Войны диадохов

Воспоминания

315 год до нашей эры. После битвы при Габиене. Тюрьма.

— Ты твердишь одно и то же — слава дома Аргеадов, права царевича! Самому не надоело быть орудием в руках эгоистичных, властолюбивых волчиц? Права наследника! — передразнивая, Антигон не скрывал презрения. — Все знают Олимпиаду с Роксаной*. Неужели учёный Эвмен считает, что они дали бы править мальчишке?

Тот, к кому обращался одноглазый великан, молчал, ибо сил для возражений не осталось. Дни без еды истощили его. Да и сам спор был уже ни к чему — приговор был вынесен.

Вероятно, упоминание малолетнего царя навело Антигона на следующую мысль.

— Наследник, — он пренебрежительно хмыкнул. — Вы, избравшие царем полудикаря, так искренне удивляетесь тому, что войска предают вас. Глупцы.

Уже на пути к выходу, седой полководец по неясной причине передумал уходить и вернулся на прежнее место; он заговорил заметно тише — видимо, гнев его утих.

На мгновение в голосе Антигона полуживой Эвмен явственно распознал усталость, и будто почувствовал тяжесть лет, прожитых его врагом. Почему-то вспомнился отец, сошедший в царство Аида всего лишь в пятьдесят, а ведь тогда он казался ему старым!

— Не я виноват в твоей смерти, несчастный. Ты сам выбрал эту участь, нарушив клятву. А ведь я дал тебе возможность жить в покое и достатке, от тебя требовалась лишь хранить верность своему же слову!

Эвмен прикрыл веки — дальнейшее стало неинтересно слушать, он понял, почему Антигону вздумалось прийти к нему. Прояснилось, отчего тот выбрал для него удушение, а не более зверскую казнь. Какой-то малой частью своей души, Монофтальм чуял неправоту. Что же, великодушие Антигона заслуживало награды — он ответит ему честно.

Пленник протянул руку к чаше, поднес её к потрескавшимся губам, и смочил горло, превозмогая желание испить всё до последней капли.

— Аргеады дали мне всё.

— Это я дал тебе всё. Вспомни, кто позволил тебе уйти из Норы, тебе и той жалкой горстке? Разве я отобрал у тебя что-то? Нет — ты остался на своей земле живой и невредимый! Кто-то мешал тебе наслаждаться жизнью, управлять сатрапией, растить детей, любить жену? Пусть даже и варварку. Но тебя — хитрого грека не остановило клятвопреступление! — Антигон чувствовал вновь закипающий гнев.

На этот раз Эвмен сделал большой глоток и не сдержался — прикрывая веки от наслаждения. Влага взывала к жизни, с которой он успел мысленно попрощаться.

— Ты ничего не взял — это правда: не стал забирать земли у сатрапа, не убил войско военачальника. Это подтвердит любой, — горло запершило, и кардиец еще раз глотнул воды и, опираясь спиной о стену, постарался сесть прямо — так, чтобы смотреть Антигону в глаза.

— Я признаю, что обманул тебя. И солгал бы любому, в ком не течет кровь македонских царей, поскольку то, кем я стал и чем владел — дали они. Филипп подарил мне шанс выбраться из низов, а его сын наделил всем остальным. Ты сказал про мою семью — но и ее я получил милостью Александра. Без Аргеадов я был никем, — в комнате воцарилось молчание, но спустя секунды он закончил. — Без них я снова стал никем. Однако все прочие для меня тоже — пустое.

Антигон вышел, Эвмен перевернул почти полную чашу — знал, что иначе не выдержит, а к чему идти на казнь набравшись сил? Это лишь продлит предсмертное мучение.

Вновь послышались шаги — стража пропустила правителя к пленнику.

Одноглазый великан наклонившись, поставил кувшин у входа.

— Ты сказал правду и заслуживаешь ответной любезности. Мне сообщили, что недавно у тебя родился сын, и как стало известно, его назвали в твою честь.

Эвмен дёрнулся — неужели люди Антигона захватили его семью? А что бы могло им помешать? Уже ничего. Представил бедственное положение жены и детей — не то, чтобы он был не в силах предвидеть подобное, но все же надеялся, что их защитят, и они уцелеют.

— Прошу тебя, сжалься — на них нет вины перед тобой. Пощади, — он поднялся, силясь подойти к Антигону и униженно молить того о прощении, но оковы мешали, мертвой тяжестью увлекая его обратно к земле.

— Я не собираюсь воевать с младенцами и женщинами.

Изможденный Эвмен повалился на пол. Артонида и дети, слава олимпийцам — их не тронули.

— Это вино — мой подарок, отпразднуй напоследок рождение сына, — седовласый сатрап взял кувшин и поднес его Эвмену. — Мне ясна причина твоего упрямства и я даже прощаю клятвопреступление, но не отменяю приговор совета войска. Сам знаешь — такое невозможно.

Кардиец кивнул.

Когда Антигон покинул темницу, Эвмен оглядел подношение. Хватит ли у него времени и ловкости, чтобы успеть разбить кувшин и вскрыть горло осколком? Вряд ли сейчас у него довольно прыти, к тому же надсмотрщики всегда были поблизости. Хотя иногда они дремали, поэтому попытаться стоит.

Он сел, расслабленно привалившись к стене, постарался мерно дышать, усыпляя бдительность стражи.

Захотелось перенестись отсюда далеко-далеко. Слова ненавистного Монофтальма о новорожденном сыне всколыхнули в душе мысли о супруге и детях, которых ему больше не увидеть, глаза защипало — слёзы. Он подивился тому, что его тело еще хранило какую-то влагу и могло ее отдавать.

Повинуясь желанию, Эвмен перевернул опрокинутую чашку и наполнил ее — сладковатый, винный запах ударил в нос. Пригубил и, с трудом удержавшись, едва не промычал, смакуя удовольствие — напиток был прекрасным — Антигон не поскупился.

Мысли о предательстве среброщитоносцев, приведшем к краху его жизнь и разрушению царства Александра, горечь, отчаяние и страх, не дававшие покоя все дни заточения, незаметно для Эвмена постепенно ослабевали в сознании.

Глоток за глотком пары вина уносили его в родные места, даря воспоминания о соленом морском воздухе Кардии, лицах давно забытых товарищей, ласковых объятиях матери, оставшихся в далеком прошлом, и словах отца: «Твоя дорога лежит в Пеллу, сынок».

Вспомнилось первое — наивное ослепление македонским дворцом, чистосердечное благоговение перед Филиппом, постижение секретов придворной службы и тот день, когда царевича Александра возвели на престол. А далее следовала вереница событий: начало восточного похода, победа над персами, въезд в утопающий роскошью дворец Вавилона — столицы, приветствующей молодого царя как освободителя, и бескрайняя череда непроходимых горных цепей, пустынь и лесов. Но они прошли всё и выжили!

Битвы, интриги, завоеванные земли, горы золота и серебра, которые сейчас потеряли для него всякую ценность. Перед внутренним взором попеременно являлись лица друзей и соратников, врагов и предателей: тех, кого он пережил и тех, кому еще предстоит проявить себя. Уже почившие: Леоннат, Пердикка, Кратер, Неоптолем, Антипатр, и еще живущие: одноглазый Антигон, Птолемей, Полиперхон, Олимпиада.

Но и их образы растаяли, вытесненные воспоминанием о глазах жены — зеленовато-карих, почти греческих, окаймленных темными изогнутыми ресницами; своим блеском они притягивали к себе той ночью в Сузах, когда она сбивчиво пыталась рассказать о своей боязни темноты: за миг до того, как он прикоснулся к ней и узнал вкус ее губ.

А дети? Фила и Иероним — покидая дом, он намеренно определил себе не думать о том, что, возможно, никогда не сможет их обнять.

Его несчастный младший сын — ему он не смог передать ни единого поцелуя, ни отцовского совета — боги справедливо лишили его даже права взглянуть на младенца. В день прощания Артонида, словно предчувствуя беду, умоляла остаться! В мрачных стенах ему померещился ее плач — тогда она впервые не смогла произнести ставшее их оберегом напутствие: «Возвращайся невредимым, Эвмен». Слёзы и причитания не могли повлиять на его решение, и в тот день он в заботе о еще не рожденном приказал рабыням увести рыдающую жену в гинекей.

Вина перед той, на кого он взвалил ответственность за дальнейшее воспитание малолетних детей, тяжестью своей придавила его к земле. Был ли он прав, выбрав борьбу за наследие Аргеадов, оставляя всегда послушную его воле супругу, не знающую почти ничего о жизни за стенами их дома? Тогда он верил, что — да.

Обещание Антигона не мстить было великодушным. Но даже в этом случае, что ждет его близких? Кем вырастут дети? Тоска за их судьбы, и нынешнее позднее раскаяние не умаляло вину перед семьей.

***

Мысль о самоубийстве теперь показалась ничтожной и эгоистичной — он не достоин легкой или почетной смерти, напротив, теперь ему стало ясно, что казнь заслуженна, и он не будет спасаться от позорного публичного умерщвления.

Кувшин наполовину опустел, Эвмен чувствовал, как немеет расслабленное тело, а сознание, давно затуманенное вином, словно воспаряет над изнуренным голодом и жаждой телом. Он перестал ощущать давление тяжелых оков, холодную сырость пола, удушливый смрад темницы; лежа с закрытыми глазами, Эвмену припомнилась одна ночь. Сладкая и счастливая. Давно — еще до рождения Филы, в их спальне внезапно погас огонь, но Артонида не дала ему покинуть ложе, доверчиво прижимаясь, возлюбленная шепотом призналась:

— С тобой я не боюсь темноты, останься…

И словно в подтверждении этих слов, Эвмен, не открывая век, увидел свет — струящийся откуда-то сверху, мягкий и обволакивающий, безмолвно он будто манил к себе.

Эвмен прошептал:

— Иду.

Утром стражники, которым было приказано привести приговоренного к месту казни, не смогли разбудить его — ночью сердце пленника перестало биться.

Предместье Вавилона. 299 год до нашей эры

День выдался хлопотным, как почти всегда в начале осени: утром нужно было помочь Мегеллу и Зоару, отправляющимся с возом овощей на городской рынок, и далее вместо них проследить за работами в поле, благо, что не нужно было беспокоиться о доме, там до сих пор заведовала Талифа.

Уставшая Артонида вошла в спальню и прилегла на кровать. Закрыла глаза, и ей послышалось собственное имя, произнесенное его голосом. Она улыбнулась — в этом доме такое случалось нередко — ей чудилось, что ее зовет Эвмен. Это нисколько не пугало, напротив, это значило, что он не забывает о ней даже в подземном царстве.

Немного полежав, она спустилась вниз; Гила заканчивала приготовления к вечерней трапезе, Артонида вышла в просторный внутренний двор. Остановилась возле красиво убранного постамента с вазой— она так и не смогла заставить себя захоронить ее, дотронулась до великолепного сосуда, вот уже шестнадцать лет хранящему прах ее мужа. Когда-то он был много старше ее, а теперь они стали ровесниками.

— Вот мы и сравнялись, — прошептала она, озвучив обрывок последней мысли, с печальной улыбкой коснулась тронутых сединой темных волос, по привычке словно прихорашиваясь перед возлюбленным, и пообещала. — Я слышу твой зов и скоро приду.

***

Раньше было нельзя — ее держали дети, но Фила давно выросла, вышла замуж и жила теперь в Вавилоне, неподалеку от того дома, где родилась. И хотя они обе скучали в разлуке, Артониду согревала мысль, что дочь устроила свою жизнь.

Двадцатилетний Иероним работал под покровительством дяди Фарзама — брат по достоинству оценил образованность племянника и, разглядев в нем способности, взял в помощники, готовя себе смену. В этом году Иероним привел в дом жену, которую, впрочем все они хорошо знали. Артонида вновь улыбнулась, нежно гладя поверхность вазы.

— Они выросли хорошими людьми, Эвмен. Наши дети счастливы и помнят тебя.

Из любви к сыну она не препятствовала браку, несмотря на довольно низкое происхождение невестки — дочери их бывшей рабыни. Она признала Елену, родившуюся после выкупа Коры.

Поначалу Артонида сомневалась ведь, безусловно, Иероним мог выбрать кого-то из более знатного и состоятельного семейства, но смирилась, зная, что тот давно влюблен в светлокудрую дочь Коры. Что ж, в конце концов, она утешалась мыслью, что сын выбрал гречанку, и, стало быть, внуки ее будут воспитаны в их традициях.

Что касалось юного Эвмена …

Тут она не была столь безмятежна и спокойна.

Артонида вздохнула — она очень тревожилась о его судьбе, но при этом была бессильна что-либо изменить. Возможно, это по ее вине младшему сыну передалась тяга к морю, которую она в свою очередь унаследовала от родосских предков. Его манили морские приключения — еще ребенком он жадно слушал легенды и поэмы великого слепца о странствиях героев на кораблях, изучал карты дальних земель, проявляя интерес к их населяющим народам, при этом Эвмену легко давались языки и наречия. Так, владея родным греческим и македонским, он не только прекрасно объяснялся на арамейском с Талифой и ее детьми, но свободно говорил с дядей Фарзамом на персидском.

Однако, в отличие от отца, которого ему не довелось узнать, младший Эвмен не испытывал желания обрести власть, накопить богатств или завоевать высокое положение в обществе — его манили открытия и приключения.

Несколько забавным было то, что он больше других детей походил на Эвмена — получив благородный профиль и русые кудри; прекрасное сложение, память и острый ум, проявляющийся во взгляде отцовских зеленовато-янтарных глаз. И тем сильнее Артониду удивляло различие их устремлений.

Попытки Фарзама заинтересовать юношу семейным делом, обучив его так же, как Иеронима, ни к чему не привели. Это сильно расстроило Артониду. Еще в тринадцатилетнем возрасте он предупредил мать, что в став совершеннолетним, сам решит свою судьбу.

Так и случилось. Месяц назад, незадолго до шестнадцатилетия он подрядился в команду большого торгового судна и отправился в первое плавание. Проводив его, она не спала две ночи, представляя ужасы и страсти, плакала и молила богов о снисхождении к сыну. На третью ночь ей приснился муж — он приговаривал что-то ласковое, гладя по волосам, и Артонида проснулась успокоенная.

Дети выросли, и сами определяли свои судьбы. А она?

Даже не верилось — неужели сейчас она, наконец, может распорядиться своей.

Примечания

1. Олимпиада - мать Александра, Роксана - жена Александра, Антигон - сатрап Фригии, враг Эвмена, потерял глаз в бою и получил прозвище Одноглазый.

2. Эвмен вспоминал диадохов, наследников Александра. Пердикка - после смерти Александра стал регентом царей, Леоннат - друг царя, сатрап Фригии на Геллеспонте, Птолемей - сатрап Египта, Полиперхон - правитель Македонии, Кратер - полководец, соправитель Македонии, Антиген - предводитель непобедимых среброщитоносцев.

Предвестники грозы

Примечание к части

Кратер - знаменитый македонский полководец.

Мелеагр - один из командиров пехоты, после смерти Александра примкнул к взбунтовавшимся пехотинцам.

Кора, Пинна, Мегелл - второстепенные герои первой истории "Свадьба в Сузах" - слуги в доме Эвмена.

Эвмен - начальник канцелярии Александра Великого.

Киликия. Лето — осень 323 года до нашей эры.

Июнь 323 года до нашей эры. Гарнизон близ Тарса.

Новобранцы тяжело перебирали ногами, сбивались и путались при резких командах ветерана. Солнце ничуть не щадило неопытных воинов так же, как и старый аргираспид, что в течение нескольких часов продолжал безжалостно муштровать их. Они должны были быстро и слаженно — все как один, перестраиваться в боевые порядки, смыкать бреши в строю, умело обращаться с оружием и, сохраняя единый темп, наносить противнику максимальный ущерб, успевая защищаться. Палант знал, кого хотел получить в итоге — пехотинцев, на копьях своих несущих победу царю.

Седовласый македонянин, в конце концов, собрался дать им передышку, он и сам был не прочь присесть и утолить жажду, но тотчас же нутром почувствовал изменившееся настроение в рядах, будто уловив в воздухе, и безошибочно угадал, кого увидали киликийские юноши. Иного быть не могло, ветеран прочел это по их лицам: апатия и усталость сменились решимостью и напускной бодростью.

Он тоже расправил плечи и зычно крикнул команду; мгновенья назад воины, измотанные под лучами летнего светила, поспешили исполнить ее. Они отдохнут, но позже.

Жесткие потрескавшиеся губы Паланта тронула улыбка — ему удалось внушить подопечным то, что испытывал сам — любовь и почитание к их полководцу, а, стало быть, хорошо послужить македонскому царству.

Никто, за исключением самого Великого Александра, не вызывал у снискавшей великий почет и славу победителей македонской пехоты большего восторга и уважения, чем Кратер.

Их преклонение и восхищение царем было иным: Александр был недосягаемым, признанным почти божеством, для подданных он не имел соперников — на него можно было молиться. Кратера же армия любила как воина. Словно он был частью их плоти, но только лучше во сто крат — отважным и непобедимым, как лев в своей сильной поре.

***

Киликия. Июнь 323 года до нашей эры.

В большом военном лагере близ Тарса шла постоянная работа: сюда груженными повозками из города доставляли провизию для солдат; из отдаленных уголков сатрапии прибывали рекруты с новобранцами — молодыми юношами и взрослыми мужчинами; на плацу шли учения — ветераны согласно установленному порядку по очереди обучали вновь прибывших. Ставка командиров находилась тут же, хотя полководцы имели покои в городе, но больше времени проводили здесь, чем в киликийской столице.

Они вышли из Вавилона прошлой осенью[6], через пару месяцев достигли Киликии, но вот уже почти полгода оставались здесь, и на это были основания.

Кратер объезжал плац. Наблюдая за обучением новичков, он отметил некоторые успехи, за что стоило похвалить добросовестных наставников. Кажется, сейчас командовал Палант, военачальник пригляделся и, убедившись в правильности догадки, поехал дальше. Телохранитель следовал молча, Кратер погрузился в размышления. Планов было много и для их осуществления необходимо основательно подготовиться. В том, что всё пройдет как должно, сомнений не было. Что бы ни задумывал Александр, все сбывалось, а значит и это не станет исключением.

Осень 324 года до нашей эры. Вавилон. Разговор Александра и Кратера. (Воспоминания Кратера)

Вскоре после празднеств в Сузах, царь с приближенными вернулись в Вавилон. Смена обстановки естественным образом отразилась на их деятельности. Разнеженные недавно завершившимися пирами и возлияниями Александр и его гетайры, прибыв в столицу, продолжили подготовку к новому походу: мечтая о полном подчинении всех морских путей, царь поставил следующую цель — завоевать огромные земли между Вавилоном и Египтом * . Строились военные корабли, оснащались порты, со всей ойкумены набирались и обучались воины. По замыслу Александра они могли начать наступление на юго-западные от Вавилона земли через год, и это означало, что промедление вредно.

Их беседа шла наедине — молодой Аргеад отослал даже ближайших телохранителей и, конечно же, здесь не было враждебного к Кратеру Гефестиона. Александр был серьезен, он пригубил разведенного вина и вкрадчиво начал:

— Друг мой,выслушай меня внимательно, потому что мы не будем обсуждать это дважды — то, что я скажу сейчас, положено знать лишь тебе. Послужи мне верой, как и прежде.

Кратер склонил голову, но ненадолго, он вновь посмотрел на царя, и взгляд его был прям и пытлив.

— Я собираю войско, способное побеждать на суше и на море, и это тебе известно. Также как и то, что сердце нашего войска — македонская пехота. А ты — её сердце. Кратер, в армии нет никого достойнее тебя.

Полководец напрягся — отчего царь так медлит? Обычно его приказы прямы и недвусмысленны, по какой же причине он удалил всех, но, даже оставшись с глазу на глаз, он не решается сказать ему главное, уж не ловушка ли это? По спине пробежал неприятный холодок — мелькнула мысль — не подозревает ли его в чем-то Александр?

Тот словно прочел его сомнения и продолжил:

— Через неделю ты отправишься с войском ветеранов в Македонию. Они заслужили почетный отдых.

Кратер оцепенел, ему хватило сил, чтобы удержать гнев и досаду от проявленной к нему несправедливости и не высказать лишнего. Герой битв горько улыбнулся и позволил себе излить малую толику эмоций:

— Спасибо тебе, царь. За великодушие, благодаря которому ты назвал меня достойнейшим, отсылая прочь от себя в компании стариков. И за доброту — ведь ты избавил меня от позора прилюдного осмеяния со стороны гетайров.

Александр, быстро переходя от серьезности к веселости, расхохотался.

— Ох, мой храбрый Кратер, ты ничего не понял! Как мог ты, доблестный друг царя, подумать такое? Я нуждаюсь в тебе — так было, и так будет всегда! Ну, слушай же! — Отсмеявшись, он снова стал серьёзным. — По пути в Македонию вам придется останавливаться и добирать людей из местных. Наши ветераны и, особенно, аргираспиды — лучшие воины, но они уже стары, и кто знает, смогут ли они одолеть войско Антипатра? Если, конечно, он заупрямится и не отдаст власть добровольно.

Благородный Орестид пораженно молчал, то о чём говорил Александр являлось крайне важным — на их давно покинутой Родине много лет правил Антипатр — ближайший друг Филиппа Второго, старейший и признаваемый македонской знатью, однако, в последнее время, многие стали догадываться о пошатнувшемся расположении царя к соратнику отца. Секретность беседы объяснилась просто — среди вхожих в шатер Александра были сыновья Антипатра — Кассандр и Иолла, а потому даже уши стражников не должны были ничего слышать.

Через четверть часа Кратер вышел от царя, ему открылся замысел правителя, и он четко понимал свою роль в его воплощении…

Киликия. Лето 323 года до нашей эры.

Голос побледневшего гонца дрожал — далеко не юноша, а взрослый проверенный годами службы воин знал, какую новость он принес. Верный Мелеагру — одному из командиров пехоты, оставшемуся в Вавилоне, он мчался в Киликию, желая скорее оповестить Кратера о смерти правителя.

Прочитав письмо Мелеагра, Кратер расспросил воина и, узнав ответ, потемнел, принуждая себя сдержаться. Хотелось немедля вскочить на коней и мчаться в Вавилон.

Он сжал кулаки, смиряя порыв, понимая его неразумность — со дня смерти прошло больше месяца, дорога туда займет не меньше, требовалось всё хорошенько рассчитать; Кратер отправил гонца отдыхать.

Итак, слезы по безвременно умершему царю он оставит на потом.

Но мысли Кратера беспорядочно понеслись, путаясь и сбиваясь на полпути; он сдавил виски, и без этих новостей с утра мучивших его болью. Сосредоточиться не получилось — тело с трудом справилось с недавней болезнью и еще не пришло в привычное состояние. Бесстрашный полководец не совладал собой — весть была ужасной, и могучий македонянин зашелся в горестном плаче.

Скорбь изливалась слезами. Наконец, он отёр лицо и встал. Нужно было решиться. Если двинуться небольшим конным отрядом, то можно достичь Вавилона за месяц. Он вызвал помощника и отдал приказ привести к нему Полиперхона, в нетерпении ожидая ближайшего товарища и заместителя, он нервно перебирал в голове необходимые распоряжения.

Подходивший к седьмому десятку лет благородный Полиперхон поприветствовал Кратера, впрочем, не ожидая добрых новостей — слишком усердно отводил взгляд парень, пригласивший его в шатёр военачальника, вероятно, стараясь не сболтнуть лишнего о какой-то серьезной проблеме.

Слова о смерти царя сразили и повергли его в оцепенение, но последняя фраза Кратера заставила Полиперхона очнуться:

— Я возвращаюсь в Вавилон.

***

Вавилон. Декабрь 323 года до нашей эры.

