Я тебя отвоюю

Глава 1

Маленькая девочка бежала по весеннему лесу. Ножки, обутые в короткие кожаные сапожки, легко ступали по мягкому ковру из прошлогодней листвы и молодой травы. Подпрыгивал и бил по лопаткам бисерный накосник, прикрепленный к кончику льняного цвета косички — хорошей, крепенькой такой косички, обещавшей через десяток лет превратиться в девичью гордость. Блестели на тоненькой шейке янтарные бусы, серебрились колечки на алой ленте-очелье.

Ни нянек, ни охранников, под присмотром которых полагалось находиться столь богато наряженному малолетнему дитяти, при девочке не было. Лишь какая-то тень скользила в нескольких шагах впереди. И, пожалуй, издали эту тень можно было бы принять за человека — женщину в тёмном одеянии до пят, а внимательней приглядевшись, можно было бы и заметить, что именно за ней бежала девочка. Однако приглядываться было некому. Никто не крался по лесу с луком, выслеживая птиц и зверей, никто не бродил с корзинкой в поисках первых лесных даров.

Иногда девочка отвлекалась — замирала, засматриваясь на россыпь незабудок, или тянулась понюхать облепленный цветом куст черёмухи. Тогда останавливалась и тень. Она недолго ждала, а потом от неё отделялось нечто, напоминавшее руку, и делало зовущий жест.

— Мати[1]! — спохватывалась девочка и вновь припускалась бегом. Синие глаза малышки принимали удивительно сосредоточенное, взрослое выражение. В детской головке чредой мелькали обрывки воспоминаний.

Необычайно много людей толпится в горнице дома. Это сельчане из соседних изб. Одна из соседок, глядя на девочку, молвит: «Матушка твоя в Ирий ушла, — и вздыхает: — Сироткой оставила». Её голос приторно-жалостлив, а взгляд любопытен и холоден. Соседка не нравится девочке, кажется, что она обманывает: не жалко тёте ни мамы, ни девочки. Матушка неподвижно лежит в постели, глаза её закрыты. Девочка привыкла, что мама болеет, и не удивляется этому.

А вот сдавленные рыдания батюшки Томилы кажутся странными и пугают. «Не отец он тебе!» — вспыхивают в памяти резкие матушкины слова. Это воспоминание более раннее, но такое ясное, будто строгий материн окрик звучит наяву. Матушка всегда сердилась, когда дочь называла Томилу батюшкой. Девочка для своего возраста была очень смышлёной, но отчего муж матери, живущий с ними в одном доме, ей не отец, понять не могла.

А что такое Ирий, малышка знала, как и знала, что оттуда не возвращаются. «С мати в Ирий хочу», — решила она. А так как была смышлёной, оглашать своё решенье взрослым не стала — чувствовала: поругают. Как она исполнит своё намеренье, девочка не представляла, но в том, что исполнит, — не сомневалась. А чтобы не забыть, постоянно шептала слова про Ирий.

Высшие силы услышали её. Сегодня утром во дворе дома малышка увидела… маму. Нет, не маму, а какую-то тень, похожую на неё. Девочка догадалась: тень должна привести её к матушке. Тень маячила около тына, будто звала за ограду. Девочка помнила, что одно из брёвен в тыне за птичником подгнило, и в ограде за зарослями лебеды образовалась небольшая дыра. Малышка видела, как туда пролезал щенок. Сумел щенок — сумеет и она. Оказавшись за тыном, девочка совсем не удивилась, обнаружив, что тень уже находится там. Тень повела её в лес…

В весеннем лесу, в обычную пору звенящем птичьим разноголосьем, в этот раз было до странности тихо. Не стучал по дереву дятел, не куковала кукушка, не пересмешничала сойка. И оттого гортанный птичий крик прозвучал особенно громко и остановил девочку. Малышка покрутила головой и в развилке стволов старой берёзы увидела необычную птицу. Девочка заворожённо уставилась на неё.

— Кар-р! — закричала птица. Это был ворон. Очень большой и… совершенно белый.

— Краси-ивый… — восхищённо протянула малышка.

Ворон будто бы понял — наклонил голову и посмотрел умными глазами так, что казалось — он улыбается. Затем вспорхнул с берёзы и перелетел на другое дерево, а потом на следующее. Позабыв про тень, девочка побежала за птицей.

Если бы обычный человек — не ведун и не жрец — был способен услышать звуки, издаваемые тенью, он бы ужаснулся. Тень визжала, рычала и выла, как разъярённый зверь. Тень была в бешенстве. Но отпускать добычу не собиралась. Потеряв очертание человеческой фигуры, тень вихрем метнулась вслед за девочкой.

Занималось пламя погребального костра. Красные искры жарко вспыхивали в охапках хвороста, уложенных в неглубокий ров, замыкавший костёр в кольцо. Оплетая раскалённой алой паутиной ветки, огонь разгорался, неумолимо и неспешно подбирался к деревянному помосту, установленному в середине крады[2]. Там со сложенными на груди руками — запястья в браслетах, пальцы в перстнях, — облачённая в платье из бухарского шёлка, в сапожках из зелёной кожи, в высоком, расшитом жемчугом и бисером очелье, украшенном серебряными кольцами, возлежала молодая женщина — Вельда, племянница правителя Плескова воеводы Яромира.

Вокруг костра толпились люди. В первом ряду стоял сам воевода Яромир, рядом с ним супруг усопшей — сельский тиун Томила, ратные мужи плесковской дружины; на шаг поодаль — местные гридни[3] и обычные сельчане из Выбут — села, где Вельда жила последние годы. Бабы голосили, как положено по обычаю. Мужики молча глядели в костёр — кто-то искренне жалел безвременно ушедшую молодую и красивую женщину, кто-то думал о грядущей заботе — прогорит костёр, остынет пепелище, соберут прах усопшей в погребальный кувшин, и придёт время насыпать на высоком берегу реки Великой холм — такой, какой положен покойной по знатности, чтоб выше всех прочих холмов жальника[4]. Жаркая предстояла работа. Закрыв лицо руками, беззвучно рыдал Томила. Его широкие плечи вздрагивали. Яромир косился на зятя с лёгким недовольством — лица держать не умеет, чувствам при народе волю даёт, что с него, с простолюдина, возьмешь. Спасибо, хоть не голосит. Довольно и плакальщиц.

