — сапер усмехнулся, скашлял на подбородок. — Но ты ее и на танцульки опосля тож своди.

Марина суетливо вынула из сумки последнюю банку тушенки, отдала Ефимовне. Выдернула из груды тряпья свой карабин, ремень с подсумками...

— С Богом, — зачем-то сказала в спину Ефимовна...

Висела над развалинами ракета. У развалин школы коротко простучал автомат, ему ответил немецкий пулемет. Марина пыталась застегнуть ремень. В траншее сидело трое бойцов — видимо, ждали офицера. Хлопнула, заливая все мертвенным светом, очередная ракета.

— Не плачьте, — офицер двумя точными движениями помог застегнуть ремень с подсумками. — По траншее к КП моряков. Там медсанбат собирается. Найдете?

— Да. Товарищ... майор, — Марина наконец разглядела майорские звезды. — Мне, наверное, лучше остаться. У меня ноги... Я же не дойду...

— Чушь. Добежишь. Без разговоров, бегом арш!

Марина потрусила по траншее, качаясь, отталкиваясь рукой от влажной края, машинально перешагивая через пустые патронные цинки. Потом ползла по взрытому, цепляясь штанами за расщепленные доски, за проволоку. Ночь блестела, туманилась мерцанием ракет и слез. Шли, ползли, двигались в ту же сторону фигуры десантников. Их было еще много...

6 декабря 21.20. Десантники готовы к прорыву. Около 2000 человек, включая раненых. Все раненые вооружены. По плану остатки стрелков и морского батальона прорвали румынскую оборону.. Тыл прикрывали гвардейцы 335-го полка — около сотни бойцов. В центре боевого порядка двигался медсанбат с 200 ранеными.

В 22.00 взлетела красная ракета, и десант пошел на прорыв...

...Марина шаталась, шатались все, кто шел на север. Недоедание, дни постоянного обстрела и напряженных боев обессилили бойцов. Румынские траншеи остались позади, но в это не верилось. Легко как-то вышли. Первые несколько минут казалось, что врага вообще нет. Шли колонной, между воронок и окопов. Потом впереди судорожно ударил пулемет, через несколько мгновений захлопали гранаты, вспыхнула короткая яростная стрельба. За спиной, на оставленном плацдарме тоже стреляли — группы прикрытия отвлекали немцев и мамалыжников. Повисли очередные ракеты — Марина видела спины легкораненых, грязные повязки, автоматы, пристроенные, чтобы можно было стрелять одной рукой. Марина опекала своих: прыгал, опираясь на доску долговязый Яша, шагал пожилой боец с забинтованными, обожженными и раздробленными кистями обеих рук — на него повесили «сидор» с дисками. Остальные раненые, что в группу Шведовой вошли, разом как-то растворились среди бойцов. Перебираясь через траншею, Марина первый раз видела так близко мертвого врага — румын валялся, вывернув шею, точно в стену траншеи хотел ввинтиться. Червяк гадский...

Впереди была степь — темная, непроглядная. За спиной стреляли. Яша назойливым шепотом объяснял, как ему нужно подавать диски «если що». По лицу бил холодный дождь, Марина облизывала губы, падала, вставала, поднимала других, роняла карабин, поднимала его, искала и поднимала Яшкину доску... Ветви низкорослого кустарника, ставшие на холоде жестче стальной проволоки, раздирали руки и одежду. Потом под ногами захлюпало, зачавкало — бойцы вышли в заболоченную часть Чурбашского озера ...

...Вода соленая, тяжелая как студень. Где по колено, где выше. Скользкая доска у Яши вырывалась, он падал, хватаясь за товарища, оба плюхались в воду, Марина здоровенных мужиков удержать не могла. Ползли, — черная жидкая соль лезла в рот, — плевались, пытались встать. Помог кто-то черный, неразличимый в темноте. Шаги, еще шаги, грязь... Рядом стонали и ругались бойцы — эти, вроде и здоровые, но вот сил волочить пулемет не имели. Поминутно роняли — тело трофейного МГ уже в какую-то черную корягу превратилось. Старший пулеметчик ленты, навешенные на шею, всё пытался не окунуть...

Вроде мельчало — Марина запнулась, бухнулась на колени.

— То привычка, — сказал, задыхаясь, Яша.

Топкое озеро кончилось.

Только сели, как впереди и правее вспыхнула стрельба. Яростная, короткая.

Снова вокруг были люди, оружие, хриплое дыхание. Волокли противотанковые ружья, цинки с патронами, гранаты. Падали, ставили на ноги и подпихивали друг друга. Марина споткнулась о вещмешок — да, вещи бросают, себя бы да автомат донести. Хоть с одним диском.

Сержанту Шведовой бросать было нечего. Вещмешок пустой оставила у озера — там и была-то рубашка запасная и мыло с зубной щеткой. В подсумках по две обоймы. Карабин никак оставлять нельзя. Штаны ватные? Нет уж, пусть в них, в родных, убивают.

Впереди снова стреляли, хлопали разрывы ручных гранат...

Мимо прошел кто-то из командиров — приглушенным голосом командовал «подтянуться». Дождь все моросил, люди брели на ощупь...

Пахнуло теплом. У остывающих углей плотно сидели бойцы. Угадывался бруствер, за ним что-то с колесами.

— Батарею наши взяли, — прохрипел Яша. — Не ждали фрицы.

Кто-то тяжело пробежал мимо:

— Врач? Санинструктор есть?

Марина, застонала, поднимаясь: сначала на четвереньки, потом выпрямиться...

— Сюда, сестричка. Зацепила парня шальная...

Марине помогли спрыгнуть в траншею. Настил деревянный, площадка с ящиками, блиндаж — из снесенной взрывом двери воняло взрывчаткой и чем-то пакостным — не иначе, самой Германией.

Двое бойцов нагнулись над лежащим, — Марина пихнула ближнего в спину — обходить сил не было.

— Что?

— Да вот, в плечо его...

Лежал парень, скалился, ватник с плеча скинут.

— Подсветите, кто-нибудь. Давай, подвинься на бок, — пробормотала Марина.

Бойцы прикрыли плащ-палаткой, на миг вспыхнул электрический фонарь...

— Что сияем? В блиндаж его занесите, — приказали из темноты.

В блиндаже вонючем все спотыкались с чертыханьем. Завесили дверь, вспыхнула пара фонариков. Под ногами валялись убитые немцы. Марина подняла измочаленный осколками табурет:

— Садись, везучий.

Ранение у бойца было слепым, кость, вроде бы, цела. Видимо, пуля на излете вошла.

— Жить будешь, — пробормотала Марина, привычно бинтуя. — Прочистят, зарастет мигом.

Заглянул офицер, приказал выдвигаться немедля. Бойцы завозились, пытаясь надеть на охающего раненого ватник. Кто-то часто вздыхал в углу — посветили — немец с разодранной грудью.

— Тьфу, гадюка живучая, — сказал старший из бойцов. — Эй, подруга, вставай, выдвигаемся.

— Не могу, — чуть слышно сказала Марина.

— Чего? Вставай, говорю.

— Не могу. Хоть стреляйте, — чуть громче пробормотала Марина.

— Вот фокусница, — боец присел рядом, ослепил фонариком — Марина зажмурилась. Сил действительно не было. Даже к опрокинутой печке, от которой тепло шло, подвинуться не получалось.

Боец выключил фонарик, помолчал.

— Пять минут. И выходим. На вот, погрызи...

Марина сидела, грызла безвкусный шоколад. Во рту он таять не желал, сглатывался трудно. Бойцы негромко говорили, что-то о Солдатской слободке, о каком-то кургане Юз-Ода. Мелькал луч фонаря: сержант Шведова смотрела на немца, умирающий баварец-артиллерист на русскую девушку.

Снова шел дождь, штаны и телогрейка сто пудов весили, карабин на бок клонил, опрокинуть норовил. Грязь чугунными чунями к подошвам липла. Спуск, подъем, ни зги не видно, бойцы ощупью о траву пытаются сапоги очистить. Сзади — кажется далеко-далеко — стреляет, воюет плацдарм. Два десятка бойцов прикрытия под командой лейтенанта, да раненые, которым уходить сил не осталось — отвлекают. Сколь от Эльтигена отошли? Десять? Пятнадцать километров? Пулеметные строчки как швейные, рвутся, рвутся...

Пить хотелось. Сесть и никуда больше не идти...

После 20-километрового марша, уничтожив две немецких батареи, захватив продсклад в Солдатской слободке, десантники готовились к атаке. В 5:30 остатки десантников атакуют склоны Митридата, ударят по берегу и южному предместью Керчи. 335-й полк отстал и уже не придет, его личный состав будет пробиваться к своим мелкими группами. Часть из них попадет в каменоломни к партизанам, кто-то пробьется на Еникальский плацдарм. Но в тот час, в кромешной тьме у Митридата в 5 часов утра никто не знал, как начнется и чем закончиться этот день...

Все это было давно. Плацдарм у Митридата удерживали четверо суток, но не удержали. Остатки десантников сняли катера, прорвавшиеся в Керенскую бухту. Да, вспомогательный десант свое дело сделал, высадке основных сил армии помог. Освобождать Керчь начнут с большого северного плацдарма. Но это будет лишь весной 1944 года.

Сто двадцать девять бойцов-десантников малого плацдарма станут Героями Советского Союза. Марина Шведова ордена не получит, закончит войну в звании старшины и вернется домой. Но Подвал с ней навечно останется.

Давно закончилась война и вспоминать о ней не имело смысла — чуть голову поверни, и вот она, война, стоит за плечом, дышит в затылок. Нет смысла вспоминать, поскольку никогда и не забудешь. Память она не на первом месте, когда впереди горы работы, когда дети, и снова работа. Сыновьям Марина о войне тоже не очень рассказывала — для этого имелся у них отец, дошедший до Вены и умевший объяснять сложные вещи толково, по-мужски. Слушала те разговоры Марина, смотрела за окно или на теплую воду летнего Дона и думала что вроде бы и не с ними, старшинами и капитанами, все это тогда случилось.

В общем, не любила Марина о войне говорить. Особенно с детьми. Слова нужно подбирать, тон выдерживать. Медицина и педагогика уж очень разные области жизни. Вот у подруги Тамары тот воспитательный талант имелся.

Вообще-то, Тамарой Арузовной дети звали учительницу для простоты — татарское имя-отчество выговорить и взрослому не очень-то получится. Марина частенько восхищалась спокойствием подруги и ее неизменно хорошим настроением. Помниться и с двумя-то мальчишками с ума сойдешь, а тут почти три десятка хулиганов, в школе засидевшихся, на свободу рвущихся. Вела Тамара группу продленного дня, в обще-то и не учительницей числилась, а воспитательницей. Что, наверное, даже нужнее. Вот в каждый приезд в Москву, заглядывала Марина к подруге в школу, смотрела как с детьми та возится. Ибо подрастали уже внуки, и собиралась Марина Николаевна их правильно воспитывать, с терпением, а не урывками, как с сыновьями получилось.

Тихо в почти пустой послеобеденной школе, даже как-то уютно. Сопит занятая работой продленная группа, за окном холодное Замоскворечье, блестят вспышки электросварки — строят у реки огромное здание Новой Третьяковской галереи. И под те мирные вспышки, рассказывает Тамара. О полетах над Таманью, о том как в тумане немцев искали. Штурманом на По-2 летала та девушка с красивым и непроизносимым татарским именем. А теперь ее руки ловко нанизывают на проволочку бисер, третьеклассники поглядывают, слушают, стараются повторить хитрости рукоделья. Успехи в плетении, конечно, символические — это у Тамары Арузовны бисерные цветы яркие и легкие, как те рассказы о смертельных полетах.

— Чего-то у меня, наверное, колечко получается, — самокритично отмечает мальчишка, разглядывая бисерную загогулину. — А что, Тамара Рузовна, у вас самолет вовсе фанерный был? Прямо весь-весь?

— Почти. Двигатель железный, да тяги-тросики, — улыбается воспитательница. — Еще пулемет.

— О, пулемет! — вздыхает мальчишка, явно полагающий что в самолете именно оружие самое важное.

— Там пулемет назад направлен, для обороны, — уточняет осведомленный конопатый пацан, бисер категорически игнорирующий и плетущий из проволоки каких-то воинственных чертей. — А над морем из него вообще никуда не постреляешь.

— У моря большие сраженья были, — хмуриться девочка с пушистыми косами. — Там эти... площадки такие были, специальные. Чтоб с моря можно было наступать. В их честь даже звезду назвали. Эту Этуген... нет, Эльтуген, кажется.

— Эльтиген? — невольно отзывается сидящая за задней партой Марина Николаевна.

— Я и говорю,— подтверждает девочка. — Мне брат рассказывал. Он астрономию учит, у него планы.

Подруги переглядываются — Тамара о планете ничего не знала. Наверное, путает девчонка что-то. Может, в честь Малой Земли что-то в космосе назвали. Десанты, они ведь как люди: бывают знаменитые, а бывает — не очень.