Мегелл и Кора шли с рынка. Раньше походы за продуктами были его с Пинной возможностью побыть наедине, обычно они тихо переговаривались, умудряясь незаметно для прочих улыбаться — почти как свободные люди. Иногда в базарной толчее он мог, также скрытно, взять ее за руку и даже на миг приобнять.

В последние месяцы их любовь расцвела и принесла свои плоды; когда это стало очевидным, Пинна призналась, что носит ребенка и перестала выходить в город.

Стражник вел лошадь, навьюченную поклажей: вино, овощи и мясо на ближайшие дни; Кора неспешно шла позади. Она думала о том, как неплохо для нее обернулась беременность Пинны — теперь она могла чаще выбираться из хозяйского дома. Особенно ей нравились те дни, когда ее сопровождал Мегелл. Она усмехнулась думая о влюбленных: он — такой же медноволосый, как их рыжая Пинна, и такой же зеленоглазый — они были разными, но одновременно столь похожими, что ожидаемо, не остались равнодушными друг к другу.

Как бы то ни было, Кора не была столь чувствительна или наивна, как Пинна, и радовалась своим вылазкам в город не потому, что тоже симпатизировала Мегеллу, вовсе нет.

Фиванка ждала такие минуты — по дороге от дома к рынку и обратно — желая получить время, посвященное самой себе: мыслям и воспоминаниям. Ей было ненавистно рабское положение, и даже сейчас, кутаясь в гиматий, защищаясь от резких порывов декабрьского ветра, она наслаждалась мгновениями мнимой свободы.

И Мегелл позволял ей это, вероятно, сам того не подозревая, он неторопливо шагал, ведя за собой груженую кобылу, иногда останавливался, здоровался и перебрасывался парой фраз со знакомыми. В этих случаях она желала лишь того, чтобы Мегелл подольше задержался в пути.

Остальные стражники, а особенно Геласий недолюбливали ее, и будто назло ей шли кратчайшей дорогой и подгоняли лошадь.

Еще бы! Лицо Коры пренебрежительно скривилось, светло-серые глаза прищурились — поначалу все эти наемные стражники тщетно пытались задобрить ее заманчивыми посулами, расположить к себе, надеясь на ее женскую благосклонность. Оскорбившись равнодушием, они прекратили попытки заговаривать с ней, но сохранили неприязнь, демонстративно выказывая презрение к рабыне, глядели на нее как на пустое место. В конце концов, найти более сговорчивую женщину не составляло большого труда для людей с деньгами. А хозяин платил хорошо.

Слава олимпийцам, они знали порядки в его доме и не домогались рабынь, применяя силу. Кора понимала, что их с Пинной защищал запрет Эвмена трогать домашних невольниц, иначе бы…

Прикусила губу, прогоняя едва навернувшуюся слезу, и приказала себе прекратить думать о плохом. Беотийка на секунду прикрыла веки и в следующий миг приняла привычный для себя равнодушный вид.

***

— Не скучаешь по походной жизни?

Открытая улыбка нисколько не обманула Мегелла, он давно был знаком с тем, кто скрывал за хитрым прищуром проницательные карие глаза.

— Иногда лучше поскучать, — со смехом ответил рыжеволосый грек соотечественнику Данакту.

— Смотри, брат набирает людей для сопровождения обоза во Фригию, пара мест еще свободна. Если надумаешь, приходи, награда будет достойной.

Мегелл покачал головой — он знал: заработки у Хрисогона были довольно щедрыми, но все же нынешняя служба намного надежнее, да к тому же он намеревался в скором времени жениться, а для этого ему не стоило уходить со службы у Эвмена.

— Я подумаю, Данакт, и благодарю тебя за приглашение!

Он потянул лошадь за поводья и они пошли дальше, Кора едва заметно нахмурилась, ей хотелось еще немного подышать «вольным воздухом».

***

Хрисогон

Хрисогон, в самом деле, набирал людей — прошлый поход оказался тяжелым — на обоз дважды нападали, причем оба раза грабители были хорошо вооружены и, несомненно, имели опыт битв. Грек озабоченно покачал головой — по всей ойкумене бродили промышляющие разбоем шайки, мечтавшие прибрать к рукам чужое добро. Потом хмыкнул — в глубине души он прекрасно понимал этих охотников до легкой наживы — когда-то он и сам был таковым.

Сейчас многое поменялось — нынче он на другой стороне, именно ему доверяют сохранность своих драгоценных товаров обеспеченные люди, разумеется, им это обходилось недёшево. Но ведь тот, кто вовремя не озаботится безопасностью, сильно рискует попасть в беду в каком-нибудь пустынном темном месте.

Умудренный опытом пронырливый грек подходил серьезно к отбору людей в свой отряд. Он искал сильных и выносливых мужчин, но что было еще более важным — приученных к дисциплине.

В этом деле ему помогал Данакт — младший брат, с которым он ушел из родной Этолии больше десяти лет назад с войском Александра. На тот момент ему было больше тридцати трех, а Данакту — чуть за двадцать, их родители успели сойти в подземное царство, а занятие земледелием никогда не было им по нраву. Они без сожалений оставили семейный надел среднему брату — Мирту и отправились за македонским царем и за обещанным серебром, которое они добудут в будущей войне с персами.

И олимпийцы не дадут ему солгать — он не сожалел. Да и когда жалеть? На нем столько дел и забот, так, где же взять время на то, чтобы разбирать старые дела.

***

Дом Эвмена

Кора вошла в гинекей, перенося в кладовую корзину с овощами, навстречу вышла Талифа и заспешила к выходу, чтобы принять от Мегелла остальное. Молодой человек неловко переминался у входа в гинекей в надежде углядеть Пинну, но та не вышла. Он досадливо вздохнул — видимо, сейчас она работала наверху, иначе бы точно показалась, стражник оставил поклажу у порога и, не дождавшись девушки, ушел.

***

Вечер. Дом Эвмена. Кора.

Обычно Талифа ложилась позже — арамейка в это время грела у очага широкий плоский камень, чтобы затем согреть им ложе в хозяйской спальне.

Управившиеся с работой фиванки поднялись к себе. Убранство спальни рабынь было скромным — три кровати, застеленные овечьей шкурой и покрытые шерстяными одеялами, небольшой стол в углу, на котором сейчас догорала масляная лампа и старый сундук с одеждой. Зимой вечера наступали рано, потому сон не спешил, но Кора все равно лежала, закрыв глаза.

Услышала, как легко и счастливо вздохнула Пинна — наверняка, глупышка вспомнила о своем Мегелле, подумала она.

— Кора?

Девушка повернулась к соседке — та еще не легла, распустив золотисто-медные волосы, она старательно расчесывала их гребнем:

— Думаешь ребенок родится с рыжими волосами?

Кора хмыкнула, помедлив с ответом.

***

Ее отношение к Пинне было двойственным.

С одной стороны, не имея родни, она благоволила девушке больше, чем кому бы то ни было, поскольку по рождению та тоже была беотийкой, более того, фиванкой. Когда по возвращению в Вавилон Эвмен купил невольниц, Пинне было около шестнадцати, хотя она выглядела тощим диковатым подростком, отвыкшим от жизни в нормальных условиях. Имея больше опыта, Кора на первых порах часто подсказывала угловатой землячке, какую работу ей надлежит выполнять по ведению хозяйства и как вести себя в господском доме. Несмотря на то, что Кора давно зареклась привязываться к кому-либо, так уж вышло, что постепенно она стала относиться к Пинне, как к младшей сестре.

Их судьбы отличались. Осада и падение Фив* произошли, когда Коре было двенадцать, она была хорошо развита для своих лет — не была худой или низкорослой, ее сочли пригодной к работе и вместе с другими женщинами угнали в рабство. Что касается Пинны, то в тот год ей не было и восьми. Македонянам не нужны были дети. Физический труд ей был не по силе, и для служения Афродите* она была недостаточно развита. А ведь рабов приходилось охранять, кормить, поить, вдобавок, в случае смерти для них следовало копать могилу.

Так несчастный ребенок остался в разрушенном и разграбленном городе. Родных не осталось — отец погиб или был взят в плен, мать со старшими братьями и сестрами продали. Кора не представляла, как бездомной сироте посчастливилось не умереть с голоду. Сама Пинна говорила, что о ней заботились старики-соседи: подкармливали, давали кров, делились одеждой. Повзрослев, она также была продана, о чем, казалось, не горевала. По крайней мере, Коре не доводилось слышать от Пинны ропота или недовольства. Быть может, для многих жить в тепле и сытости уже немало?

С другой стороны, Кора снисходительно и высокомерно не считала Пинну ровней.

Сама она к двенадцати годам читала и писала, знала арифметику: до разгрома города родители не скупились на образование детей — сын учился в общественной школе, а дочерей воспитывали дома — счет, чтение и домоводство были обязательны к усвоению.

Особенно Коре нравилось, когда во время совместного прядения или работы за ткацким станком, мать рассказывала легенды о героях и богах. Некоторые строфы бессмертных поэм она помнила наизусть по сей день. А еще Кора не забыла, что совсем недавно принадлежность к Фивам была почетна. Люди говорили о Родине с гордостью. Это было правдой, и этого из нее не вытравить даже пыткой.

А вот Пинна… В невежестве подруги не было ни ее личной вины, ни ошибки ее семьи — так решили боги, так сложилась судьба. Те крохи знаний, которыми она обладала, были подарены исключительно по доброй воле посторонних людей — кто-то научил кое-как читать, кто-то — считать. Детская память не сохранила воспоминаний о том, как прекрасны были Фивы до проклятого дня, когда осаждающие начали штурм…

Возможно, поэтому она сумела выжить и не набраться злобы к угнетателям? Оттого что несчастная не поняла, чего ее лишили македоняне: родных, дома, Родины, свободы… достойной жизни.

Со временем Пинна привыкла работать в доме господина Эвмена, не испытывая переутомления, жестоких наказаний или голода, она поправилась — в движениях появилась мягкость и плавность; девушка заметно похорошела — медные волосы отросли и красиво завивались. Юное сердце совершенно не сопротивлялось любви, когда в него постучался рыжеволосый Мегелл. Она доверчиво впустила его и, кажется, совершенно не страшилась разочарования.

А Кора была другой.

***

— Думаешь, ребенок родится с рыжими волосами?

Кора хмыкнула, помедлив, и со смешком ответила:

— Думаю, что Мегелл сильно рассердится, если ваш ребенок не будет рыжим.

— О! — Пинна рассмеялась, поглаживая небольшой, но уже заметный живот. — Ты права, но мне хочется, чтобы у него были светлые волосы. Это было бы красиво!

— Красиво? — эхом отозвалась Кора, она взяла прядь собственных волос и будто несколько удивляясь, посмотрела на них.

— Очень! — воодушевленно подтвердила девушка. — И глаза, я прошу, чтобы боги подарили моим детям светлые глаза, как у тебя!

Это было настолько неожиданно, что Кора снова не сразу нашлась с ответом. И дело не в том, что она считала себя некрасивой — просто ей в голову не приходило, что можно мечтать о таких несерьезных вещах.

— Рыжеволосых много*, а таких как ты мало, — искренне восхитилась Пинна и мечтательно добавила. — Ах, если бы у меня была твоя красота!

— То что? — голос фиванки был лишен недавней теплоты и улыбки. — Что бы ты делала?

Счастливица осеклась и неуверенно пробормотала:

— Я бы очень радовалась…

Кора подавила жесткий ответ и спокойным голосом произнесла:

— Пинна, давай спать, я устала.

Она отвернулась и зевнула.

Ей хотелось высказать многое: то, что она совсем не уверена: много ли проку от серых глаз — если у человека нет свободы; или то, что вместо беспокойства о цвете волос, будущей матери стоило бы подумать о том, что ее ребенок родится рабом; ей даже хотелось съязвить, что красотой своей она могла бы любоваться лишь в лужах на дороге, да в чане с водой, поскольку рабыням не положено иметь до блеска начищенных гладких серебряных пластин.

Но она вовремя смолчала. К чему расстраивать наивную Пинну? Разве может она что-либо изменить? Это только напугает беременную подругу и испортит ей отдых. Красота! Кора горько скривилась — какую пользу она получила от «красоты»? Защитила ли та ее хоть раз?

***

Примечания

1. Александр в конце жизни мечтал завоевать земли Аравии.

2.Падение Фив датируется 335 г. до нашей эры.

3. Служить Афродиты, быть жрицей Афродиты означало проституцию в том или ином виде.

4. Греки называли рыжими разные оттенки золотистых волос, от светлых до темно-рыжих, медных; даже Александра со светло-золотистыми волосами некоторые называли рыжеволосым.

Кратер

Примечание к части

Курсивом выделен текст, предшествующий лету 323 года.

Лето 323 года до нашей эры. Киликия. Кратер и Полиперхон.

Слова о смерти Александра поразили и ввергли Полиперхона в оцепенение, но последняя фраза Кратера заставила его очнуться:

— Я возвращаюсь в Вавилон.

Не давая соратнику опомниться, Кратер поспешил объясниться:

— Там решается судьба царства. Я возьму отряд в триста всадников. Основные силы останутся под твоим началом. Если понадобится, я призову вас. Потому будь наготове.

— Не лучше ли двинуться вместе с самого начала?

Мудрый и осторожный Полиперхон справился с оторопью и теперь резонно просчитал, что в создавшихся условиях обстановка в восточной столице может быть опасной. Одни олимпийцы знают, что творится сейчас во дворце! Ему не потребовалось долгого раздумья для резонного вывода, что Кратеру вряд ли будет довольно одного отряда для отстаивания высокого места при новом царе. И доводы должны быть весомыми.

Кратер не выдержал и излил досаду на несправедливый рок, он ударил могучим кулаком по столу и закричал:

— О боги! Как вы допустили это?! — он осушил чашу неразбавленного вина, отшвырнул ее и ответил Полиперхону. — Если мы двинемся вместе, то обозы с провизией и орудиями будут задерживать ход, пехота тоже нуждается в частых привалах. К тому же ветераны мыслями своими уже на Родине, повернут ли они обратно? Героям, прошедшим всю ойкумену уже больше пятидесяти! Мы впустую потеряем и время, и людей.

Овеянный славой великих побед полководец в отчаянии схватился за голову и разочарованно произнес:

— Сейчас моя армия — это старики и неоперившиеся птенцы. И что мне остается? Отправить ветеранов домой и взять с собой наполовину обученных, не знавших битв местных полуварваров?!

Полиперхон не перечил товарищу, понимая его правоту, будущее, действительно, виделось туманно. Они стояли посредине между двумя столицами, и не представляли, как действовать наверняка.

Вместо этого он произнес:

— Возможно, будет лучше, если мы тронемся в путь вместе. Возглавляемая тобой конница будет двигаться впереди, а я поведу пехоту за вами. Иначе мы потеряем больше времени, — вспомнив про ветеранов, Полиперхон добавил. — Если начнется бунт, мы оставим смутьянов в Киликии, остальные, я уверен, не подведут и поддержат тебя.

Полководец кивнул.

— Звучит здраво, — он налил в две чаши вина и предложил выпить боевому товарищу, тот долил себе воды и пригубил. Кратер выпил залпом неразбавленное, но в ту же минуту вскрикнул от боли и согнулся: его вырвало на ковер.

Когда он смог выпрямиться, Полиперхон испугался — лицо любимца македонской армии было красным. Он помог усесться другу, тот отплевывался, вытирая рукой идущую носом кровь. Белки глаз Кратера также налились кровью, Полиперхон немедля кинулся из шатра за иатром.

***

Конец лета 323 года до нашей эры. Киликия. Дом Кратера

Утром Амастрида сидела у себя в спальне и ждала, пока прислужница расчешет ей волосы и уложит их на македонский манер. Племянница Дария Третьего получила в приданое достаточно рабов, чтобы не замечать формального понижения своего положения.

Хотя супруг ее не был прямым потомком царского рода, но судьба повернулась так, что в новой действительности она являлась женой второго по важности человека после самого царя. Правда, раньше он соперничал с хилиархом, женатым на ее двоюродной сестре, царевне Дрипетиде.

Несмотря на довольно уединенное проживание в столице Киликии, после отъезда из Вавилона она продолжала следить за дворцовой жизнью, и потому до нее дошли вести о смерти Гефестиона. Это порадовало ее. Совсем не потому, что она испытывала к нему личную неприязнь, просто знала, что он опасен для мужа, а значит и для нее. Они виделись лишь однажды, на свадебном пиршестве. Во время празднества зная о взаимной вражде своих ближайших друзей, Великий Александр держал их подле себя, но посадил Кратера и Гефестиона по обе руки так, чтобы они не могли общаться друг с другом, минуя его.

Ей было не за что ненавидеть прекрасного Гефестиона, однако, родившись в царской семье, она привыкла к извечному жестокому соперничеству даже между самыми близкими родичами. В родительском доме все: начиная от нижайшей рабыни до высочайшего вельможи жадно поглощали слухи о дворцовых интригах и жестокой борьбе за власть. Равнодушных быть не могло: каждый служил той или иной партии; заговоры и измены, покушения или их разоблачения обсуждались как в комнатах прислужников, так и у трона царя. Иной жизни Амастрида не знала.

После падения их династии, вследствие поражения и бегства дяди, ей и ближайшим родственницам посчастливилось — победитель подчеркнуто великодушно отнесся к женщинам царской фамилии. Их не подвергли унижениям и поруганию, напротив, царь Александр приказал своим подданным проявлять к ним в высшей степени уважительное отношение и охранять их от всяческих посягательств, за что бабушка Сисигамбис прониклась к нему искренним благоговением.

Особенно повезло ее семье — отец, узнав о смерти брата от рук предателей, покорился и присягнул на верность македонскому царю, став одним из его приближенных.

Спустя девять лет — после возвращения царя в Вавилон она узнала, что ей предстоит выйти замуж за самого прославленного воина в царстве. Его звали Кратером — именем непривычным для персов. Самого полководца Амастрида не видела, но со слов отца ей было известно, что он смел и силен как лев. Этого было достаточно, чтобы она согласилась стать безупречной супругой для него.

Откуда было взяться этой готовности, если ее жених не имел даже отдаленного царственного происхождения? Между тем, решимость ее имела под собой довольно разумное обоснование: отец поведал ей об удивительном македонском обычае. В некоторых случаях: при принятии решений по исключительно важным вопросам, совет войска мог быть влиятельнее воли царя. О таком в персидском царстве и помыслить было трудно, а у македонян совет гетайров вершил судьбы царства. К этому знанию она добавила тот факт, что главным героем македонской армии был ее будущий супруг. И Амастриду это устроило.

Постоянно слыша лестные отзывы о своей красоте, она не боялась замужества, не сомневаясь, что сумеет понравиться мужу — ведь она почти царевна, так отчего ему быть недовольным? Полюбит ли она его? Эта мысль не приближалась даже к задворкам забот Амастриды: в ее мире влюблённость и влечение супругов, а особенно жены к мужу никогда не принимались в расчет. Он доблестью своей завоевал и упрочил место возле царя, стало быть, она еще не познав его, удостоверилась в достоинствах супруга.

Свадьба состоялась, и вскоре ей пришлось последовать с мужем в далекую неизвестную ей Македонию. Он не говорил о дальнейших планах, однако ей удалось распознать его чувства — жизнь во дворце научила ее понимать многое без слов. Судя по всему, супруг готовился к чему-то весьма важному, что должно произойти в западной столице царства.

Добравшись до Киликии, он занял большой дом для нее и прислуги, а сам почти все время проводил то в разъездах, то в гарнизоне. Перед ней муж не отчитывался, хотя никогда не грубил и не выказывал пренебрежения. Он скорее проявлял ей уважение, нежели страсть или равнодушие. И это также вполне подходило Амастриде — пока Кратер готовил войско к решительному рывку, ее ночи были спокойными, а днем она привычно пользовалась всеми благами. Также она наняла учителя и прилежно занималась изучением македонского языка, готовясь к жизни в Пелле.

В коридоре послышался шум, в комнату заглянула напуганная рабыня.

— Что случилось?

— Господин …

Амастрида поняла, что происходящее далеко от обычных приездов супруга, она проворно встала, не дожидаясь завершения плетения косы, накинула на плечи легкое покрывало и вышла из спальни.

Спустившись на первый этаж, она увидела Кратера. Он был без чувств и лежал на полотнище, которое держали воины. Сначала она в ужасе подумала, что муж пал жертвой нападения.

Однако, высокий седовласый мужчина, вероятно, главный среди прочих воинов, поклонился ей.

Через переводчика, он кратко пересказал события минувшего вечера, когда полководцу резко стало плохо. Оказалось, что, еще будучи в сознании, Кратер распорядился отвезти его домой. Амастрида кивнула, мгновенно сообразив, она крикнула помощнице приказание вызвать целителя.

Дело в том, что это был не первый случай обострения болезни и супруг уже успел убедиться в том, что ее личный врачеватель справляется с его приступами лучше македонских иатров.

Прибежавший на зов персидский лекарь, осмотрел господина, и торопливо отправился к себе за снадобьями, за это время Кратера перенесли в спальню. В доме остались его личные телохранители, тогда как Полиперхон на правах заместителя военачальника отбыл в гарнизон.

***

Было очень душно, он потел и, желая перевернуться на другой бок, почему-то не смог. Кратер напрягся и с трудом двинул рукой. Что с ним? Он чувствовал себя нехорошо, голову сдавила боль, его мучил непроходящий гул в ушах, в теле ощущалась слабость. Прославленный герой с трудом приоткрыл веки.

И встретился взглядом с женой. Он посмотрел за ее спину, ища переводчика, но не нашел.

— Лежите, мой господин, — она постаралась сказать фразу на македонском.

— Амастрида… — сил продолжить не было.

— Мой господин, сейчас врач будет здесь.

— Жарко.

Она повторила слово про себя, не до конца уверенная, что расслышала и поняла его правильно, затем поднялась, смочила ткань для обтирания, и вернулась к мужу.

Прохладное сукно приятно легло на лоб, и он благодарно посмотрел на жену.

***

Прошло два дня. Кратер постепенно приходил в себя. Эти дни Амастрида оставалась при нем. Когда целитель выходил готовить лекарство, она по мере надобности помогала мужу: поила, кормила, обтирала пот, причем он знал как то, что подобную работу Амастрида могла поручить любой невольнице, так и то, что такие занятия были совершенно необязательны для урожденной царевны.

С другой стороны, это не сильно удивляло Кратера, ведь ей уже доводилось видеть его мучимым недугом.

***

Кратер

В конце восточного похода Кратер тяжело заболел, и хотя болезнь все-таки отступила, иногда она возвращалась к нему головной болью и жаром. Обычно такое продолжалось пару дней, а потом ему становилось легче. Женившись, он открыл, что персы намного успешнее лечат сей недуг, вероятно, тот не был им в диковинку. Потому Кратер во время приступов старался быть ближе к лекарю Амастриды.

Во многом благодаря этому обстоятельству он поменял отношение к своему браку.

Несмотря на близость к царю и свою преданность ему, он был противником некоторых его идей. Если Гефестион или тот же Эвмен никогда не спорили с царем, то он как раз имел смелость высказывать доводы против чрезмерного увлечения Александра Востоком. Желание правителя объединить совершенно чуждые друг другу народы и культуры, посредством браков и смешения кровей, вызывало в нем, знатном македонянине, протест.

Идею брака с персиянкой он, мягко говоря, принял без восторга, но деваться было некуда — Александр столь яро загорелся замыслом объединения элит государства, что противодействие этому грозило даже ему, Кратеру, нешуточными последствиями. Зная вспыльчивый нрав царя, он подчинился, но как большинство представителей македонской знати испытывая унижение необходимостью под принуждением сочетаться браком с наполовину варваркой, пусть даже и племянницей царя.