На поляне за костром сельчанки готовили страву[5]. Расстилали на молодую весеннюю травку вышитые рушники, расставляли кувшины и миски, варили кутью, разливали пиво и шептались, обсуждали усопшую.

— Такая молодая, такая красивая... — причитала одна жёнка. — Дочки малые. Муж любящий. Хозяйство крепкое. Жить и жить…

— Ты её по себе-то не меряй, — грубовато осаживала подругу вторая. — Не место ей, знатной жёнке, здесь было. От тоски она померла — и весь сказ. Коли человек не на своём месте — нет ему ни покоя, ни радости.

— Вот что я вам скажу, бабоньки, — понизив голос, молвила третья. — Беда за ней по пятам шла... Из самого Киева. Порченая она…

— Верно, — соглашалась четвёртая. — Помните, как она у нас в селе появилась…

Все, как одна, закивали головами.

Появилась Вельда в Выбутах в чёрный день. Вместе с матерью, братом и мужем она ехала в Плесков к дядьке Яромиру. В Выбутах они остановились на ночёвку. Ночью напал враждебный народ. Кровавая бойня истребила половину села. Все близкие Вельды тогда погибли. Была она в ту пору тяжела и, несмотря на перенесённое горе, дитя сумела выносить. Спустя несколько месяцев Вельда родила дочь. А потом вышла замуж повторно, за сельчанина Томилу. От него родила вторую дочь.

— Знахарка Дагмара после её смерти сразу в лес ушла. Заметили? Неспроста, — продолжила утверждаться в подозрениях жёнка, распознавшая на покойной порчу.

— Ближницей она её своей числила, вот и ушла оплакать.

— А здесь-то чего не плакалось?

— Чужеземка она и в наших богов не верует.

— Не токмо оплакать, бабоньки, не токмо. Мнится мне, Дагмара порчу отваживать пошла. Чтобы на дочек не перекинулась.

— А дочки-то как без матери будут? У младшенькой хоть отец есть, а старшенькая Олёнка круглой сироткой осталась.

— Мало́й не шибко легче с таким отцом. Видали, как он по супружнице убивается, ажно волос от горя поседел. Как бы с глузду не съехал[6] Томила-то. Дитятю именем не нарёк доселе, а девке летом уж год будет.

— Ох, твоя правда. Благо Голуба младеню кормит-доглядывает.

Пока жёнки судачили, огненное кольцо крады сомкнулось. Пламя разгорелось и встало ровной стеной, отрезав умершую от мира живых. Впрочем, как точно подметили сплетницы, Вельда и при жизни существовала словно за прозрачной стеной. Словутница[7], чужачка…

Как ни уговаривал Яромир племянницу, как ни убеждал переехать к нему в Плесков, Вельда была непреклонна: жить будет в Выбутах. «Рядом с родными хочу упокоиться. Здесь хочу умереть», — пресекала уговоры воеводы гордая краса-племянница. То ли предчувствовала что-то, то ли так мрачно шутила над дядькой. Чудилась Яромиру в её голосе злая насмешка, скрытый укор за ту случившуюся в Выбутах бойню. Или только казалось так, а на деле это неспокойная совесть его корила. Из-за своей жадности Яромир развязал войну с латгалами[8]. На его село и заставу Выбуты, расположенную в пятнадцати вёрстах от Плескова, они напали в отместку ему. Его сестра и племянники случайно попали в жернова чужой кровавой распри. Хотя, конечно, ничего случайного не бывает в жизни…

Тем не менее болтать молодой жёнке о смерти не стоило. Вот и дошутилась, вот и накликала! Вторые роды трудно дались Вельде. Племянница долго хворала, да так и не оправилась.

— Пустите меня! Пустите к воеводе! — услышал Яромир за спиной взволнованный женский голос.

Он обернулся, люди расступились. Задыхаясь от бега, к Яромиру спешила молодая женщина с двумя детьми — одно дитё сидело у неё на руках, другое, спотыкаясь, ковыляло за жёнкой, держась за край её понёвы[9]. Женщину звали Голубой, она была кормилицей младшей Вельдиной дочки — её-то как раз и несла на руках Голуба. Кем приходилось кормилице второе дитя — тоже девочка — Яромир не знал.

— Воевода, беда! Беда! Олёнка пропала!

— Как пропала?! — рявкнул Яромир так, что все смолкли, даже плакальщицы. Стало очень тихо, лишь пожираемые пламенем ветки трещали в костре.

Голуба побледнела, губы её искривились, будто судорогой свело.

— Вини меня, казни, воевода, не углядела, — справившись с собой, с трудом выговорила она. — Я с мало́й нянчилась, а Олёнка с Малинкой, дочкой моей, — она кивнула на цеплявшуюся за подол девочку, — во дворе играли. Потом вышла во двор, чтоб на страву идти, гляжу — Малинка одна. Кликнула Олёнку — не отзывается. Я весь двор обыскала, и конюшню, и хлев, и птичник. В подпол слазила, каждый угол в доме обшарила. Малинку свою пытала: «Где подруженька?» — она токмо лопочет в ответ. Да что с дитяти малолетнего взять? Нету нигде Олёнки, — всхлипнула Голуба и вновь завела причитание: — Казни меня, вини, воевода! Не углядела…

Яромир посмотрел на ратных мужей, стоявших рядом.

— Ты и ты — обыщете село со стороны ворот, ты — с закатной стороны, ты — с рассветной, — распределил гридней Яромир. — На двор к Томиле пойдёт…

— Дозволь, я сам пойду, — перебил безутешный вдовец.

— Тебе супругу проводить до́лжно… — сурово ответил Яромир.