Но планету действительно в честь того самого плацдарма назвали. Если точнее, переименовали малую планету под номером 2217. Марина попросила старшего сына, он в институтской библиотеке справки навел. Планета Eltigen, она самая.

А собственно, что странного? В космосе без плацдармов никак нельзя. Пусть не сейчас, но когда-нибудь десант туда рванет. Дай бог — он ведь там где-то близко — чтоб без больших потерь высаживались и закреплялись. Придет время, никуда не денется.

Все это было давно. И давно уже нет поселка с чудным названием Эльтиген. Есть музей в курортном поселке Героевское, белый памятник десантникам, и бот ПВО, поднятый со дна пролива и замерший на бетонном постаменте. Еще есть, там, в звездной космической пустоте, малая планета. Под номером 2217. Eltigen. А если сказать по-русски, то Эльтигеном тот десантный астероид называется.

8. Ужас Моцартштрассе

(Т-34 и Германия 1945г.)

Апрельские сумерки в Пруссии тягучи, но в этот день трудно было понять — начало ли вообще темнеть? Дым и пыль над кварталом повисли такие, что не то что видеть, уже и дышать нечем.

Взвизгивало дерево по ступеням — стокилограммовая тушка в укупорке березовых брусков въезжать наверх не особо хотела. Славяне пыхтели, наваливаясь, подгонять никого не имело смысла — пара фрицевых сукиных сынов — снайпер с пулеметчиком всем осточертели. Колька напирал снизу, упираясь теменем помятой каски в зад ящика.

— Последний пролет, братцы!

Мина бахнула куда-то в дальний угол дома, за шивороты троих пехотинцев посыпалась едкая пыль мерзкой немецкой штукатурки. Отфыркиваясь, Колька напомнил:

— Ничего, к утру точно освежимся. По-крокодильи.

Где-то впереди имелась речка с сомнительным названьем Прегель. К ночи нужно выйти к воде, а к утру захапать побольше плацдармов на той стороне. Но пока вокруг был чистый зоопарк. В смысле сам зоопарк оставался чуть в стороне, его атаковали другие штурмовые группы 690-го стрелкового полка, а Колька со своей порядком поредевшей командой, оказался на фланге, у вот этого перекрестка.

Догадывался старшина Николай Зимин, что восьмое апреля ему определенно запомнится. С утра все пошло как-то кособоко. На рассвете был ранен лейтенант-командир группы, потом немцы подбили приданную самоходку, пулеметчиков накрыло на выходе из подвала, ослабевшую группу было отвели в тыл, но тут комбат вызвал Зимина и дал особое задание. Орудие у группы забрали, зато притарахтели в распоряжение старшины Зимина два бронетранспортера. С чего такая роскошь, выяснилось тут же: поручалось прикрыть разведчиков — тем нужно было проскочить за зоопарк, да так срочно, что аж вовсе невтерпеж. Разведгруппа оказалась странноватая: четверо бойцов, (с очень даже симпатичной товарищем старшим сержантом, видимо, радисткой), с ними четверо саперов, да еще трое немцев напуганного, вполне гражданского вида. Старший лейтенант, командир разведчиков, потыкал в точку на карте, куда нужно выйти. Колька догадался, что разведка «дальняя», не иначе штаба корпуса — старший лейтенант, когда уточнял у подотчетных немцев проходы по Моцартштрассе, шпарил по-немецки как на родном. Ну, куда и зачем идут, то не старшинского ума дело. Понятно, что разведгруппа только что выскочила из тыла фрицев, и раз вновь туда намылилась, значит, дело безотлагательное.

К намеченному ориентиру проскочили лихо, правда, один из бронетранспортеров бабахнулся на мине и вышел из строя. Контуженных немца и водителя, отправили в тыл. Раздосадованный командир разведчиков собрал своих, и разведка по-тихому сгинула, проскочив пустырем, что остался от давно разбомбленного, дома. Колька со своими пехотинцами, согласно приказа комбата, принялся закрепляться в угловом доме. Видимо, немцы прошляпили, поскольку дали осмотреться, а потом и врезать по двинувшемуся к зоопарку резерву.

Зачуханных фрицев, порядком разбавленных фольксштурмом, и марширующих по улице с восхитительной уверенностью, раскатали крепко. Потом стало сложнее: враг осознал, взволновался, насел со всех сторон. Группа воевала в полуокружении, помогал снятый с подбитого бронетранспортера пулемет, да вдоль улицы регулярно била «тридцатьчетверка» соседей. Фрицы лезли то по Моцартштрассе, то по переулку, названия которого Колька так и не мог выговорить, то со стороны пустыря, через который ушла разведка. Впрочем, особо напористыми атаки противника не выглядели: немцев крепко прижали в самом зоопарке, да и в центре города фашистам приходилось несладко. Туда, в сторону Королевского замка, непрерывно шли самолеты: на высоте — едва видимые тяжелые бомберы, ниже «пешки», еще ниже «илы». Штурмовики пускали снаряды «катюш» и куда-то рядом с зоопарком, работая по заказам штаба полка, но понятно, что главное творилось там — в центре. Кольке было слегка досадно — многое повидал старшина Зимин в свои девятнадцать лет, но штурмовать настоящий королевский замок ему не приходилось. Много ли таких замков в Германии, оставалось пока неизвестным, но нынешний шанс точно упустил.

Впрочем, дел и так хватало, поскольку немцы просочились в окружающие здания и занялись нудными, но опасными попытками выкурить группу. Зацепило ефрейтора Крынко, боекомплекта оставалось не особо много, имелись опасения, что могут и зажать группу. Но ничего, бронетранспортер уже дважды проскакивал от штаба батальона и обратно, про оказавшегося на отшибе старшину Зимина с бойцами не забывали...

***

...- Это иррегулярные татарские казаки. Налетают мелкими конными бандами и наводят панику. Мы не должны поддаваться страху! Скоро их выбьют. Русская слабосильная крепость Севастополь держалась двести пятьдесят дней, а мы обороняем несокрушимый Кенигсберг! Большевики обломают зубы...

Грета кивала. Хотя бормотание соседки ничуть не успокаивало. Несомненно, фрау Дармайнляуф весьма осведомленная женщина — ее покойный супруг-полковник воевал с русскими еще в 1914-м году и нарассказывал будущей вдове о восточных варварах множество подробностей, ставших неожиданно актуальными этой ужасной весной. Но повторять слова крайсляйтера Вагнера[1] о «слабой русской крепости» именно сейчас было неуместно. Какие еще «мелкие конные банды»?! Да под таким обстрелом ни одна лошадь не выживет!

В свои двадцать лет Грета пережила сотни бомбежек. Казалось, ничего страшнее быть не может. Но прямое попадание большой фугасной бомбы чаще всего означает мгновенную смерть. Но видит бог, когда за стеной и вокруг дома бьют из пушек, строчат из автоматов и кричат непонятные слова — все еще страшнее. Они прямо за дверью, эти русские татары. И что они сделают с миловидной девушкой и сколько раз сделают, прежде чем убьют... О, мой бог!

— 22 января 1759 года никогда не повторится, мы не капитулируем! — фрау Дермайнляуф продолжало нести. — Грета, нам следовало последовать примеру бесстрашных валькирий Союза немецких девушек, и добровольно заразиться сифилисом. Мы бы погибли, но исполнили свой долг. А теперь ты умрешь напрасно, несчастное дитя!

Грете хотелось схватить бутылку рома и треснуть фрау Дермайнляуф по безмозглой крашеной голове. Все из-за этой старой идиотки! Сидели в убежище вместе с соседями, так нет, «стихло, ты должна мне помочь, заберу документы, воды возьмем...» На улице действительно вроде бы не стреляли, женщины перешли двор, только поднялись в квартиру на третьем этаже, как во двор вкатил броневик, из него сыпанули солдаты в куцых ватниках. Какие к черту, иррегулярные банды, если орды кочевников разъезжают на бронетранспортерах, так похожих на немецкие, только еще страшнее и вооруженнее?! Самое обидное, что фрау Дермайнляуф не за документами пошла, а за ромом. Для бодрости духа ей нужно, старой дуре! Вокруг шел бой, русские бегали по лестнице, кричали и отстреливались

— Слышишь, про насилие говорят, — шептала фрау Дермайнляуф, помнившая несколько основных русских слов. — Если нас не освободят гренадеры, нам конец!

— Я бы и на старичков фольксштурма согласилась, — призналась Грета. — Мой бог, когда же это кончится?!

— Скоро. Сегодня мы умрем, — с некоторым пафосом предрекала фрау Дермайнляуф.

Грета всегда подозревала, что аристократичная соседка слегка не в своем уме. Да уж, «слегка». Вот откуда было знать?! Уважаемая дама, до последнего дня работала в магистрате, на важном трудовом посту Впрочем, не исключено что там, в администрации, вообще все умалишенные. «Мы непобедимы, азиатская волна разобьется о прусскую твердыню»... Русские штурмуют город всего третий день, и они уже на Моцартштрассе.

Грета понимала, что проявляет малодушие, граничащее с изменой рейху, но ничего не могла с собой поделать. Двое суток в бомбоубежище позволило отоспаться — грохот девушке не особо мешал. Вплоть до начала штурма Грета работала на стратегическом объекте — в велосипедной мастерской. Вечный запах резинового клея и сотни, тысячи заклеенных покрышек. «Нашим солдатам нужен транспорт!». Грета клеила — добросовестно и педантично, как надлежит истинной немецкой патриотке. В перерывах брела домой, спала, пила эрзац-кофе, судя по вкусу, из того же резинового клея, и опять возвращалась в мастерскую. «Транспорт — на войне важнее оружия!». Именно. Русские-то ездят на броневиках. Может и на лошадях тоже скачут, но определенно не на велосипедах, будь они прокляты!

— Нас не изнасилуют, — прислушиваясь, прошептала фрау Дермайнляуф. — Мы сгорим. Русские говорят про огонь.

— Огонь — это лучше, — призналась Грета. — Хорошо, что мы не из Союза девушек, и не обременены задачей тотального заражения.

Генрих — жених — пропал без вести чуть меньше года назад. С Восточного фронта успело придти всего три письма. Грета знала, что жених здоровьем, зрением и воинственностью не слишком похож на истинно нордического воина, и шансов выжить у него немного, но... В общем, если случится чудо, если рейх устоит, а жених вернется, хвастать подвигами по заражению противника венерическими заболеваниями Грете не хотелось бы. Собственно, если он вернется и не застанет невесту, то все равно, лучше обойтись без сифилиса и гонореи. Пусть лучше так убьют, бесславно.

Фрау Дермайнляуф начала молиться, но быстро иссякла. Подумав, прошептала:

— Наш долг пережить все! Наперекор этим варварам, во славу Германии и нашего возрождения. Фюрер обещал возмездие! Хайль Гитлер!

Они сидели в дальней темной комнате четырехкомнатной мышеловки, дышали пороховым дымом и запахами пересохшей лаванды, вокруг возвышались бельевые шкафы, за стеной опять строчил пулемет. В паузах стрекота было слышно, как фрау Дермайнляуф тайком пытается раскупорить ром.

Грете не хотелось спиртного. Умирать от пули или многократного насилия хотелось еще меньше. Хотелось чем-нибудь поужинать и жить дальше. Она уже сутки не ела, а долгий сон обед все-таки не заменял.

***

— Готово! — доложил боец, поправляя кирпичи импровизированного «лафета».

Мэ-тридцать один[2], в просторечии «Лука Мудищев», смотрел крупнокалиберным набалдашником в полуприкрытое крышкой стола и портьерой окно. Запускались эти мощные снаряды прямо в упаковочных ящиках, особо точным оружием их считать было сложно, но стены заваливали на раз. До дома, где засели гадостные снайпер с пулеметчиком, было метров шестьдесят, промахнуться мудрено.

— Не суетись, сейчас сделаем, — сапер-ракетчик отполз от «Луки», хладнокровно проверяя присоединенные провода. По комнате приходилось передвигаться на карачках — фашисты бдили. Вот опять стукнуло по стене, звякнула, закачалась крепко побитая люстра.

— Щас дождутся, тварыны, — сказал харьковчанин Соковенко.

— Свое получат, — заверил сапер. — Выметаемся на лесенку, товарищи, бо как полыхнет выхлопом...

Бойцы штурмовой группы выбрались за дверь. Колька заорал пулеметчикам, чтобы цель пощекотали, а то проявят собачью чуткость фрицы, дадут деру не вовремя.

Трофейный МГ выдал очередь, под шумок сапер завалил маскировочное заграждение в окне и выскочил на лестницу.

— Уши, славяне! — он крутанул ручку взрывной машинки.

Колька зажал ладонями уши. Донеслось глухое шипение, из-под двери дыхнуло пламенем, потом донесся грохот. Бойцы ввалились в комнату «огневой» — от выброса реактивной струи горело тут неслабо. Одеялами и перинами сбили огонь с мебели и пола.

— Заткнулись, гады! — отметил Игореха, осторожно выглядывая.