На первых порах он не мог найти в ней ничего притягательного — подобный тип красоты никогда не завораживал его. Кратера не приводили в восторг ни блестящие длинные волосы — слишком черные и густые, закрученные каким-то хитрым способом — македонки заплетали волосы иначе; ни фигура, показавшаяся ему слишком маленькой и изнеженной; и даже большие выразительные глаза не казались ему красивыми. Заглядывая в них, его не покидало сомнение — было непонятно, какие мысли прячут эти слишком темные бездны, особенно, когда она прятала их влажный блеск под длинными ресницами. Также ему не нравилась персидская одежда и привычка постоянно носить на себе кучу золотых украшений.

Отдав должное внимание ее целомудрию, и исполнив супружеский долг, Кратер мог бы и забыть о том, что женат, проводя почти все время либо во дворце, либо в военном расположении со своими солдатами.

И вероятно так бы и произошло, если бы не пресловутая болезнь, которая порой изматывала его, особенно в жаркие дни. Так случилось, что именно благодаря женитьбе на Амастриде он сумел почти полностью восстановиться так, что со временем почти не вспоминал о своем недуге.

Спустя год после свадьбы Кратеру пришлось признаться себе, что он стал иначе относиться к супруге — безусловно, он не полюбил, отнюдь. Но время шло, и он свыкся. Ему польстило ее желание выучить македонский язык, как и то, что персидская царевна потихоньку менялась, явно стараясь ему понравиться: она перестала надевать восточные наряды и научилась носить одежду на македонский манер, рабыни стали иначе заплетать ее волосы так, что однажды он пригляделся к ней и понял, что она довольно мила. А о том, что она совсем не глупа, он понял почти сразу после свадьбы: это сквозило во взгляде и проявлялось в манерах.

И теперь, когда она ухаживала за ним, Кратер чувствовал спокойствие, пусть никакой любви между ними не было, зато появилось уважение. Но главной переменой стало то, что полководца больше не раздражал и не тяготил навязанный царём брак. Он знал, что нужен ей, а она может быть полезной ему.

***

На третий день он проснулся очень рано. Огляделся — в углу спальни на маленькой кровати спал лекарь. Поскольку головная боль отступила, шум в ушах стих и прояснилось сознание, он вспомнил последние события. Письмо Мелеагра. Смерть царя… Необходимо спешить!

Он встал с ложа, и не находя опоры в ногах, рухнул на пол — на грохот, учиненный его падением, проснулся тщедушный пожилой лекарь. Пришлось звать рабынь, чтобы поднять и уложить его в постель. Перс что-то бормотал и качал головой, а затем вышел из спальни.

***

— Мой господин, — она вспоминала македонские слова. — Вам нужно отдыхать. Нельзя ходить.

— Сколько?

Амастрида обернулась к переводчику. Пока жена переговаривалась с переводчиком и иатром, Кратер вскипал негодованием. В эти самые дни решалось его будущее, а он беспомощно лежал в десятке тысяч стадий от Вавилона и Пеллы, отдав судьбу в руки полуварваров. В эту секунду он ненавидел всех вокруг, совершенно не привыкший к переживанию собственной беспомощности. Наконец, Амастрида кивнула и отослала всех.

Супруга склонилась над ним и ответила:

— Неделю, мой господин, — она видела, как он в злобе сжал кулаки и сомкнул веки, не желая продолжать разговор. — Вы излечитесь, но нужно время.

«О боги, за что?!» — да разве он бы считался с мнением какого-то там иатра: если бы его держали ноги, он бы сейчас же сел на коня и мчался в Вавилон! Но трагичность его положения состояло в том, что тело предало его в самый неподходящий час.

Царицы и рабыни

Малая Азия

Сентябрь 323 года до нашей эры. Киликия. Кратер

Сегодня он встал с намерением отправиться в гарнизон вопреки увещеваниям жены и ее лекаря. Самочувствие заметно улучшилось, хотя выздоровление заняло больше дней, чем обещал иатр. Однако в первые дни осени Кратера уже ничего не могло задержать в постели.

Войско встретило его приветственными возгласами солдат, но единого взгляда на Полиперхона было достаточно, чтобы понять, что того тяготили недобрые думы. Собрание завершилось, получив распоряжения от военачальника, командиры покидали шатер, торопясь приступить к их выполнению. Оставшись с глазу на глаз с заместителем, Кратер, более не имея терпения, приступил к делу:

— Говори. Я должен знать всё.

***

Кратер читал письмо Мелеагра: то было второе донесение товарища, пришедшее несколько дней назад. Поскольку военачальника сразила болезнь, Полиперхон взял на себя решение прочесть послание, и в эту минуту, как никто другой, понимал чувства Кратера.

Новости, действительно, были чудовищными — Мелеагр поведал им о том, что произошло в первые дни после смерти царя.

Будучи свидетелем того, как вчерашние приспешники Александра, подобно жадным псам бросились делить власть меж собой, не смущаясь близости остывающего тела правителя, он писал Кратеру: о волнении и бунте в рядах пехоты, восставших из-за решения Совета гетайров избрать регента при провозглашенном новым царем ребенке Александра от царицы Роксаны, выступивших против наследования царства полуварваром; о собственных действиях, когда он, разделяя точку зрения пехотинцев, перешел на сторону мятежников.

А дальше… герой онемел, отказываясь верить прочитанному. На его памяти, как и на руках было много погубленных жизней. То были разные смерти — о большинстве которых он нисколько не сожалел: о жертвах богу войны на поле боя, где все равны. Были и другие: слишком жестокие, иногда, возможно, несправедливые, о которых ему по разным причинам было неприятно вспоминать, и даже те, которые хотелось бы никогда не совершать.

Но никогда македонскую пехоту не топтали слоны, управляемые македонянами! До сих пор их войско оставалось единым.

Кратер перечитывал имена казненных — среди них были командиры таксисов, его фалангисты: прямые подчиненные, друзья и соратники.

Сам Мелеагр избежал смерти.

На короткий миг военачальник оторвался от чтения, обдумывая ситуацию; решение гетайров оставить в живых Мелеагра в сложившихся условиях выглядело оправданным — хотя Пердикка и озверел в дикой злобе, но он не мог не осознавать, что с македонской пехотой все равно придется договариваться.

Наконец, он отложил папирус и поднял глаза на Полиперхона.

— Кратер, пока тебя не было, мы готовились к выдвижению. Можно отправиться в Вавилон в ближайшее время.

Полководец ответил не сразу, а когда заговорил, друг не узнал его — вместо зычного командирского голоса, он услышал разочарование и, на взгляд Полиперхона, какое-то преждевременное смирение.

— Это больше не имеет смысла. Пока алчная свора занята дележкой земель, забыв о великих замыслах Александра, мы исполним волю нашего царя.

***

После разговора с Полиперхоном Кратер, отменив свои же планы, вернулся в Тарс. Сказавшись вынужденным отправиться по важным делам в киликийскую столицу, он, добравшись до города, поехал домой.

Амастрида изумилась, не ожидая увидеть его столь скоро, но совладала с собой и поспешила распорядиться приготовить его покои. Мгновенно прочтя на лице супруга, что произошло нечто в такой степени серьезное, что полностью сразило его, она приготовила себя к дурным вестям. Пока ей было совершенно неясно, что заставило непостижимо резко изменить настрой мужа, в тяжелой болезни рвавшегося мчать в Вавилон, и стало причиной его возвращения в полной праздности и неестественном спокойствии.

Вечером Амастрида расплела косы и, отпустив прислужниц, ждала в спальне прихода супруга. Возможно, он расскажет ей о произошедшем — ведь они делят общую судьбу?

***

Ночь

Было тихо, даже птицы на крыше перестали возиться, рядом спала жена, еще не ведавшая о том, что прежней жизни у них больше не будет. Он видел, как блестели пытливые глаза Амастриды в ожидании объяснений, но ничего ей не сказал. Не сомневаясь в силе ее разумения, он всё же рассудил по-иному: только не сегодня, для начала ему нужно обосновать свое решение для себя.

Итак, главный теперь Пердикка — хилиарх, получивший перстень царя на смертном ложе, он станет регентом при ребенке Роксаны, если, конечно, тот родится мальчиком. Кратер поправил себя — наверняка уже родился, лишь ему в Киликии еще неизвестно — мальчик ли появился на свет. И пока наследник не достигнет совершеннолетия, решения в Вавилоне будет принимать честолюбивый и вспыльчивый, но верный Александру и безоглядно смелый Пердикка, обагривший свои руки кровью командиров пехотинцев, погибших под ногами боевых слонов.

Однако и его друг Мелеагр, поддерживаемый пехотой, тоже стал регентом, но при другом царе — чистокровном македонянине, благородном брате Александра и, к несчастью, слабом рассудком Филиппе Арридее.

В ходе раздела остальные получили сатрапии. Если бы не спящая Амастрида, он бы закричал в бессильной ярости. Пользуясь его отсутствием в Вавилоне, они не дали ему ни одной захудалой сатрапии! Щенки решили не считаться с ним. Кратер не поддавался ложной лицемерной скромности и знал, чего достоин. По крайней мере не меньше, чем женолюбивый силач Птолемей — упрямый, хитрый и осторожный, забравший себе богатейший Египет. Или получивший Фригию, ловкий и отважный в бою Леоннат — не особенно умный, заносчивый и легкомысленный юнец.

Почти все, кто свершил раздел в Вавилоне, были намного младше его*.

И Лисимах, могучий и бесстрашный победитель львов — кутила и развратник, отхватил свой кусок земель, правда, находящихся на задворках царства и не особо богатых, однако же, теперь он — новый фракийский сатрап. Даже греку Эвмену, в жизни не державшему ни копья, ни меча, достались земли. Кратер не смог подавить пренебрежения и хмыкнул.

Нет, приобретению писаря пока не стоит завидовать. Находясь в Малой Азии много месяцев, Кратер достоверно знал, что ни Каппадокия, ни Пафлагония отнюдь не являлись подвластными македонянам землями.

Он мог вернуться и оспорить результаты раздела, но это привело бы к распре между вчерашними соратниками. И его победа в дворцовых интригах была не очевидна, он был могуч в других сражениях.

Существовал иной путь — завершить подготовку нового войска, силой взять власть в Македонии: Кратер не сомневался, что после смерти Александра Антипатр окажет сопротивление и не отдаст бразды правления добровольно. И лишь став правителем Македонии, имея земли, деньги и сильную армию, он предложит себя в качестве главнокомандующего в новом походе на земли арамейцев и арабов Филиппу Арридею, признаваемому им единственным настоящим царем.

Ноябрь 323 года до нашей эры. Киликия. Тарс

Несколько последних дней Амастрида не находила себе места. Она переживала, вернее, ей было почти так же страшно, как когда десять лет назад судьба всех Ахеменидов висела на волоске. Она зажмурилась, нет, снова не то — сейчас все было иначе.

Тогда македоняне низвергли их династию с престола и подчинили себе великое Персидское царство. Однако, кроме дяди, члены царской семьи остались невредимы — никого из них не поразил македонский меч.

А теперь… Во вчерашнем письме отца она прочла о смерти царя и бабушки. И если о безвременной кончине правителя ей было давно известно, то новость о том, что та поспособствовала смерти матери Дария Третьего была для Амастриды неожиданной.

Как сообщал отец, услышав печальную весть, его царственная мать перестала принимать пищу и умерла вслед за оплакиваемым ею правителем. Всех их поражало то, как благородная Сисигамбис прониклась любовью и благоговением к чужеземцу, явившемуся причиной гибели ее сына, но, тем не менее, это было именно так. Она сумела вынести смерть ребенка, но не смогла пережить ухода его великого врага.

В конце послания отец, будто походя, сообщил Амастриде о трагической судьбе её двоюродных сестер. Он не обвинял открыто, очевидно, опасаясь того, что письмо могло оказаться в чужих руках. Однако и намёка было достаточно, чтобы Амастрида всё поняла. Продажный иатр или служанка проболтались о том, что Статира беременна, и это обрекло несчастную царицу. И не только ее! Бедная Дрипетида, овдовевшая год назад, не представляющая собой никакой опасности, была убита заодно со старшей сестрой, причем ее ужасная смерть была совершенно бессмысленной.

А виной тому, конечно же, та змея — черная ядовитая гадина, уродливая бактрийская простолюдинка*!

Амастрида заскрежетала зубами, в мыслях проклиная Роксану. Вертлявая тварь с жуткими раскосыми глазами, впрочем, сама она никогда не видела первую жену Александра, но слышала, что та подобно бешеной лесной кошке: ревнива и дика в своей ненависти к младшим женам царя. Она ни капли не сомневалась, что и Парисатиду вскоре ожидает та же судьба, что и Статиру. Кто знает, вполне вероятно, что сегодня ее уже нет в живых?!

Руки Амастриды затряслись — она по-настоящему испугалась. Что будет с ее родными, утратившими покровителя? Она жадно вглядывалась в уже прочитанные строки — и нашла: вот, отец как бы невзначай упоминает, что давно не был во дворце и теперь редко выходит из дома, стараясь поправить слегка пошатнувшееся здоровье. Амастрида заплакала, осознав истинный смысл послания. Он будто прощался, мимоходом говоря о том, что рад ее отъезду и тому, что она находится в Киликии под защитой мужа.

***

Декабрь 323 года до нашей эры. Вавилон. Данакт

Данакт скользнул взглядом по лицу невольницы, стоявшей позади Мегелла. Волосы и шея ее были скрыты под шерстяным покрывалом, но женщина не прятала лица, не замечая разглядывания. И хотя голова ее не была опущена, напротив, осанка и посадка головы были прямыми, рабыня вроде и смотрела вперед, но у него создалось впечатление, что взор ее обращен в невидимые дали.

Вовремя одёрнул себя — далась ему какая-то раба! Надо бы расспросить Мегелла не желает ли он присоединиться к ним в будущем деле. Хрисогон попросил его поторопиться с набором людей — ситуация на дорогах всегда чревата опасностями, а в последнее время шаек разбойников стало еще больше. Сам Данакт в этот раз останется в Вавилоне: так распорядился Хрисогон.

Данакт знал, что брат решил остепениться. После десятка лет охоты за удачей, старый вояка строил дом и желал закончить его побыстрее — до прихода лета, морящего рабов своим жаром.

***

Через несколько дней Данакт снова мельком видел знакомую пару. Ему нужно было решить свои дела в Куллабе, там то он и увидал идущего вдалеке рыжеволосого Мегелла и женскую фигуру, следующую за ним. Непроизвольно вспомнились её глаза — настолько светлые, что казались покрытыми льдистой кромкой. Данакт поежился, припоминая холод прозрачных глыб — впервые ему довелось увидеть лёд во время перехода войска через горный хребет. «Странные глаза, раз воспоминание об их цвете способно вызвать телесный ответ», — подумалось ему. Среди эллинов ему редко доводилось видеть такие глаза и уж тем более такие не встречались у восточных народов, возможно, ее пригнали с северных земель?

Мимо проехала повозка, Данакт отвлекся, и мысли его заняли насущные заботы.

***

Январь 322 года до нашей эры. Вавилон

— Радуйся*, Данакт!

Он оглянулся на знакомый голос и ответил:

— Радуйся, Мегелл!

У овощных прилавков привычно толпились люди, так что немудрено было, не разобравшись, кого-нибудь задеть или нечаянно толкнуть локтем.

Соотечественники в добром расположении духа, перекинулись парой фраз и условились встретиться на выходе.

Вскоре Данакт отправил домой раба, груженного продуктами, а сам остался у базарных ворот дожидаться Мегелла. Не сказать, что он предвкушал увлекательную беседу, скорее всего, таковой и не случится. Но что ни говори, а Мегелл — добрый малый, к тому же — эллин, а на чужбине это всегда имело значение. Тем более, что торопиться на стройку ему вовсе не хотелось — связав жизнь с риском и опасностью более десятка лет назад, Данакт скучал в Вавилоне, впервые разлучившись со старшим братом в его текущем предприятии. Они бы с радостью поменялись местами друг с другом, но по уговору с нанимателями Хрисогон всегда лично сопровождал обозы, как бы ни был далек и опасен путь.

В последнее время Хрисогон почувствовал бег своего времени и решил: напоследок он лично доставит товары во Фригии, а далее перейдет к спокойной жизни. Он потратил много из накопленных денег на новый дом. Скучая по Родине, ему хотелось построить настоящий греческий дом. Поскольку работы не были окончены, он не стал оставлять работников без присмотра, опасаясь хищений и, вынужденно отказался от первого помощника в походе, доверив Данакту контроль за возведением собственного жилища.

Так или иначе, этим утром Данакт не очень спешил, справедливо рассудив немного пройтись в компании приятеля. Он и на рынок явился сегодня вовсе не из-за рачительного ведения хозяйства и строгого учета расходов на провизию, а чтобы развеяться и отвлечься от довольно однообразного времяпрепровождения в качестве начальника строительства. Коротая время, мужчина достал пригоршню подсушенных фиников из привязанного к поясу мешочка.

***

Полчаса спустя

Они попрощались с Мегеллом, и Данакт развернулся, натолкнувшись на идущую за лошадью девушкой.

Та коротко охнула и упала, Мегелл обернулся и нахмурился. Девушка встала, поправляя сползшее с головы покрывало. Грек и не подумал извиняться перед светловолосой рабыней, но будучи незлобивым по отношению к женщинам даже низшего сословия, соблаговолил сгладить неприятность, протягивая ей горсть фиников.

— Возьми, не бойся.

Рабыня не шевельнулась, вероятно, не понимая его.

«Стало быть, она из северных варваров?» — выдвинул версию о происхождении рабыни Данакт и мысленно удивился: ему было известно, что Эвмен предпочитал нанимать на службу соотечественников, доверяя им больше, к примеру, почти все его стражники были эллинами. Потому он был убежден, что и домашние рабы понимали греческий язык.

«Занятно» — ему доводилось видеть невольников, пригнанных с далеких земель, где с неба падает холодный белый пух, какой ему не посчастливилось ощутить на себе в горах. Те северяне также были светловолосыми и сероглазыми, но настолько блеклыми, что их лица казались безбровыми, безликими и одновременно грубыми. Он с сомнением пригляделся к невольной жертве своей грубой стремительности: брови и губы этой дикарки имели не только яркий цвет, но и довольно приятные глазу очертания.

— Бери. Бе-ри, — как ребенку или иной неразумной форме, к примеру, той же лошади, он громко повторил, паузой разделяя на слоги.

Данакт не грубо, скорее, даже добродушно взял ее за руку и насыпал в ладонь финики.

Девушка не отдернула кисти, она стояла, храня молчание.

— Ешь, — Данакт ухмыльнулся, забавляясь пока безуспешным попыткам научить дикарку греческим словам, и показал пальцем на свой рот. — Ешь.

Он уже было двинулся восвояси, в полной мере облагодетельствовав бесправную рабыню, но осекся, увидав, как его дары посыпались на пыльную дорогу.

— Вижу, рабы нынче стали чересчур дерзновенными, — благодушие милостивого грека сменилось недоумением, он обратился к Мегеллу, ставшего свидетелем некрасивой ситуации. — Неужто в своих северных краях она была царицею?!

Он раздосадованно вглядывался в невольницу. Лицо молодой рабыни словно окаменело, и вновь ему показалось, что она смотрит сквозь него, Данакт не смог словить ее взгляда, хотя та не прятала глаз, и оттого он разозлился, почувствовав себя едва ли не униженным пренебрежением ничтожной варварки к его доброте.

Он язвительно, нарочно смакуя непристойности, громко и насмешливо произнес.

— Да — царица эта недурна, хоть каждый день гнёт свою царственную спину в рабском труде. Ладная, вроде. Хотя глаза ее холодны и пусты — как зябкие ночи на пустом ложе, кажется, эта заносчивая дикарка давно не знала сильного мужчины. Глядишь и подобрела бы? Может попытаться зажечь огонек в этих серых глазах, а, Мегелл?

Но товарищ не воспринял злой шутки и серьезно ответил:

— Оставь несчастную в покое, Данакт. Не забывай, она в собственности господина Эвмена. А я охраняю его имущество.

Данакт поднял руки, демонстрируя свою безопасность, и отвернулся от девушки, сам не понимая, с чего он так взъелся на презренную рабыню и, чтобы загладить неприятный момент, весело произнес:

— Забудь мои слова, дорогой Мегелл. Раз уж сам Эвмен возделывает и засевает ее плодородную пашню*, то я отрекаюсь от слов о его слабости на ложе. Напротив, почтенный Эвмен достоин всяческих похвал, поскольку умудрился выбрать красавицу среди безбровых северных дикарей. Думаю, многие согласились бы вспахивать еженощно ее благодатные поля своим железным плугом!

Несмотря на то, что стражник не удержал улыбки из-за очередной непристойности приятеля, понимая его уязвленность но, имея доброе сердце, пожалел Кору — вечно ей достается!

— Говори тише.

— Она все равно ничего не понимает, — Данакт пожал плечами.

Мегелл, хорошо зная нрав рабыни, фыркнул:

— С чего ты взял? Пусть Кора несвободна, но она довольно умна.

Данакт невольно оглянулся на невольницу по имени Кора: без сомнений, та всё прекрасно слышала и еще — она знала греческий язык.

***

Примечания

1. Кратер был старше царя на , тогда как почти все остальные Пердикка, Леоннат, Птолемей, Селевк были примерно одного возраста с Александром. Эвмен был старше царя на 4 или 5 лет. Однако самыми старшими были Антигон и Антипатр - друзья Филиппа Второго, отца Александра.

2. Бактрийка Роксана не была простолюдинкой, однаео, по сравнению с Ахеменидами ее происхождение было низким.

3. Радуйся - традиционное приветствие и прощание греков.

4. Говоря о плотской любви, телесной близости, греки в древности часто употребляли метафоры и эпитеты, связанные с плодородием, земледелием.

Весна

Киликия. Осень-зима 323-322 годов до нашей эры. Кратер

Сведения от лазутчиков, что собирали новости по всей Малой Азии исправно доходили до Кратера: так ему стало известно о вспыхнувшем восстании греческих полисов осенью, однако то, что оно окажется опасным для Македонии, открылось ему гораздо позже.

Трудно сказать, обрадовало это Кратера или возмутило.

С одной стороны, ему было неприятно известие о том, что ранее подвластные македонскому царю полисы подняли мятеж, забыв о том, сколь беспощадной была карающая рука Александра в Фивах. Мысль о том, что греки посмели дерзко выступить против его родной Македонии вызвала естественное стремление пойти на выручку соотечественникам и помочь им в скором времени подавить восстание. За то же выступали многие из его военных командиров, однако, не все — к примеру, Полиперхон, как один из самых близких ему людей смотрел на дело иначе — с точки зрения их основной цели.

Ведь с другой стороны, согласно воле царя, старого Антипатра следовало сместить и взять в свои руки власть в Пелле. Осуществить это при живом Александре представлялось выполнимым без особых трудностей — благоговение перед именем Великого Аргеада было огромным, да и сам Кратер пользовался большим уважением народа. Однако, после внезапной смерти Александра, Кратер не отвергал возможность сопротивления подобным переменам со стороны коалиции македонской знати, приверженной лично Антипатру и признающей над собой его власть — недаром тому удавалось столько лет править в Пелле, несмотря на политические интриги и козни Олимпиады.

Кратер усиленно готовил войско — в гарнизоне ни на день не прекращались учения, вереницей к нему стекались новобранцы со всей Малой Азии.

При таком положении дел мятеж греческих полисов играл ему на руку — он ослаблял Антипатра. Потому, вняв советам Полиперхона и тех немногих доверенных лиц, посвященных в замысел Александра, он избрал тактику выжидания, по крайней мере, он не вмешается, пока к ним не поступит просьба от наместника.

Впрочем, осенью они не сомневались в конечной победе старика. По расчету Кратера и его советников та победа изрядно потреплет Антипатра, измотает его приспешников и собьет с них излишнюю уверенность, тогда друг покойного Филиппа точно не вступит в противоборство с ним, предпочтя уход на почетный покой.