— Не хочу, — неожиданно восперечил Томила. — Не хочу глядеть, как она… — Он запнулся, не смея вымолвить «сгорит», и, увидев, что Яромир понял его, не стал договаривать. — Я свой дом… — Томила вновь замолчал, вспомнив, что дом — не дом, а целый терем, в котором он жил, — ранее принадлежал Яромиру. Вельда поселилась там, оказавшись в Выбутах. К свадьбе с Томилой плесковский правитель подарил дом племяннице. Не заберёт ли назад после её смерти? — Твой, воевода, дом и двор, — поправился тиун, — я как свои пять пальцев знаю — скорее Олёнку найду. Велюшка бы этого больше хотела… нежели чтоб я провожал. Да и что провожать, коли она всё одно здесь будет… — Томила приложил ладонь к сердцу, — навечно…

Яромир вгляделся в отёкшие, в красных прожилках глаза тиуна и вдруг столь явственно ощутил Томилино горе, что его собственное сердце болезненно заныло. И вспомнилось некстати, как он сам недавно провожал в последний путь в небесные кущи Ирия свою жену Радмилу, с которой прожил четверть века.

Богатую жатву потерь и горя собрали последние годы…

— Ступай, — позволил воевода внезапно охрипшим голосом.

Сразу после смерти Вельды знахарка Дагмара ушла в лес. Она направилась на закат, на запад. Где-то там шумело море, по которому она когда-то давно приплыла в этот край в ладье с дружиной отца, чтобы наняться на службу к князю здешних земель. Дагмар — так звучало её имя на её родине — была единственным ребёнком датского хёвдинга[10]. Отец вырастил из неё воительницу, крепкую телесно, ловкую и отважную. Она собиралась ходить в походы на равных с мужами.

У норн[11], однако, были свои замыслы. Вместо пути меча воинственная дева ступила на путь любви. Дагмара влюбилась в князя, которому собиралась служить. Умные люди предостерегали её, указывая на одну тревожную странность. Будучи молодым и видным мужем, сильным и великим вождём, являясь вдовцом и имея всего одного сына, князь Олег не искал себе новой жены. Утешался случайными хотями[12], которые редко задерживались на его ложе дольше, чем на одну ночь. Дагмара не слушала умных людей, считала, что с ней всё будет иначе. И правда, вышло иначе: она очень понравилась князю и надолго задержалась подле него. Дагмара поселилась в Киеве — городе, где правил любимый.

Сколько лет прошло с тех пор? Пятнадцать? Её старшему сыну было бы немногим меньше сейчас, если б боги не забрали младенца вскоре после рождения… После смерти первенца в ней открылся родовой целительский дар. Слова древних заговоров сами собой приходили Дагмаре на ум, руки чувствовали боль в человеческом теле и снимали её. Занятие ле́карством помогло пережить горечь первой утраты. А ещё помогла молодость. Ведь вся жизнь тогда была впереди. Столько надежд. И любовь… Безумная любовь к великому человеку. Недаром его прозвали Вещим.

Дагмара провела ладонью по ветке пушистой молодой ёлочки, попавшейся под руку. Невольно удивилась, как она сумела вырасти в такой чаще. Верхушки деревьев смыкались над головой столь плотно, что и неба не было видно. Знахарка шла уже третий день и значительно отдалилась от Выбут.

Возвращаться в село Дагмара не собиралась. Но и до моря, конечно, идти не мыслила. Она вообще не имела цели прийти куда-либо, она шла, чтобы встретиться со своим проклятьем и сгинуть с ним, провалиться в Хельхейм[13].

Когда-то, чтобы спасти любимого, Дагмара призвала тьму. Прежде ей было виденье, что в походе на Хвалынское[14] море, куда ушёл её возлюбленный, он погибнет. Тьма должна была спутать нити норн, а взамен Дагмара открывала ей ход в мир людей.

Вещий выжил. Он долго оправлялся от ран, был сломлен — часть его души навеки осталась рядом с душами погибших соратников. Но и того, что осталось, хватило Дагмаре. Она лечила любимого, сумела вновь понести от него дитя и опять родила сына. Несколько лет счастья Дагмара всё-таки украла у судьбы.

Однако честных сделок с тьмой не бывает, вестимо. И потому… Однажды всё рухнуло. Возлюбленный мог бы жить — в нём имелось довольно телесной крепости, только жить с расколотой надвое душой князю было невыносимо. Вещий решил уйти к богам добровольно, отдать себя в жертву, как поступали порой неудачливые вожди, чтобы снять проклятье с себя и своего рода. У него тоже имелась своя личная тьма… Он велел Дагмаре не мстить славянским жрецам, в руки которым отдал свою жизнь. И она не мстила, даже тогда, когда странным образом погиб её второй сын, наследник Вещего. На престоле меж тем сидел племянник Олега. А жрецы после смерти Вещего сложили песнь в назидание всем — мол, в смерти своей он был сам виноват, мудрых жрецов не слушал. Так завистники сводили с ним личные счёты. Вещими зваться могли только священные старцы, но не князья.

Дагмара решила уехать из Киева, сбежать подальше от места, принёсшего ей столько горя. Бегство не помогло. Тьме пришлось по вкусу страданье Дагмары, она стала только жаднее до человеческой боли и крови и набрала силу, научилась подчинять волю людей, проникать им в душу. Тьма последовала за знахаркой, лишила её подруги, матери Вельды. А с ней забрала и близких той женщины — сына, зятя.

И вот теперь — дочь! А ведь Дагмара привязалась к Вельде, словно к родной. Забыла, что ей никого нельзя любить! Отчаянье затопило душу, ноги Дагмары подкосились, и она упала на колени. Дёрнула узел под подбородком, стащила с головы убрус[15], открыв тронутые ранней сединой волосы. Не от кого было прятать их, да и незачем. Она не благонравная жёнка, она — ведьма! Ведьма, что ходит по грани миров!

— Где ты, прокля́тая?! — крикнула Дагмара. — Меня забери!

— Бери… бери… — отозвалось эхо, а ветер зашелестел листвой.

Дагмара вдруг осознала, что вышла из лесной чащи и стоит на опушке. Место показалось ей знакомым. Будто очнувшись от тяжкого сна, Дагмара огляделась и сперва сама себе не поверила. За время житья в Выбутах она хорошо изучила ближний лес — Дагмара часто ходила туда за травами и на охоту. Как же могло получиться так, что она — охотница и знахарка — три дня шла прочь от людей в самую чащу леса, чтобы вернуться обратно в Выбуты? Как?! Не иначе, боги водили её кругами, в который раз издеваясь над самонадеянной смертной! Новая волна отчаянья захлестнула Дагмару. Она рванула с пояса нож и полоснула себя по руке.

