Время стоит на своем

Глава 1

В 1799 году в моем родном городе была построена колокольня,

а в девятнадцатом веке на нее установили часы, которые идут и сегодня.

История на основе реальных событий, имена и герои вымышленные,

совпадения с реальными людьми случайны.

***

1872, уездный город на берегу Дона

Степан Алексеевич медленно спускался по лестнице. Хотя пройти сто ступеней вниз намного легче, чем подняться по ним же, но он останавливался на каждом пролете, чтобы отдышаться. Изо рта шел пар, руки стыли от мороза, накрывшего Донские губернии задолго до Рождества.

Старик обернулся наверх, где в паре этажей над ним мерно двигались шестеренки, заставляя идти стрелки башенных часов. На Степана Алексеевича, звонаря Преображенского собора, легла забота заводить огромный и сложный иностранный механизм. И ох уж непростое это дело! Надо было крутить лебедку осьмядисяти раз, поднимая две гири — каждая из пять чугунных кругов — вверх, под самую крышу. Весили они поболее раздобревшего дородного купца в полном наряде — Степан Алексеевич в этом был уверен.

Уж несколько зим он с неохотой и ворча, крутил лебедку, впрочем, не допуская до этого дела даже Василя, приставленного настоятелем в ученики. Ведь как раньше-то было? Поднимался Степан Алексеевич на колокольню, чтобы разлетелся по городу звон заутреней, обеденной и вечерней службы. Колокола и музыку их Степан Алексеевич любил, а особенно любил трогать огромный литой колокол, который, по записям церковным, Петр Великий приказал с Азова привезти. И вот эти звуки, которые возникали от его рук, Степан уважал и ценил. А часы-то… Пффф!

Это хитрая система гигантских механизмов к их храму отношения не имела, к тому же — вот уж чудь! — привезена была местными купцами откуда-то из Европ. И механизм сам ударял по колоколу. Один раз — полчаса, значит, а когда новый час — то по счету времени бой.

Степан Алексеевич как-то пытался понять, что написано на металле часов, но разобрал только год — 1867, а за ажурными вензелями неизвестных ему мастеров могла скрываться хоть Женева, хоть Париж. Уж не настолько его в приходе грамоте научили, чтобы он заграничные языки разбирал.

Сначала он чурался, когда приезжий мастер силился объяснить Степану Алексеевичу, как часы должны работать, и как за ними нужно следить. И с каким-то страхом, выполнив все указания, Степан Алексеевич наблюдал, как колокола, соединенные с часовым механизмом, оглашают округу своим гулом, заставляя горожан озираться в первый раз: неужели служба в неурочное время идет?

Сейчас же раздался очередной одинокий удар над головой. Значит, до службы время еще оставалось… Время… Степан Алексеевич усмехнулся в заиндевевшую бороду и посмотрел вверх. Время напоминало о себе теперь всему небольшому уездному городу, и вскоре все привыкли — звон колоколов разлетелся далеко, напоминая об обещаниях и течению жизни всем, от местного уездного дворянства до самого грязного работяги на верфи.

Медленно Степан Алексеевич дошел до трапезной, скинул тулуп и опустился на лавку. Колени уже не первый год просили у звонаря пощады, требовали пожалеть их, не таскать по ступеням высокой каменной колокольни. Но передать полностью свое дело молодому Василю он не хотел, хотя и приходилось порой позволять парню занимать его место — особенно в ненастную погоду. Сегодня тоже стоило бы послать юнца и не морозить свой нос. Будь дело только в колоколах, Степан Алексеевич так бы и поступил.

— Степан Алексеевич, слышали, что балакают? — Василь будто чуял, что его вспоминали, тут же сел рядом. Молодой, нескладный парнишка только недавно пришел из духовного училища, и желал трудиться во имя Божие.

— И шо ж там опять балакают? — от усталости у Степана прорвался малоросский говор, хотя в храме он привык говорить чисто.

— Так это, часы наши хотят в губернию забрать! Вот! Вы же жаловались, что они бесовские и проклятые, рады небось!