К зиме все осознали, насколько отчаянным оказалось положение Антипатра: македоняне, в том числе и сам Кратер, недооценили греков, чьи военные успехи под предводительством Леосфена привели к тому, что македонское войско понесло большие потери, а спасшийся почти что бегством старый наместник заперся в Ламийской крепости.

Кратер приказал командирам готовиться к выдвижению, понимая что подходящее время настало, и излишнее промедление могло бы повредить им. Греки оказались настолько сильны, что могли нанести чувствительный удар уже не только по воинской чести старого Антипатра, они грозили унижением самой Родине. Вскоре каждый в его войске был готов по первому же сигналу отправиться в Македонию, ветераны были исполнены решимости с победой вернуться в родные края, а молодежь, будучи не в состоянии похвастаться опытом боевых удач, желала проявить себя и завоевать славу вкупе с богатыми дарами войны. Кратер выжидал лишь одного — мольбы Антипатра. Это было бы идеально — откликнуться на зов — подавить мятеж и выжать со старика всё, что тот мог предложить взамен за свое спасение.

Но тут с границ Фригии пришли донесения — Леоннат с почти двадцатитысячным войском опередил его. Зная нрав бывшего соматофилака, Кратер был уверен, что не из одного почитания тот повел большое войско в Ламию. Наверняка, Антипатр был убедителен в своих обещаниях.

Конец февраля 322 года до нашей эры. Вавилон. Кора

Мало того, что они возвращались домой кратчайшей дорогой, в отличие от их походов на рынок с Мегеллом, так еще в сопровождении Геласия, Кора всегда шла перед лошадью. Погоняя ее, он очевидно давал понять, что должен держать ее, невольницу, в поле неусыпного надзора.

Рабыня торопилась, ей не хотелось слышать грубых окриков придирчивого стражника, и потому сегодня она не могла позволить себе даже просто вдохнуть полной грудью, наслаждаясь свежим потеплевшим ветерком, и ощутить умиротворение от созерцания природы, ждущей прихода весны.

В какой-то момент сквозь довольно плотное сукно длинного пеплума Кора ощутила касание к своей ноге — повыше щиколотки; испугавшись нападения одной из потревоженных змей, которые обычно выползают из-под земли как только начинает припекать весеннее солнце, едва не шарахнувшись в сторону, она в ужасе посмотрела вниз. Вовремя подавила готовый сорваться вскрик: никакой змеи не было и в помине, дело оказалось в другом, видимо, кто-то по недосмотру выронил яблоко и оно, падая, задело ее. Не задумываясь, она быстро подняла плод, спасая от копыт идущей вслед за ней лошади, ожидая, что обронивший окликнет ее.

Короткая заминка не укрылась от Геласия.

— Отдай!

Она, не глядя в лицо ненавистного стражника, протянула гладкий наливной плод и, не дожидаясь очередного понукания, развернулась и продолжила ход.

Наемный стражник презрительно хмыкнул и обернулся, выглядывая того, кто решил проявить интерес к Коре. Поскольку хозяин яблока так и не объявился, Геласий лишь презрительно процедил:

— Потаскуха…

Широко раскрыв рот, откусил большой кусок сочного плода, привезенного из далекой Согдианы. Самому ему не довелось бывать там, но от других он слышал, что среди тамошних бескрайних равнин раскинулись сады, приносящие кисло-сладкие яблоки, одаривающие вкусившего их свежестью и хорошим аппетитом. Плоды, которые в отличие от фиников, прекрасно переносили долгую дорогу, отлично сохраняя не только форму, но вкус и аромат.

Не обращая внимания на оскорбление, Кора шагала, отчего-то увидав яблоко, ей подумалось о золотых яблоках Гесперид, дающих вечную молодость и силу, и она засомневалась в правильности решения Геракла, обменявшего их на мудрость. В чем польза мудрости, если у тебя нет сил скинуть позорные оковы невольника?

Вспомнились сестры, которые как и она сама с удовольствием слушали рассказы матери о богах и героях. Кора скорее прогнала мысли, от которых, как она знала, сильно щиплет в носу и глаза застилаются глупыми бесполезными слезами.

***

Данакт

Данакт разозлился: он вовсе не собирался ни кормить того увальня великолепным плодом, ни в очередной раз подвергнуть незаслуженному унижению невольницу Эвмена. Этим утром заметив гречанку, он последовал за ней, памятуя о неприятном происшествии, случившимся пару лун назад. Огрубевший в битвах и военных походах, он не считал себя добряком, каковым и не являлся, но по неясной причине ему претило обижать бесправных, если на то не было веских оснований, тем более что жертвой его грубости оказалась их с Мегеллом соотечественница.

Сегодня он пожелал сгладить вину и благополучно забыть о нелепой ситуации, виновником которой был сам. Захотелось развеселить угрюмую девушку, вызвать улыбку и стереть с лица отчуждение. Кто из смертных знает, как повернется судьба? Никто в этом мире не получал обещания богов навсегда оставаться вольным и богатым. Так и эллины иногда становятся бесправными прислужниками.

Разумеется, никто не мог требовать от него благодеяний, но Данакт поддался безотчетному порыву возвыситься и насладиться собственным великодушием. На этот раз он выбрал не дешевые сушеные финики, коих между Тигром и Ефратом росло больше чем волос на голове, а купил прекрасное яблоко — именно такое, в его мыслях, Эрида закинула на стол перед великими богинями. Идеальное — округлое и румяное с золотым отливом, достойное Афродиты.

Прицелившись, он кинул яблоко под ноги рабыни и приготовился с улыбкой поприветствовать ее. Но та улыбка сошла после неожиданно резкого окрика Геласия, он опешил, увидав бесстрастное, с вмиг потускневшими глазами, лицо девушки. Данакт едва не вмешался, желая шуткой успокоить Геласия, но подавил порыв, когда тот смачно ругнулся и захрустел сочным яблоком.

***

Геласий

Он прекрасно видел, как яблоко, брошенное, бесспорно, меткой рукой, коснулось одежды Коры и покатилось дальше.

Удивился тому, что она, ни на миг не засомневавшись, подобрала его с земли.

Геласий недобро осклабился — значит, ее показная недоступность ничего не стоит. Оказывается, беотийской гордячке не чужды людские желания!

Но на что она может рассчитывать в своем положении?

Это в прекрасной, осененной божественной милостью и волей Элладе мужчина мог признаться женщине в особом расположении, бросая ей яблоко. И дело свободной эллинки принять сей дар любви, отвечая взаимностью, или не притрагиваться к плоду, отвергая поклонника. Фиванская вертихвостка прекрасно осведомленная о том, что он глаз с нее не спускает, все же подняла яблоко. Геласий злобно ощерился — Кору давно следовало проучить, уж он бы приласкал ее кнутом или чем-нибудь другим, если она так жаждет мужского внимания. Жаль, им достался господин неблагосклонный к подобному усмирению рабынь…

Почти с ненавистью смотря в непроницаемые почти прозрачные глаза, отведенные в сторону, он вырвал из рук Коры яблоко.

***

Малая Азия. Весна — лето 322 года до нашей эры.

Они двигались на северо-запад уже не первую неделю. На исходе второго дня их настиг македонский гонец с письмом от наместника. Полиперхон смотрел на полководца, зная, что тот давно ждал этого, и предполагая увидеть на лице Кратера выражение торжества, но ошибся. Прославленный военачальник был исполнен мрачной задумчивости — теперь он знал, что Антипатр посулил минувшей зимой честолюбивому Леоннату.

( Воспоминания Кратера о событиях февраля-марта 322 года до нашей эры)

Они во второй раз перезимовали в Киликии, и хотя жизнь в гарнизоне была четко налажена, остаток зимы Кратер не находил покоя, изводя себя угрызениями и злобствуя из-за упущенной возможности. Леоннат опередил его и, как он слышал, помог сбежать Антипатру, вынудив греков отвлечь силы от осады Ламии, перетянув их внимание на себя. Кратер скрежетал зубами, размышляя о том, что теперь его уделом может остаться лишь прозябание в Киликии в непонятном положении не то сатрапа, не то простого ветерана.

Однажды уже весной его разбудили среди ночи: прибыл лазутчик со срочной новостью — в битве с греками погиб Леоннат. Противостоящие ему греческие войска по большей части состояли из этолийцев и фессалийцев, в роковом сражении фаланга Леонната столкнулась с фессалийской конницей, греки бились отчаянно, опыт предыдущих поражений не прошли для них даром — они научились успешно атаковать македонян и весьма часто побеждать. По завершении битвы стало понятно, что очевидных победителей в ней нет — и греки и македоняне понесли немалые потери, при этом погиб молодой фригийский полководец, а греки не смогли ни захватить, ни разрушить Ламию и в итоге спасение старого Антипатра стоило дорого обеим сторонам.

На этот раз Кратер не медлил в ожидании приглашения наместника — тем же утром он огласил перед многотысячным войском решение о немедленном возвращении в сердце родного царства — в Македонию. Новость была с восторгом принята ветеранами истосковавшимися по земле предков и уже роптавшими из-за затянувшейся на годы стоянки в Киликии.

Конец мая 322 года до нашей эры. Путь в Каппадокию. Эвмен и Пердикка

Внушительное войско шло не первый месяц, следуя по дороге великих Ахеменидов, соединявшей Сузы с Сардами. Благодаря тому, что по пути их следования стояли колодцы и рынки, они без особых происшествий вышли за пределы Вавилонии. Сейчас Пердикка приказал остановиться на перевалочном пункте — пехоте требовалось передохнуть, конница должна была проверить состояние лошадей и привести их в порядок; снабженцы, озабоченные добычей провианта устремились к торговым рядам. Через несколько дней им будет не до этого — они почти достигли земель Малой Азии, о чем, наверняка, уже было известно правителю Каппадокии Ариарату.

Примечание к части

Знаю, что читателей на такой контент немного, это невостребованная тема, хотя меня очень увлекает, поэтому, пожалуйста, напишите почему вам интересна история диадохов. Лайков не надо - мне в первую очередь интересно ваше видение тех событий. Заранее спасибо и с новым годом!

У порога

Лето 322 года до нашей эры. Кратер

Они благополучно покинули Малую Азию и ступили на земли западного царства. Расклад сил изменился — им удалось обратить в бегство часть мятежников, не сумевших образовать заслон и отбиться.

Однако это не являлось окончательной победой. То был первый успех. И все же Кратер был доволен: давно не знавшие битв ветераны размялись, а неопытная молодежь получила уроки войны.

Полководец отдавал должное везению — потерявшие силы в битве с фригийцами греки нуждались в восстановлении, а уцелевшая часть войска Леонната, не успела рассеяться и была перевербована. Теперь он располагал силами пятнадцати тысяч воинов, в большинстве своем пехотинцами.

На этот раз Кратер двигался без промедлений, желая скорее объединиться с Антипатром. Он предвкушал главную битву.

Начало лета 322 года до нашей эры. Вавилон. Данакт

Внутренне готовясь к важной встрече с заказчиком, шедший по улице Куллаба Данакт не казался хмурым или озабоченным, он переговаривался с помощниками, не прекращая следить за улицей: нельзя было упускать ничего подозрительного вокруг. Именно сегодня зоркость и осторожность были очень кстати: им предстояло получить и донести до дома в целости задаток.

Несколько дней назад к нему обратился господин Фарзам, происходящий из знатного персидского рода, с предложением сопроводить торговый обоз до Бактрии. Данакт обрадовался: это был первый раз, когда не Хрисогон, а он возглавлял обоз. Брат оставил ему налаженное дело, как и было оговорено год назад.

Ранее наниматель — влиятельный перс, пользовался услугами других наемников, но на этот раз решил свести дела с ним. Данакт усмотрел в этом знак богини Тюхе и с готовностью отозвался: слишком заманчивыми были вознаграждение и обещание новых сделок. Он согласился, закрыв глаза на довольно близкий срок отбытия и на то, что летнее время чревато потерями. Зной изнуряет, а ядовитые гады так и норовят ужалить без разбора: навьюченное животное ли, погонщика или наемного охранника.

***

Стража пропустила Данакта, доверившего ксифос одному из помощников: те, не пожелав сдать оружие, остались под навесом на улице. Неподалеку стояла пара вооруженных мужчин, вероятно, также дожидаясь своих господ.

Войдя в дом, он оказался спиной к глухой стене с единственной дверью — в прохладном слабо освещенном коридоре. В дневное время лампы не зажигали. Тусклое свечение, проникало из соседней комнаты сквозь небольшие оконца. Те, располагаясь высоко, почти под потолком, не позволяли не то, чтобы пробраться, но даже подглядеть происходящее в смежной комнате. Потому вошедшему в большей степени помог сориентироваться свет, исходящий от арки двери, ведущей во внутреннее помещение.

За десяток лет, проведенных в бесконечных странствиях и походах Данакт успел побывать в разных домах и не удивлялся ничему — каждый волен устраивать свое жилище так, как угодно. И если судить по совести, обладание великими средствами и ведение богатого дома обязывает держать охрану и блюсти сокровенность внутренних покоев.

Он пересек коридор, но был остановлен на пороге. Внушительных размеров стражник преградил ему путь.

— У меня условлена встреча с господином, — произнес этолиец на персидском, надеясь, что не перепутал слова.

— Ждите.

Слова прозвучали более, чем убедительно: несмотря на вежливую форму в них ощущалась мрачная напряженность и угроза в случае неповиновения.

Данакт не собирался устраивать перебранки в чужом доме, он благоразумно пропустил мимо ушей неприветливость стражи и развернулся, смиряясь с вынужденным ожиданием.

Глаза приспособились к темноте, он заметил в углу коридора фигуру, скорее всего, невольницы. Принадлежность к женскому полу угадывалась по плавным очертаниям и не очень высокому росту.

«Скорее молодая, нежели старая» — говорила ее поза. Женщина не сидела и не опиралась о стену, она стояла ровно, слегка склонив голову. А то, что она не является свободной жительницей, он вынес из соображения, что в обратном случае посетительницу сразу провели бы в женскую часть. Стало быть, это прислужница и ожидает здесь госпожу.

Он шагнул к ней, желая убедиться в догадке, повинуясь любопытству. Всё лучше, чем томиться в бездействии.

— Не подходите, — ровный холодный голос предостерег на его родном языке.

Данакт поморщился: что за день, или — что за дом? Повсюду одни запреты!

Он фыркнул и пригляделся: желая понять, с чего она взяла, что он намеревался идти к ней? Он не успел сказать ни слова! Почему она заговорила по-гречески — они ведь в доме перса? Ко всему прочему, с чего рабыне пусть даже эллинке вздумалось указывать что делать ему, свободному жителю, мужчине?

Раззадорившись, он, невзирая на запрет, приблизился, вынудив девушку попятиться.

Оказавшись в углу, она не издала жалобы, но отвернула лицо, замирая в позе отвращения.

Оба застыли на миг.

Данакт отступил, неожиданно миролюбиво пообещав:

— Будь спокойна, я не причиню тебе вреда.

Данакт отошел в другой угол коридора. Пустые минуты тяготили его.

— Почему ты бросила финики в пыль?

Она вздрогнула:

— Ты узнал меня?

— Здесь не так темно, — Данакт пожал плечами, зрение его совсем привыкло к полумраку.

— Но это было давно, — угрюмо произнесла та, кого Мегелл назвал Корой.

— Не настолько, чтобы забыть свой промах, — с усмешкой произнес он, вспоминая необычайно светлые глаза и волосы девушки. — Ты ведь тоже не забыла.

Молчание. Его настроение странным образом поменялось — ему стало легко. Захотелось поговорить еще, услышать чистое эллинское наречие, на каком говорили в родных краях. Правда, поводов не находилось.

*** Артонида и Фарзам

— Не стоило приходить в такую жару.

— Простите, но мне тяжело проводить недели без единой вести о супруге. И мне некуда больше обратиться.

— Артонида, — он глубже вдохнул. — Тебя тревожит неизвестность?

Он не желал грубить младшей сестре, та была замужем за видным человеком и ссорится с ней было ни к чему. Но терпеливо выслушивать женские печали было некогда.

Она скорбно кивнула.

— Последнее письмо пришло больше месяца назад.

— И поэтому ты горюешь? Вспомни родителей! Твоя мать могла не получать вестей от нашего отца месяцами, но разве ты хоть единожды видела ее в отчаянии?

— Ты винишь меня в слабости. Но я не отрицаю ее. Разве бояться за мужа позорно?

— Войском командует Пердикка — регент и один из лучших полководцев. Не думай, что он и твой муж слабы.

Артонида сидела пристыженная.

Видимо ради этого она и приходила сюда — уже не в первый раз, когда тревога за отправившегося воевать мужа доходила до предела сил. Получив отповедь, она позволяла убедить себя в том, что поводов для уныния нет.

— Но почему нет вестей?

Фарзам фыркнул, пожал плечами:

— Ты считаешь, в военных походах полководцы пишут женам подробные отчеты о

самочувствии и замыслах? А ведь ты не глупа. Что может произойти с посланием на пути в тысячи стадий? Гонцы могут пасть жертвами в стычке на дороге или при нападении разбойников, в конце концов, письмо могут перехватить враги и обратить против Эвмена. Ты жаждешь этого?

Артонида, отчаявшись встретить понимание брата, прошептала:

— Оставаться в неведении — тяжело. Вдруг в момент вознесения мольбы о нем к богам, мне следует оплакивать его гибель!

Глядя на красивое лицо, теперь бледное и искаженное душевной мукой, Фарзам сжалился. Это лишь молодость. Она не привыкла страдать и слишком привязалась к мужу. Но разве молодость и любовь делает женщину виноватой?

— Хорошо. Поклянись, что сохранишь в тайне то, что я открою, чтобы усмирить твои тревоги.

*** Начало лета 322 года до нашей эры. Каппадокия. Ариарат

Ариарат в последний раз кинул взгляд на разбитый огромный военный лагерь и развернул коня, отбывая в город, сегодня он лично совершал смотр войска. Увиденное успокоило его, однако, не до конца.

Он справедливо гордился годами своего правления Каппадокией: та, почти не пострадав от македонян, лишь прирастала, по ее землям не текли реки крови и, если изредка случались неприятные стычки на границе, то они не несли грозных последствий и благодаря налаженным связям с соседними правителями быстро сходили на нет.

Он в совершенстве владел искусством переговоров, мирно уживаясь среди прочих государств Малой Азии, преуспев даже в отношениях с Великой Фригией и ее правителем, великаном Антигоном. Ариарат распознал одноглазого сатрапа: тот не отдаст ни клочка своих земель — на это не стоит и надеяться. Однако же, если он не будет дерзить и посягать на подобное, а надежно укрепит приграничные районы, то грозный Монофтальм не сунется первым. Этого он и держивался.

Спустя несколько лет подобных отношений, отнюдь не молодые правители перестали ждать подвоха и даже прониклись друг к другу сложным, но не враждебным чувством. По наитию уловив схожесть натур. То было понимание и уважение. Не как у соратников, а как у соперников, способных отдать должное достоинствам противника. Они не доверяли друг другу и бились бы насмерть за свои интересы, но также оба не являлись отчаянными любителями приключений жадными до легкой, сиюминутной наживы, и точно рассчитывали последствия своих действий. Потому-то им удавалось так долго поддерживать меж собой столь хрупкий и оттого столь ценный мир.

Тревожные вести пришли в прошлом году: летом он узнал о смерти македонского владыки и весть о том, что его Каппадокию следует считать сатрапией Эвмена, служившего секретарем при жизни Александра.

Ему, недавно разменявшему девятый десяток, чьи волосы давно покрылись белым пеплом прожитых лет, предлагали отдать власть писарю, насколько он мог понять, никогда не державшему меча. Его словно принуждали растоптать результат его жизни, предать верящих в него людей, оскорбить преемника, которого он взращивал, обучая премудростям управления страной.

И он не знал дипломатичного выхода из этого. Не жалея средств и не предавая широкой огласке, он занялся обороной. Его люди набирали на службу людей, закупали лошадей и изготавливали оружие.

Осенью он получил приказ регента провозгласить сатрапом Каппадокии Эвмена и сложить с себя полномочия. Ариарат не ответил сразу; проведя бессонную ночь, полную сомнений и размышлений о прошлом и будущем.

Изредка в сознании мелькала малодушная надежда на то, что регент позабудет, отвлечется и отложит решение вопроса Каппадокии. С этой мыслью он заснул, а пробудившись, вызвал помощника и написал ответ, ни секунды не сомневаясь в том, что его спокойные дни остались в прошлом…

С тех пор лазутчики исправно доносили ему о происходящем в Вавилоне. И он узнал многое: начиная от подслушанных городских сплетен и донесений шпионов, до купленных свидетельств очевидцев событий, случившихся в царском дворце. В конце зимы, услышав о неповиновении регенту сатрапов обеих Фригий, не двинувших свои фаланги на Каппадокию, он порадовался, но радость та была преждевременной.

Весной ему доложили об отбытии из Вавилона войска регента Пердикки, взявшего в поход на Малую Азию обоих царей* и Ариарат готовился к встрече…

Сейчас каппадокийское войско было небывало огромным: оно насчитывало немногим менее пятидесяти тысяч воинов, среди которых более четверти являлись вооруженными всадниками, более половины войска составляли пехотинцы, и если бы каждый воин мог сравниться по силе и мастерству с македонским, то на своей земле победа их была бы неминуемой.

На их беду многолетняя мирная жизнь расслабляет. Каппадокийцы не участвовали в крупных сражениях, им не хватало закалки, боевого слаживания, военачальникам не доводилось выигрывать крупных битв. Исключением были греческие наемники, кочевавшие из одной армии в другую, зарабатывая на жизнь, но Ариарат не верил в их приверженность. Их целью было обогащение, в случае поражения они без излишнего стыда перейдут на сторону победителя.

А времени почти не осталось. Как ему доложили накануне, македоняне завершили переход в Малую Азию и приближались к Каппадокии.

*** Вавилон. Артонида и Фарзам

Артонида поклялась.

— Уверяю тебя: супруг твой жив. По крайней мере, так было. Учти — земли те далеки и более свежих новостей быть не может.

Срочные вести пришли бы раньше только во дворец к наместнику; специальные гонцы мчали бы во весь опор, но даже они не могли преодолеть десятки тысяч стадий за одну декаду. Фарзам продолжил:

— Я веду торговлю по всему царству и поддерживаю многие связи как на западе, так и на востоке, мои сведения о положении войска Пердикки надежны. Эвмен и Пердикка еще не вступили на земли Ариарата, и ни одной важной битвы не произошло. А потому ни военачальник Пердикка, ни гиппарх Эвмен как и остальное войско не понесли потерь.

— Ты говоришь правду?

Он осуждающе нахмурился, покоробленный недоверием. Фарзам отнюдь не собирался открывать тайных осведомителей, содержать которых стоило немалых затрат. Иногда их донесения были весьма полезны и окупали денежные потери. Также он не думал говорить, что по уговору с братом Фарнабазом, также отправившимся на войну, в случае смерти Эвмена, тот постарался бы незамедлительно известить его, чтобы позаботиться об Артониде с ребенком. Тогда ему пришлось бы помочь сестре управиться с имущественными делами и решить дальнейшую судьбу.

Она поняла оплошность и поспешила загладить вину:

— Благодарю вас, сегодня я с легким сердцем вернусь домой.

Он улыбнулся, верно толкуя слова сестры, как своеобразное извинение, и в ответ вежливо поинтересовался:

— Как здоровье племянницы?

— Она растет сильной и красивой, — голос ее потеплел.

— Я рад, не волнуйся и заботься о доме. Этим ты порадуешь мужа.

— Спасибо, — Артонида помялась, но все же решилась вновь обратиться с просьбой. — Позволь иногда приходить за новостями.