— Забери меня к Хель[16]! — потребовала она неведомого у кого, воздев руку к небу.

— Ель… ель… — вот и всё, что прозвучало в ответ.

Да ещё карканье донеслось до слуха Дагмары. Знахарка невольно поискала глазами источник звука. В небе кружила птица, похожая на белого ворона. Таких Дагмара не видела никогда. Сердце ведуньи учащённо забилось от зародившейся в нём робкой надежды. Она попыталась мысленно дотянуться до чудесного белого ворона. Ранее Дагмаре не приходилось проникать в разум зверей и птиц, но ведь предки её умели. А их знания были у неё в крови. Ворон издал гортанный, низкий звук — в голове Дагмары прозвучал человеческий голос:

«Ступай на Перунову поляну. Торопись!»

О боги! Этот голос был ей знаком! Дагмара торопливо перевязала убрусом порезанную руку, вскочила на ноги и помчалась туда, куда велел белый ворон. Очень скоро она оказалась на поляне, посреди которой рос мощный, в несколько обхватов дуб. Под его раскидистой, будто полог шатра, кроной стояла маленькая девочка — дочка Вельды, Олёнка, как её звали местные. Белый ворон сидел на ветке над ней. Малышка увидела и узнала Дагмару и бросилась к ней.

— Стой! — испуганно заорала знахарка.

От страха за девочку сердце Дагмары ухнуло куда-то вниз. Между ней и дубом мелькнуло что-то тёмное. Дагмара узнала ту самую тьму, которую искала…

— Ступай под дерево! И не выходи оттуда! Слышишь меня, Олёнка?! Ты поняла?!

Хорошо, что дочка Вельды была умненькой и послушной. Остановилась и вернулась под дерево, как и велела Дагмара. Да и ворон помог. Сорвался с ветки и принялся кружить над ребёнком, крыльями загоняя Олёнку обратно под сень священного дерева. Под Перунов дуб тьме не было хода.

«Оставь дитя. Тебе нужна я!» — мысленно крикнула Дагмара. Она ощутила, как её обдало холодом. Вихрь замер. Тьма изменилась, заклубилась, начала уплотняться, сгущаться, принимая форму. Выпростались из призрачных плеч длинные руки со скрюченными пальцами, выскочила, как гриб после дождя, голова на тонкой шее. На месте лица была источающая холод пустота, но Дагмара чувствовала взгляд. Зло тоже узнало её.

— Оставь дитя. Тебе нужна я! — повторила Дагмара, впиваясь в тьму взором. Визг, идущий не снаружи, а рождённый сразу в мозгу, резанул слух так, что Дагмара упала на колени. Захотелось заткнуть уши, закрыть глаза, но ведунья пересилила себя. Прямо по траве — благо была весна, и трава не успела загустеть и вырасти высокой — Дагмара принялась чертить ножом руны. Одновременно она напевала слова древнего заговора и капала сверху кровью из порезанной руки.

А тьма подбиралась. Чувствовала знакомую кровь.

«Держись, ясонька!» — произнёс в голове голос, от которого защемило сердце. «Ясонька», «ясная моя» — так называл Дагмару любимый, переиначивая её датское имя на славянский лад[17]. Теперь у неё не осталось сомнений, чья душа находилась в теле белого ворона, что сейчас кружил над тьмой, хлопал крыльями, норовил клюнуть злобную тварь, отгоняя её от Дагмары. Ворон был силён, и тьма визжала. Виски Дагмары раскалывались от этого мерзкого звука. Дыханье сбивалось, сердце частило. Пелена слёз застилала глаза.

Слава богам, в земле прорезалась трещина, которая стала расти и шириться. Ещё немного усилий — и тьма сгинет, провалится в разлом, а земное чрево сомкнётся, поглотив порождение зла.

Обернувшись змеёй, тьма выскользнула из-под когтей ворона, стрелой ринулась к Дагмаре и вцепилась ей в руку, в то место, откуда сочилась кровь. Тьма не хотела уходить в Нижний мир. Перед глазами ведуньи поплыло. Не сумев выговорить последнюю строчку заклинания, она упала навзничь.

Глядя в огонь погребального костра, Яромир блуждал мыслями в своём прошлом. Его отец, Войслав, выходец с Руяна[18], полвека назад захватил власть в Плескове и Изборске. Желая укрепиться в здешних краях, он и сам женился на княжне из кривичей, и единственному сыну, рождённому в этом браке, подыскал невесту местных кровей.

Брак по расчёту стал браком по любви. Трое здоровых и умных сыновей были рождены в нём. Яромир с Радмилой жили в любви и согласии, дети росли, время бежало, страсть первых лет брака превратилась в родство душ. Случалось, в походах воевода тешился с пленницами и женщинами данников, но никто из них не оставлял следа в сердце.

Так продолжалось до той поры, пока несколько лет назад Яромир не пошёл в очередной раз на латгалов. Год за годом плесковский правитель склонял под свою руку соседние народы. Тем, кто не хотел платить ему дань, приходилось платить жизнями и свободой. Всех захваченных в походах людей Яромир продавал в рабство в Болгаре[19] на Итиле[20] — он поступал с пленниками подобно своим предкам — морским разбойникам и торговцам с Руяна.

Одна красивая знатная дева, пленённая в том латгальском походе, приглянулась Яромиру. Юная латгалка разожгла в матёром плесковском правителе сильнейшую страсть. Латгалка была вайделоткой — жрицей, давшей обет безбрачия. Презрев уваженье к чужим богам, Яромир сделал эту деву своей наложницей. Он поселил её в Выбутах и часто навещал. Любострастная связь продолжалась недолго. Год спустя, родив Яромиру сына, латгалка умерла. Верно, боги покарали бывшую жрицу, узрев, как сильно она привязалась к своему пленителю и тем осквернила не только тело, но и душу.

— Воевода! — Один из ратных мужей подошёл к Яромиру. — В ограде на Томилином дворе нашли дыру, заросли лебеды примяты, а с той стороны отпечатки детских ножек. Девчуля наша в лес убежала.