Василь выглядел довольным, будто самолично победу одержал или имел к ней какое-то отношение.

— Не рад вовсе. И ты не ухмыляйся, ишь чего! — Степан Алексеевич отвесил парню подзатыльник. Почему его так злило неожиданное требование властей, он понять не мог.

— Вы чего? — недовольно пробормотал Василь, — сами же говорили, лихой механизм это! Что хватит и того, что люди знает время службы, а каждый получас отбивать — это ж где видано!

— Дурень ты, Василь, — Махнул рукой Степан Алексеевич. И, медленно прихрамывая, отправился искать настоятеля Преображенского собора.

Везение было, что благочинный обнаружился в городе — бывало так, что настоятели совмещали руководство уездным храмом и преподавание в семинарии или работу в епархии.

— Батюшка Павел Яковлевич — поклонился Степан Алексеевич, — извольте спросить… Правда ль, что часы наши в губернию хотят увезти?

Настоятель почесал окладистую бороду, в которой темных волос пока сохранилось намного больше, чем у Степана Алексеевича и вздохнул.

— Верно слышал, так и написали мне из епархии. Мол, губернатор проезжал мимо, да и подивился: как это так, в самом Воронежу нет башенных часов, а у нас-то есть. И не абы какие, а натурально заграничные. Зависть их взяла, себе теперь хотят, в губернию. Да только как не отдать-то…

Батюшка Павел Яковлевич вздохнул. Свой город и приход он любил, но делать-то что, когда старшие по чину требуют?

— Неправильно это, — вздохнул старик, — люди-то привыкли. Вжилось в слободу.

— Мы — люди маленькие, что против губернских сделаем? — вздохнул настоятель. — Да и как будто нет в том большой беды, еще недавно без часов жили. Хуже ведь с высокими чинами ссориться.

Степан Алексеевич шел по морозной улице Павловска, миновал полупустую нынче рыночную площадь. Летом здесь будет сумасбродие и гвалт… Но каждые получаса все отвлекаются, смотрят вверх, думая о том, сколько времени прошло, а сколько осталось.

Какой-то местный мальчишка ухватил старика за рукав:

— Деда Степан, а ты ведь часы заводишь? Я тоже хочу. Меня папа по ним считать учит… Я уже знаю до десяти!

Старик потрепал парнишку по плечу.

— Молодец. Учи-учи, еще училище потом окончи. А там все может быть.

Не хватило смелости у старика сказать: «А может и не быть». Может, и не станет здесь часов? Что он скажет своему внуку, когда придет домой? Но что они, маленькие люди сделают перед большей силой?

1942, город на берегу Дона

Стоило солнцу перейти на сторону немцев, как те, пользуясь удобным для своей позиции, начинали очередную атаку на город, который под западным светом видно лучше всего. Артобстрелы и авианалеты фашистов были вечерними гостями, часто оставаясь на всю ночь.

Только недавно, шестого июля бомбили Белогорскую переправу. Кто успел уйти, а кто нет — вместе с деревянным мостом и погибли. Хотя видели, видели, как летел вперед наш «кукурузник» и подавал знаки, но не успели, не успели все перейти. Митька не досчитался после того дня многих друзей.

Вот кончилась очередная ночь под авианалетами, и к петушиному крику проклятые фрицы сбежали, как черти в бабушкиных сказках. Митька задрал голову: на крыше колокольни виднелась помятая звезда Советов. Сколько раз в нее попадали? Если как-то выбраться наверх и посчитать, то сколько пуль принял в себя металл? Митяй этого не знал, снизу видно только, что ей здорово досталось от фашистов. Интересно, сколько она выдержит? Парень тряхнул головой. Так не пойдет! Он красноармеец… пусть и раненый.

Митяй перехватил грубо сколоченный костыль, и принялся подниматься, придерживаясь за стены. Он миновал сотню ступеней, стараясь держаться подальше от окон, и даже не передохнув. И только наверху едва не споткнулся о дремавшего у стены товарища. :

— Ленька, чего не ушел? Знаешь ведь, ночью сюда больше всего целятся! На меня посмотри, дурья твоя башка! Да и на себя тоже!