— У меня много забот, Артонида, но если я узнаю об Эвмене, я напишу тебе.

Она поклонилась Фарзаму и попрощалась.

*** Данакт и Кора

— И яблоки тебе тоже не по вкусу?

— Яблоки?

Он сменил тему:

— Ты давно стоишь здесь?

Кора не ответила. Расспросы всегда настораживали. Не повредит ли хозяйке ее откровенность с малознакомым и отнюдь не безобидным чужаком? Ей не хотелось потом поплатиться за болтливость.

Данакт пояснил.

— Я смогу пройти, лишь когда хозяин освободится. Он ведь сейчас занят общением с тем, кто опередил меня. Потому и спрашиваю, давно ли длится их встреча.

— Мы пришли недавно, незадолго до тебя, — не вдаваясь в подробности, ответила она.

— Хорошо, — неожиданно довольно улыбнулся Данакт. — Надеюсь, твоя госпожа не испортит настроение господину Фарзаму, а он не расстроит его мне.

— Тебе знакома моя хозяйка? — изумившись, спросила Кора.

— Нет, но ты э-э-э ... живешь в доме господина Эвмена, вряд ли бы он выбрал тебя в сопровождающие, даже если бы не отбыл на север. Потому я думаю, ты пришла с госпожой.

Так и было. Кора кивнула.

— Ты больше не сердишься на меня?

— Рабам не положено сердиться, — она замкнулась.

На краткий миг ей стал занятен разговор, но разочаровал итог — собеседник оказался насмешником. Будто кому-то важны чувства рабов…

— Разве рабство отменяет то, что ты — человек и можешь сердиться?

Она молчала, и Данакт негромко произнес:

— У чести лишь одна мерка…

— Если есть честь, значит, ты — человек *, — Кора без запинки завершила пословицу.

Соглашаясь, он тряхнул головой.

— Ты — эллинка. По наречию я слышу, что ты родилась неподалеку от моей Этолии.

— Я — беотийка. Из Фив.

Он понял — всем была известна печальная участь Фив.

— Говорят, они были прекрасны.

— Были…

Из глубины дома послышался звук приближающихся шагов, стражник выпустил госпожу Артониду.

Данакт успел шепотом проговорить:

— Не держи обид на меня.

Примечания

* Куллаб — район Вавилона

* На то время было 2 царя — сын Александра и старший брат Александра

* греческая пословица

Прощание с прошлым

Лето 322 года до нашей эры. Вавилон

Данакт торопился: до отбытия в Бактрию оставалось мало времени. На днях появилась новая проблема: трое его людей под винными парами ввязались в драку и, получив жестокие раны, не могли отправиться с ним. Требовалось срочно найти им замену. Как назло среди знакомых земляков, а он по обыкновению отдавал предпочтение соотечественникам, не оказалось тех, кто согласился. Кого-то держали неотложные заботы, другие не хотели проводить в пустыне знойные месяцы. Вспомнив о Мегелле, он двинулся в богатые предместья Восточного Вавилона, может статься, приятель посоветует ему выносливых крепких парней, которые не отказались бы от прибыльного дельца.

Оказавшись перед большим домом гиппарха Эвмена, слепившим отраженным светом золотящихся стен, наемник постучался в ворота. Раздался лай сторожевых псов, лязгнуло засов.

На улицу вышел хмурый страж, увидев Данакта, он не улыбнулся, хотя признал его. Но кивнул, продолжая держать в руке ксифос.

— Радуйся, — постарался звучать добродушно Данакт. — Мне бы повидаться с Мегеллом.

— Его нет, — с непроницаемым выражением лица стражник развернулся и, было, потянул ручку двери, когда вопрос незваного гостя остановил его.

— Скоро он будет?

Геласий цыкнул и пожал плечами, но передумав уходить, плотно запер дверь и повернулся. Данакт услышал стук ксифоса, отправленного в деревянные ножны

— А кто ж это скажет? — усмехнувшись, не спеша стражник добавил: — Судьба Мегелла теперь в руках богов, вернее, в милости Ареса и Афины.

Глядя на недоуменное лицо Данакта, он пояснил. — Мегелл отбыл в Малую Азию с войском господина.

Данакт усомнился, не шуткой ли путает его угрюмый соотечественник, разве не Мегелл зимой отказался пойти с Хрисогоном во Фригии, говоря, что опасная жизнь ему больше не по душе?

Заметив недоверие, стражник выказал задор и желание ввергнуть Данакта в большее изумление.

— Снискав благоволение Афродиты, теперь ему остается лишь молиться о снисхождении Афины.

— Однако. Благодарю тебя за ответ, — любопытный Данакт понимал, что тот ждет от него вопроса и готов поделиться сведениями, а потому простодушно спросил. — А о каком покровительстве Афродиты ты говоришь?

Стражник хохотнул, ожидая именно этого:

— Наш медноголовый Мегелл решил жениться.

Данакт поддержал рассказчика смехом, еще не понимая, как это связано с войной в далеких землях Малой Азии.

— Неужто он ищет жену в тех краях?

Его грубоватый собеседник расхохотался, но осёкся, посерьезнев, и покачал головой:

— Наш Орфей хочет выкупить жену. Она здесь в неволе. И глупее всего то, что если он погибнет, не отслужив господину Эвмену положенный срок, его ненаглядная фиванка останется рабыней, и смерть его будет пустой.

***

Лето 322 года до нашей эры. Каппадокия.

Ариарат продолжал смотреть на опустевшее поле: перед глазами уже бывшего правителя «страны прекрасных лошадей» все еще «продолжалась» битва. Внутренним взором он снова и снова видел как неслись и разбивались об ощерившиеся копьями ряды македонской пехоты его всадники на быстроногих конях. Даже в отдалении от поля брани до него доносились вопли исполненные болью, проклятья и предсмертные хрипы его воинов.

Еще пару месяцев назад, узнав о разгроме, он бы сокрушался о несправедливой судьбе и страшной участи побежденного.

После первой проигранной Пердикке битвы несколько недель назад, он знал, что следующая определит будущее Каппадокии. И тогда же что-то надломилось в нём: в той схватке погибли ближайшие соратники. И потому сегодня, видя каппадокийское войско, сминаемое македонянами, он был неестественно спокоен, покорившись и утратив веру.

Его волновала только судьба племянника, которого он весьма мудро отослал. Лишившись всего, он с холодным сердцем, но трезвым разумом уповал на то, что Ариарату младшему удастся уцелеть и когда-нибудь вернуть их земли.

Пердикка и Эвмен.

Со дня казни старого Ариарата прошла неделя, но в стане македонян никто и не думал отдыхать. Пердикка торопился: до него дошли слухи о том, что Антигон готовится к войне. И хотя этого стоило ожидать, регент злился. Наведение порядка в Великой Фригии дастся тяжелее, чем разгром каппадокийцев. Со дня битвы прошло немногим больше декады, а Пердикка уже приказал военачальникам готовиться к выдвижению.

Эвмен, отвоевавший сатрапию мечом, был полон решимости продолжить путь славных побед. Он переживал небывалый душевный подъем. Впервые в жизни ему доводилось встречать уважение в глазах воинов. Разумеется, не всех: командиры по-прежнему видели в нем канцеляриста, но рядовые приняли его командование. Потому его задело решение Пердикки оставить его в Каппадокии — на задворках надвигающейся борьбы с Антигоном. Однако ему достало сметливости не проявить недовольство прямо, ограничиваясь лишь сомнением:

— Я слышал Антигон собрал немалое войско. Не могли бы мои гетайры помочь в его усмирении?

— Сил царского войска достаточно, чтобы проучить Монофтальма, я призову тебя в случае нужды. Но тебе и здесь довольно забот. Подумай о установлении власти в сатрапии.

По тому, как нахмурился и недобро процедил ответ регент, Эвмен понял, что продолжать бессмысленно. В чем-то Пердикка был прав: существовало немало дел и в Каппадокии, и в Пафлагонии. Но ум его давно понял главное: регент не желал его близости к царям и Роксане, опасаясь его влияния на них. Иначе он, наверняка, взял бы его в Фригию.

Другими словами он, Эвмен, для регента представлял собой человека полезного и одновременно небезопасного. А потому, зная нрав вспыльчивого и подозрительного Пердикки, гиппарх предпочел не навлекать на себя гнев, памятуя о кровавой расправе в Вавилоне*.

***

Вавилон. Дом Эвмена. Кора

После обеда пока Пинна работала в ойкосе, Кора занималась уборкой наверху, Талифа, единственная из рабынь кому госпожа доверяла ухаживать за Филой, оставалась в хозяйской спальне.

Проходя по коридору, фиванка услышала надрывный плач, доносящийся из комнаты рабынь. Повинуясь порыву, она вошла в спальню и склонилась над малышом.

— Тебе нельзя так громко плакать, — слова вышли глупыми, она нахмурилась, глядя на кричащего ребенка.

Неловко подняла его с мокрой постели.

Названный в честь отца Мегелла, Илиас — голубоглазый младенец с мягкими завитками рыжевато-золотистого пушка на голове вовсе не собирался успокаиваться, очутившись на руках Коры. Он вертел головой в поисках пищи, натыкаясь на грубую ткань пеплума рабыни.

— Голодный бедняга, — пробормотала она и неожиданно исполнилась чувством: захотелось плакать, внутренности сдавило спазмом — без боли, однако перехватывая дыхание: временами ее топили воспоминания.

Прогоняя наваждение, Кора зажмурилась и, слегка покачав младенца, аккуратно уложила его на сухое место и отправилась в ойкос.

— Накорми ребенка и поспеши, у меня полно своих забот, — буркнула она Пинне, заменяя ее у очага.

Не теряя ни мгновенья из драгоценных минут, подаренных ей Корой, медноволосая бросилась к сыну.

***

Примечание

* Массовая казнь бунтовщиков случилась после смерти Александра.

Новые союзы

***

Лето 322 года до нашей эры. Греция. Кратер

Амастрида пребывала в безопасном месте — оставив при себе ее лекаря, он, месяц назад, заручившись поддержкой Дионисия — правителя Гераклеи, отправил ее в спокойный приморский полис. Она подчинилась, хотя и не без боязни — в тёмных глазах он увидел страх оказаться в чужом крае без него, но проявил стойкость, объяснив, что в решающей схватке они могут оказаться на стороне побежденных, и супруга не стала перечить.

Племянница Дария Третьего хорошо помнила исход битвы при Иссе, когда обоз с царской семьей был захвачен македонянами. Кратер не намекал, а сказал ей прямо, что восставшие греки не проявят благородства к пленникам, как это сделал великий Александр к матери, жене и дочерям персидского царя.

Они расстались, достигнув морской границы, отделяющей Малую Азию от поднявших восстание греческих земель.

Не то, что бы единственной причиной разлуки была забота о супруге: он уважал жену, ценил ее таланты, но не был привязан, к тому же, у них еще не родились дети, в чем, скорее всего, не было ее вины. Он редко уединялся с нею. Ее красота, пусть молодая и чарующая, оставалась чуждой ему, не поджигала кровь, и печень его не грустила предстоящей разлукой. Тем не менее, ему не хотелось, чтобы она пострадала, держа в уме судьбу несчастного Леонната, Кратер не захотел подвергать опасности Амастриду, которая в глазах греков выглядела бы не просто женой ненавистного врага, но и варваркой: вряд ли бы они прониклись ее царственным происхождением и отнеслись с почитанием. Гораздо вероятнее в плену ее ждало бы незавидное положение.

Незадолго до этого Кратер получил письмо наместника, и до сих пор решал, как поступить. Выбор предоставлялся ему самому, Антипатру же оставалось единственное — уповать на благоразумие полководца.

Оба осознавали, что их ждет трон в Пелле, однако, сейчас главным для Кратера было решить — войти ли ему в столицу единоличным победителем и ждать неминуемых распрь с сыновьями смещенного и, наверняка, к тому времени убитого им Антипатра, либо сделать это иначе — приняв заманчивое предложение старика. И тот, и другой путь были рискованными, однако пробыв в Киликии почти два года вдали от шумных столиц и привычных ему кровавых битв, он понял, что любая опасность страшит его меньше, чем пустое прозябание в безвестности.

***

Август 322 года до нашей эры. После битвы при Кранноне. Кратер

Вчера последние тела греков были собраны с поля боя горсткой уцелевших мятежников с милостивого разрешения предводителя македонян. Насколько Кратер был яростен и безжалостен к врагу в пылу схватки, настолько он мог порой проявлять великодушие к уже поверженному противнику, если тот в битве сумел внушить уважение к себе. Погибшие воины македонского войска, среди которых были в основном малоопытные новобранцы из Малой Азии, были с почестями захоронены. Костяк же его сил остался невредимым — ветераны Восточного похода и, особенно, уже при жизни овеянный славой героев отряд аргираспидов не понесли больших потерь.

Так бесславно завершилась попытка греков обрести былую независимость от македонян. К их несчастью, ни усилия гениального Леосфена и его воинов, ни прекрасная фессалийская конница, на счету которой была победа над Леоннатом, ни мастерство пращников и метателей из Этолии, ни, в конце концов, огонь их сердец, отчаянно жаждущих свободы, не помогли воинам великой Эллады. Казалось, даже родные олимпийцы предали их, — воодушевив первыми успехами и заставив поверить в исполнение мечты во время осады старика Антипатра в Ламии, а затем полностью уничтожили, не оставив даже тени надежды на победу. После битвы при Кранноне имя Кратера стало для греческих повстанцев ненавистным и одновременно внушающим трепет.

***

Лето 322 года до нашей эры. Вавилон. Кора.

Покинув кухню, Кора поднялась и зашла в спальню рабынь, привычно переложила Илиаса с кровати Пинны на свое место. Подняла промокшую овчину и понесла на крышу, где сушились вещи. Кинула невольный взгляд на кудрявую овчинку, на которой обычно спала маленькая дочь господина и, которую каждое утро добела вычищала и сушила Талифа на специальной подставке. Фиванка положила постель Пинны сохнуть под лучами летнего солнца подальше от хозяйских вещей.

***

Лето 322 года до нашей эры. Гераклея. Амастрида

Бирюзово-голубым светом радовала глаз затейливая излучина залива с прибывающими и отбывающими судами. Окаймленная песчаной линией берега, она переходила в невысокие зеленые горы и прекрасный город возвышающийся над морем — Амастрида вышла на террасу, чтобы полюбоваться открывшимся видом. Она с детства была приучена к солнцу — там, где она родилась, его было вдосталь; персиянка привыкла к великим водам Тигра и Ефрата, но красота здешних мест была иной — солнце было мягче, воздух также отличался от того, что был в Вавилоне или Тарсе. Въехав в Гераклею вечером, она смогла оценить ее прелесть лишь на следующий день.

Муж обещал, что их разместят с подобающим ее положению почетом, и он не солгал — утром прекрасный дом, отведенный знатной гостье, посетил правитель Гераклеи Дионисий. Эта была дань уважения великому Кратеру. Не ко всякому гостю, а тем более, женщине приходит тиран. Тем не менее, он был учтив — воспитанная при дворе дяди Амастрида оценила манеры гостеприимного хозяина. Дионисий Гераклейский появился в сопровождении переводчика и поприветствовал ее на персидском, и она, отвечая радушному хозяину, заговорила на македонском языке, которым тот отлично владел.

Встреча продлилась не долее нескольких минут и произвела на нее приятное впечатление. Во-первых, гостью поразил облик правителя — она никогда не встречала столь большого человека, в прямом смысле, — хотя ее супруг был могучим воином, но и он не был таким высоким и широким в плечах и груди. А во-вторых, Амастриде показалось, что Дионисию понравилось общение и, когда он говорил, что рад оказать услугу ей и ее супругу, он был искренен.

***

Осень 322 года до нашей эры. Македония. Кратер

Прибытие в Македонию облегчило ситуацию для Кратера — воевать с Антипатром почти не осталось причин — при личной встрече ему, давно не видавшему наместника, стало очевидно, что пережившему немало волнений во время восстания греков седовласому Антипатру спокойствие и жизнь дороже, нежели трон в Пелле. При этом спасенный сам предложил военачальнику стать его соправителем при жизни и законным преемником после смерти. Но главное, в довершении заверений в благорасположении он предложил ему породниться, сосватав доблестному герою дочь — Филу.

***

Осень 322 — зима 321гг. до нашей эры. Каппадокия. Пердикка. Эвмен

Столкновения с силами фригийцев под предводительством Антигона вынудили Пердикку остаться в Каппадокии дольше, чем он предполагал — ему нужен был тыл и здесь ему был весьма полезен Эвмен.

Грек, которого после смерти Александра регент заполучил на свою сторону, помогал ему и, хотя у Пердикки не до конца развеялись опасения на его счет, как впрочем, и относительно почти всех своих сатрапов после дерзости Антигона и Леонната, он все же за неимением выбора полагался на его поддержку. Так, бывший архиграмматевс распределил меж своих подчиненных города и населенные пункты Каппадокии, дабы они следили там за соблюдением порядка и сбором налогов для казны, сам же весьма деятельно занимался формированием войска из местных.

Пердикке было нетрудно догадаться, на что делает ставку его приближенный: на каппадокийских всадников.

Во-первых, из всего войска Ариарата именно конница проявила себя наиболее успешно в атаке: как за счет скорости и маневренности лошадей, так и ловкости всадников в управлении животными. Их бедой было недостаточное владение орудием — вот если командиры Эвмена сумеют обучить капподокийцев мастерски управляться копьем и кописом, превратив их в гетайров, он получит, действительно, мощную боевую единицу. Пердикка хмыкнул, мысленно подумав, что неплохо бы понаблюдать долее за плодами труда новоявленного военачальника и в случае успеха забрать себе его наработку.

Во-вторых, Эвмен не являлся высокородным македонянином — он вообще не был македонянином, а посему не мог возглавлять знаменитую во всей ойкумене македонскую пехоту — даже если бы Пердикка назначил его стратегом, все равно командиры пехоты вряд ли признали бы в нем предводителя.

Это успокаивало Пердикку. Он не привык врать себе и честно признавал — родись такой незаурядный человек, как Эвмен, македонянином, он стал бы ему опасным соперником в борьбе за власть, а потому, скорее всего, отправился бы вслед за Мелеагром к Харону. Как в случае с Мелеагром, Пердикка позаботился бы о том…

Но пока регента все устраивало: немалые усилия Эвмен направлял куда надо: не щадя казны сатрапии и собственного серебра, тот покупал коней и вербовал молодых людей под свое начало, усиливая гипархию и, соответственно, объединенные силы царского войска под командованием самого Пердикки.

Конец осени 322 года до нашей эры. Вавилон

Громкий лай огромных сторожевых псов потревожил стражу.

— Кто?

— Радуйся, Геласий, — отозвался очень знакомый голос.

Еще не веря, хмурый стражник переспросил:

— Кто и зачем пожаловал? — он вынул ксифос и дал знак остальной охране быть наготове.

Отворил дверь и осклабился:

— Неужто вернулся?!

***

Артонида была наверху, когда в спальню постучали, и из коридора послышался голос рабыни:

— Госпожа.

— Входи.

Светлокудрая фиванка показалась на пороге:

— Госпожа, прибыл посланник…

Вскрикнув и побледнев, Артонида передала ребенка рабыне и побежала вниз.

***

— Больше ничего? — разочарованно спросила Артонида, держа в руках письмо от мужа.

Она прочла его сразу же: не дождавшись ухода Иеронима — доверенного помощника супруга. Тот, догадываясь, что ранит ее чувства, все же подтвердил, действительно, господин Эвмен передал домой лишь эту записку. Артонида промолчала — письмо было ласковым, но коротким и бессодержательным — он писал, что находится в добром здоровье и посылает ей и дочери самые теплые пожелания благополучия и все — ни слова о том, когда ждать его возвращения, или когда он пошлет за ними…

— Скажи, что происходит в тех землях? Не был ли господин ранен? — она вглядывалась в лицо посланника, стараясь найти правду: не обманывал ли ее муж, и все ли у него благополучно?

— Он не ранен, напротив, войско вернуло сатрапию в полное подчинение. Гипарх отправил нас за серебром, оставленным на хранении в Вавилоне.

Артонида встрепенулась — пока отряд не отбыл из столицы нужно написать письмо супругу с теми вопросами, что не давали ей покоя эти полгода. Когда они, наконец, воссоединятся и не оставил ли он навечно их с дочерью в Вавилоне?

***

Кора сидела в хозяйской спальне с Филой, Артонида вернулась, в волнении не обращая внимания ни на дочь, ни на рабыню.

Она достала папирус и склонилась над ним.

Прочитала и ощутила, как темные змеи ревности жалят сердце — он не написал, что любит и скучает по дому.

Не успел ли он в эти полгода забыть о ней и плениться другой? Слезы бессилья выступили на глазах — дочь так похожа на мужа, что глядя на нее ей никогда не забыть его глаз, а тем временем он…

Маленькая Фила заплакала, и Артонида опомнилась.

— Кора, где Талифа?

— Она в ойкосе…

Госпожа нахмурилась, обычно в ойкосе работала Пинна, тогда как арамейка, наиболее опытная в уходе за детьми была при дочке. Но сегодня все было не как обычно.

— А Пинна?

— М-м-м, — фиванка замялась, не найдя ответа.

— Что происходит?

— Должно быть, она сейчас с Мегеллом…

***

Кора, едва поспевая, шла за хозяйкой, на руках ее, словно почувствовав беспокойное состояние матери, притихла Фила. Артонида спустилась в андрогей и, нарушая приличия, вышла в небольшой коридор, ведущий в комнаты слуг господина. Зная, что стражник не посмел бы подняться в гинекей, Артонида была уверена, что Пинна с сыном сейчас в его комнате.

В нетерпении она, не постучавшись, намеревалась открыть дверь, но та не поддалась. Она развернулась и встретилась глазами с растерявшейся Корой, которой претило оказаться в мужской части, да еще и с хозяйским дитём на руках.

— Передай ребенка Талифе, а сама займись работой.

Фиванка поспешила покинуть неприятное ей место, а Артонида постучалась и позвала Пинну.

Дверь открыл удивленный Мегелл, не ожидавший увидеть в своем скромном обиталище хозяйку.

Раскрасневшаяся, осчастливленная встречей Пинна, казалось, не до конца понимала происходящее, она улыбалась, прижимая к себе ребенка. Затем, спохватившись, виновато пробормотала Артониде:

— Простите, госпожа, я не должна была уходить.

Но ее лепет был прерван:

— Помолчи, Пинна.

Артонида обратилась к Мегеллу:

— Расскажи мне, что с господином.

***

Конец осени 322 года до нашей эры. Гераклея.

Каждое утро Амастрида, не дожидаясь служанок, выходила на терассу и растворялась в соленом морском воздухе, подставляя лицо первым лучам.

Ей нравилось это место — в нем не было ни зноя Вавилона и Суз, ее не тяготило пустое безделье, которому она предавалась в Киликии. Здесь впервые за много лет ей захотелось стать простой жительницей — подобно тем женщинам, которых она видела, наблюдая с террасы дворца. Красавицы шагали бодро, куда-то спеша и весело переговаривались. Амастрида не узнавала себя, хотя временами она вспоминала о Пелле — западной столице, куда спешил ее муж. Спешил настолько, что почти не писал ей.

Она надеялась, что Пелла понравится ей не меньше, чем этот приморский город, жизнь которого протекала у нее на глазах.

— Госпожа…

Амастрида обернулась: перед ней стояли ее первая помощница и лекарь, которого супруг оставил при себе.

Она поразилась встрече:

— Ты?

Он кивнул и упал перед ней, приветствуя царственную госпожу после долгой разлуки.

Отправив отдыхать отнюдь немолодого утомленного дорогой врачевателя, госпожа вопросительно посмотрела на помощницу и та, очевидно, осведомленная, ответила просто:

— Во двор прибыл обоз с вашим приданным, госпожа.