Еще бы не заткнулись — в стене куда бахнул «лука» зияла нехилая дырища, над домом клубилось облако дыма и пыли. Вышибло часть перекрытия между этажами, упорные немцы или вниз провалились, или на клочки их разнесло. Туда и дорога.

Колька сходил на другую сторону дома, проверил обстановку. С той стороны фрицы тоже притихли. Бойцы набивали диски «дегтярева» и требовали еще одного «Луку» — за забором фрицы накапливались. Колька обещал, если со следующим рейсом снаряд пришлют, то непременно. Хотя если каждый забор эр-эсами околачивать, сильно жирно будет.

Старшина спустился вниз, осторожно выглянул через разбитую входную дверь: вполне спокойно, валяется посреди двора пара заполошных фрицев, больше никого. Временно угомонились немцы, можно дух перевести. Колька закурил, озираясь. Мусор, тряпье, бутылка кокнутая — словно уж месяц здесь воюют. А ведь утром, наверное, еще относительно чистенько было. На стене у входной двери тянулась многобуквенная черная надпись, снабженная устрашающим восклицательным знаком. Что-то вроде «Свет — твоя гибель!» — с переводческими талантами у старшины было так себе. Поздновато о затемнении заботиться, господа пруссаки.

Николай Зимин, несмотря на молодость, слыл человеком образованным и рассудительным. В общем-то, так и было, поскольку с замашками шпаны замоскворецкой Колька расстался еще в сорок первом, когда работать пошел на МосКАРЗ[3]. Думалось, работа — дело временное, поскольку десятилетку желал окончить тов. Зимин. Пусть из чистого упрямства и назло директору, но непременно закончить. Ну, с этим как-то не сложилось.

Эх, было времечко. Все Якиманское отделение милиции Кольку-Зиму знало. Иной раз даже изловить умудрялись, но Колька широко раскрывал свои раскосые «калмыцкие» глаза и уходил в глухую несознанку. А что с него взять, безотцовщина — папаня, то ли татарин, то ли вовсе каракалпак, мелькнул, да сгинул еще до рождения дитяти. Вот и делай с такой наследственностью что хочешь. Маманя предрекала, что в тюрьму непутевый сядет, но не угадала.

А нынче был Николай Зимин обычным бойцом образца 1945 года: отнюдь не кавалергардского роста, в многократно чиненном, но все равно рваном ватнике, в порыжевших сапогах. Не парадное обмундирование, конечно, зато подогнанное. Облезлый автомат, зато финка на поясе с великолепной наборной ручкой, пистолет сунут за пазуху, и ремешок пистолетный трофейный, с красным кантом. Два ранения и почти год стажа фронтового-госпитального бытия — не шутки.

Орден и три очень даже заслуженные медали Колька в бою не носил. Целее будут, да и намек командованию — вот у человека свободное место на груди имеется, не мешало бы отметить. Не то, чтобы товарищ Зимин был болезненно честолюбив, но война идет к концу, и вернуться к себе на Шаболовку без наград было бы, по меньшей мере, странно.

Колька осознал, что о возвращении подумывает неуместно, не к добру такие мысли, немало ребят они сгубили. Тут штурмовать и штурмовать, и Кенигсберг этот задрипанный, а потом двигать из балтийского угла Германии к самому центру — к Берлину.

За спиной скрипнуло — старшина обернулся, уже точно зная, что совершенно напрасно повесил автомат на плечо.

Из темноты под лестницей лезли немцы. Передний целился из винтовки и делал страшные глаза — молчи, рус! Понятно — уже бы пальнул, но боится нашуметь.

Колька в ужасе выкатил-округлил глаза — многократные опыты доказывали что выходит очень убедительно — и перепуганно прошептал:

— Нихт шиссен!

Кто-то из немцев — в темноте не разобрать двое или трое лезут — пробурчал ругательное. Ага, азиат поганый вам попался. Колька растопырил руки, правой взял автомат за дырчатый кожух ствола, очень медленно и предупредительно начал снимать с плеча. Так, пистолет из-за пазухи явно не успеть выхватить. Значит...

Он пихнул, почти кинул автомат в рожу немцу, одновременно ныряя под ствол винтовки. Над головой бахнул выстрел, в следующий момент, старшина Зимин, выхватывая из ножен финку, врезался во врага...

Башка в каске — оружие довольно серьезное. Колька сшиб переднего, достал клинком кого-то за ним, учуял, что там заорали-завозились, ухватил перила над головой, и одним махом забросил свое поджарое, коротконогое тело на верхний лестничный проем. С опозданием снизу ударила автоматная очередь, но это было уже пофигу — старшина Зимин лежал спиной на жестких ступенях, жался к стене, и одну за другой зашвыривал вниз «лимонки»...

Сверху прибежали свои, прочесали темную дверцу под лестницей из автоматов. Стоны там затихли.

— Видать, еще один ход из подвала, — сказал старшина, крутя головой — боднул немца так крепко, что шея до сих пор хрустела. — Нехорошо, не уследили мы.

Народ согласился, что «нехорошо», но ведь как уследишь, если всё вокруг изрыто-издырявлено — пруссаки и есть пруссаки, наготовили себе щелей.

Автомат счастливо отыскался — немец благородно прикрыл его животом — царапин на оружие не прибавилось. Под лестницу навалили рухляди, натащенной из ближайшей квартиры, оставили Игоря присматривать за дверью и подвалом, поднялись на ка-пэ[4].

— Тьфу, вовсе не выветрилось, — заругался Колька на дымное помещение.

— Реактивный эффект! — авторитетно пояснил сапер-ракетчик, временно перешедший на должность автоматчика.

Менять удобную угловую комнату не хотелось — обзор хороший, солидная часть улицы просматривается. Старшина глянул на боковую дверь: сортир или кладовка? Не исключено, что с окном, что на эту же сторону выходит...

***

...- Опять началось! — прошептала Грета, вздрогнув от неожиданных выстрелов внизу.

— Гренадеры на подходе, и они... — многозначительно начала фрау Дермайнляуф, по-видимому, все же справившаяся с пробкой на бутылке.

После пожара по соседству, едва не задохнувшиеся и слегка угоревшие женщины уже не слишком боялись смерти, а щедрые глотки рома вернули хозяйке квартиры веру в неминуемую победу.

— Нас спасут, и они...

Слова полковничьей вдовы заглушили взрывы на лестнице. Было слышно, как побежали туда русские.

— Отступают! — восторжествовала фрау Дермайнляуф.

Донеслись автоматные очереди, потом русские, переговариваясь, начали возвращаться в соседнюю комнату.

— Это еще не конец. Это была разведка! — предрекла фрау Дермайнляуф.

В дверь бельевой ударили, очевидно, ногой...

— Вот теперь — конец! — возвестила фрау Дермайнляуф и торопливо забулькала из бутылки. — Грета, помни, — они нелюди, они дикари. Делай, как я сказала.

***

Колька врезал сапогом в третий раз, дверь хрустнула и приоткрылась. Держа на отлете фонарик, а свободной рукой готовя ТТ, старшина толкнул дверь.

— Ни, то не сортир, — принюхиваясь, сказал страхующий командира Соковенко. — Несет спиртным и лавандою. Буфетна, чи що?

Луч фонарика высветил углы шкафов, замершие с поднятыми руками женские фигуры, Колька, пригибаясь, скользнул внутрь, осветил дальний угол — запросто какой-нибудь фольксштурмист затаиться.

Комнатка оказалась крошечной, старшина стволом пистолета поправил каску и, наконец, повернул луч фонарика на немок.

Бабка, наверное, полоумная — жмурилась от света фонаря и улыбалась. Девчонка — эта тоже зажмурилась, но по щекам слезы текут.

Тут до старшины Зимина дошло, что с немками не так.

— Фашистки вы! — пробормотал Колька, панически пятясь. — Упырихи прусские! Разве так можно?!

Он выскочил, захлопнул дверь, заложил ручку двери обломком доски и на всякий случай подпер обгоревшим стулом.

Бойцы наблюдали за маневрами командира с некоторой тревогой.

— А там чего? — с опаской спросил сапер.

— Окна там точно нет, — пробормотал Колька. — Немки сидят.

— Про окно мы зрозумили, — заверил Соковенко. — А немки шо? Страшны таки? Ты аж враз осип.

— Страшные?! Не то слово! — старшина Зимин сплюнул и честно сказал. — По-моему, они совсем спятили. Просто слов нет!

— Немцы отойдут, надо будет санроту известить, — сказал практичный сапер. — Психическое помешательство на войне дело обычное, но опасное. Не выскочат?

Колька помотал головой. Он не был уверен, что немки так уж агрессивны. Но стоять в темноте, заголившись снизу и сверху, в смысле с задранными юбками и распахнутыми кофтами — очевидно ненормальное дело для разумного человека.

— Это их Гитлер, гад, довел, — решительно объяснил бойцами Колька, не желая вдаваться в подробности.

— Это точно, — согласился сапер. — Наших он насмерть убивал, а своих с ума постепенно сводил. До чего ж поганое дело этот их фашизм.

Осуждение отдельно взятого случая нацизма пришлось прервать — на улице показались отходящие от зоопарка немцы. Заговорил пулемет в соседней квартире...

Пройти немцам не дали — потеряв часть своих, отступающие фрицы драпанули через проломы в стенах. Подходили основные силы батальона...

Бегал старшина Зимин по «своему» дому, проверял, не забыли ли чего. Пулеметчик Крынко с простреленной ногой укатил на бронетранспортере с комфортом, орал, что через день-два вернется в роту, чтоб не вздумали исчезать. Пулемет забрали, спускались по лестнице и тут Колька спохватился.

— Игорь, у тебя в эн-зэ банка тушенки осталась? Я сумасшедших выпущу.

— А без тушенки ты их выпустить никак не можешь? — забухтел автоматчик, без особой охоты развязывая «сидор».

— Ладно тебе, они на всю башку больные. Нужно понимать.

— Тут вся Европа больная, — справедливо заметил Игорь, но консерву отдал.

Старшина Зимин поднялся на третий этаж и с некоторыми колебаниями подошел к двери. Тьфу, знал бы, так и под пулеметом туда не полез. Окно понадобилось, будто обойтись нельзя. Теперь ведь так и будет вспоминаться.

Нет, замоскворецкого человека голой-полуголой бабой не напугаешь. Но дико же вот так, ни с того ни с сего. Человек воюет, не ждет подвоха. А они... Построились они, понимаешь. Дикость, ей-богу, дикость.

Он отодвинул стул, приоткрыл дверь, строго крикнул в темноту:

— Штыль зе зитцен! Хье ахтунг![5]

Катнул внутрь банку тушенки и поспешно сбежал по лестнице.

***

Стрельба стихла, взрывы громыхали где-то в отдалении. Моцартштрассе явно осталась за русскими. И вот теперь они, иррегулярные татары, вновь открывали дверь.

— Я так и знала! — сказала фрау Дермайнляуф, вскакивая и приводя себя в готовность.

Сидящая на полу Грета, не шевельнулась, лишь плотнее закрыла лицо ладонями. Пусть убивают, пусть делают что хотят, только быстрее.

Из-за двери на ужасающем немецком прокричали угрозу, потом что-то покатилось по полу и уперлось в ботинок Греты.

«Граната!» — поняла девушка. Ну и хорошо — все кончится очень быстро.

— Мой бог! — фрау Дермайнляуф метнулась за шкаф, запуталась в опадающей юбке и ромовых парах, рухнула на пол.

Грета приготовилась к боли, но взрыва и боли не было, зато было слышно, как по лестнице убегает русский татарин. Грета приоткрыла один глаз — банка, довольно большая, по-прежнему упиралась в ее ботинок. Никаких детонаторов, ниппелей и взрывателей не видно — довольно мирная банка.

— По-моему, это консервы.

— Отравленные? — фрау Дермайнляуф осторожно заворочалась за шкафом. — Я не буду это есть! Наверняка, сырая конина.

В щель приоткрытой двери влетал запах гари, пороха, апрельского дымного и холодного сквозняка. Запах агонии Кенигсберга. Штурм продолжался...

Штурм продолжался, а война лично для фройляйн Греты закончилась. Девушка спустилась с массивной банкой консервов во двор — там лежали трупы, но, по сути, люди павшие в уличном бою, не так уж отличаются от убитых при бомбежках. Грета побрела в бомбоубежище.

Еще ночь, день и ночь, бушевала канонада над Кенигсбергом. Утром 10 апреля грохот начал затухать. Еще воевал форт «Дер-Дона», но сборные пункты пленных уже были переполнены, выходили и выползали из щелей, дотов и подвалов, бросившие оружие немцы, уже давал показания капитулировавший командующий гарнизона генерал Ляш, а в зоопарке жалобно ревел семикратно раненый, но чудом выживший бегемот. И остальные уцелевшие горожане ждали, что с ними теперь будет.