— Ставра пустили по следу?

— Да. Но он волнуется. След взял, завыл и дальше идти не хочет.

— Коня мне. Сам со Ставром пойду.

На свою удачу, Яромир взял с собой в Выбуты из Плескова одного из своих охотничьих псов. Ставр был куплен щенком на торжище в Волине[21] у купцов, приплывших с другого конца Варяжского моря. Щенок вырос в умного, быстроногого, мускулистого пса. Подъезжая к дому Томилы, Яромир увидел, что пёс действительно вёл себя странно. Не подчиняясь приказам, носился вдоль забора, таская за собой псаря. Почуяв Яромира, Ставр радостно залаял и бросился к хозяину.

— Ищи! — приказал Яромир, спешившись и сунув псу под нос Олёнкину сорочицу, поданную ему гриднем.

Ставр не посмел ослушаться его, и вскоре Яромир с двумя гриднями углубились в лес, начинавшийся через сотню шагов за забором — дом Томилы стоял на краю села. Ставр шёл по следу неохотно, иногда поскуливал, будто чуял что-то неладное. Сердце воеводы сжималось тревогой и тяготилось виной. Утверждалась и крепла мысль, что он, Яромир, проклят. Проклят латгальскими богами, которые, стоило признать, были не такими уж и чужими ему. Главные из них и звались почти как боги кривичей и словен — Перкунас и Велнас…

Спустя три года после смерти латгальской наложницы погибли его сестра и племянник. Погибли от рук тех же самых притесняемых им латгалов. А потом умерла Радмила, растившая принесённого Яромиром в дом сына от латгальской жрицы. И вот теперь Вельда, жившая в тереме, сложенном для латгалки…

Много раз Яромир собирался силой увезти Вельду в Плесков, но стоило посмотреть в глаза племянницы, и он отступал: боялся — если поневолит её, она лишится рассудка. Душевная скорбь в синих очах Вельды проглядывала, как тёмный омут из-под хрупкого весеннего льда: тронешь прозрачную синеву — и сломаешь, трещинами пойдёт лёд, спрятанная внутри боль тёмной мутной водой хлынет наружу. Вельда одной ногой стояла в мире ином. И лишь крепость молодого здорового тела до поры, пока роды не истончили грань между мирами, держала её на этой земле, да ещё дочь, Ольга, что была рождена не от погибшего мужа, а от тайного возлюбленного, оставленного в Киеве — точнее, брошенного из-за непримиримой обиды. Водимой[22] женой тот высокородный муж Вельду не взял, перед богами и людьми супругой назвал другую знатную деву. Второй женой нравная Вельда быть не желала. В отместку возлюбленному выскочила замуж за одного из своих поклонников и сбежала к дядьке.

В том, что Ольгиным отцом был Олег Моровлянин[23], сын самого Олега Вещего, Вельда открылась Яромиру перед смертью и сказала, что об этой тайне ведает одна лишь Дагмара, подруга Вельдиной матери, приехавшая с ними из Киева.

Пёс внезапно остановился. Шерсть на его загривке вздыбилась. Он сперва зарычал, а в ответ на окрик Яромира испуганно заскулил. Ставр, ходивший с хозяином и на вепря, и на волка, скулил, как беспомощный щенок, — того и гляди напрудит от страха. Яромир огляделся и вдруг осознал, что в лесу царит мёртвая тишина.

— Птицы смолкли, — с тревогой заметил один из гридней, вторя мыслям воеводы. — Жреца бы надобно.

— Где б его ещё взять, — хмуро сказал Яромир. — Места вроде знакомые. Там впереди Перунова поляна, не путаю?

— Не путаешь, воевода. Ровно напрямки отсель, — подтвердил второй гридень — он был из выбутской сторожевой дружины.

— Держите Ставра. Дальше один пойду.

— Возьми с собой… — попросился выбутский гридень.

— Один, сказал же, — резко ответил Яромир. — Здесь ждите.

Он уверенно зашагал вперёд. И вскоре кусты и деревья сомкнулись за его спиной и скрыли от глаз гридней. Яромир чутко вслушивался и цепко вглядывался в окружавший его лес. Все его чувства обострились, как всегда в мгновенья опасности, а сердце бешено колотилось в груди. И это был не страх и даже не волненье, это была телесная дурнота, которую Яромир на его пятом десятке редко когда испытывал. С каждым шагом ему всё трудней становилось дышать, тело покрылось испариной.

«Так и помру на ровном месте!» — усмехнулся он про себя. Обнажил меч, рубанул воздух. Меч был усилен тайным словом, начертанным на клинке, и стало будто бы легче. Разя мечом невидимых глазу врагов, Яромир прошёл ещё немного. И вдруг земля содрогнулась под ногами, а его словно под дых ударили. До поляны осталось не больше десяти шагов, но дальше идти Яромир не мог. Открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, плесковский правитель опустился на колени и положил меч.

— Свентовит[24], помоги! — воззвал он к богу своих предков, коснувшись ладонью оберега, спрятанного под рубахой.

По отцу в Яромире текла кровь руянских князей, даже королей — риксов, как говорили латиняне. Князем ныне Яромир не звался лишь потому, что его отец был раскняжен Рюриком. По тому уговору Войслав сохранил власть в Плескове, но лишь как наместник, а не как владетель земли. Впрочем, после смерти Рюрика держава непобедимого князя ослабла, некому было притязать на наследство Яромира, и он всё равно занял отцовский престол в Плескове и вернул себе Изборск. Князем зваться Яромир так и не стал — негоже было преступать клятву, данную отцом. Яромир и без того был полновластным хозяином в своих землях. Подданным он велел называть себя воеводой — воинское звание нравилось ему больше мирного именования наместником или посадником.

Оберег из лучей и квадратов на груди Яромира будто нагрелся. Частица божественной королевской крови заговорила в жилах воеводы. Ему стало легче, а в голову пришла странная мысль. Не рассуждая и не раздумывая, Яромир снял с себя перевязь с прикрепленным к нему питьевым рогом. Дорогой сосуд из турьего рога, оправленного в узорчатое серебро, он взял с собой на погребальный костёр, намереваясь пить из него на страве. Рог был заговорён от отравленного питья жрецами из Арконы[25] — Яромир не раз бывал на Руяне, посещал храм, стоящий над морем на краю меловых скал, и видел поражающее взор исполинское изваяние Свентовита с рогом в руках.