Амастрида задохнулась.

Помощница-персиянка, служившая ей еще когда она была царевной, не посмела подойти и поддержать задрожавшую хозяйку. Она протянула ей письмо.

***

Осень и начало зимы 322 года до нашей эры. Македония. Кратер.

Решая дальнейшую судьбу, Кратер долго выбирал между богатством Амастриды и благосклонностью македонской аристократии, которую принесет ему дочь Антипатра — Фила. Выбор был нелегок, но необходим. По законам он мог бы иметь и две, и три жены, однако, Антипатр намекнул, что македоняне не разделяют точку зрения Александра на слияние культур и браки с чужеземками, тогда как Амастрида, будучи яркой представительницей великих Ахеменидов, тоже не потерпела бы в доме вторую жену.

Приданное ее было воистину богатым, сама она молодой и честолюбивой, он не хотел обидеть или оскорбить жену, а тем более терять ее деньги. Однако, здесь, в Пелле, он понял, что брак с персиянкой играет не в его пользу, и их возможные будущие дети в глазах македонян, особенно высокомерной македонской знати, будут считаться полуварварами.

Решившись, Кратер больше не медлил — он отправил в Гераклею приданное Амастриды и письмо, в котором он освобождал жену от брачных клятв, впрочем, не забыв поблагодарить ее за заботы, и заверил в своем расположении и обещании необходимого покровительства.

И пару недель спустя вступил в брак с Филой.

***

Конец осени 322 года до нашей эры. Вавилон.

Мысли проносились в голове Артониды — из слов Мегелла выходило, что отряд отбывал из Вавилона через два дня. За это время Иерониму следовало позаботиться о серебре, сменить коней и дать отдых людям, утомленных многодневным походом. В ответ на ее главный вопрос, не собирался ли господин перевезти семью в Каппадокию, Мегелл неуверенно пожал плечами. Сам он напросился в отряд, дабы хоть ненадолго повидаться с Пинной и увидеть ребенка, рождения которого он не дождался, отбыв в Каппадокию весной.

Артонида кивнула, она собралась уходить, оставив молодую семью наедине, но вдруг, неожиданно даже для себя, спросила бывшего стражника:

— Можешь найти того грека, что сопровождает обозы за деньги?

Она говорила о Хрисогоне, которого собиралась нанять прошлым летом, чтобы уехать в Египет.

***

Мегелл и Данакт

Нежданная встреча порадовала Данакта. Увидав соотечественника живым и невредимым, он от души поздравил приятеля с возвращением. Последовали вопросы о сражении в Малой Азии.

Данакт не удержался от шутки и поддразнил Мегелла:

— Слыхал, ты успел жениться?

Мегелл, томившийся в разлуке с Пинной и Илиасом и желавший быстрее закончить разговор, кивнул и поспешил выложить другу то, с чем был послан госпожой.

***

Наемник раздумывал: предложение показалось ему заманчивым — Мегелл ручался, что заказчик не поскупится на вознаграждение, да и обоз был небольшим — вернее, даже не обоз, а несколько повозок высокородной особы. Это было удобным — они могли бы передвигаться быстрее, не растягиваясь, и привлекать меньше внимания. Тем не менее, учитывая количество шаек грабителей, странствующих в поисках наживы, для хорошей охраны ему требовалось взять с собой достаточно много вооруженных людей.

Мегелл пообещал, что поедет с ними и будет помогать Данакту с охраной.

***

Зима 322-321 года до нашей эры. Каппадокия.

Алкета

Пердикка вызвал Алкету — сегодня он узнал, что Монофтальму удалось сбежать. И по сведениям лазутчиков Антигон не только сумел добраться до Пеллы, но и был приветливо встречен Антипатром и Кратером.

Регент с неудовольствием посмотрел на брата.

— И вздумалось мне последовать твоему совету. Намного лучше было бы послушаться Эвмена.

Алкета был раздосадован, но не перечил. Понимал: Пердикка прав, ведь их ставка на брак с дочерью старого наместника не оправдалась — сейчас он был в теснейшем союзе с Кратером — героем великих битв, снискавшим подлинную любовь македонян, который словно выжидая подходящего момента, затаился и не выказывал никак своего отношения к регенту. Противоборство с Кратером не сулило даже царям легкой победы. А сейчас к их мрачным предчувствиям добавилось весомое обстоятельство — соправители Македонии любезно приняли Антигона, посмевшего бросить вызов Пердикке, точнее, — поправил себя Алкета, царям.

Алкета не считал себя провидцем, но тогда он искренне верил, что выбор их правилен, в то время как Эвмен уговаривал регента крепче связать себя узами с царским домом, женившись на Клеопатре. Алкета же возражал, поскольку они с братом и так имели отношение к царскому дому Аргеадов, а потому им стоило заручиться поддержкой Антипатра и взять в жены Никею.

***

Эвмен

Минуло менее двух недель с тех пор как до регента дошли вести об успешном бегстве Монофтальма в Пеллу. Что ожидаемо не могло не вывести вспыльчивого Пердикку из себя: еще бы, ведь это свидетельствовало о предательстве не только явном, в случае Антигона, но и очевидном пренебрежении к нему со стороны Антипатра!

Зная не понаслышке вспыльчивый нрав регента, Эвмен не удивился тому, что Пердикка отослал супругу к отцу в Македонию. Понимал, что тот пребывает в ярости от предательства Антипатра, посмевшего покровительствовать изменнику Антигону.

При этих обстоятельствах развод казался не исключительной мерой, а скорее почти предсказуемой, хотя и чрезмерно резкой к несчастной женщине, ведь на взгляд Эвмена, никогда не бывшего сторонником Антипатра, отвергнутая Никея никак не могла быть повинна в действиях отца. Впрочем, чувства в браке аристократов никогда не считались чем-то важным.

Так, радея о благополучии Аргеадов и укреплении позиций их предводителя, Эвмен поддерживал постоянную связь с Олимпиадой, которая давно дала понять, что не возражала бы тому, чтобы отдать вдовствующую дочь за регента — привлекая тем самым на свою сторону человека, облеченного властью. Гипарх дал себе срок выждать несколько дней и напомнить Пердикке о возможности заключить брачный союз с Клеопатрой.

Он предвидел, что брак этот будет встречен неоднозначно другими сатрапами и бывшими соратниками — все, как когда-то молодой и горячий Леоннат, понимали сколь ценно родство с единоутробной сестрой — плотью от плоти самого Александра. Любой из них, почел бы за честь жениться на ней, вот только этим он нажил бы себе кучу врагов и завистников. Однако, Пердикке уже не до осторожности — ступив на путь открытого противостояния, глупо и поздно опасаться недоброжелателей.

Помимо забот об укреплении сил царского рода, каппадокийский сатрап без устали занимался войском — он потратил кучу серебра на то чтобы поставить под свои знамена больше воинов. Казна Каппадокии не была бездонной — он принял ее уже полупустой — Ариарат содержал почти сорок тысяч воинов и, естественно, кормил их не воздухом.

Конница нуждалась в постоянном притоке денег — не только воины, но и животные нуждались в хорошем кормлении и условиях проживания, потому Эвмен в нетерпении ожидал прибытия Иеронима, который должен был привезти из Вавилона несколько талантов серебра, оставленных им на случай необходимости.

***

Конец осени 322 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию

Их маленький обоз состоял всего из восьми повозок — самых обычных, на вид в меру потрепанных, дабы не приманивать алчных разбойников.

В четырех из них перевозилось имущество заказчика. Эти повозки управлялись нанятыми возницами — туда Данакт и его люди не заглядывали. Три были приспособлены для нужд наемников, там они везли воду с вином, еду, зерно для лошадей и, конечно же, оружие. Своими повозками наемники правили самостоятельно, ночевали там же, отсыпаясь по очереди.

Повозки не были перегружены, а потому шли довольно быстро, дорога великих Ахеменидов была в меру безопасной в дневное время, потому Данакт был в неплохом расположении духа, рядом с ним ехал Мегелл, и временами греку, занятому беседой с приятелем, нынешнее путешествие даже было приятно.

Охрана выглядела под стать скромному обозу: на восьми всадниках и возницах были простые одежды, однако, под старыми плащами были плотные и прочные линотораксы, головы защищали шлемы, да и оружие их было внушительным. Помимо обязательного ксифоса, каждый имел копис, мог ловко управляться пращой и держал при себе мешочек с камнями для метания, не говоря об остальном оружии, которое было припрятано в одной из повозок.

Обоз заказчика следовал за тремя повозками наемников, последней, восьмой, также была повозка Данакта, наполненная сеном для лошадей, она, будучи скорее обманкой, не хранила ничего ценного, но исполняла важную роль. Во-первых, при разбое зачастую она, находясь в хвосте, казалась грабителям более легкой добычей; во-вторых, была запасной, на случай поломки основных повозок. И, наконец, Данакт не был бы собой, если бы не надеялся найти нового заказчика в Каппадокии: не ехать же обратно впустую, вот тут-то бы эта «лишняя» повозка позволила бы продать свои услуги подороже.

***

Артонида попросила Иеронима оставить Мегелла в Вавилоне, толком не объяснив причину, вместо него с помощником супруга отправился Геласий, с которым Мегелл условился поменяться уже в Каппадокии. Сам медноволосый грек был счастлив подобному повороту событий: он принял за подарок судьбы воссоединение с семьей, к тому же, весной, когда он отслужит срок господину, ему не придется ехать в Вавилон к Пинне — его любимая и так будет рядом. Счастье Мегелла не могло быть спрятано, посему Данакт лишь посмеивался глядя на веселого друга, то и дело подъезжающего к шестой повозке, в которой ехали рабыни, вещи и необходимая домашняя утварь.

Главной же повозкой была четвертая — там ехала госпожа с ребенком, и особо ценные вещи, именно ради этой повозки затевалось все предприятие.

В пятой ехали стражники дома Эвмена: Кадм, Георгис, Иолай, обычно они отсыпались днем и выходили ночью, чтобы усилить охрану. В седьмой перевозились провизия, посуда и прочие пожитки.

Таким образом, шла уже не первая неделя пути; планомерно делая привалы и останавливаясь, чтобы пополнить запасы воды и еды, они без неприятностей приближались к тому, чтобы покинуть пределы великой Вавилонии.

***

Декабрь 322 года до нашей эры. Вечер.

Пользуясь остановкой на ночь, Талифа вышла их повозки, ей нужно было наполнить кувшин водой для госпожи, а затем вынести и вычистить овчинку, которую испачкал ребенок.

Артонида осталась с Филой. По вечерам было прохладно, она укутала дочь шерстяным гиматием и не выпускала из рук, согревая собственным теплом.

В первые ночи ее по привычке тянуло зажечь лампу, но в повозке это было невозможно — их постоянно раскачивало, а то и трясло — масляная лампа могла в любой момент перевернуться и поджечь все.

И тут ей, как всегда, помогла Талифа. Сначала она уверила госпожу тем, что даже безлунной ночью звезды освещают землю и полной темноты в повозке не будет — сквозь щели полога все равно будет пробиваться неяркий свет. Также умудренная жизнью семитка поведала, что змеи избегают лошадей и особенно их волос, а поскольку пол повозки был устлан толстым настилом из сваленного конского волоса, они не смогут заползти к ним, и потом, ни одной змее не удастся проникнуть в движущуюся колесницу.

Конечно, дорога не была столь приятной, как ей рисовалось в мыслях, оказалось, что путь полон неудобств — начиная от невкусной и давно надоевшей еды: привередничать и выбирать не приходилось, они закупали лишь то, что можно было хранить долгое время. Артонида мечтала о купальне. К тому же дорожная тряска и скрип колес утомляли. В довершении всего ей было непросто проводить день и ночь в небольшой повозке с ребенком, который постоянно требовал внимания. К счастью, с ней была Талифа.

Она задремала. В полусне Артонида улыбнулась — думая о скорой встрече с мужем.

***

Сквозь дрёму она услышала возню, какой-то неясный шум, вслед за этим ее не на шутку встревожили сдавленные вскрики, а затем и вовсе, все многократно ускорилось, послышался лай собак, топот, крики и металлический лязг, а потом кто-то очень громко закричал.

Артонида ужаснулась, снаружи происходило что-то страшное. Она позвала Талифу, и не узнала своего голоса — она не могла говорить, лишь заикаясь, прошептала:

— Т-т-алифа, что это?

Она уже поняла, что с ними происходило то, чего опасался Фарзам, страша ее прошлым летом — на них напали и могут ограбить, убить или взять в плен. Зубы застучали, она зажмурилась, вцепившись в гиматий, которым укрывала дочь. Если их не защитят то, что станет с Филой, с ней самой?

В миг, когда она содрогнулась первым всхлипом, до нее донеслось:

— Марта, марта, тише, идите за мной.

В занавешенном пологом проеме, служившим входом показалась голова Талифы — та пригнувшись, протягивала руки, Артонида кинулась, передавая рабыне Филу. Арамейка ловко приняла ребенка, прижимая к груди, чтобы тот не закричал, следом за ними в проем юркнула сама Артонида. Талифа, держа Филу правой рукой, левой схватила хозяйку и потянула вниз, принудив ту пригнуться и спрятаться под днищем повозки.

***

Мегелл, забыв обо всем, кинулся к шестой повозке, тогда как остальные дрались, стараясь оттеснить нападавших от повозки заказчика. Он услыхал женский вскрик и плач ребенка, потерял всякое чувство меры и, пренебрегая осторожностью, кинулся к Пинне.

***

1 день после нападения

Данакт

В этот раз им досталось основательно.

Утром следующего дня Данакт мрачно повторял про себя потери минувшей ночи — двоих его парней и одного нанятого возницу Харон уже перевез через Стикс — пришлось ночью рыть им могилы, чтобы успеть до рассвета. Дежуривший Агапий стал первой жертвой — уснув, он проглядел напавшего и поплатился жизнью, получив удар кинжала в горло. А храбрецу Никию, скорее просто не повезло — он первым вскочил, разбуженный шумом, и нарвался сразу на двоих головорезов.

Третьим и четвертым пострадавшими стали Мегелл и Кадм, по счастью, оба остались живы, но рана Мегелла была глубока, и теперь проку от него будет мало. Ему перевязали рану и положили в повозку к Пинне, надеясь, что в ближайшем городе им удастся отыскать иатра.

Кадм, защищаясь, был поражен в левую руку, но в целом, мог держать ксифос и послужить им. У остальных после нападения остались легкие ранения: несерьезные порезы и сбитые кулаки.

Им удалось навсегда усмирить пятерых грабителей, тела которых остались валяться у дороги. Правило у Хрисогона и Данакта было одно, ремесло научило братьев придерживаться его давно и неотступно — пленных не брать. Связываться с ними было больше хлопотно, нежели выгодно — живой товар занимал место, их требовалось кормить, охранять, водить в отхожие места. Да и иметь дела с работорговцами не было желания. Еще двое или трое разбойников сумели раствориться в темноте, и их никто не стал преследовать.

Потасовка изрядно потрепала всех, Данакт недобро оглядел оставшихся товарищей:

— Ночью будем дежурить по трое, меняться каждые четыре часа. Кто уснет, останется без денег, — отрезал он.

***

Артонида (ночь нападения)

Сжимаясь от страха и холодного ветра, не понимая, к чему готовиться, Артонида возносила молитвы богам. Не задумываясь, она шепотом просила греческих богов матери и персидских богов отца о милости и защите. В какой-то миг, она чуть не закричала, заметив под их же повозкой чью-то сгорбленную фигуру и расслышав его сдавленное дыхание, но Талифа, заметив ее испуг, тихо шикнула.

Артонида послушно примолкла — она успела узнать возницу в затаившемся под повозкой человеке. Тот, как и они сами, прятался, спасая жизнь.

Так они просидели, прячась между колес, вздрагивая от каждого крика, пока все не стихло, и их не окликнули голоса стражников. Лишь тогда Талифа передала Филу Артониде и первой вылезла из-под повозки.

Спустя минуту она по-арамейски позвала хозяйку.

Той ночью Артонида поняла, что темнота иногда спасает, а еще, когда они прятались под повозкой, ее не мучила былая неодолимая боязнь. Оказалось, что ночной порой на дорогах охотятся иные животные, те, что могут быть гораздо опаснее змей.

***

Кора и Пинна (ночь нападения)

Сначала она ничего не поняла, пробудившись от непонятного шума. Что-то было не так. Она села и хотела разбудить Пинну, но из осторожности сначала прислушалась — около повозки послышались шаги.

Кора замерла — к ним кто-то запрыгнул, ничего не соображая, она заметалась в углу повозки и поняла, что отсюда не сбежать, несчастная закричала и увидела замах руки. Получила удар в лицо и, коротко вскрикнув, упала. Боль. Вкус крови.

Затуманенной головой, она услыхала, как заплакал Илиас и запричитала Пинна. В первую секунду ей было все равно, а потом она оцепенела — в памяти всплыл ужас прошлого.

***

День после нападения. Кора и Пинна

Они ехали весь день, останавливаясь лишь на время кормления лошадей. Ночью встали на привал. Вдвоем с Пинной они вынесли помои, скопившиеся за день. Пинна поспешно вернулась в повозку — к сыну и раненному Мегеллу. Коре же предстояло успеть отработать за двоих: принести ужин в повозку госпожи, а затем набрать еды и воды для себя и Пинны.

Подходя к повозке с продуктами, которую охранял раненный Кадм, она остановилась, глядя на отдыхавших наемников: они развели небольшой костер и, тихо переговариваясь, грели воду или готовили еду.

Закончив прислуживать госпоже, она понесла в свою повозку несколько лепешек, блюдо сушеных фиников, маленький кусочек сыра, и вновь задержалась взглядом на предводителе наемников.

***

2 день после нападения. Данакт

После полудня они остановились у очередного перевалочного пункта. Данакт отрядил двух помощников пройтись по торговым прилавкам и восполнить запасы. А сам пошел искать лекаря.

Видимо медноволосый грек родился под счастливой звездой, поскольку Данакту вскоре удалось найти иатра. Состояние самого Мегелла ухудшилось: его бил озноб, иногда раненый забывался беспокойным сном; о том, чтобы он ехал к врачевателю верхом, не было и речи, поэтому его повезли в той же повозке.

Иатр покачал головой, заметив опухшую и покрасневшую кожу вокруг раны на бедре. Влил в рот Мегеллу чашу неразбавленного вина, вставил между зубов дощечку с многочисленными отметинами, достал из очага раскаленное тонкое, острое лезвие.

Данакт отвернулся, такое ему было не впервой, и все же…

Комната огласилась мучительным воплем, не до конца заглушенным деревяшкой и мгновенно заполнилась запахом паленой плоти — вскипевшей крови, сожженных волос и кожи.

***

Рану прочистили и зашили, сверху врачеватель наложил повязку, смоченную желтоватым снадобьем, лекарь честно сказал, что большего сделать он не в состоянии, и теперь лишь боги определят его судьбу, скорее всего, парень останется хромым, возможно, его сожжет лихорадка, а, может статься, боги явят чудо и нога полностью заживет.

Получив плату за труды, он помялся и, подчинившись победившему в нем человеколюбию, передал Данакту мешочек с порошком.

— Разводить щепотку в горячей воде до темно-желтого цвета, поить этим и смачивать повязку.

Данакт сердечно поблагодарил иатра, на которого вновь снизошло равнодушие. Георгис и Иолай переложили впавшего в беспамятство товарища на полотнище и вынесли из дома иатра.

***

Данакт помог стражникам Эвмена вновь погрузить Мегелла в повозку. Пинна не сдержала рыданий, в сумерках увидав бледное, словно неживое лицо мужа, его одежду пропитанную свежей кровью. Под горестный плач Иолай и Георгис, слышавшие неутешительные прогнозы иатра, поспешили покинуть повозку рабынь.

Чуть задержавшись, Данакт отдал Коре лекарство.

Разглядев в полумраке лицо невольницы, он нахмурился.

Кора разгадала его реакцию — наверное, она выглядит уродиной с побагровевшей щекой и опухшим глазом; криво усмехнулась: перекосившееся лицо не позволило рассмеяться от души. Утром Пинна ахнула, увидев избитую подругу, простодушно описав ее нынешний облик.

Кособокая улыбка молодой и еще вчера красивой гречанки словно бросала вызов, говоря, что ей нет разницы: кажется она людям страшной или нет.

— Чему ты смеешься? — угрюмо и будто упрекая, спросил Данакт. — Разве случившееся может забавлять?

Она помолчала, но потом спросила:

— Что, если на нас снова нападут? — улыбки не было и в помине — в Данакта тревожно вглядывались светло-серые глаза.

Наемник хотел отмахнуться пустым обнадеживанием, но, покосившись на горестную Пинну, склонившуюся над страждущим, передумал отвечать и сошел с повозки. Сказать было нечего, да и некогда.

Сегодня они потеряли день, и теперь им предстояло пройти почти пять десятков стадий ночью.

***

Во время привала Кора вышла на улицу и поискала глазами Данакта, ночью ее преследовали кошмары, она то и дело просыпалась. Прислушивалась к тихому дыханию младенца, бессвязному бормотанию Мегелла, мучимого жаром, и печальным вздохам Пинны.

Ей приснился день падения Фив — толпы бегущих в панике горожан, крики и кровь на улицах, а потом вереницы вчерашних граждан в одночасье утративших свободу. Во сне ей явилось лицо матери в момент, когда их разлучили — ее оторвали от детей и погнали с остальными женщинами, вспомнила свой крик и тяжелую оплеуху, заставившую ее умолкнуть.

***

Данакт

Небольшая остановка на рассвете была необходима для ухода за лошадьми: после ночного пути, погонщикам нужно было проверить состояние копыт, накормить и напоить животных.

Пришел его черед отдыхать — полночи Данакт правил повозкой, давая напарнику возможность восстановить силы, а потому сейчас голова его была пустой и бездумной. Он решил выспаться в повозке с сеном. Проходя мимо повозки с рабынями, Данакт услышал женский голос:

— Господин, — полог отодвинулся, Кора спрыгнула и подошла к нему.

Наемник остановился, ожидая продолжения.

— У вас ведь много оружия? — она замялась: ее вопрос и вопросом-то не был, очевидно, что у него оно было. — Можете выдать мне кинжал? Рабам тоже нужно защищаться в дороге.

Голос срывался, она взволнованно глядела на него. В ней теплилась маленькая надежда.

Глядя на темный синяк под опухшим покрасневшим глазом девушки, Данакт понимающе качнул головой — после нападения ее страхи были естественны. Но он не спешил с обещанием, а только посоветовал:

— Обычно разбойники охотятся на серебро и не убивают без надобности. Даже если они перебьют мужчин, женщинам смерть не грозит. Если такое произойдет будь покорна и сохранишь жизнь. В крайнем случае, они забирают женщин с собой.

Она едва не возмутилась вслух, но вовремя сдержалась — незачем гневить того, от кого рассчитываешь получить помощь. Темнота помогла скрыть негодование — он и вправду считает, что те слова могут успокоить ее?! Вероятность попасть в новый плен к бесчестным ворам и, в придачу, жестоким убийцам?! Они оба знали, что ожидает женщин в подобных случаях.

— Я предпочитаю умереть быстро.

Данакт вздрогнул — не слова, а скорее тон, которым они были произнесены, и выражение обезображенного побоями лица, заставили его поверить.

Но все равно, это было невозможно.

— Отчего ты просишь меня? Почему не обращаешься к госпоже или ее стражникам?

— Рабам не положено иметь оружие.

— Похоже, ты ответила за меня — я не могу дать тебе меч.

Свет серых глаз потух, разочарованная и униженная, она отвернулась и быстро зашагала прочь.

***

Египет^\/~Сирия^/\~Гераклея

Начало осени 323 года до нашей эры. Египет.