Сидевший уже на посту Ленька потер глаза и махнул здоровой рукой.

— Ну ранят, так и что? И так после госпиталя на передовую не пускают.

Осунувшееся, почти серое у Леньки лицо, хотя казалось бы — лето в Донских краях такое, что загар сам прилипает. Но синяки под глазами от усталости темнее южной ночи. Митяй захватил с немного хлеба, и они разломили сухую краюху напополам и запили водой из колодца. Во фляжке к стене прилип листок мяты — Митяй кидал его для запаха, шутливо называя такую воду лимонадом.

Они с Ленькой по очереди наблюдали за другим берегом Дона, где крепко засели немцы. Старая колокольня оказалась самой высокой точкой в городе, чтобы корректировать огонь артиллерии. И тут парни могли помогать своим товарищем не дожидаясь того дня, как военврач отпустит их на фронт. Но Митяй ходил на башню не только, чтобы следить за немцами. Сейчас он поднялся чуть выше, и принялся с усилием крутить лебедку, заставляя две тяжелые гири — каждая, говорят, по сотне килограмм — подняться на верх, и дать старым часам еще несколько суток хода. Раньше он делал это легко, сейчас — от нехватки еды и невозможности нормально опереться на обе ноги, приходилось делать перерывы. И все же, положенные восемь десятков оборотов — и часы продолжили идти, как в самые обычные дни. По городу разнесся один удар колокола, обозначая половину пятого утра.

— Ух, повоюем! — с притворной бодростью воскликнул Ленька и вгляделся в бинокль. Линзы потерты, но рабочий, с кожаным ремнем. Утро — время советских войск, солнце как раз немцам в глаза бьет. Вот по вечерам наоборот, а потом городу приходится тяжко.

— Сейчас моя смена, — Нахмурился Митяй, — тебе отдохнуть надо.

— А тебе старой матери помочь, — бросил Ленька. — Смени меня завтра, говорят, врач меня посмотреть хочет, — он коснулся перебинтованного плеча.

Неохотно Митяй кивнул. Он сменит Леню завтра. А потом они снова поменяются, передавая друг другу один на двоих хороший полевой бинокль. И опять… И снова. Пока наши продолжат стоять.

— Эк они там окопались, — пробормотал Ленька, рассматривая дальний берег с меловыми склонами. — Хорошо, что есть откуда осмотреться, — он похлопал свободной рукой по стене башни, как хлопают по плечу друга.

— Да, хорошо, — кивнул Митяй. — Знаешь, башню снести хотели, церковная ведь колокольня. Другие две колокольни разобрали.

— А чего оставили? — пробормотал Лёня, не отрывая взгляда от позиций противника. Ленька — глазастый парень, и Митяй с ним сдружился. Но он не местный, остался здесь после ранения, сам откуда-то с Волги, а потому местные истории знать не знал.

— Из-за башенных часов не тронули. Их откуда-то из Европы привезли купцы еще до Революции. Из Швейцарии или Австрия, уж не помню. Мой прадед и дед звонарями были.

— Дорогие часы, должно быть… главное, чтоб не немецкие, — не отвлекаясь, бросил Лёня. — Расскажи потом, ладно? Сейчас — время. Хотя маленькие мы, кого мы тут остановим…

Ленька бормотал себе под нос, не обращая внимания на друга. Он посматривал то в бинокль, то косился на стоявшую там же, у стены, походную рацию. Парни сидели здесь по одному, без радиста. И места мало в башне, да и радисты в более опасных местах нужны. А они… они не самая важная точка на карте. Вверху немцы через Дон перебрались, значит, наверняка и здесь их долго сдержать не удастся.

Митяй устало рассмеялся.

Его город никогда не был самым важным на карте, да и потом не станет тоже. Когда парень сменит Леньку, друг уже забудет, что хотел послушать про башенные часы. Митька, после очередного обстрела, и сам не вспомнит, что хотел рассказать другу, как прадед Степан и другие, самые обычные горожане, подняли и купцов, и местных чиновников: уперлись, написали множество жалоб — и в губернию, и в Петербург, и на дали забрать часы с башни…

Ведь так снесли бы ее Советы, как колокольни других храмов, точно снесли бы.