Яромир огляделся. Рядом нашёлся пенёк. Воевода подошёл к нему, положил рог, замахнулся мечом и ударил по узкому краю рога. Клинок отсёк конец сосуда, превратив рог из питьевого в сигнальный.

Яромир поднёс рог к губам и дунул. Звук вышел не громкий, но это не имело значенья. Рог должен был уничтожить зло, разлитое в воздухе, так же, как он уничтожал яд в питье внутри себя. Яромир не сомневался: зло услышит его…

Дагмара парила над священной поляной и видела, как белый ворон сражался с чёрной змеёй. Она поняла: ворон отогнал от неё злобную гадину, но было поздно. Дагмара потеряла слишком много сил и крови, чтобы суметь очнуться. Подумалось, что её смерть позволит тьме навсегда поселиться в мире людей. Какого могущества она достигнет тогда, страшно представить — от страданий и крови тьма становилась сильней и сильней. Впрочем, Дагмаре было не страшно, её стоящую перед вечностью душу наполнило спокойствие, подобное безразличию. Олёнка, верно, погибнет... Но может, и нет, во всяком случае, не сейчас… Ворон не прогонит тьму навсегда — это под силу только призвавшей зло — но защитить девочку в этот раз ворон сможет.

«Не смей так думать! — услышала Дагмара в своей голове — или в своей душе — она уже не понимала, откуда исходил голос Вещего. — Ты должна сражаться! Вернись!»

«Я устала. Больше не могу. Мне незачем жить».

«В ней моя кровь! Ты должна спасти её!»

«Всегда — ты! Всегда — твоё! А кто спас моих сыновей?!»

«Ты же знала про мою клятву не иметь семьи, жить одним лишь мечом. Ты знала, что от меня нельзя рожать, что тьма заберёт моих детей. Ты обещала сохранять себя от непраздности[26]».

«Я любила тебя! А один сын у тебя всё же был!»

«Он родился прежде, чем я поклялся. И за него ответила его мать».

«А может, дело в том, что он жил и рос под защитой христианского бога? О, почему я не крестила наших детей, хотя бы второго?… Я же хотела этого… Но я боялась, боялась гнева старых богов, боялась лишиться дара лечить и оттого потерять тебя. И ведь всё равно потеряла! Я всё потеряла!»

«Не всё! Ты ещё не потеряла себя! Ты всё ещё та, кто может спасти невинное дитя и изгнать тьму из мира живых!»

«И искупить свои грехи, да?! Так ведь у твоих распрекрасных христиан писано в их священной книге?!»

«И искупить грехи. Да! И простить меня. И себя».

Ворон не смог говорить больше. Тьма выросла и окружила его со всех сторон. И тут Дагмара испугалась. Как бы ни был силён тот, кто скрывался под личиной белого ворона, он всё же не был богом… Она нашла взглядом своё тело и усилием воли попыталась вернуться. Всё запротестовало в ней, душа зашлась беззвучным криком боли и бессилия.

И вдруг глубокий трубный звук пронёсся по поляне, и будто серебряная волна окатила и ворона, и тьму, и её парящую душу. Стало легче, отупляющее безразличие отступило, появились силы. А вслед за первой волной пришла вторая. В ней слышался шум моря, топот копыт и звон мечей. Кто-то помогал ей и ворону… Особенно ворону. Эта была сила родственной ему природы, волшба славянских богов. Люди болтали, что мать родила Вещего не от северного конунга, наложницей которого была, а от славянского бога, которому прежде служила. Оттого в Олеге и имелись способности сверх естества человечьего.

Ворон превратился в мерцающую серебром тень воина с мечом в руках и погнал тьму в земной разлом. Дагмара ринулась к своему телу, проникла в него, вздохнула глубоко, очнулась и прокричала:

— Душ своих старых,

Обличий оставленных[27]

Плод, порожденье

Тьмы, сгинь, откуда пришло!

Новая серебряная волна смыла тьму в земной разлом, и края трещины сомкнулись. Гул и режущий слух визг стихли.

— Тётя! — услышала Дагмара детский крик. Олёнка вышла из-под дерева и побежала к ней.

— Всё хорошо, милая, — успокоила Дагмара.

Знахарка с трудом села. Голова кружилась. Земля качалась, как палуба ладьи, а мир зыбко колыхался за её бортом.

— Захворала? — спросила приметливая девочка.

— Устала.

— Тень бух, упала, — заговорщицки сообщила Олёнка, указав пальчиком в землю. — Ворон молвил: тень злая.

— Ты слышала ворона и видела тьму? — переспросила Дагмара удивлённо: потусторонние силы способны были узреть лишь посвящённые. Малышка кивнула.

«А что в том странного? В ней моя сила, — услышала ведунья голос в голове. Вещий, вновь превратившись в белого ворона, сидел на земле рядом. — Тот, кто помог нам, — он близко. Я отведу Ольгу к нему и вернусь. А ты ляг, отдохни».

— Олёнка, ступай за белым вороном. Он проводит тебя домой, — велела Дагмара.

— А ты? — девочка испуганно вытаращила синие глазёнки.

— Со мной всё ладно, дитятко. Я отдохну и приду.

— Ты не уйдёшь, как мати?

— Нет, солнышко. Обещаю, я не уйду. Я немного устала, гоня злую тень под землю. Я отдохну и вернусь домой. Не тревожься.

Ворон каркнул, привлекая внимание девочки, и полетел прочь с поляны.

— Ступай, — ещё раз призвала Дагмара, и Олёнка побежала за вороном.

Яромир сидел, привалившись к пеньку, передыхая после того, как беспрерывно дул в рог. Дурнота отступала. В руках и ногах воевода пока ощущал слабость, но сердце билось ровно. Ещё немного, и он поднимется и продолжит поиски. Зашуршали напротив него ветки деревьев, и прямо перед Яромиром выпорхнул белый ворон. Воевода не удивился странному явлению, лишь отметил, что раз появились птицы, значит, зло отступило. Ворон каркнул, будто соглашаясь с ним. И тотчас чуткое ухо Яромира уловило звук чьей-то поступи. Воевода положил на пенёк рог, поднялся, внимательно вслушиваясь в шаги — кто-то приближался к нему, кто-то маленький и лёгкий. Через несколько мгновений прямо к нему в руки выбежала девочка.