Клеомен

Клеомен был греком, рожденным вдали от Эллады: на подвластных грекам ливийских* землях, и вся жизнь его протекала в Египте. Но другого он не желал — здесь был его дом. С детства он был способным к наукам, особенно арифметике и землемерию. Даже самые строгие учителя не возвышали на него голоса — Клеомен был одним из лучших в гимнасии.

Во время египетского завоевания Александр назначил его ответственным за возведение города, названного в свою же честь — Александрии.

Помимо этого, на него возлагались обязанности по ведению дел и наполнении казны. Такое возвышение стало возможным благодаря совету архиграмматевса Эвмена, который углядел в почти соотечественнике, человека умного и, что намного лучше для государства — прагматичного.

За минувшие десять лет Клеомен сумел воздвигнуть прекрасный город, при этом не растратив казну земли фараонов.

Более того, он не опустошал ее и на собственные нужды, в отличие от некоторых сатрапов огромного царства. Напротив, египетский эллин добился исправного наполнения казны, ежегодно получая доходы с продажи зерна, умудряясь собирать налог с крестьян, серебро и золото с гаваней, отправляющих корабли с зерном на север и принимающих торговые суда с товарами со всей ойкумены.

Дела в Египте были в надлежащем виде, казна насчитывала восемь тысяч талантов, несмотря на великие траты, связанные с возведением города.

Александрия была построена в кратчайшие сроки, и было неважным, сколь много рабов сложили кости во время работ под палящим солнцем; сколько проклятий было ниспослано на его голову земледельцами, купцами и владельцами судов. Его не любили, но признавали — Клеомен знал свое дело и работал так, как считал должным, постепенно сосредотачивая власть в своих руках, ведая уже не только строительными и денежными вопросами, а по сути, став действительным, хотя и не провозглашенным, правителем южной сатрапии.

Вместе с вестью о смерти царя и назначении на пост нового сатрапа Птолемея, одного из ближайших к Великому Александру соматофилаков, он узнал, что ему самому доставалась довольно высокая должность гипарха. Несмотря на признание его заслуг и назначение на роль второго лица в сатрапии, это не обрадовало Клеомена: по сути новость означала лишь одно — время его безраздельного правления окончилось.

322 год до нашей эры. Египет. Александрия. Птолемей.

Хочешь спокойствия на своих землях — хорошенько следи за происходящим за их пределами. Будь настороже.

Сказать, что Птолемей полюбил Египет, было бы неправильным. Это не могло явиться точным выражением, вследствие многогранной трактовки любви вообще. Лагид мог понять любовь к красивым женским телам, хорошему вину и вкусной пище. Для определения своего отношения к сатрапии так, как он сам чувствовал, любовь была понятием слишком поверхностным и однобоким.

Египет стал его.

Во время вавилонского раздела он думал о деньгах, потому и заявил права на самую богатую сатрапию. Слава о египетских сокровищах распространялась нешуточная, и он был склонен ей верить. Не только со слов царя, воочию убедившегося в этом, войдя во дворец и храмы с их позолоченными стенами, покрытыми великолепными изразцами, статуями из черного дерева и слоновой кости, сколько исходя из собственной сметливости.

Он, охочий до богатств, не забывал, и в нужное время вспомнил о том, что слышал о Египте от простых людей: солдат и торговцев, с которыми он время от времени имел дело. И греки, и азиаты частенько зло отзывались о южной сатрапии, осуждая и жалуясь на сильно подорожавшее египетское зерно, особенно больно ударившее по всем в неурожайные годы. Тогда египетские власти, не сумев прямо поднять цены на зерно, повысили налог портам и судовладельцам. Мало кто без зависти говорил о Египте, не в силах понять тамошних жителей с их странными верованиями, укладом жизни, зачастую македоняне презрительно кривясь, ругали неоправданную роскошь новой столицы, не преминув сказать об отсталости и убогости жизни обычных людей.

Но прибыв сюда, вдохнув воздух Египта, увидев бесчисленные памятники их культов, чудо оазисов великой пустыни, он онемел, очутившись в Долине Царей среди титанических гробниц, пред которыми все, и он в том числе, были пылинками.

Нет, он не полюбил сатрапию, не пленился красотой ее смуглых женщин, не проникся жалостью к изможденным рабам, не захотел одарить щедрою рукою крестьян, на чьих плечах богатело царство, отнюдь. Но он захотел поглотить это: сумасшедшую, непостижимую в своих диких обрядах и традициях, великую цивилизацию, которую он, однако, всей своей страстной печенью почуял и признал. И не заметил, как Египет постепенно поглощал его. Остальной мир перестал казаться таким уж значимым и мог волновать его лишь в случае, если какая-то скудоумная голова могла возжелать посягнуть на его землю.

Вот потому он продолжал платить осведомителям по всему царству. Услыхав, что регент с царями двинулся в Малую Азию сначала на войну с Ариаратом, а затем с карательной целью во Фригию, Лагид с величайшим интересом следил за ходом военной кампании. В душе он желал, обоюдного ослабления сил и регента, и Монофтальма, придерживаясь истины: когда из трех противников в схватке сцепились двое, побеждает третий.

Занятые долгой и изматывающей распрей соперники не станут помехой в осуществдении его плана: перерождения южной сатрапии Аргеадов в царство новой династии.

В противовес этому течению событий, быстрая и явная победа одного из соперников, сделает этого победителя более могущественным, а это никоим образом не помогло бы Птолемею.

Но если бы ему сказали выбирать такого победителя, то он предпочел бы поражение регента, считая его попытки удержать под собственным контролем всех сатрапов заведомо безнадёжными. Главной причиной обреченности Пердикки была одна — он не Александр. И вообще никому из них, какого бы высокого мнения о себе они не придерживались, никому из смертных не под силу держать в узде ойкумену.

Он догадывался, что Пердикка и особенно его сподвижник Эвмен вряд ли питают к нему добрые чувства, недовольные убийством Клеомена, уж было возомнившего себя хозяином Египта и преданного архиграмматевсу, но их сдерживали заботы поважнее. Антигон весьма ко времени проявил непослушание и отвлек внимание регента на себя.

***

Декабрь 322 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию.

Несмотря на оставшуюся нелюбовь к темноте Артонида приказала опустить полог, чтобы прохладный ветер не мог гулять внутри движущейся повозки. Она прижала вялую поскучневшую Филу и прошептала молитву.

Дочь с самого утра отказывалась есть. Вот и сейчас она безвольно выпустила грудь и заснула, дыша ртом.

Талифа послушно открепила веревки, приподнимающие тяжелую занавесь, услыхав шумное дыхание девочки, поняла, что та заболела.

Арамейка прикрыла веки — вспомнив, как умерли ее старшие дети — не достигнув и года. Вздрогнула, представив смерть хозяйской дочери, и поспешила в дальний угол повозки, где стояли сундуки — в одном из них должны были храниться порошки и травы, из которых требовалось сварить целебный отвар.

***

Фила ослабла. Отвар ненадолго помог: жар оставил девочку на несколько часов, и она спокойно поспала, но к ночи состояние ее ухудшилось, ребенок кашлял и метался на руках матери, стремясь освободиться от теплого, а теперь душившего ее, гиматия.

Артонида в отчаянии кляла себя: отправляясь в долгую дорогу, ее ни на миг не озаботило то, как дочь перенесет путь. Она переживала обо всем: о защите от нападений, о деньгах, которые должна была отдать наемникам, о сохранности перевозимого имущества, даже за то, что в повозке ей не зажечь лампы! Она подумала обо всем кроме самого главного…

Боги наказывали ее за легкомыслие, грозя потерей самого дорогого. Ее драгоценная Фила. Грудь сдавило рыдание, но она сдержала себя, боясь потревожить несчастного ребенка, ненадолго забывшегося сном.

— Марта.

Она обернулась к рабыне, в полумраке та выглядела большим темным пятном.

— Марта, у маленькой госпожи жар. Наши лекарства не помогают…

Артонида горестно заплакала, стараясь стирать слезы прежде, чем они начнут капать на лицо Филы.

— Надо отправиться к иатру или найти целебные снадобья.

Дождавшись, пока обоз съедет с главной дороги и остановится на ночлег, Талифа выбралась из повозки и отправилась к стражникам господина, чтобы те сопроводили ее к предводителю наемников.

***

Данакт склонил голову перед Артонидой. Его срочно вызвали к ней. Теперь причина разъяснилась, однако требование госпожи было затруднительным — люди и лошади устали за день, а для исполнения ее поручения было необходимо продолжать путь в ночь, чтобы скорее добраться до ближайшего поселения. Из-за холода везти больного ребенка верхом — вне повозки было невозможно, тот мог попросту умереть в пути.

И вообще будь это простой ребенок, к примеру, маленький сын того же Мегелла, никто бы и пальцем не пошевелил ради его спасения — мало ли людей мрёт в детстве?

Но тут дело обстояло иначе — как-никак, Эвмен был первым и лучшим среди них — греков, достигший небывалых высот при царе, и из почитания к отцу, стоило проявить уважение к дитю, и хотя бы удержаться от пренебрежительной интонации.

Наемник собирался озвучить предложение все же дождаться утра, но услышал плач ребенка и рыдание госпожи, произнес совсем иное:

— Я отправлюсь за иатром.

***

Талифа

Много лет назад — в детстве, у них был ослик. Добродушный Зеев часто брал дочку собой на рынок, где они продавали выращенные ими овощи. Они выезжали из дома затемно, товар их был хорош, и обычно им удавалось сбыть всё в первые часы, а затем их ждал обратный путь. Жалея дочь, идущую под горячим солнцем, Зеев садил ее на ослика и вел его за узду. Со временем Талифа привыкла к этому и могла свободно взбираться и править этим вовсе не упрямым, а вполне послушным, и очень любимым ею помощником их семьи.

Ей вновь предстояло ехать верхом. Один из стражников, буркнув что-то неопределенное, помог старой, по его разумению, рабыне залезть на лошадь.

***

Услыхав обещание наемника:

— Я отправлюсь за иатром, ждите меня здесь, — госпожа, возрожденная надеждой и обрадованная, была готова озолотить благодетеля и не сразу поняла, что Талифа пытается ей что-то сказать.

Тогда рабыня, видя, что ее слова пропадают, склонилась, почти упав на пол перед Данактом, и как могла произнесла на греческом:

— Если господин не находить лекарь?

Наемник хмыкнул и пожал плечами — такая возможность существовала — ближайшее поселение было мелким, кормящееся за счет дороги — там были торговые ряды и колодцы, а вот целителей там могло и не оказаться. Вернее, скорее всего, лекарь там жил, но порой ему приходилось выезжать к больным и Данакт не исключал, что мог не застать того дома.

— Надо лекарства, — и Талифа произнесла несколько слов, которых Данакт не понял, хотя знал некоторые арамейские слова.

Рабыня несколько раз повторила названия целебных трав, не ведая, как сказать на греческом. Артонида покачала головой — она также впервые слышала эти затейливые арамейские слова.

— Ты знаешь их? — спросил Данакт. — Сможешь найти?

***

Они отправились в путь втроем: Данакт, Иолай и Талифа. Данакт не мог взять больше — после потери Агапия, Никия и тяжелом ранении ставшего бесполезным в качестве защитника Мегелла, их обоз и так сильно рисковал, лишаясь пусть на время еще двоих здоровых мужчин. Совсем неуместно вспомнил просьбу избитой Коры и подумал: «Надо было оставить ей хотя бы нож на случай чего».

Вся эта история с поиском иатра была не по душе Данакту — начальнику всего предприятия, однако, он пошел навстречу воле заказчика, а, быть может, просто пожалел ребенка.

Простая мысль эта поразила его — он ведь всегда думал о себе, как о суровом воине — на его счету было немало убитых: и врагов на поле брани, и еще больше разбойников с большой дороги. Все дело в женских причитаниях и слезах — он всегда терпеть их не мог, а когда в темноте заскулила несчастная малютка, он и вовсе дрогнул. Грек придумал и утвердил новое правило — не иметь дел с женщинами.

С мужчинами он мог и спорить, и убеждать, не говоря уже о более грубых методах воздействия, а вот связался с рыдающей женщиной, и поди ж ты, вместо того чтобы спать и набираться сил, он едет в ночи, изредка пробираемый дрожью под порывом декабрьского ветра.

***

Всем на удивление, пожилая арамейка не побоялась быстрой езды и когда начинала отставать от коней мужчин, нисколько не робея ударяла бока лошади пятками, обутыми в теплые кожаные сапоги, выданные ей на время путешествия. Заметив навыки немолодой наездницы, Данакт одобрительно хмыкнул — не хватало бы им еще и с нею возиться.

Не делая привала, они встретили рассвет. Ближе к обеду путники достигли небольшого селения. Данакт отправился на поиски лекаря, направив Иолая и Талифу к торговым рядам, где они могли бы найти целебные снадобья, на случай, если ему не удастся отыскать врачевателя.

Опросив прохожих, грек выяснил, где живет местный целитель: в маленьком поселке дом его был известен всем. Однако, его ждало разочарование — семитка оказалась права — единственный иатр, работавший в поселении отлучился по своим делам и домочадцы его могли лишь догадываться, когда он вернется.

Перед Данактом стояла проблема — остаться или отправиться к коновязи. Он выбрал еще немного подождать лекаря.

***

Конец осени 322 года до нашей эры. Гераклея.

«Прибыл обоз с приданным госпожи».

Дыхание перехватило и закружилась голова, не в силах справиться с собой, побледневшая Амастрида схватилась за руку помощницы, протягивающей ей письмо. Они вместе дошли до кровати, она села и отослала рабыню. Словно окаменев, она сидела, держа в руках папирус. Сознание затуманилось, она не могла читать, прокручивая в голове одни и те же мысли, затем ее захлестнули чувства.

Муж возвратил ей приданное. Что означало, что теперь у нее нет мужа.

Это было ясно и без письма. Зная, как македоняне охочи до серебра и золота, она была уверена, что они бы никогда без особой причины не отказались от жалкой драхмы, не говоря уже о великолепии ее даров! Тем более, этого бы никогда не совершил полководец, которому необходимо содержать огромное войско. Значит, ее бросили.

Она вскочила, осознав последствия. Никакого царствования в Пелле не будет! Ее отослали подальше, а потом швырнули в лицо и приданное, и то презрение, которым щедро одаривают люди покинутых жен! Наверняка, слуги уже сплетничают о ее позоре!

Она сдержала крик, понимая, что прислужница, будучи всегда начеку в ожидании ее приказаний, находится где-то поблизости, и только промычала, душа в себе ярость.

Он даже не из царской семьи! Он, мечтавший о македонском престоле, в шаге от цели предал ее, верную жену! Не Кратер ли тратил ее серебро, когда это было необходимо, и не он ли был многократно спасаем ее искусным лекарем?

Тут мысли молодой персиянки потекли в другом направлении: в чем же именно она ему не угодила, разве она была плохой супругой? Она была племянницей царя! В ее глазах это было главным. И разве она держала себя надменно с мужем? Нет!

Не она ли делала всё, чтобы понравиться, заплетая волосы и наряжаясь, как македонянка, не прекращая старательно учить все два года замужества родной язык супруга. Она с гордостью вспомнила изумление Кратера, когда она, отослав переводчика, заговорила с ним на македонском.

Амастрида словно очнулась: всё это глупости! Бесполезные жалкие мысли!

Она не знала главного: что теперь делать?!

Темноокая персиянка волшебным образом переменилась. Ум ее, в конце концов, вернул себе ясность и четкость мысли и сделал саму Амастриду прежней. Все эти женские обиды, стыд и разочарование — пустое. Нужно узнать точное положение дел, оценить все обстоятельства, обдумать возможные выходы и продолжить движение вперед. Когда твой отец — брат царя, а сама ты почти царевна, нужно быть выше мелочей.

Когда она изволила развернуть папирус, душа ее была свободна от гнева и обиды, ее интересовало одно — как ей быть? Возможно, Кратер даст ответ на этот вопрос.

Супруг был обходителен и приятен, насколько он вообще мог быть приятным в переписке. Амастрида не могла похвалить его за прежние послания, казалось, он всегда торопился и, умудряясь не переходить грань неучтивости, писал скуповато, говоря лишь о самом главном.

Тут же он постарался — осыпая ее восхищением и благодарностью — Амастрида засомневалась — вероятно, ему помогал секретарь, подобных признаний ей еще не доводилось слышать от супруга. Он воздавал должное ее красоте, молодости, высочайшему происхождению, образованности и великодушию. Завершая похвалы добросердечным признанием в том, что вынужден пойти на развод вопреки зову сердца, исходя только из политических соображений…

Этим он добился того, что унизил ее как женщину, но убедил, как политика и стратега.

Удивительно, но в момент, когда женское возмущение должно было достичь пика, ведь ею жестоко пренебрегли: как недостойную престола варварку удалили прочь, чтобы не раздражать высокомерных македонян, она сумела понять его.

Трон стоил той жертвы. Вернее, власть во все времена стоит всего.

***

Вернувшись к прочтению, она с изумлением начала догадываться, к чему клонит бывший муж — краска залила щёки Амастриды: неужели она права?

Вспомнила тирана Гераклеи, любезно принявшего ее здесь — огромного человека с мягкими манерами, по крайней мере, так ей показалось.

Кратер писал, что ей не стоит беспокоиться о проживании: он договорился с Дионисием о том, чтобы она могла занимать этот дом столько, сколько захочет.

Далее, будто случайно, он обмолвился, что для Дионисия, недавно потерявшего супругу, не имевшего нуждавшейся в заботе его доброго сердца семьи, предоставление удобств для Амастриды было приятным отвлечением.

Заканчивалось послание бывшего супруга красочным перечислением достоинств Дионисия: его ума, благородства и таланта правителя, пусть не обширных, зато довольно богатых земель. Кратер не преминул заметить, что, несмотря на некоторую внешнюю грузность, в искусстве ведения переговоров тирану Гераклеи не было равных.

Ей польстил тон письма — добрый, уважительный — в нем она не прочла ни единого слова открытого пренебрежения, обвинения, лишь словесный мёд и будто бы подспудно предложенная сделка.

Насколько это было возможно в ее неопределенно-тревожном положении, Амастрида воспряла духом и приказала себе размышлять ясно, не кривя душой.

Зачем он первую половину письма хвалит ее, а вторую — правителя Гераклеи?

Весь характер послания был несвойственен мужу, вернее, ей не верилось, что он мог так откровенно превозносить другого мужчину. Она не могла вспомнить, чтобы он отзывался о ком-либо с подобным одобрением, кроме Великого Александра. Мало того, исходя из услышанного от отца, Кратер был единственным, кому царь позволял перечить и открыто не соглашаться с его мнением.

Правильно ли она поняла смысл его письма?!

Притихшая, она отчего-то приосанилась и встала, гордо и размеренно ступая, как во время торжественных процессий, подошла к окну и задумчиво посмотрела на бирюзовые воды залива. Уже не праздно, как привыкла делать это каждое утро, любуясь морем, а со всей серьезностью спросила себя: хотела ли бы она навсегда остаться здесь?

***

Малая Азия

Зима 322-321 года до нашей эры. Писидия.

И все же мощь царского войска смогла сломить сопротивление Антигона, как бы тот не старался удержать Пердикку — южные земли Фригии пали, и там был размещен лагерь регента.

По наступлению холодов, требовалось решить вопросы с проживанием, провизией, оружием, кормом для лошадей и другими насущными проблемами, чем они занимались, выжимая блага из жителей Писидии.

***

Зима 322-321 года до нашей эры. Писидия. Пердикка

На этот раз Пердикка доверился Эвмену. План состоял в том, чтобы победоносно войти в столицу, и посвататься к Клеопатре. Главным, что поспособствует смещению, а, если понадобиться, то и разгрому объединенных сил Кратера и Антипатра и установлению безоговорочной власти Аргеадов будет возвращение Великого царя на Родину.

По их задумке тело Александра в сопровождении царей регента торжественно и пышно въедет в Пеллу, там же произойдет воссоединение семьи; Олимпиада, жаждущая вернуть былое влияние, выдаст за него дочь, и тем самым укрепит его власть в глазах македонян.

Это могло означать для него пожизненное регентство — слабоумный Филипп Арридей не подавал надежд на чудесное исцеление, а хорошо зная македонское общество, он не сомневался в том, что оно не признает над собою власть сына варварки.

Более того, в его власти позволить роду Великого Александра продолжится через их с Клеопатрой детей, в которых не будет примеси иноземной крови.

Пердикка предвкушал грядущее, он давно отправил приказ в Вавилон, согласно которому саркофаг с забальзамированным телом Александра, под надежной охраной, должен двинуться в западную столицу царства.

Согласно расчетам, их лазутчики, отправленные навстречу, давно должны были обнаружить обоз, ведомый Арридеем — командиром, ответственным за сохранность саркофага, и сопроводить его к ставке регента.

Потому Пердикка пребывал в нетерпеливом ожидании прибытия обоза с телом Александра, чтобы далее вместе последовать в Македонию и покончить со всеми проблемами.

***

Дорога в Каппадокию. Ночь-утро. Артонида.

Место уехавшей Талифы в повозке госпожи заняла Кора. Фиванке была непривычна подобная близость к хозяйке, однако, та была поглощена заболевшей дочерью и не замечала присутствия рабыни. Лишь изредка она просила ее подать питье или поднести чистую ткань, когда Фила мочила постель. Ребенок время от времени просыпался и жалобно плакал, но все также отказывался есть.

Незадолго до рассвета Кора, успела сбегать за провизией и утром до того, как они двинутся в путь, приготовила завтрак для госпожи, разложив на подносе сыр, сваренное на костре соленое мясо, лепешки, свежие фрукты и сушеные финики. Она поднесла кувшин с разведенным вином, бывшим основным питьем в дороге, поскольку вода из придорожных колодцев не всегда была чистой, и присела, ожидая приказаний хозяйки.

Артонида не проглотила ни кусочка, будто запрещая себе наслаждаться едой во время болезни дочери.

— Не хочу, убери.

Фиванка послушно поклонилась и отнесла поднос в угол, внутренне сопротивляясь тому — свежие фрукты, нарезанные на дольки и сыр скоро заветрятся, а к вечеру высохнут, а мясо станет жестким как дерево.

Сама она не ела со вчерашнего дня. И скорее всего, ей придется голодать до вечера, прежде чем они снова сделают остановку и она сбегает в повозку к Пинне, где, наверняка найдет что-нибудь съестное. Невольница тайком взяла кусочек яблока и отщипнула лепешку, покосившись на хозяйку, но той было не до проделок Коры.

Беотийка пожелала себе скорейшего возвращения Талифы.

***

Утром обоз продолжил движение, сегодня наемники были начеку, оставшись без Данакта, они осознавали свою малочисленность и настраивали себя на боевой лад. Никто не остался досыпать в повозках, мужчины во всеоружии сели на коней и, стараясь распознать возможную опасность в любых проезжающих мимо повозках, приближающихся всадниках и даже в изредка встречающихся пеших путниках.

***

Чуть позже Филе стало лучше, по крайней мере, жар поутих, она немного поела и вновь уснула. И Артонида выдохнула, надеясь на выздоровление. Кора, поставила перед ней поднос с кушаньями, тоже внутренне радуясь — после трапезы госпожи, ей полагалось честно пообедать остатками. Она подлила разбавленного вина в чашу и передала ее в руки хозяйки.

***

После полудня

Во второй половине дня жар вернулся, девочка мотала головой, выплевывая насильно вливаемое молоко, захлебываясь им и еще больше кашляя. Артонида вновь молила богов смилостивиться над несчастной Филой, в отчаянии ожидая иатра и Талифу, не имея понятия о том, когда же те приедут…

***

Первым Данакта увидел Акусилей — его помощник и закричал остальным, подбадривая товарищей.

— Свои!

И, действительно, в трех приближающихся всадниках греческие наемники легко распознали предводителя, а Кадм и Георгис — Иолая.