Ничего особо ужасного с ними не случилось. Через два года немцы были выселены в центральную Германию. Уехала фрау Дермайнляуф, умудрившаяся сохранить часть фамильной посуды и даже пару бельевых шкафов. Грета уехала раньше — родители ее погибли еще до войны, в городе ее ничего не держало. В Германии работала на стройке — восстанавливать приходилось много, и, по правде говоря, штукатурить оказалось приятнее, чем дышать резиновым клеем. В Лейпциге Грету нашло письмо от Генриха — и это было истинным счастьем. Еще через год вернулся и он сам — от обмороженных ушей уцелели одни коротенькие хрящики, и очки Генрих теперь носил на шнурочке, но это был он, живой и практически здоровый. Поженились немедля, муж был полон планов: на учебу, работу и строительство семьи.

Собственно, фрау Грета жива и до сих пор. Случается, рассказывает правнучкам о войне. О приходе русских в рыжих сапогах. Девочки должны помнить. И о тотальном сумасшествии, и о погибших.

Но кое о чем фрау Грета никому так и не рассказала. О том, как стояла с задранным подолом, о том как ела тушенку, пряную и пересоленную от слез. О лице русского офицера молчала — помня, как он, ужасно некрасивый, широколицый, наверное, действительно татарский казак, отчаянно покраснел. Ему было стыдно за германских женщин. И Грете было стыдно за себя всю жизнь.

О, конечно, русские не были ангелами. Они приходили в Германию отомстить, придушить нацизм и нацистов. Именно за этим, а не за дебелыми ляжками нордических женщин. Впрочем, сейчас принято помнить то, что хочется молодым, а не то, что рассказывает древняя прабабка. Junges Blut hat Mut — молодость не ведает страха — известная истина. Интернациональная.

Вот что нам неизвестно, так это судьба старшины Зимина. Поговаривают, что увела Николая военная судьба не в Берлин, а совсем в иную сторону. Так и не доучил немецкий наш старшина, зато занялся иными языками. Видели его на склонах Большого Хингана, а позже в Люйшуне, Осане и еще много где. Что ж, с его «многонародной» физиономией очень даже неудивительный поворот судьбы. Но будем надеяться, ужасов, вроде темной бельевой комнаты на Моцартштрассе, ему на боевом пути больше не попадалось. Тьфу, даже неудобно вспоминать. Лучше бы автор про штурм Королевского замка или про чудесное спасение гиппопотама написал. Про рыжие сапоги и стыд мало кому интересно.

________________________________________

[1] Эрнст Вагнер крейслейтер (партийный лидер) Кенигсберга

[2] 300-мм реактивный фугасный снаряд М-31. Литературное прозвище получил за характерную форму. (В «Дополнительные материалы» есть иллюстрация-инструкция к «квартирному» запуску.)

[3]Московский карбюраторный завод на Шаболовке

[4] Командный Пункт.

[5] (условно немецкий) Сидите тихо! Здесь опасность!

9. Не первый

(Псков. Общий вид на Запсковье и р. Пскву Фото примерно 1914 года.)

23-е февраля 1918 года. Псков, Крестовское шоссе.

- Эй, вы чьих таких будете? Не иначе, как пластуны запечные? - окликнул солдат со второй двуколки.

- Второго красноармейского полка, - кратко ответил дядя Василий.

- А где ж ваш Первый?! - захохотал ездовой, понукая усталую кобылку.

- Те уж пятки показали, живехонько растараканились, ушлые, - немедля пояснил его любознательный попутчик.

Оба - и ездовой, и его сосед, вольготно разлегшийся на мешках - имели не по погоде румяный, веселый вид. Видать, повезло служивым, разговелись водочкой или тем жженым "ликером", что латыши на обмен носят.

Дядя Василий в сердцах сплюнул в мокрое серо-желтое месиво снега на дороге.

- Ты похаркайся, похаркайся! - обернулись с повозки. - Германец прямехонько за нами прет. К вечеру ты у него и не так проплюешься. Бросайте повязки да тикайте до дому, дурни пскопские!

- Езжай, советчик, - побурчал в усы дядя Василий.

Обоз закончился, потянулась колонна истомленных стрелков, месила дорожную грязь сношенными разбухшими сапогами. У этих и спрашивать нечего - злы, усталы, да и нет среди них пулеметчиков.

Красноармейцы топтались у обочины. Задача понятна, выполняй ее, хоть кровь из носа. Да как?!

Дорога от поворота до спуска забита серой фронтовой толпой - уходят перепутавшиеся стрелковые роты. Час назад батарея трехдюймовок проволоклась. Куда вот драпают? Эх, до окраины Пскова полверсты, а в городе ни единой исправной пушки. Задержать бы батарею, развернуть, да где там! Обматюгают, а то и прикладом...

- Вон, глядь, опять двуколки. Может и пулеметные, - обнадежился Гришка.

- Глянем, - проворчал дядя Василий.

Третий член команды добытчиков - Пахмутьев - ссутулился и молчал. Вовсе сник агитатор. Все верно, это тебе не митинги в "Доме свободы" проводить. Фронтовые роты уж которую версту по слякоти маршируют - таких словесным напором да красноречием сходу не проймешь.

Фронта больше не было. Как третьего дня, внезапно прервав перемирие, надавил германец, так и покатился в тыл Северный фронт. Мимо города и дальше, дальше, в тылы. А куда дальше? К Петрограду немца уводить? Авось устанет и не дойдет? Понятно, мерзнуть, обратно в окопы садиться и башку под пулю подставлять никому не охота.

Боец 2-го красноармейского Григорий Твердыкин войну с игрой в "казаки-разбойники" не путал. Не первый день на войне. Ну, второй день, да. В полку числился уже почти неделю, - влился с псковским рабочим пополнением. Давеча у Малохолмского моста в настоящем бою побывал. Не особо славный боевой путь? Так начинать с чего-то нужно.

Для своих четырнадцати лет Гришка был весьма трезвомыслящим и рассудительным парнем. За то и числился посыльным при штабе батальона - зачислен хоть и по знакомству, но не для безделья. Пусть ростом не вышел, зато плечи широкие, рабочие, -- винтовку с патронташем не хуже кого другого мог унести. Винтовки, правда, пока не имелось. Оружия в полку маловато, посыльным оно достается не в первую очередь. Что понятно, но слегка обидно. Впрочем, Гришка не из нервных гимназисток - помнил, что на обидчивых воду возят. И знал, что польза делу от товарища Гр. Твердыкина есть и будет.

Родной Псков знал юный боец как свои пять пальцев и даже лучше. В малолетстве - бегал то рыбу удить на реке Великой, то у Детинца и Плоской башни клады искать, а с десяти лет Гришку к делу приставили - когда удача улыбалась, так заказы от "Даберъ" разносил, а в негустые без-заказные дни ловчился корзину с рынка помочь доволочь, а то поленницу во дворе переложить. Отца еще в четырнадцатом году на фронт забрали, убит. Маманя..., эх...

Осиротели с малой сестрицей. Тетка не злая, не обижала, да только у нее своих трое мал-мала меньше. Ничего, революция грянула, обнадежились, вот только проклятая война никак подыхать не соглашалась.

- Точно говорю, пулеметная! - прошептал Гришка, наметанным взглядом оценивая приближающуюся двуколку.

Дядя Василий решительно шагнул к повозке, понизив голос, спросил:

- Служивые, часом не с пулеметной команды будете?

Солдат в нахлобученной почти на нос папахе что-то пробурчал. Дядя Василий зашагал рядом с повозкой, оскальзываясь в месиве...

У Гришки екнуло сердце - неужто выгорит?! Пружина нужна была позарез - в полку три пулемета, да два из них только на парад выкатывать - у одного ленту заедает, у другого возвратная пружина лопнутая. Вот вроде ерунда - подумаешь, пружина! А вот из-за такой хитрой загогулины ударная сила полка, считай, на треть слабеет.

Дядя Василий на обочину вернулся быстро и в сердцах сказал:

- Торгуется, сукин сын! Загнул, как за пять пудов муки. Тьфу! На что ему та пружина? Может и врет, стервец, нету у него ничего?

- Наверняка врет, - оживился Пахмутьев. - Идемте, товарищи, в штаб. Нет здесь пулеметчиков. А если и были, то все хозяйство при бегстве бросили. Сами взгляните - какие уж тут пружины?

Действительно, растянувшиеся серая колонна на армию не шибко походила. Частью стрелки и винтовок не имели, не иначе вещмешками от немцев обороняться рассчитывали.

Вообще-то изнутри война оказалась не совсем понятной. Вот вчера, к примеру. Только сгрузились из вагона, заняли окопы у насыпи. Гришка и успел в сумраке лишь мост рассмотреть, что охранять приказано: уже пуржило, темнело на глазах. Послали со вторым взводом связь установить. Тут крики, взблески выстрелов в белесой пелене, бойцы бегут обратно к насыпи. Столкнулся с незнакомым красногвардейцем Гришка, в заметенный окоп оба бухнулись, лед хрустит, вокруг бегут... Мешая друг другу, выбрались из мерзлого капкана - солдат орет, глаза аж вылазят:

- Немцы! Немцы!

Вот честное слово - не от криков и стрельбы, а от этих глаз безумных, сердце куда-то в сапог бухнулось, да там, в промокшем голенище, трепыхаясь, засело.

Птицей Гришка догнал бегущих. Только и мелькнула мысль, что хорошо в посыльной должности - без винтовки бегать куда как сподручнее. Все шире рассыпалась беспорядочная стрельба, глухо, из-за реки, должно быть, донеслась пулеметная дробь. Кто-то из бегущих вскинул винтовку, выпалил, не глядя, за спину. Истошно загудел паровоз, бойцы лезли на платформы, с перепугу спихивая товарищей и мешки с песком. Короткий эшелон набирал ход, спеша уйти от выстрелов. На платформах со стыдом и облегчением ругались...

Вот как понять: бой это был, или не бой? Да черт его знает, иначе чем скоропостижной Содомом и Гоморрой не обзовешь. Где свои, где чужие? Сперва казалось, что на платформе ни единой знакомой рожи - но, нет, разобрались - и свои, и из той роты, что мост до смены охраняла. Живенько все оттуда подхватились, этого не отнять.

Катил эшелон обратно к Пскову, дремал боец Твердыкин, прижавшись спиной к чьей-то костлявой спине. Мерзнуть не мерз - благо шинель "на вырост" досталось. Но тошно было. Мало понимал Гришка в военном деле, но получалось, что отдали мост германской разведке целеньким, с натопленной сторожкой, обжитыми окопами, да теплыми чайниками и котелками. А сколько там врага было, то как хочешь, так и считай.

Вот и сейчас - как же так? Столько амуниции и снаряжения мимо прется, а, поди, возьми. Странная у войны арифметика.

- Вовсе и материал сгнил, и нитки лопнули, - молвил дядя Василий, глядя под ноги проходящих солдат. - Нету армии. Заново кроить и сшивать нужно.

Гришка вздохнул. Дядя Василий - человек спокойный, рассудительный, да его опыт кожевника здесь разве к месту? Что тут кроить, если уходят и уходят? Чужой город Псков для этой серой живой ленты, не здешние они солдаты. Бессознательные. Они домой хотят, и плевать что Россия новая, свободная, рабоче-крестьянская, что здесь, что там, у поворота...

Заканчивался рваный серый хвост, тащилась санитарная фура, за ней еще группка солдат, несколько всадников. Офицеры... В смысле, граждане ротные начальники.

- Взгляните, Владимир, неужели почетный караул? - офицеры придержали лошадей.

Гришка знал, что на обочине бойцы 2-го красноармейского выглядят смешно. Неуклюжий дядя Василий в шинели и цивильной шляпе, Пахмутьев, на котором шинель вроде бы и щегольски подогнанная, новенькая, нынче потеряла всю свою пригожесть. Да и сам Гришка... Тут как не подпоясывайся, все равно в просторном и необмявшемся малость похож на мелкого дьячка, и еще хорошо что не на попадью.

- Наряд 2-го красноармейского полка, - сухо сказал дядя Василий, глядя на всадников снизу вверх. - Посланы к вам с требованием.

- С пламенно-революционным, сугубо кумачево-большевистским, бескомпромиссным требованием? - насмешливо уточнил высокий офицер в мохнатой папахе.

- Оно, требование, техническое, потому без партийной платформы, - сдержанно объяснил дядя Василий. - К городу подходят германцы...

- Да неужели?! - издеваясь, удивился офицер.

- Именно так, гражданин батальонный командир. Полк занял оборону, город мы защитим. Но у одного из пулеметов испорчена возвратная пружина. Можете помочь?

Офицер лишь цыкнул зубом, и всадники тронули коней.

- Понятно, - сказал им в спины дядя Василий, - до конца, значит, стухли-разложились? Гнилью от вас несет, пусть и белокостной, а гнилью! Погоны сняли, попрятали, да и совесть туда же прибрали. Схоронили в кружевной платочек, так, вашбродь?

- Рот закрой, дед, - не оглядываясь, приказал высокий, - в былое время я б тебя...

Дядя Василий лишь крепче сжал ремень винтовки.