— Олёнка! — радостно выдохнул Яромир, подхватывая малышку.

— Дядя! Дядя! — воскликнула девочка, прижимаясь к нему.

— Где ты была? Что с тобой случилось?

— Тень, ворон, тётя… — забормотала Олёнка. Белый ворон каркнул, сделал круг над мужчиной и девочкой, и сел на ветку. — Не помню… — растерянно и смущённо пролепетала малышка. — Не помню…

— Ну, ничего… Ничего. — Яромир ласково пригладил ладонью её растрёпанные волосы. — Главное, ты нашлась. Больше не убегай, ладно?

— Да, — пообещала Олёнка и заворожённо уставилась на Яромира, будто увидела его в первый раз.

— Ты что, не узнала меня? — спросил Яромир, ощущая какую-то странную досаду. — Я твой… — он запнулся, думая, кем приходится дочери своей племянницы.

— Дядька? — подсказала Олёнка. Верно, слышала, как Вельда называла его так.

— Нет, — Яромир покачал головой, внезапно всё для себя поняв. — Нет. Я не дядька. Я твой батька, — уверенно произнёс воевода, и на душе стало легко и благостно.

— Батька? — повторила Олёнка ошарашенно.

— Батька — батюшка, значит.

— Батюшка… — вновь повторила Олёнка, теперь задумчиво, будто пробуя слово на вкус. — Батюшка… Как Томила? Мати бранила. Нельзя, — настороженно заметила девочка.

— Мать не позволяла Томилу батькой звать? — уточнил Яромир и, получив утвердительный кивок, решительно постановил: — Меня — можно.

Белый ворон удовлетворённо каркнул. Девочка вгляделась в суровое, волевое лицо держащего её на руках мужчины. Его глаза, столь же синие, как у неё, и обычно такие строгие, сейчас глядели мягко и чуть взволнованно. Олёнке захотелось подбодрить его, и она улыбнулась.

— Вот гляди, — Яромир указал на своё воинское снаряжение, лежащее на пеньке, — мой меч и мой волшебный рог свидетели моего слова. Я теперь твой названый батюшка. — Девочка проследила за его рукой с серьёзным видом. — Я твой батька и буду рядом отныне и до самой моей смерти.

— Смерти? — пробормотала Олёнка и испуганно посмотрела на Яромира, губы её задрожали.

— Нет-нет, — поспешил успокоить Яромир. — Я не собираюсь вскорости умирать, не бойся. Я сперва выращу тебя, замуж выдам, внуков дождусь. И только потом… Да и то подумаю ещё. — Воевода засмеялся. Олёнка тоже засмеялась. — Ну что — домой, дочка?

— Домой, — согласилась Олёнка.

Яромир шёл по лесу, прижимая к себе светловолосую синеглазую девочку будто самое дорогое сокровище, и сердце его пело, как в юности. И казалось, что сегодня он был прощён. И богами, и душами дорогих ему ушедших в мир иной женщин. Радмила всегда мечтала о дочке. Она тихо печалилась, что после третьего сына у неё никак не получалось зачать новых детей, а он расстроил супругу ещё сильней, когда принёс в дом ребёнка от латгалки. Радмила, конечно, знала про латгалку. И прижитого супругом на стороне сына приняла без укора. Но не с тех ли пор она начала маяться сердечной хворью, от которой потом умерла?

Он воспитает эту девочку ради памяти жены, сестры, племянницы. И ради памяти её великого деда, князя Вещего. Он вложит в неё всю свою душу, весь свой немалый опыт, заменит ей и отца, и мать. Жениться второй раз он не намерен: жёнок для наложных утех у него довольно, и челяди полон дом — за хозяйством есть кому приглядеть, да и Радмилу ему всё равно никто не заменит. А сердце своё он отдаст синеглазой девочке. Вернее, уже отдал. Он вырастит и воспитает её ради себя. Неожиданно Яромир понял, что ему тоже очень хотелось иметь дочку, вот именно такую — хорошенькую и смышлёную девочку, какой была Ольга…

Проводив немного мужчину и девочку, белый ворон полетел на поляну.

Вещий вернулся к Дагмаре в обличье серебряного воина. На поляне неистово гомонили птицы. Лёгкий ветер носил ароматы травы и цветов, ласково овевал лицо Дагмары, осушал её слёзы. Это были светлые слёзы — облегчения и радости от встречи с любимым. Вещий лёг рядом с Дагмарой, коснулся невесомой серебряной рукой щеки, заглянул щемящим взглядом прямо в душу.

— Нет! — вскрикнула Дагмара и прижала ладони к лицу, закрываясь от него.

«Что такое?» — спросил голос внутри неё.

«Не смотри на меня! — мысленно сказала Дагмара. — Я дурно выгляжу — я неприбранная, я грязная. И я… я постарела».

«Глупая, я ведь в ином мире. И вижу тебя иначе. Не как человек. Я вижу тебя душой, памятью. И поверь, ты видишься мне очень красивой и молодой. Такой же, как и в первый раз, такой, как всегда. Только теперь ты ещё притягательней. Ведь ты стала мудрей».

«Забери меня к себе».

«Нет. Туда тебе идти рано».

«Я тебе не нужна там, да? Там у тебя другая, главная твоя любовь, мать твоего взрослого сына, твоя христианка…»

«Ты опять судишь по миру живых. А там, где ныне пребываю я, — там всё иначе. И душа — она многомерна, бесконечна. С той, другой, я один, а с тобой буду иным, в ином мире… Тебе рано идти туда лишь потому, что ты ещё не выполнила предназначенное тебе».

«Что именно?»

«Того мне знать не дано. Может, ты должна вылечить кого-то, кто спасёт мир людей. Или присмотреть за моей внучкой, рассказать ей обо мне, когда она подрастёт. Я чувствую, у неё впереди великое будущее».

«А то, что мы верили в разных богов, не помешает нам встретиться там?»