И так большой колокол сняли в тридцатые и на металл сплавили… Вроде и нужное дело, и явно что-то полезное сделали, например, запчасти для танка. На танк не жалко металлу. Но все равно Митяю грустно было думать, что огромный колокол, который и сняли-то с трудом просто перестал существовать. Другие колокола оставили — для часов. Башню не тронули, только крест на звезду заменили.

Но долго ли устоит она под шквальным огнем? Сколько еще будут идти эти часы? Митяй снова шел к башне, прячась в тени огромных тополей от яркого солнца. Ленька перестал отвечать на радио, и надо проверить что случилось. Может, просто от жары сознание потерял? Не попали же в него в самом деле?

Над улочками раздался звон колоколов, обивая полудень.

Серая от пыли старушка в платке подняла взгляд наверх и украдкой, не замечая Митяя, перекрестилась, а потом пробормотала: «Слава Богу, стоят на своем»

Да уж, им бы всем выстоять на своем месте, не только часам, подумал Митяй. Но много ли они смогут сделать?

Наше время

Андрей помнил, как он перепрыгивал забор и лез с друзьями на старую башню.

Облезлая, усталая — как будто призрак из прошлого, она давно потеряла красивую крышу, шпиль и звезду. Рядом стоял скучный дом культуры. Андрей терпеть его не мог. Каждый раз, когда они со школой приходили на очередной обязательный концерт, он с другом сбегал и пытался залезть на башню. Иногда его гонял старый сторож, но порой пацанам удавалось открыть дверь и забраться на самый верх. Слушать, как двигается огромный механизм оказывалось куда интереснее, чем вымученные дежурные песни бабушек в сарафанах.

Не сбегал он только с тех лекций, где им, пацанам, рассказывали, как здесь, в Павловске, летом и осенью сорок второго не прошли фашисты. Мужчина с улыбкой вспомнил, как кроме башни, они любили перебираться тайком от родителей на другой берег Дона и искать там старые гильзы или каски. Иногда несли в местный музей, иногда оставляли себе. Вот время-то было! И как быстро прошло уже почти четыре десятка лет!

Сейчас он — взрослый мужчина, стоял и смотрел, как реставрируют башню.

Как впервые за долгие годы останавливают часы, чтобы отремонтировать. Они ведь даже в войну шли, подумать только!

Не самая важная вещь в стране и местные реставраторы с боем выбивали нужные на ремонт деньги. Спорили с «оптимизаторами» из областного правительства, предлагающими вместо механизма девятнадцатого века установить электронику… Мол, зачем вам такое старое, мастеров, кто может механизм обслуживать — мало, вдруг часы остановятся?

Но — они шли. Уже полтора века каждую неделю, а иногда и чаще, кто-то поднимался на сто ступеней вверх, делал восемьдесят поворотов лебедкой, поднимая гири по тросу вверх, чтобы механизм шел. Зимой смазка в механизме немного загустевала, и часы предательски начинали немного спешить и требовали отдельного внимания. Летом наоборот, надо было следить за собой, чтобы, забираясь на башню, не поймать солнечный удар в жаркий июльский зной.

Андрей посмотрел на электронный браслет на руке. Половина третьего дня. Но в воздухе — тишина. Ах да, часы пока проверяют…Ничего, скоро их починят.

Около здании техникума, бывшего когда-то духовным училищем, остановились две женщины. Одна достала телефон, посмотрела время и недоуменно посмотрела в сторону колокольни, где недавно снова установили шпиль и крест.

— Скоро починят, — бросил он женщинам, и те спокойно зашагал по своим делам.

Часы недолго будут молчать… Скоро они снова будут идти, отмечая с башни каждые полчаса одиноким ударом над старым парком. Надолго ли? Никто не знает.

Провинциальный город на берегу Дона; не самые известные края, не самые важные люди… Но они не отступают — от своих слов, места и времени.