Второй всадник в опутанной портупеей бекеше, оглянулся:

- В кружевной, говорите, гражданин красноповязочник? А то, что мы в окопах три года вшей кормили, не иначе лишь белизны тому платочку прибавляет, ферштейн?

- Я службу уважаю, - угрюмо заверил дядя Василий, - да только немец с вашим ферштейном уж на подходе. Город бросаете, так хоть запчасть дайте, не злобствуйте.

- У нас приказ управарма-двенадцать, - поигрывая желваками обронил всадник, глянул на Пахмутьева, на Гришку, поморщился.

Вот это было обидно.

- А чего вы кривитесь? - хрипло спросил Гришка. - Какие есть. Ни фига не кавалергарды, ну! Вы кривитесь-кривитесь, чего уж вам. Лучше б наган мне отдали! Вам ремень косит, а я бы весь барабан по германцу точно высадил.

- У меня не наган, - усмехнулся углом рта офицер и взглянул на дядю Василия. - Слушайте, вы же человек немолодой, солидный, разумный. Заканчивайте эту клоунаду и ступайте по домам. Мальчишку пожалели бы. Немецкие разъезды в часе езды. Там летучие отряды с бронеавтомобилями. Наскочат, не разберут, что тут инвалидная команда.

- Паренек правду сказал - стоим какие есть, - отрезал дядя Василий. - Езжайте, вашбродь, догоняйте своих. Без вас как-нибудь обойдемся.

Офицер кивнул, достал портсигар, неспешно сунул в зубы папиросу и тронул коня.

- Контрреволюция и гниль, ничем их не проймешь, - покачал головой дядя Василий, сворачивая самокрутку и глядя вслед колонне. - Мертвяки.

- Пойдемте, товарищи. Безнадежное же дело, - заныл Пахмутьев.

Шлепая по грязи, от колонны рысью возвращался коренастый солдат:

- Вы, что ли от пулеметчиков? Тю, дурни! Тикайте, немец на хвосте, скоро здесь будет. Вот - велено передать!

Дядя Василий с удивлением принял фанерный, с ременной ручкой, ящичек:

- Никак пружины? Офицерик, что ли смилостивился?

- "Офицерик"?! - возмутился солдат. - Язык-то подбери! Поручик двух "георгиев" имеет! Я под его началом год в разведывательной команде ходил. Эх, болтаете невесть что, деревня!

Возмущенно оглядываясь, разведчик побежал догонять колонну.

- Ишь ты, в смазке, в бумаге промасленной, прям как с завода, - дядя Василий закрыл ящичек. - Так, Гришка, теперь нам в полк, и лучше напрямки!

***

Провел Гришка добытчиков по первому разряду - напрямую к Иркутским казармам, хотя товарищи и накряхтелись, скатываясь по заснеженному склону оврага. Казармы были пусты, оказалось, свои заняли оборону на Гоголевской. Город опустел, улицы, людные еще утром, вымирали на глазах. Ветер носил над улицами листы сожженных штабных карт - кружились, что те вороны.

Безумный это оказался день. Мотался Гришка по городу, да почти тщетно. Опустела, едва начавшись возводиться, баррикада у Ольгинского моста, исчезали заставы и заслоны. Понятно, на разложенную старую армию никто не надеялся, но имелся в городе крепкий костяк: и подразделения 2-го красноармейского, и авторота, и сознательные бойцы артиллерийских мастерских... Да та крепкость оказалась самую малость преувеличенной. Куда не кинься - пусто. Имущество разбросано, костры тухнут, а люди - тю-тю. А вроде сплошь свои оставались, проверенные. Удивительно. Ладно бы шалые дезертиры с фронта - третьего дня предисполкома прямо на митинге у Дома Свободы застрелили. Только и успел: "Товарищи, Отечество в опасности, а вы военную амуницию кому попало распродаете" -- и на - бабах в спину! Нет, верно, раз сгнило, то к совести призывать бессмысленно.

Впрочем, не имелось худа без добра - попались посыльному аж две винтовки, пришлось даже выбирать, какая лучше. Лишнюю трехлинейку и все подсумки с новенькими пачками патронов упереть на себе не имелось никакой возможности. Гришка закинул лишнее богатство за забор. Подобралась еще и добротный солдатский картуз, но в морозец уши подороже щегольства будут. Со вздохом положил посыльный фуражку на чье-то крыльцо, поправил свой заячий треух, да припустил дальше.

С Товарной вернулся Гришка уж совсем не чуя ног. На углу Гоголевской свои еще были: стоял взявший на прицел улицу пулемет, теснились у костра красногвардейцы, хрипло орал товарищ Мартнюк. Гришка доложил, что у моста и станции никого из своих не нашел - не особо удивив командира, потом пропихался к огню, согрел озябшие руки.

- Ну что там, германца еще не видать? - спросил высокий солдат - его Гришка слегка знал - из охраны телефонной станции товарищ.

- Не-а, не видать. На Череха стреляли, но то скорее так, для мандража.

- Не удержимся, - вздохнул кто-то, - почти все драпанули, Дом Свободы нараспашку стоит.

- Сдрейфил? Броневик нам обещали в подмогу прислать. Собьем разведку, живо призадумается немец. Ему под пулеметы переть тоже никакой охоты...

Про стратегические мысли немцев Гришка ничего сказать не мог - собственная голова одним единственным было занята - жрать хотелось просто нестерпимо. Решив, что посыльные тоже люди, небось не старые времена, чтобы голодом бойцов морить, вперся Гришка в штабной дом. Тут повезло - без разговоров дали едва начатую банку мясных консервов, краюху хлеба, кружку кипятка.

Банка оказалась вполне приличного объема - едва совладал. С кипятка, сытости и близости печки потянуло в сон...

Должно быть оттого, что который день бегал по улицам ошалевшей барбоской, город и приснился. Запсковье, пыльное, жаркое лето, знакомый забор фабрики Мейера. Едкие запахи, что над цехами неизменно клубятся. Сгубил тот льнотрепальный ад мамку, скоротечная чахотка сожгла в три месяца...

Проснулся Гришка в тоске и поту - какой-то дурень в печку поленьев насовал, припекало как в бане. В соседней комнате шел разговор:

...- А что я сделаю?! Какими коврижками и посулами людей привлеку?! Нас тут с гулькин нос осталось! Из Петрограда подкрепления нет, железнодорожники саботируют. Сдадим мы Псков, как не крути! - страшным полушепотом орал Иванов.

- Так и сдавайте, - нагло хмыкнул кто-то в ответ, - что толку на улице торчать? Столпились как бараны. Вы знаете, кто такие бараны, гражданин командир автороты?

- Знаю, гражданин бывший поручик. И что теперь? Бечь без оглядки?

- Все же у вас люди. А кровь людская - не вода!

- Город без боя сдать предлагаете? Так мы не полковники штабарма, чтоб сигарки покуривать, да ухмыляться свысока, в тыл на моторах отбывая. Наш это город!

- Желаете окропить кровью псковские улицы? Героично. Бог в помощь, да только не один вы здесь. Немцы остатки вашей автороты и этого, с позволения сказать, 2-го красноармейского, в пять минут положат. Нельзя же так бездарно, товарищ ротный! Рассредоточьте хотя бы своих стрелков. Или окончательно разбежится р-р-революционная гвардия?

- Слушай, вашбродь, а ведь у тебя у самого два штыка за спиной, да и у тех рожи злодейские, - злобно напомнил Иванов. - Ты бы батальон привел, потом насмехался.

- Увы. Стрелки со мной из охотников-разведчиков, иных желающих не нашлось. А что у вас, ротный, у самого в резерве есть? Поскольку эта скромная толпа, что на улице - вообще не в какие ворота. Просто смешно.

- Броневик должен подойти. Где-то латыши и ударный батальон, но хрен их знает....

Нашарив остывший чайник, Гришка выглянул из-за печки. Спину наглого офицера посыльный уже видел - очень знакомая спина, да и бекеша, перекрещенная ремнями, приметная. Не выдержал, значит, поручик, завернул в город глянуть, не потеряли ли его пружины.

- Артиллерией не порадуете? - покачивался на каблуках офицерик.

- Отчего ж. На складе аж с дюжину орудий насчитается. Только расчетов нет, часть орудийных замков в клозете на Иркутском плацу утоплена, а остальные вообще неизвестно куда испарились. Снарядов - не единого. Вчера, что успели в Петроград угнали, артмастерские тоже эвакуировали. Всё - паровозов нет, железнодорожники деру дали. Два товарных эшелона у Лопатино застряло, да еще вагоны у пироксилиновых складов бросили. Говорю же, саботаж наглейший. Имелась мысль рвануть, что не увезли...

- Ротный, ты не спеши, давай поподробнее, - оживился поручик.

- Саперы у вас есть, что ли? Да туда, к складам, уже не проскочишь. Немцы по путям прошли, мне сейчас со станции телефонировали.

- Вагоны далеко от станции?

Гришка отставил чайник и, не подходя к двери, сказал:

- Ежели надо, покажу.

- Тьфу, черт, что ты там пригрелся, да слушаешь втихомолку? - возмутился Иванов.

Повел Гришка отряд через Заглебские переулки. Шли в густеющих сумерках - проводник впереди, за ним пятеро, выстроились не табунком, а цепочкой, да еще настойчивый поручик велел дистанцию держать, к друг другу не жаться. Снегу в глухих огородных переулках было изрядно, Гришка упорно протаптывался, чуя, как вновь набивается снег в голенища. Валенки так и не высохли, ноги стыли, зато вверху вообще запарился. Хорошо, винтовку приказали оставить. Гришка-то буркнул "еще чего", но на него этак глянули... В общем, да, без ружья сподручнее. Тем более, болтался на шее юного бойца медный провод, свернутый желтым тощим хомутом. Сейчас этот провод, может, и поважнее пулемета. Еще бы в горло не норовил кольнуть...

Остальные бойцы нагружены были изрядней: оружие, инструмент, батареи - черт его знает, что за батареи, зовутся "двойные элементы системы Попова", раньше Гришке такая электротехника и на глаза не попадалась. В общем, по снегу с таким грузом не особо побегаешь. Дядя Василий уж сопел вовсю, покашливал. Хотелось сбавить ходу, но поручик негромко, но резко подгонял в спину:

- Шире шаг, гражданин юнкер.

- Чего это я "юнкер"? Никакой я не юнкер!

- Виноват, товарищ вольноопределяющийся красный следопыт. Обидел по дореволюционной убогой привычке. Ты шагай поживее, опоздаем - напрасная прогулка получится.

Легко сказать "поживее". Тут уж хочется сесть в снег, да дух перевести. Может и напрасно окраиной повел, проскочили бы напрямую по улицам...

На улицу все равно пришлось выйти. Тянулись заборы, затаились темные дома. Сейчас перекресток, потом мимо "Галантереи Гиллера"...

- Стой!

Словно шепот и пхнул в спину - Гришка с размаху сел в сугроб у забора. Рядом присел на одно колено поручик - винтовка наизготовку, прищуренные глаза блестят.

- Чем пахнет, следопыт?

Гришка принюхался:

- Ну, дымом. Печи же. Да еще с станционных тупиков несет - там продовольственные склады догорают.

- "Дымом"... Понятно, что дымом, - ноздри курносого офицерского носа вдумчиво втягивали воздух. - А если поближе? Уж не курят ли?

- Есть у людей такая странная привычка - в пасть дым нагонять, - признал Гришка.

- Язвить изволите? Ты, значит, не дымишь, Григорий? Это правильно. Но в сортах табака полезно разбираться. В разведке, товарищ следопыт, ерунды не бывает.

Гришка попытался принюхаться, но уж сильно разными дымами тянуло. И навозом, кстати, тоже.

Со спины неслышно подкрался один из пришедших с поручиком охотников:

- Немецкий табачок, об осину его...

- Без сквернословия, Михей, не в траншее скучаем, - предупредил офицер. - А что там у нас за углом, а, товарищ следопыт Григорий?

- Дык дом купца Ехлакова. Лавка там имелась, конюшня, но позакрылось с год уже... Сторож живет.

- Похоже, сторожу уже компанию составили. Обходить далеко? А то напоремся с ходу.

- Далековато, - признался Гришка. - Можно через дворы, но там кобели цепные...

- Понятно. Михей, глянь навскидку. Похоже, разъезд немецкий, решили согреться. Если часовой у ворот...

- Ежели один, так что ж ему... Вот если парный пост, нашумлю, - солдат ловко скинул с плеч лямки набитой котомки.

Поручик принял мешок и винтовку:

- Поосторожнее.

- Сделаем, не впервой, - в руке пластуна мелькнул странный бебут - короткий, грубоватый в своей простоте и оттого почему-то особенно жуткий. Гришке подобных диких клинков видеть не приходилось - невольно поежился.

Михей сунул за пояс на спине обтертый до блеска солдатский наган и легко, словно коренастая кривоногая кошка, скользнул к углу.

Вот как этак можно ходить, что даже снег не скрипит? Истинный фокусник.

- А ножик у него где? - потрясенно прошептал Гришка.