«Не помешает. Бог един, какими бы именами мы не называли его».

«Значит, это возможно… Наши сыновья… И я, и ты…»

«Возможно. Если не передумаешь… Ты ещё так молода…»

В звучавшем в её голове голосе Дагмара уловила лёгкую насмешку и одновременно печаль.

«Дурак! — с сердцем воскликнула она. — Я всегда любила лишь тебя одного и буду любить. Всей душой целиком, в любом из миров! Ради тебя я, как прежде, готова на всё — искупать грехи, в тоске доживать свой век…»

«Не искупать грехи, а дарить благо, и не ради меня, а ради себя. Возвращайся к людям и живи. Исполняй своё предназначенье. Это и есть самая настоящая жизнь. А я подожду…»

«Приходи ко мне иногда, — жалобно попросила Дагмара. — Придёшь?»

«Приду. На Купалу. Сюда, на поляну, под этот дуб. А дальше… Там поглядим».

«Ты не обманываешь меня? Всё будет так, как ты говоришь?»

«Клянусь тебе. А теперь спи».

Серебряный воин подул ласковым ветерком Дагмаре в лицо, и она уснула безмятежным крепким сном.

Прошёл месяц. Дагмара возвращалась с места постройки своей избы в дом Томилы, чтобы забрать оттуда кое-какие вещи. Она потихоньку переезжала в новое жилище. Яромир по её просьбе велел сельским мужикам срубить ей дом за пределами Выбут, неподалёку от Перуновой поляны.

Воевода увёз Ольгу в Плесков. Свой дом он оставил Томиле с дочкой, но велел всегда держать наготове светлицу на случай своего приезда в Выбуты. Трогательно прощаясь с обитателями Томилиного дома, Ольга прямо-таки вынудила названого отца дать ей обещание привозить её в гости к младшей сестре. Голуба тогда не удержалась, хмыкнула: «От горшка два вершка, а уж мужами вертит…»

Отворив калитку, Дагмара ступила на знакомый двор. Пёс, приветствуя её, постучал хвостом о землю. Знахарка прошла к крыльцу и вдруг услышала приглушённые голоса и невольно остановилась.

— Томилушко, будет уже горевать. — Дагмара узнала голос Голубы. — Погляди на свою синеглазку лучше. Как девчуля-то наша ходит! К Купале, глядишь, бегать будет.

Дагмара прошла вдоль дома, осторожно заглянула за угол. Томила и Голуба сидели прямо на земле, возле дома. Томила, откинувшись затылком на стену, равнодушно взирал куда-то вверх, Голуба, пристроившись рядом, глядела на Томилу, ласково поглаживала его по плечу. Напротив них Малина водила дочку тиуна за руку.

— Я тоже слёзы лила, схоронив мужа. Едва лишь Малинку родила — и уже стала вдовой. Думала тогда, на других мужей и смотреть не смогу. И вот смотрю же… на одного…

— Малу́ю назвать надобно, — вдруг хрипло выговорил Томила.

— Давно пора. А то все лялькой кличут. Как думаешь наречь?

— Лелей.

Голуба замерла. Леля — имя дочери богини Лады. Значит, Вельда была для Томилы богиней. И не диво. Такие, как она, становились жёнами князей и воевод. А Вельда позволила простому тиуну назваться ей мужем. И лишь оттого, что Томила любил её беззаветно, как богиню. Обычной сельчанке никогда не сравниться с богиней. Так, верно, думала сейчас Голуба.

— Доброе имя, — прервав напряжённое молчание, вымолвила она отстранённо.

Томила искоса взглянул на сидевшую рядом женщину.

— «Леля» на «ляльку» похоже. Чего мудрить, раз уж привыкли все, — пояснил он. — А насчёт других мужей-жёнок… Ежели ты готова терпеть меня такого, выжженного, что пепелище, можем и пожениться. Дочке моей мать нужна, а дому — хозяйка. Но иного не жди. И спать покуда порознь будем. Женитьба эта — так… для чужих глаз. Чтоб соседи и челядь не болтали, отчего ты в моём доме живёшь.

— Что люди болтают — мне печали нет. Я вдова, а не девка. А замуж за тебя пойду. И подожду. Время лечит, боль проходит. Верю, и ты оттаешь…

«Он оттает», — подумалось Дагмаре. Жизнь всегда торжествует над смертью. За зимою приходит весна, за ночью — рассвет, трава прорастает сквозь самое страшное пепелище. А любовь не умирает, она просто перерождается. И на том держится мир. И не им, смертным, менять заведённый богами порядок.

Знахарка потихоньку вернулась к крыльцу, вошла в дом и занялась своими делами…

[1] Мама (др.-рус).

[2] Здесь — погребальный костёр.

[3] Воины дружины.

[4] Языческое кладбище, могильник курганного типа.

[5] Поминальный пир.

[6] С ума не сошёл.

[7] Богачка, красавица.

[8] Восточно-балтское племя.

[9] Древнерусская поясная женская одежда наподобие юбки.

[10] Знатный человек в средневековой Скандинавии.

[11] Богини судьбы у скандинавов.

[12] Любовницами.

[13] Подземный мир мёртвых в скандинавской мифологии.

[14] Каспийское.

[15] Головной убор славянских женщин, напоминающий платок.

[16] Владычица Хельхейма.

[17] Имя Дагмар переводится с древнескандинавского как «дневная девушка».

[18] Современный остров Рюген.

[19] Город волжских болгар в 83 км от современного г. Казань.

[20] Восточное название Волги.

[21] Современный г. Волин в Польше. В IX-X вв. был крупнейшим городом на Балтийском море. Был населён западными славянами.

[22] Законной, приведённой в дом с согласия всей родни.

[23] Русский князь Олег Олегович, правивший в X веке в Моравии, известен из трудов польских и чешских историков XVI–XVII веков. Согласно их версии, был сыном Олега Вещего и родственником княгини Ольги.

[24] Верховный бог руян.

[25] Город, религиозный центр руян на о. Рюген.

[26] Беременности.

[27]Строка встречается в поэме «Речи Высокого» из «Старшей Эдды» — сборника древнескандинавских эпических песен. Перевод Стеблина-Каменского М.И.