- В рукаве. Помолчи, следопыт...

Михей присел у угла дома, осторожно выглянул. Не оборачиваясь, сделал непонятный знак, выждал еще мгновение и исчез за углом.

Потянулась тишина - сердце Гришки опять соскользнуло в валенок - похоже, вся тяжесть страха имеет привычку где-то там, у правой пятки сосредотачиваться. Эх, томительно. Вдали у станции постреливали - издали казалось, словно жерди с маху ломают. Из-за угла донесся едва слышный свист.

- Живо!

Гришка, подброшенный офицерской рукой, заячьими прыжками преодолел перекресток. Поручик уже дышал за плечом:

- Не останавливаемся!

Бежали дальше... Гришка попытался вспомнить - лежал ли кто у Ехлаковских ворот, или показалось, и один Михей там хоронился? Но думать было некогда - охотник уже догнал отряд, перехватил свою винтовку и мешок. Остальные пыхтели сзади - и дядя Василий, и Кузька, - клепальщик с котельной мастерской, бежали при последнем издыхании. Но до складов оставалось всего ничего...

...- Здесь, - Гришка указал на добротный забор за пустырем, - там вот пути, а рядом центральная караулка. Вагоны, вон они, должно быть...

- Понятно. Что ж, следопыт, теперь дуй к штабу... - поручик, уже забывший о проводнике, приценивался взглядом к складам.

- Это как вдруг к "штабу"?! Пока вел, значит, нужен был...

- Григорий, ты не доводи людей до греха, на подзатыльник не напрашивайся, - прохрипел дядя Василий. - Сказано к штабу, так и ступай.

- Не пойду! Чего там в штабе?

- Ступай, ступай. Доложишь Иванову, что на месте мы.

- Он и сам догадается.

- Тьфу, дурень! Ты на войне или как?! - взъярился дядя Василий.

- Ежели я на войне, то как мне без винтовки бегать?! А ежели на германцев наскочу?

- Тогда соплями шмыгай и вопи "их бин киндер!" - с ухмылкой посоветовал Михей. - Шинель вот только скинь...

- Сам такое ори! А шинель не ты мне выдавал!

- Спокойнее, Григорий, - посоветовал поручик, - ты, братец, нас довел, и задачу свою выполнил. Дальше будешь за спиной торчать и глазеть? Или ты минер, электрик, разведчик опытный? Тут не в бирюльки играют и не синематограф бесплатный. Так?

- Так, - мрачно согласился Гришка, - но что ж мне тогда труса праздновать, что ли?

- Следующую задачу выполнять. Без нервов. Война - это работа. Доложишь, а если там понадобиться кого-то куда-то провести или вывести, так кто, если не ты? А если взорвать что-то очень хочется, так иди на минные курсы, еще успеешь набабахаться. Иди, и не вздумай на немцев натыкаться. На-ка вот...

Гришка глянул на сунутый ему крошечный пистолетик.

- Как дитю гостинчик в подарок? Не нуждаюсь!

- В подарок и таскал, - усмехнулся поручик, - игрушка, пусть и настоящая. К бою малопригодна, а карман оттягивает. Подаришь барышне какой-нибудь. Только смотри, чтобы барышня была неглупа и хороша собой!

Прорысила короткая цепочка взрывников к складу, а Гришка смотрел вслед, ежился на снежной сырости. Несправедливо получалось, но ведь правда, ничего нужного не умел боец Твердыкин. Еще и недели в армии не прошло, где тут толком научишься?

Вернулся на Гоголевскую благополучно - дважды видел немцев, а потом наскочил на троих заплутавших красноармейцев, вывел к штабу. Скоро и германец пожаловал. Началась перестрелка, проскочил для поддержания духа наш геройский броневик типа "Рено". Постукивали винтовки, поочередно вступали пулеметы, изредка щелкали о стены пули. Гришка лежал за столбом, боролся с непослушным затвором винтовки и старательно пулял туда, куда, казалось, нужно пулять. Осмысленности в сем ночном сражении было не то чтобы много, но все ж разумность имелась. Немцы норовили подступиться по Кахановскому бульвару со стороны вокзала, и нужно было этому делу воспрепятствовать.

А в 20 часов 55 минут сверкнуло над городом, дрогнула земля, посыпались сосульки с крыш, а потом долетел давящий на уши гул. Взорвали все-таки!

Взрыв проходной казармы огнесклада вызвал детонацию двух товарных вагонов, груженых динамитом, пироксилином, ракетами, жестянками с толом и дымовыми шашками. На месте исчезнувшей проходной зияла воронка глубиной метров в шесть, близстоящий барак караульного помещения снесло дочиста. Момент для подрыва был выбран идеально - противник подходил по старой дороге от Поклонной горки. Немцы, общей численностью около тысячи двухсот штыков, двигались двумя группами, с интервалом около 350 метров. Первая группа противника была уничтожена полностью, вторая частично - остались и раненые с контуженными. Пространство вокруг исчезнувшей проходной было усеяно частями разорванных людских и конских тел, весь этот ужас густо присыпала копоть и сотни неразорвавшихся, рассеянных из вагона детонаторов.

Останки погибших собирались немцами несколько дней. Захоронение производились на Немецком кладбище, где позже было поставлено два памятника. На мемориальной доске значилось: 206 рядовых, 34 унтер-офицера, 30 офицеров[1].

Разумеется, этих деталей Гришка и его товарищи в тот памятный день не знали. Псков был освобожден от немцев лишь 25-го ноября тяжкого 1918 года, а комвзвода Григорий Твердыкин приехал на побывку, повидать сестру, тетку и прочих родичей, гораздо позже - лишь осенью 1922-го.

Что случилось с дядей Василием, поручиком и прочими охотниками, Гришка так и не узнал. Они ли так ловко рванули вагоны или кто другой постарался - неизвестно. По слухам, в ту ночь немцы окружили кого-то на холме Братской могилы[2] и добивали до утра, но были ли то наши знакомые или иные отходящие русские бойцы - сказать невозможно. Бой за Псков вели разрозненные части отступающих 70-й пехотной, 15-й кавалерийской дивизий, двух ударных батальонов старой армии, латышских стрелков, красногвардейских рабоче-солдатских отрядов из Петрограда. Где-то рядом отходили солдаты и офицеры 15-го Украинского гусарского, 15-го Татарского уланского, Копорского пехотного полков, иные разрозненные, потерявшие командование группы бойцов - отходили и огрызались, пытаясь остановить немцев.

И Гришка тогда вел городские арьергардные бои. Ночью перестрелка не утихала, но упорные германцы нащупали слабину и пролезли к Летнему саду. Около четырех часов утра товарищ Иванов приказал отходить. Тут Гришке повезло и не повезло одновременно: когда в единственную машину загружали пулеметы и остальное вооружение, оставшееся при штабе ревкома, охранником в кузов закинули товарища Твердыкина, в качестве самого легкого бойца. Так что, драпануть пришлось со всеми удобствами, а не повезло, потому что утро выдалось ясное, холодное - здорово промерз и простудился юный красноармеец.

Болел в те бурные годы товарищ Твердыкин не только простудой, но и всякой иной гадостью, включая тиф, но долго хворать не позволяла обстановка, ибо неистово мотало Гришку по городам и фронтам, довелось даже в Киеве на командирских курсах учиться, но не особо долго - кинули курсантов навстречу петлюровцам, и не довелось Твердыкину дослужиться до комполка.

Гражданская война - гадость похуже любой иной. Политической сознательности в Гришке имелось под стать происхождению и жизненному опыту - по самое горло. Контрреволюцию уничтожал недрогнувшей рукой. Но ежели имелась возможность не уничтожать, так и не стрелял. Пусть перековываются - идейная правда, она свое возьмет. И еще - очень не хотелось Григорию в штыковой или на прицеле пулемета узреть курносую физиономию поручика. Да и на того Михея - лихого охотника-разведчика - не особо хотелось налететь. Вначале здраво рассуждал красноармеец Твердыкин, что шанс самому у них на мушке оказаться куда как пожирнее будет. Потом, конечно, еще бы посмотрели, чья возьмет, но все равно... Очень надеялся Гришка, что если живы знакомцы, то по нужную сторону фронта оказались. Ну, или хотя бы просто живы.

Война штука надоедливая и утомительная, потому в 24-м году комзвода Твердыкин ушел на гражданскую жизнь, о чем ни разу и не пожалел. Съездил опять же в Псков, родичей проведать - святое дело! Ну и имелась еще причина. В давешний свой приезд с удивлением отметил Григорий, что сестра порядком выросла. Да и ее подружки тоже. Удивительное дело. Особенно Зинаида. Имелась мысль остаться в родном Пскове, но имелось и направление на рабфак в Москву. В общем, через годик Зинаида в столицу перебралась. Жилось небогато, но хорошо.

Инженером-практиком Григорий стал по зову сердца. Установка вентиляционного оборудования для очистки производственных помещений, это конечно не подрыв вражеских колонн, не пение арий в Большом театре и не полеты к Северному полюсу. Но однозначно нужное дело!

Псков навещали регулярно. Гуляли с Зинаидой и детьми по городу и мелькала мысль откопать памятный боевой клад. Сын был бы счастлив. Но к чему нам браунинги, даже карманные, в мирное время? Зина определенно бы не одобрила - она хоть и статная и умная, на за "барышню" могла и крепко возмутиться. Ну его к черту, тот пистолет, лучше с удочкой на берегу Великой посидеть.

Вспоминался тот изящный пистолетик Григорию Андреевичу и гораздо позднее. Вновь пришлось уходить от немцев, и хоть случилось то летом, и гораздо южнее, сложились те недели еще сложнее. Раз за разом выходя из окружения, обессиливал уже не юный воентехник Твердыкин так, что хоть садись, да пулю себе в висок пускай. Но наган был уже пуст, а корячиться, ловчась сунуть себе в рот ствол винтовки и затылок разнести, не позволяло инженерная гордость. И подгонял Григорий обессиленных бойцов:

- Не останавливаемся, товарищи. Поживее, пободрее. Бывало и хуже. Война - работа тяжелая, но нам не привыкать. Помнится, в восемнадцатом...

Память, опыт и уверенность - вот что армии нужно позарез. Ничего не забываем, слабины не даем. Германца останавливали, фашистов туда же, и вообще всех кто к нам полезет.

Вспоминалось. Многое вспоминалось.

Под Оршей в рукопашной зарубил двух немцев саперкой, и, глядя в перекошенное лицо мертвого унтера, сказал:

- Их нихт бин киндер.

Да, с изучением языков не особо складывалось. Ну ничего, фриц и так понял - чего тут непонятного?

В окружение попадал еще дважды, ранение, госпиталь, потом Воронежский фронт, 2-й Украинский, З-й Белорусский... Снова ранения, медаль и два ордена, майорские погоны. Окончание войны встретил в Кенигсберге - работы по профилю там оказалась просто прорва. И что за судьба - куда не ткнись, везде тебе противостоит сумрачный немецкий гений, то с танками, то с конструкторскими заморочками?

Ничего, справились. Не со всем, и не окончательно, ну так работа же. Разве она кончается?

Жил, работал Григорий Андреевич, давно вернулся в Москву, внуки уже подросли. Как-то, уже на пенсии, довелось глянуть интересный телесериал. Может, малость и приукрашенный, но интересный. И спокойно говорил там главный герой: "мы псковские, мы прорвемся!"

- Вот он, правильный реализм нашей жизни! - сказал старший Твердыкин, коту и своему первому правнуку. - Вы, граждане, хоть и насквозь якиманские москвичи, но про истоки должны помнить. Пусть мы и не в первом полку служили, пусть и не кавалергарды, но без нас никак!

Мальчишка согласился, кот, хотя свои собственные кошачьи корни представлял слабо - тоже.

Сто лет прошло. Эх, где тот февраль 1918-го... Кто-то помнит, кто-то забыл, кто-то спорит, что все было вовсе было. А в чем спорить? История, она многогранна - так взгляни, или этак, - все правда. Главное, не нужно тужиться, и о чем-то нарочно не забывать.

Тяжелые были дни. Старой Русской армии уже не было, новая Советская еще не сложилась - так принято считать. Но так ли это? Или имелось две армии, да, слабые, деморализованные, откатывающиеся на восток, но огрызающиеся?

Нет ничего прекраснее, чем гордиться славной, мощной, умелой, героической родной армией. Это очень правильное чувство. Вот только не бывает изначально непобедимых и легендарных армий. Армия - она живая. Порою она почти умирает, но неизменно возрождается. Возрождается через боль и позор отступлений, через хаос поражения и неудачные штурмы, превозмогая малодушие и собственную неуверенность. Вот такие дни и выпали в том памятном феврале. Впрочем, нехорошо забывать о почти безвестном январе, марте, апреле 1918-го. А чем тот день, назначенный праздником, был: рождение или возрождением - стоит ли спорить? Задумаемся и согласимся: нет и не было у нашей армии лишних, ненужных дней. Все дни - боевые, учебные и трудовые.

Но, как подсказывает календарь, день рождения требует конкретной даты. Пусть и чуть-чуть условной.

Так что с праздником, бойцы и командиры, и все-все причастные!

________________________________________

[1] Охрана и уход за захоронением субсидировались немецким посольством до 1935 года. [2] Памятник русским воинам павшим в 1581 г. В сражении с польскими войсками короля Стефана Батория. Памятник сооружен в 1881 году.

10. Вата войны

...Работают обе руки, быстро и ловко. Когда тебе двенадцать лет, над кустами почти не нужно сгибаться, и пальцы словно сами собой находят раскрывшиеся коробочки, набитые хлопком-сырцом: белым, пышным, похожим на брызги крошечных облачков, уставших висеть на небе и щедро осыпавших поле. На самом деле, белые хлопья не такие уж пушистые — семена и сухие края коробочек колют даже привычные пальцы. И вообще никаких облаков тут нет — сияет чистое и бесконечное небо Средней Азии, парит над долиной октябрьский полдень, режет глаза блеск узкого арыка у дороги. Утром и вечером заявляется в долину ощутимый холодок, но днем еще жарко и очень хочется пить.

Девочка несет набитый мешок к арбе, скоро ишачок поднатужится, поволочет наполненную ватой скрипучую повозку. Конечно, там, за дощатыми бортами, высится вовсе и не вата. Хлопку-сырцу еще только предстоит стать ватой, тканью и еще тысячью таинственных, но очень нужных стране вещей. Страна воюет. Асмира знает про одежду и порох — конечно, она видела халаты и зеленые военные ватники, а про порох для фронта рассказывал учитель. И еще про разную сложную химию, но с ней не совсем понятно. Асмира твердо знает, что доучит химию и будет учиться дальше. Может, даже поступит в главный Ташкентский институт. Потом. Сейчас идет война и стране нужен хлопок. Фашист напал, три с лишним года с ним бьется Красная Армия. Фашиста много — бегает за фронтом целыми стаями. Асмира в киноленте видела.

Девочка пьет из помятого бидона и торопливо идет назад между бесконечными кустами хлопчатника. Нужно работать и нагонять маму. Новая коробочка отдает свои пять грамм пуха, и Асмира, раздумывая, отчего у фашиста в кино непременно такой глупый вид, делает шаг к новому кусту. Коробочек много-много, словно фашиста у той переправы в кинофильме. Но хлопок добрый, а фашист-немец, он подлее шакала.

...Движется редкая цепь цветастых платков — поле огромно, далеко впереди мерцают снежные вершины гор. Кажется, что до того горного хребта — как до победы. Но совхоз справится — по полю пройдут еще дважды и соберут все, даже курак — нераскрывшиеся коробочки хлопка. Стране нужно и такое сырье.

***

— ... за тридцать первое октября наши войска подбили и уничтожили 104 немецких танка. В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии сбито 50 самолётов противника, — значительно сообщает репродуктор со столба.

Петр Аркадьевич раздраженно топорщит седые усы. И это, по их мнению, боевая сводка?! Вранье это, милостивые государи, вранье-с! Вот «наступательные бои между реками Тисса и Дунай» — совершенно иное дело. Вот то показательно.

Опираясь на узловатую трость, старик смотрит на белые горы на подотчетной территории. Скрежет транспортера утих, хлопкоочистительный завод взял короткую паузу до утра. Ввиду «наступления темноты», черт бы ее побрал. Нужно выключить репродуктор, запереть контору и идти пить чай. Талхак уже мнется у двери.

Директор завода молод, Петр Аркадьевич дряхл. Но строгая наука бухгалтерия держится на опыте и знаниях, полученных в гимназии и московском университете, а отнюдь не на комсомольском билете и криках «надо!» — тут уж поверьте старому образованному человеку.

Петр Аркадьевич весьма прохладно относится к Советской Власти и не считает нужным это скрывать. Советская Власть, естественно, имеет определенные встречные претензии к гражданину Ставровскому, за что и определила оного на постоянное местожительство в дивный азиатский район, куда подальше от беспокойной Белокаменной. Имелись расхождения, имелись. Но до войны! Пруссаков Петр Аркадьевич не выносит куда яростнее, чем рабоче-крестьянскую власть. Оба сына остались там, на Юго-Западном фронте. Буковина, год одна тысяча девятьсот шестнадцатый от рождества Христова. Судьба, однако. Злой месяц июнь. Буковина уже наша. Идут «бои в восточной Пруссии», это, черт возьми, внушает определенный оптимизм, да-с!

— Керим, так что же вы ждете? Запираем, да идемте на квартиру. Завтра с рассвета начнется. Идемте, идемте! А весовщикам вы совершенно напрасно потакаете...

Хлопок, огромные горы; тонны, десятки тонн, ждет утра. Завтра его станет больше — ручейки и речушки белого золота вновь потекут с полей района. Сырье будет сортироваться, чиститься, складироваться. Чтобы в нужный час двинуться дальше. Заводы и фабрики ждут...

***

Город пахнет ночью и креозотом. Тусклый свет немногочисленных окон, дымок остывающих тандыров — зима в Ташкенте южная, но все равно зима.

Краснеет во тьме огонек папиросы — крепкий человек в накинутой на плечи черной железнодорожной шинели курит, опершись о невысокую калитку. Задний двор частного дома, в котором теснятся давно сжившиеся хозяева и эвакуированные, выходит прямиком к насыпи железной дороги. Накатывает из тьмы привычный стук и лязг — эшелоны идут часто, днем и ночью.

...Пролетает слепящий мощной фарой паровоз, гремят буферами вагоны. Идет товарняк: вагоны, платформы с тюками, вновь вагоны. Вот промелькнул часовой, нахохлившийся на хвостовой крытой площадке...

Пошел на запад хлопок нового урожая. Человек у калитки неспешно докуривает. Скоро и ему на запад. Собрать небогатое барахло, дочек, жену с тещей. Отсиделись, пора. Институт возвращается в освобожденный Харьков. Да, пустеет Ташкентский фронт...

Человеку в форменной шинели стыдно. Отсиделся. «Бронь» так и не сняли. Кому-то нужно готовить студентов, инженеры стальных магистралей нужны стране не меньше, чем танкисты. И он готовил. Писал заявления на снятие «брони» и готовил, готовил... Вырывался из города на стуки, метался по корейским совхозам, менял одежду и посуду, возвращался и вновь мучил худых студентов. Ташкент — безопасный тыл, город хлебный. Дифтерит у дочерей, карточки, дежурства в институте...

Брат заезжал после госпиталя. Рассказывал о войне: ускоренный выпуск училища, Сталинград, три дня боев и разбитая «тридцатьчетверка». Полгода госпиталей, заросла обожженная морда, перебитую руку разработал. Ехал получать новую машину...

Нет уже на свете Борьки... Где-то в Крыму сгорел лейтенант-танкист.

Стыдно. Отсиделся преподаватель с административными «ключами» на форменных пуговицах. Но стране жизненно нужны инженеры-железнодорожники. Мальчишки первого ташкентского выпуска давно там — у фронта, под бомбами, восстанавливают разбитое и взорванное, строят новое... А кто из довоенных еще жив?

Окурок улетел под забор. Завтра рано вставать. Институт возвращается в оживающий Харьков: сборы, упаковка инвентаря и наглядных пособий, формирование очередности эшелонов. Двинутся студенты и преподаватели следом за хлопком, мешками с урюком и прочим первоочередным военным добром, что дает советская Средняя Азия...

***

Плановое производство шуток не любит. А ткацкое производство, покраска, крой, пошив — тут все строго. Для фронта, без простоев, отходов и брака.

— Вот курица ты, Марья, и мозги у тебя чисто курячьи! — орет парень, наблюдая за жалобными дерганьями ног в подшитых, но все равно протертых валенках и клокастых теплых шароварах. — Изловчись, говорю! Это ж как два пальца: наживляешь и затягиваешь!

Из-под широкой станины станка доносятся невнятные оправдания — «наживить» пока не получается. Марья «в теле», ей несподручно ловчиться в тесноте холодного промасленного металла.

— Пальцы сначала согрей, да не пихай как попало! — командует Гришка, приседая на корточки и пытаясь рассмотреть подробности битвы с упрямым крепежом. — Поддон-то придержи, он же болты взад отжимает. Ту, да не сиськами держи, молоток же подставь. Во-во! А шайбу кто ставить будет, эх, деревня ты, деревня.

Гришка, ядовитый и злой, как все коренные-замоскворецкие, наступает сапогом на край замасленного бруса, ловко используя его в качестве дополнительного рычага — заклятый поддон, наконец, становиться на место. Затурканная Марья, ерзая спиной по листу фанеры, выбирается на божий свет. Утирая испачканную физиономию и шепотом матюгаясь, обегает широкий станок. Через минуту раздается вой электродвигателя — хитроумный механизм приходит в движение, ткань бодро ползет по направляющим барабанам.

Ремонтники с глубоким удовлетворением смотрят на станок.

— Во, а ты «не управлюсь, не управлюсь». Тут Москва, тут таких слов и знать не знают, — говорит щеголеватый, в пусть и крепко вылинявшей, но чистенькой телогрейке, бригадир.

Подчиненная шмыгает носом, обтирает ветошью лоб и гаечные ключи, потом заботливо запахивает на начальнике ворот ватника.

— Распарился, кричалкин. Протянет вмиг...

— Ну а как еще с тобой, не надрываясь-то? — ворчит парень, косясь на окно — разгулявшийся по набережной Водоотводного канала февральский ветер рвется в цех, норовит растрепать края сложенных на бесконечном стеллаже рулонов готовой продукции. Стекла в высоких окнах сплошь в трещинах — то еще с бомбежек 41-го. Эх, забить бы их толком, фанеры нарезать, штапиком надежно прихватить.

Рукав Гришкиной телогрейки аккуратно заправлен под ремень. Отстала правая рука слесаря-бронебойщика от хозяина, осталась под деревней Малояйкино, что в Белгородской области. Эх, был бы еще какой достойный населенный пункт, а то, тьфу, «Малояйкино», понимаешь. Ну да ладно, перерывчик с сырьем будет, тогда и с окнами управимся. Пора Марье ножовку осваивать — в жизни всяко пригодится.

— Чего стоим? Давай третий поток проверять, — суровый Гришка подхватывает ящик с инструментом...

Шумят цеха «Красных текстильщиков», вредительские сквозняки и утечки масла нужного дела не остановят. Здесь «Красные текстильщики», напротив, за каналом вовсю трудится краснознаменный «Красный Октябрь» — сполна дает фронту спецшоколад и концентраты каш, дальше по набережной пыхтит трубами трамвайная МОГЭС-2. Работает Москва, здесь слово «не сможем» и вправду позабыто...

***

Отгрузили со склада рулоны продукции, от разворошенной ткани пахнуло резко и празднично свежей тканью, пронеслись разболтанные полуторки по ночным улицам Москвы. На утренней Сортировочной еще царила стылая и сырая весна, тускло блестели лужи, грузились вагоны, деловито перекликались грузчики, бегали озабоченные люди при погонах.

Тронулся эшелон, не особо спешно, вдумчиво отстаиваясь и переформировываясь на многочисленных подмосковных запасных путях. Бродили вдоль вагонов часовые, смотрела из окошка крохотного служебного буфета печальная раздатчица, вспоминала сына, сгинувшего «без вести» где-то у Ладоги еще первой военной зимой. Ждали своего часа в темноте опломбированных вагонов рулоны ткани, ящики и мешки, связки малость припозднившихся к весне, но все равно очень нужных ватных шаровар и прочего имущества той неисчислимой номенклатуры, что так необходима далекому фронту.

Потом враз прицепился паровоз, сипло свистнул, потянул, и понеслись разогнавшиеся вагоны почти без задержек...

Скоротечно промелькнуло уже воспрянувшее от давешней лютой зимы Подмосковье, катил-спешил эшелон дальше.

Прыгала тень вагонов по изрытой старыми воронками полосе отчуждения, мелькали иссеченные осколками деревья и пни, проносились мимо шумные станций со своими комендатурами, кранами кипятка и башнями рябых, крепко исклеванных войной, водокачек. Промелькнули спаленные деревни меж едва начавшими зеленеть рощами, бессчетные и безымянные холмики могил... Несся эшелон под лихой посвист паровоза, проскакивал через восстановленные мосты, пересчитывал будки обходчиков со свежими дощатыми заплатами...

Стучали, стучали колеса, блестели под весенним солнцем рельсы. «...В числе пленных 1.819 офицеров и 4 генерала — комендант Кёнигсбергского укреплённого района генерал от инфантерии ЛЯШ...» на полустанке довел до сведения окружающих и проезжающих гордый репродуктор. Эшелон несся между лесов и разлившихся болот, всё ярче зеленела радостная трава на пожарищах. Вот промелькнул очередной переезд: угли спаленных изб, оплывшие траншеи, что-то до неузнаваемости исковерканное, рыже-ржавое на обочине. Стояла подвода, груженная дровами. Смотрели на череду спешащих вагонов трое: седобородый дед, подслеповатая кобыла и не по возрасту сумрачный мальчишка, по-наполеоновски засунувший озябшую руку за борт видавшего виды пиджака. И снова тянулся вырубленный вдоль насыпи лес, обрывки немецкой колючки на кольях, проплешины гарей и разодранные взрывами цистерны в низинах...

Промелькнули партизанские края, стоял-ждал эшелон у пограничной станции. Придирчиво проверил пломбу на вагоне худой и бледный таможенник. Лязгнули заждавшиеся вагоны, двинулись в заграницу. Глянул вслед печальный таможенник — вагоны-то дойдут, а ты тут торчи и торчи...

Он воевал неделю. Почти здесь же — Госграница, лишь две с лишним сотни километров к югу. Тогда еще в зеленой фуражке воевал. Сутки держались в развалинах заставы, потом еще неделя войны... Отходил, раненый и обожженный, прибился к остаткам армейцев. Отступали через взбесившийся, стреляющий в спину Львов, катились дальше, дальше... Стыдно сказать, приходилось просить товарищей оказывать регулярную помощь: галифе по нужде расстегивать — у самого кисти рук в почерневших бинтах спеклись до чисто головешечного состояния. Чудом вырвались, остатками полка вышли к Коростыню. А толку? Комиссовали пограничника вчистую. Только через год в строй вернулся. Хоть такая, но граница. Бумажный фронт, чтоб ему... Но кому-то нужно, тоже дело.

А эшелон шел к иному фронту. Тянулась сырая чуждая земля, маячили вокруг островерхие костелы и кирхи, черепичные крыши и аккуратные кладбища. Или уже и не такая чужая земля? Нынче здесь все по-русски говорят и по-русски понимают.

Орал и ругался на станциях языкастый народ, белели и чернели на стенах вокзалов, заборов и пакгаузов внятные, набитые поверх поверженной готики, служебные надписи и трафареты. Да и у кладбищ хватало своих могил, под пирамидками и звездами...

Громыхнули буфера, встал эшелон — имелись дальше пока не решаемые проблемы с путями. И потянуло сквозь паровозный дым иной вонью да близким гулом — дышала, хрипела рядом война, не желала издыхать...

— Живее, товарищи! Как воздух нужно. Грузим! Гиоргадзе, ты мне смотри!

Интендант — носатый красавец-капитан с орденом Красной Звезды под распахнутой кожаной курткой с долей сдержанного превосходства глянул на суетливое начальство.

— Э, когда я не смотрел, а, товарищ полковник?

— Вано, я не в том смысле, а исключительно в целях подчеркивания важности момента, — немедля сбавил обороты разгоряченный полковник. — Я сразу за вами еду. Исторический ведь момент, а мы здесь крутимся! Все соседи уже в готовности, я вчера с «богами войны» говорил. А у нас как назло...

Красавец белозубо усмехнулся и вскочил на подножку «студебеккера»:

— Это верно, товарищ полковник. Ничего, не опоздаем!

Взревела мощным двигателем американская, порядком помятая техника. Капитан словно кинжалом рубил воздух ладонью, указывая шоферу направление. Разбрасывая брызги крошеного кирпича, пронеслись мимо наскоро сбитой из шпал, измолотой гусеницами рампы. Где-то сзади скакал по танковым колеям «виллис» замполита...

...Тянулся пригород, огромный, с этой стороны почти не затронутый арт-огнём и бомбами. Дальше... дальше хуже: высокие дома чередуются с развалинами, местами еще дымящимися, зияют выковырянные в мостовой траншеи, щерятся амбразуры в цоколях домов и мощных баррикадах, темнеет сгоревшая наша самоходка, дальше разбитая зенитка фрицев... Свисают с балконов, колышутся белые простыни. Но впереди еще гремит — город огромен, столица Рейха, здесь сбледнувшие квартал-фюреры трясутся в каждом подвале, а ошалевшие мальчишки и матерые «эсэсы» бьются до конца.

Когда-то Вано мечтал отыскать и ухватить того главного бесноватого за тощую шею, сжать так, чтобы... Горяч был джигит. От Ростова работал на снабжении, трижды ранен. Э, не дело для джигита снабжать да подвозить?! А ты, дорогой, сам попробуй! Чтобы в срок, да всё что затребовано дивизией, да чтобы как часы было на месте. Спорил, ругался, рапорты писал, воспитывали, звание снимали — всё было. Понимать стал — нужно. А раз нужно, да умеешь лучше других, только очень глупый человек над тобой усмехаться станет.

— Объезжай!

— Да куда ж тут?!

Затор у перекрестка, идет колонна танков — свежие, небось, в самое сердце логова нацелились. Остальным ждать — регулировщица не флажками, грудью проезд преградила. Ай, какого удивительного телосложения девушка!

Рычат, грохочут танки, дым и пыль разбитый фронтон серого дома до небес и выше застилает. Кричит, стоя в своем «виллисе» полковник, машет руками. Ай, нагнал ты нас, дорогой, так теперь ждать придется. Лязгают траки — танков несметно, не иначе полноценную бригаду развернули. Замполит не выдерживая, подбегает к регулировщице. Неслышно кричит, сияют и тут же покрываются пылью ордена на выгнутой полковничьей груди. Девушка наливается румянцем, поправляет каску. Не, не дрогнет.

...- Генерал... лично... срочно... — прорывается между грохотом дизелей рык полковника.

... — Так и що? Та мне... його генерала. Богато... вас... в дупу... — бестрепетно ответствует младший сержант, сжимая насквозь пыльные флажки.

Ай, что за дивчина! Отыскать бы такую бесстрашную да гордую после войны...

Полковник, в сердцах сплевывает, отпрыгивает от клубов пыли. Регулировщица встречается взглядом с выглядывающим из кабины грузовика черноусым красавцем и становится еще румянее милым лицом.

Капитан восхищенно крутит головой и кричит начальству:

— Назад сдавай, объедем!

...Объезжать приходится за квартал, улица преграждена стеной обрушившегося дома, далее густые спирали проволоки, за ними чернеет скелет сгоревшего трамвая. «Студебеккер», накренившись, протискивается кромкой, по тротуару, сворачивает на пустырь. Теперь наискось, да желательно без наезда на мину... Шофер в последний момент объезжает скорчившееся тело — фольксштурм дохлый, что б его... Через бывший сквер, скребут по кузову ветви расщепленной снарядом старинной липы. Что-то еще резко стучит по кабине...

— Пригнись! Снайпер!

...Зацепив мешки с песком пустого пулеметного гнезда, грузовик вылетает на мостовую. Сзади истинным горным козлом скачет «виллис», начальник политотдела и ординарец строчат из автоматов куда-то вверх, по окнам...

...Машины выскакивают на площадь — здесь полно своих: идет артиллерия и бронетранспортеры, навстречу грузовики санбата. Впереди горячо...

...К Флот-Велль-штрассе выбираются уже в сумерках. Отсветы пламени и взрывов безнадежно пытаются прорвать густую пелену над кварталами. Сверкают из-за силуэтов домов росчерки «эрэсов». Батальоны вышли к каналу...

— Соломоныч! Где Соломоныч?! — волнуется полковник, бегая вокруг машины. — Да разгружайте же. Опаздываем!

За день штаб дивизии перебрался в подвалы другого дома и всё слегка перепуталось. Но Соломоныч уже освоился, ему потянули персональную лампу от движка...

Стучит генератор, а вокруг вздыхает и ревет в предсмертных конвульсиях Берлин. В туннелях метро и горящих коридорах министерств, в парках и на набережной Шпрее, издыхает и не желает умирать фашизм. А в подвале, на колченогом, но широком столе бывалый Соломоныч разворачивает новенькую «штуку» ткани. При свете тусклой подмигивающей лампочки хлопчатобумажная ткань кажется темнее, но она ярко-красная. Иногда знатоки ее именуют «пунцовой», но чаще называют устаревшим, но красивым именем — «кумач».

— Итак, что мы тут имеем, если наскрести? — говорит немолодой ефрейтор, щелкая большими ножницами. В довоенной Кинешме не имелось портного известнее Якова Соломоныча. Штучный пиджак, китель или бриджи? Та что за вопрос! Флаг — дело не сложное, хотя и чрезвычайно ответственное. Но опыт есть, о, какой тут опыт!

— Однако, едва набрал, — сообщает старшина, затаскивая в выбитую дверь охапку палок-древков: здесь и новенькие занозистые черенки для лопат, и рукояти бюргерских швабр, и даже витая бронзовая трубка от гардины, оснащенная дивным готическим набалдашником.

Специалист по флаговому пошиву с недоверием смотрит на замысловатый предмет чуждого интерьера:

— Кладите, товарищ Табибулин. Приступаю, а то не дай Бог опоздаем...

...Много флагов готовилось в ту ночь. Шились из красных скатертей и штор, из неприличных буржуйских простыней и случайных шелковых отрезов. Готовились маленькие и большие флаги, со старательно нашитыми серпами и молотами, с надписями набитыми белой краской или выведенным заслюнявленным химическим карандашом. Но большинство стягов были из той простой и истинно красной хлопчатобумажной ткани, что служила символом революции, а теперь стала символом Победы.

Дымный рассвет пришел в громе артподготовки и бомбовых ударов. К изуродованному скверу приползли танки поддержки.

...- А нам флаг?! — напирал невысокий крепкий танкист.

— Свой иметь нужно, — защищал еще не розданные подразделениям стяги старшина Табибулин. — Да и куда вам? Своей броней наверх въедете или как?

— Я — въеду! — заверил танкист, норовя урвать флаг размером побольше.

— Что за безобразие?! — накинулся на чумазого наглеца выскочивший из штабного подвала начальник политотдела. — Вовсе страх потеряли, а, товарищ боец?!

Танкист отпустил облюбованный флаг, повел крепкими плечами, раскрывая ворот комбинезона — сверкнули немалые награды.

— Вы командир тяжелых? — быстро соображающий полит-полковник указал на замершие среди хаоса сквера огромные ИСы.

— Так точно. Гвардии майор Любимов, — танкист кинул ладонь к танкошлему.

— Так что за спор мелкособственнический? — полковник пожал закопченную руку труженику брони и соляры. — Не чужие люди, поделимся. Но в порядке взаимовыручки, но не сугубо чуждого лицу советского командира самоуправства!

— Виноват, слышу плохо, глушануло вчера, — танкист стянул шлем — из его ушей торчала вата — из правого уха бурый клок, из левого трогательный беленький-чистенький.

— Вполне понятный случай, самого вчера так тряхнуло, аж зуб сломал, — подтвердил полковник. — Но ты ж, майор, подходи логически и бери флаг маневреннее. А то с этаким знаменем и в люк не втиснешься.

К обоснованными логикой и партийной дисциплиной доводами майор был готов прислушаться. Аккуратно смотал свежий флажок и поспешил к машине — выдвигались тяжелые танки на поддержку прямой наводкой атакующей пехоты.

А большой флаг вручили автоматчикам: группе основных знаменосцев велено было вперед штурмовых групп не лезть, но дойти непременно. Ибо «дивизия в истории останется!».

(Берлин 1945. Побитое Франкфуртштрассе.)

Они все остались в истории. И те, кто пробился до того знаменитого здания с пробитым куполом и облупленными нордическими фигурами — пусть и не первыми пробился, но вторыми, третьими или четвертыми. И тот, кто не добежал, угодив под осколки или пулю. Те дни истории вместительные: в них и те остались, кто флаг на крышу министерского «дома Гиммлера» поднял, и те, кто на Бранденбургские ворота взобрался. И тех история не забыла, кто башню ПВО в Зоологическом саду упорно штурмовал, и лишь после капитуляции и прекращения огня на нее смог поднялся — кто ж виноват, что тот бетон даже прямая наводка 152-миллиметровых не брала?

История вообще странная штука: пусть она не все калибры, фамилии и звания помнит, но уж имен и лиц не никогда забывает. Всё в истории осталось, только вспомнить нужно: и прищуренный глаз того снайпера, что в июне 41-го с пшеничного поля немцев как в тире клал, и спекшиеся губы раненого в штольне Инкермана, и матерный крик командира «Прощай-Родины», что на поле у Шахово тщетно в борт «пантеры» лупил и лупил... И еще миллионы лиц тех, кто плакал, своих мужиков не дождавшись, кто ковал, точил, грузил, ткал и сеял нужное для Победы, кто вез на фронт и с фронта, учил малых, лечил хворых, и делал еще уйму дел, без которой победить невозможно.

История помнит все лица Победы. У людей, конечно, память чуть пожиже. Маршалы, конструкторы, кавалеры всех орденов — истинно великие люди. Памятные, достойные и знаменитые. Но и о незнаменитых лицах иной раз не грех вспомнить. О тех людях, кто изо дня в день винты и гайки закручивал, шпалы клал, хлопок собирал и очищал. Ну и, конечно, вату делал и ватники шил. Ведь стратегическая и очень нужная продукция. Какая же без ваты и ватников победа?