***

Лишь трое прибывших подъехали к обозу, как было приказано съехать с дороги, чтобы иатр мог взойти в повозку и провести лечение. Данакт с Иолаем сопроводили целителя к госпоже, стражник с иатром вошли внутрь повозки, а сам он остался на улице, устало привалившись сбоку остова. Хотелось спать, уставший мужчина мечтал оказаться в копне мягкого сена. Он вздохнул, понимая, что не может пойти отдыхать, пока не известит госпожу о случившемся.

Главное, чтобы иатр помог, иначе вместо благодарности за свои усилия ему грозили неприятности за побег рабыни, пусть даже старой и невзрачной: за такую на невольничьем рынке много не дадут, но, как он мог судить, для госпожи ценной, или, по крайней мере, полезной.

***

Когда мужчины вошли, Кора зажгла бронзовый походный светильник и осторожно закрепила его на подставке. Иолай присел у выхода, не пряча вынутый из ножен ксифос — вообще, ему не полагалось находиться в «женской части», однако присутствие иатра — незнакомого человека, обязывало стражника охранять жизнь и честь госпожи.

Иатр — худощавый пожилой мужчина, поклонился взволнованной Артониде, в дороге ему объяснили, что болел ребенок, и он единственный раз сочувственно кивнул беспокойной матери, оглядываясь в поиске заболевшего.

— Поднесите лампу ближе, требуется осмотреть ребенка.

Увидев грудного малыша, он нахмурился — глупый грек не уточнил, насколько маленьким был заболевший. Сняв с укутанной Филы теплое покрывало, он внимательно осмотрел кожу, потрогал лоб, с помощью гладкой тонкой дощечки аккуратно открыл рот и заглянул туда, покачал головой и, как показалось Артониде, с озабоченностью и даже неким осуждением, изрек:

— Организм слишком мал и очень слаб. Я дам ему лекарство, однако, возможно, оно окажется тяжелым для ребенка…

Силясь понять и, не понимая смысла произнесенных фраз, она лишь спросила:

— Но она исцелится?

Не соизволив ответить, иатр не выражая лицом никаких чувств, положил свой мешок на пол и склонился над ним. Он достал несколько чаш, распорядился принести ему горячей воды и, бормоча под нос непонятные слова, принялся распределять по чашкам порошки.

***

Кора спешила, идя от костра с водой для иатра, кипяток успел нагреть края медной чаши и те обжигали руки. Шепотом ругаясь и морщась от боли, женщина сдалась: поставила на землю небольшой чан и затрясла кистями.

— Помочь?

Фиванка хотела обернуться на голос, но вовремя распознала, кому он принадлежит, потому, не дождавшись, пока обожженные пальцы охладятся свежим ветерком, наклонилась и, не глядя в сторону Данакта, подняла воду и зашагала к повозке.

***

Целитель

Вскоре после того, как он дал больному ребенку разведенный в теплой воде порошок, тому заметно полегчало. Он дождался, когда стихнет лихорадка, посидел еще немного и, поклонившись, вышел из повозки в сопровождении стражника-грека. День был удачным: от плачущей от радости матери он получил щедрую плату. С рассветом они отправятся в путь, и после обеда он будет дома.

***

Артонида, истерзанная пережитым страхом, легла возле Филы и расслабилась. Она так устала. Не было сил сделать хоть малейшее движение, но все равно, женщина осознала, что переживает счастливейшие минуты жизни, поскольку только что закончились самые мучительные.

Лежа с закрытыми глазами, она думала о том, что скоро обоз тронется в путь, наверстывая время вынужденной остановки, и ждала то мерное покачивание повозки, под которое привыкла засыпать, но пока что они стояли. Ее негу прервала Кора:

— Госпожа, к вам пришли.

Артонида недовольно поморщилась и со вздохом приподнялась, присаживаясь.

В палатку вошел Данакт, он поглядел на Артониду и опустил глаза.

— Я рад, что иатр помог.

— Ты получишь плату за труды, — пообещала она, догадавшись о причине прихода наемника, однако тот излишне резко поднял руку в знак протеста, так что это выглядело почти дерзко.

— Я не о том. Ваша рабыня сбежала.

Она непонимающе взглянула на Данакта, безучастно внимая ему. Когда же смысл услышанного стал ей понятен, Артонида слегка поморщилась, внутренне оставаясь спокойной — чувства ее притупились, ей хотелось отдохнуть. В тревоге последних часов она отчаянно ждала помощницу, а когда худшее миновало, она напрочь забыла об арамейке.

Наемник подумал, что от него ждут объяснений и повел рассказ:

— Прибыв в город, мы с Иолаем договорились встретиться у одной из охраняемых коновязей и разделились. Я отправился за иатром, а Иолай с невольницей пошли на рынок. Оказавшись среди торговых рядов, она, воспользовавшись наплывом людей из торгового обоза, исчезла в толпе, Иолай обошел всё что мог, но не смог ее найти. Мы знали, что промедление опасно, потому, встретившись у коновязи в назначенное время, решили не тратить время на поимку беглянки и ехать без нее.

Артонида тупо слушала, ничего не ощущая. Сбежала, так сбежала. В Каппадокии Эвмен купит новую. Главное, что ее дочь больше не страдает.

— Вероятно, она с самого начала задумала побег, потому и вынудила нас взять ее с собой, — мрачно признал Данакт. — Но ничего. Завтра мы будем вновь проезжать то место, и если мы пообещаем вознаграждение за беглянку, то далеко ей не уйти, особенно, без денег на откуп.

— Хорошо, — рассеянно ответила заранее на все согласная Артонида, позабыв, что у Талифы были деньги.

Той ночью она была не в себе от волнения и, провожая Талифу, сунула ей несколько монет, опасаясь, что денег, данных Иолаю, окажется недостаточно.

Ночь на привале

Под утро ее разбудила Кора:

— Госпожа! — шепот фиванки звучал напряженно.

Артонида села, щурясь из-за света зажженной лампы. Кора держала Филу, вытирая той лицо.

— Она едва не захлебнулась, если бы я не проснулась, то…

— Беги за лекарем!

***

В свете лампы морщины, прорезающие лоб иатра казались черными трещинами, он был мрачен: организм больше не принимал лекарство. Ребенка рвало при каждой попытке напоить его целебным снадобьем натощак.

В конце концов, он посоветовал накормить ребенка, и удалился на время кормления, понимая, впрочем, что грудное молоко никак не способно исцелить.

Однако, пища могла придать выносливости организму, и он собирался возобновить лечение после.

***

Несчастная сидела, прижимая к груди слабеющую дочь, казалось у той не осталось сил для борьбы.

Веки опухли от слез, а голова была пустой. Раздавленная горем, Артонида ничего не делала, не осталось сил даже злиться.

Она имела право на то, чтобы быть злой на иатра, оказавшегося не в состоянии ничего сделать, когда она, заламывая руки и чуть не падая ниц, умоляла излечить недуг; на Кору, что бестолково сидела в углу повозки; на Талифу, которая, как казалось Артониде, искренне заботилась о ребенке, а потом подло сбежала; а главное, на себя. Она проклинала тот день, когда невзирая на приближающуюся зиму решила ехать к мужу, влекомая недостойной плотской любовью и ревностью, беспечно побежала к тому, кто добровольно покинул их и не звал, но она из глупой любви, принесла в жертву дочь.

Все кругом были виноваты, но все они жили и были полны сил. Все, кроме маленького ребенка, которому боги жестоко отмерили слишком мало.

Она громко заплакала, знала, что ее дорогая Фила не проснется, как бы она не кричала.

***

Аминта

Бороться со сном, Аминте, оставшемуся на ночь в дозоре, тяжелее всего было именно на рассвете незадолго до восхода солнца: ночью он напрягал зрение, прислушивался к шорохам, ветру, фырканию лошадей, даже храпу Акусилея, что доносился из повозки. Также, чтобы не задремать самому и не дать заснуть другим дозорным, они частенько устраивали между собой перекличку, негромко подражая крику птиц, причем у каждого из них был звук «своей птицы».

Это являлось необходимостью, средством обеспечения безопасности, хотя за годы совместных странствий эта хитрость превратилась в своеобразное соревнование, развлечение и даже игру. Ведь заснувшего спешили разбудить, причем в малопочтительной, а, честнее сказать, в издевательски-оскорбительной форме, и потом еще долго жестоко насмешничали, по этой причине никому не хотелось позориться перед товарищами.

Загоревшее лицо Аминты озарилось улыбкой, а потом он помрачнел: вначале вспомнил частенько проигрывающего битву со сном Агапия — «дикого гуся» — на него часто брызгали холодной водой, воровали ксифос, а однажды даже подожгли комок сена прямо перед лицом сопящего друга. Хохоча, они потешались над отчаянными попытками ничего непонимающего, застигнутого врасплох бедолаги найти меч или затушить огонь.

К несчастью, уроки те так и не дались Агапию: в итоге он пал по собственной вине, прихватив с собой жизнь веселого Никия, отзывающегося в ночной перекличке уханьем филина.

Другое дело было на рассвете. Лишь только светало, как кошачьи глаза Аминты расслаблялись, тело переставало ждать подвоха, и веки сами собой тяжелели и норовили закрыться.

Он зевнул и только на мгновенье смежил веки. Или ему так показалось…

Вздрогнул и судорожно выхватил меч, с ужасом понимая, что не знает, сколько времени проспал, восток давно не сиял розовым платьем Авроры, там готовился к короткому зимнему забегу на колеснице лучезарный Гелиос.

Примерно в половине стадии до них по дороге верхом на ослах ехали двое, должно быть, он проспал не меньше четверти часа, потому что насколько он помнил, дорога до горизонта была совершенно пустой.

Наметанным взглядом Аминта окинул путников и мгновенно оценил: эти не опасны, такие никак не напали бы на обоз, проспи он хоть всю ночь. Первый был приземистей и круглее, он сидел на явно уставшем осле подобно большому кулю, наемнику было трудно усмотреть в таком всаднике искусного воина. Фигура второго была выше, худощавой и нескладной — это проглядывалось даже сквозь толщу обмотанного выцветшего шерстяного плаща. Аминта засомневался: старик ли то был, либо, напротив, юноша, но даже окажись тот опасным, в одиночку их мог атаковать лишь безумец.

Вслед за облегчением, вернулся стыд за допущенную оплошность, хорошо, что никто не застал его врасплох. Вот была бы стыдоба: не сомкнуть глаз всю ночь и опозориться при свете дня!

***

— Стой! — громко крикнул наемник, впрочем, не особенно тревожась, но все же довольно грозно, когда два путника свернули к обочине и направились к обозу.

Услышал скрип шагов — наверняка товарищи повыскакивали, предупрежденные его криком.

Один из путников, тот, что был приземистее и плотнее, показал пустые руки. Второй, испуганный злым окриком спешился и что-то сказал попутчику, тот послушно покивав, тоже слез с осла и отдал поводья. Сухопарый торопливо привязал второго ослика к своему чепраку, ловко запрыгнул на осла и, ударив пятками прекрасное, напрасно осмеиваемое людьми животное, поспешил восвояси, покидая спутника.

***

Даже она, Кора, со своей, казалось бы, навсегда утраченной душевной мягкостью, даже она не могла не разделять скорбь, глядя на бледного, умирающего ребенка. А ведь она редко видела хозяйскую дочь, да и вообще ее работа чаще протекала в стороне от покоев: в ойкосе, прядильне или андрогее.

Она ненавидела рабство, в душе презирала господ, искренне полагавших себя вправе относиться к ней как к части имущества, и далеко не самой ценной — золото, серебро, лошади, да даже искусно выполненные амфора или бронзовый светильник были им много дороже жизней полулюдей.

Конечно, с чего ей любить господ?

Но ребенок, маленькая девочка — она появилась на свет так недавно и еще не успела узнать, что владеет рабами и стражниками, не успела оскорбить ни словом, ни делом — оставаясь чистым существом, не заслужившим страданий…

Хотя… ведь когда македоняне сокрушили Фивы и обрекли жителей на рабство, она, ее сестры и братья тоже были ни в чем не виноватыми детьми! Фиванка вытерла мокрые щеки и перевела дух.

Снаружи слышались крики и смех, и Кору, пусть и смирившую в себе жалость, все же покоробило: разве эти мужланы не знали, что госпожа скорбит? Она покосилась на Артониду, но та словно ничего не замечала. И хотя госпожа молчала, беотийка решила выглянуть из повозки и передать через стражников господина возмущение хозяйки. Она отвязала полог, слыша приближение оживленных голосов неподалеку. Кора отодвинула его сбоку в тот момент, когда к нему вплотную подошли люди, и тоже вскрикнула, невзирая на горе госпожи: так велико было изумление рабыни!

***

Талифа

— Марта, позвольте.

Талифа взяла на руки Филу.

Артонида, сомневаясь в том, происходит ли все наяву, или бог безумия принял ее душу, покорно отдала дочь и тихо сидела, пока семитка колдовала над ребенком.

Та, несмотря на прохладу, развернула укутанную девочку и старательно обложила тело какими-то распаренными листочками, покрыв смоченной маслом тканью; шею ребенка она бережно натерла тряпкой, смоченной в крепком вине. Затем укутала Филу шерстяным гиматием и завернула нежной овчинкой. Достала из привязанного к поясу мешочка несколько круглых шариков, похожих на горох, выбрала одну и положила девочке в рот, остальные пересчитала и аккуратно вернула в мешочек. Обняв ребенка, она принялась размеренно раскачиваться из стороны в сторону, напевно проговаривая что-то на своем языке.

Кора, наблюдавшая за ней со стороны, видела, как Талифа, погрузившись в некое странное состояние, поразительным образом изменилась: лицо ее разгладилось и будто светилось, она казалась лишенной возраста, рода и племени, положения в обществе.

Фиванка глядела на семитку — и не верила. Получив шанс на свободу, та вернулась. Кора попятилась, стараясь незаметно выскользнуть наружу и выяснить произошедшее.

***

Талифа закончила молитву и следы прожитых невзгод вернулись на ее лицо.

Артонида сцеживала молоко: Талифа сказала, что так нужно. И госпожа терпеливо давила на грудь, выжимала последнее, желая наполнить чашку, еще не пришедшая в себя, но уже узрев ростки надежды она, скажи ей бесправная рабыня броситься в огонь или горную реку, наверняка, сделала бы это, лишь бы не чувствовать раздирающие ее боль и вину. Лишь бы Фила жила.

— Талифа… — Артонида протягивала рабыне чашку с молоком.

Не отрывая ребенка от себя, арамейка вновь достала из мешочка одну горошину, оглянулась и, не обнаружив Коры, обратилась к Артониде.

— Размешайте в молоке, — она передала лекарство хозяйке и та послушно стала вращать чашу, чтобы целебная горошинка скорее растворилось.

Талифа хмыкнула и слегка улыбнулась, наблюдая за неумелой хозяйкой, она увидела на неподалеку лежавшем подносе тонкую деревянную палочку и подала ей. Артонида взяла дощечку, которой накануне иатр открывал рот Филе, начав разминать размягченное снадобье.

Невольница аккуратно приподняла Филу и потихоньку начала вливать молоко.

— Мое солнце, не бойся, пей.

Артонида похолодела, поняв, если дочь снова вырвет, ей уже не откуда ждать помощи. Она отвернулась и зажала уши, чтобы не слышать плач, рвоту и хрипы задыхающегося ребенка.

В эту минуту, она голосом, идущим из глубины сердца, пообещала:

— Талифа, заклинаю, проси все, я все отдам, только спаси ее!

***

Конец лета 322 года до нашей эры. Египет.

Птолемея заинтересовала пришедшая из Вавилона весть о решении царей и регента захоронить тело Александра в Македонии подле гробницы Филиппа и других царей. Осведомитель сообщал, что в Вавилоне получили приказ о перевозе тела в Эги.

Несколько дней он не мог решиться. Решившись же, не мог остановиться. Собрав войско, он двинулся наперез.

Лагид знал, что в пылу борьбы с Антигоном силы Пердикки, как ни крути, убыли. Он же располагал достойной армией, с помощью которой они недавно победили и навели порядок в Киренаике. Если совершить задуманное в правильном месте, то шансы на благополучный исход были неплохи.

Но как потом сделать так, чтобы их предприятие было оправданным в глазах других сатрапов?! Вот что не давало покоя.

Сам-то он великолепно понимал, для чего он это делает.

Народ Египта — с его древними верованиями, странными обрядами и традициями, не верил в правителей-людей, но верил в правителей-богов. Кто бы ни завоевывал эти земли силой недолго оставался на троне и исчезал, а египетский народ, не претерпевая никаких изменений, жил по-прежнему.

Так, ни греки, ни персы не сумели оставить после себя ничего, их мгновенно забыли, переведя в разряд незначительных недоразумений, засыпанных песком времен. Птолемей чувствовал, что власть и влияние завоевателей для местных жителей не более реальны, чем мимолетный сон, они хранили в памяти вещи иного рода.

Он не обманывал себя — как человека его не прельщали любовь и признание египтян, даже их женщины не поджигали его кровь, а ведь он славился сластолюбием. Но Птолемею было важно знать, что народ сатрапии подчиняется не из одного страха, а принимает его своим правителем.

Он не собирался становиться очередным временщиком, от которого завтра не останется ни единого воспоминания.

Размышляя о былом, Лагид вспомнил как во время египетского завоевания, напуганные жрецы предложили Александру провозгласить его живым богом. И, к удивлению просвещенных гетайров, Аргеад, необыкновенно одаренный политическим чутьем, не стал насмешничать и понял значение этого шага и его последствия. Он приказал прикусить языки приближенным остроумцами с величайшей серьезностью принял предложение жрецов и исполнил в точности ритуал. Тогда Птолемей, как большинство македонян, лишь пожали плечами, но сейчас он знал: сердце народа должно быть с сердцем царя. Они должны биться вместе и верить в одно.

И он, Птолемей Лагид, вернет египтянам их бога.

***

Осень 322 года до нашей эры. Сирия. Арридей.

На рассвете они продолжили движение, погонщики покрикивали на животных, и те послушно подстраивались под движение каравана, шагая в одном ритме. Золотой саркофаг Александра находился в роскошной повозке, которую тянули красавцы-верблюды, в почетном сопровождении тысячи всадников — отборных царских телохранителей под командованием Арридея.

Они благополучно прошли Вавилонию и недавно въехали в пустынные земли Сирии.

Самое большее через неделю они должны были достичь Малой Азии, а еще примерно через декаду, воссоединившись с Пердиккой торжественно повезти тело величайшего из смертных в родные края.

***

На горизонте показалась небольшая вереница всадников, Арридей напряг глаза, вглядываясь в очертания шлемов и копий, а главное, сосчитав незнакомцев, он спокойно скомандовал передовому отряду на всякий случай выстроиться в защитный порядок. Это была необходимая предосторожность, однако все понимали, что два десятка пусть и хороших воинов не сможет нанести ощутимого вреда почти тысячной коннице.

В изумлении Арридей признал в одном из всадников бывшего соматофилака Александра, а ныне сатрапа Египта.

Они обнялись. Оказалось, что Птолемей, решая некоторые проблемы в приграничье, случайно узнал, что по этой дороге движется обоз с саркофагом и решил присоединиться к его охране.

Арридей был тронут верностью бывшего соматофилака, хотя заметил, что их сил достаточно, и они не вправе отвлекать Птолемея от решения проблем с его соседями.

Лагид великодушно заверил:

— Не существует ничего более важного, чем воздать почести тому, кто при жизни превзошел богов и стал одним из них.

Арридей горячо закивал, сам он был счастлив, наконец, оказаться в Македонии и, встретив в дороге убежденного соратника, был не прочь заполучить усиление.

Единственным тревожным донесением в тот день было замечание командира лазутчиков о том, что трое его людей, накануне отправленные в разведку, до сих пор не вернулись.

***

Утро следующего дня повергло Арридея в замешательство. Его разбудил обескураженный помощник, который с рассветом обнаружил, что по обеим сторонам их малого войска стоят многократно превосходящие его силы.

Арридей выскочил из палатки — по обеим сторонам дороги примерно в пару стадий от них выстроились войска, и было ясно, что они неспроста заняли свои позиции, так, чтобы при необходимости взять их в тиски.

Ситуация переменилась совершенно. Он поспешил к Птолемею, в надежде получить разумное объяснение. По счастью Лагид проявился ему отнюдь не грозным или не враждебным, а серьезным и задумчивым, даже скорбным.

— Знаю, твои тревоги, Арридей, но поверь мне не легче.

— Зачем ты обманул меня? Сказал, что хочешь помочь, а сам заманил в ловушку? Забыл во имя кого я служу? — устыдившегося собственного страха, и, узрев смиренного сатрапа, пришедшего в себя Арридея, разобрал гнев: хорошим же соратником оказался Птолемей! Строил из себя верного гетайра Александра, а сам вел какую-то тайную игру! В этот момент он был готов к поединку, не боясь смерти. Но Лагид будто прочтя его мысли сказал:

— Выслушай меня, а потом суди.

***

Декабрь 322 года до нашей эры. Гераклея. Амастрида.

После утреннего омовения прислужница умастила Амастриду розовой водой, припудрила белилами, но была остановлена госпожой, когда дело дошло до подводки глаз без того выразительных благодаря густым ресницам. Персиянка особенно долго оглядывала прическу в серебряном зеркале и поправляла складки у фибулы пеплума. Немного пораздумав, сняла тяжелое золотое украшение с шеи и инкрустированный рубином широкий браслет с плеча, оставив серьги и небольшую кожаную тиару, украшенную драгоценными вставками.

Так, она, в ее понимании, выглядела более похожей на жительниц Гераклеи, коих она наблюдала из окна. Она осталась довольной результатом стараний искусной прислужницы. Амастрида подошла к окну, но не стала выходить на террасу: в серой воде отражались низко нависшие тучи, морской ветер пробирал холодом даже сквозь теплое покрывало.

До прихода Дионисия ей было необходимо хорошенько все обдумать.

***

Накануне Амастриде пришло послание от правителя, в котором он просил позволения проведать ее. После письма Кратера, она не могла не догадаться об истинной цели Дионисия, как разумела и то, что никакого разрешения посетить ее ему не требуется. В пределах своих земель тиран был волен появляться там и тогда, где и когда бы он ни пожелал.

Будь они в Персии, такая встреча была бы невозможна: мужчину мог принять лишь мужчина, в крайнем случае, когда таковых в семье не было, это могла сделать почтенная мать семейства, а не молодая незамужняя женщина. Однако здесь она не могла ни отказать, ни предъявить ему заместителя — отец был за тысячи стадий, а посадить вместо себя слугу означало бы нанесение страшного оскорбления тирану.

Значит, она примет его, сидя в главной зале.

Можно было встретить его стоя, чтобы ниже склониться, совершая приветственный поклон, однако, она решила иначе. В предыдущем браке она была покорной, но это ей не помогло.

Возможно, он обидится, либо сочтет ее поведение дерзким и рассердится. Впрочем, Амастрида была тверда: ей было важно с самого начала показать, что она не поступится царственным происхождением, и ему придется или смириться, или отступить.

Она встала, горделиво расправив плечи, крикнула служанок и, несмотря на то, что могла не успеть до прихода посетителя, движимая неясным себе, но сильным порывом, приказала быстрее переодеть себя в персидское платье и заплести волосы так, как это делали в Персии.

Она — не гречанка, не фракийка, не македонянка, и он должен знать с кем имеет дело.

***

Гераклея. Амастрида и Дионисий

Даже если тирану и не понравился прием, то он ничем не выдал недовольства. Дионисий Гераклейский начал с вежливых фраз о том, какую честь она оказывает этому небольшому краю своим проживанием. Затем вежливо справился, не нуждается ли высокородная гостья в чём-либо.

На все это Амастрида отвечала соответственно: искренне благодаря за гостеприимство и отдавая должное красоте и мягкому климату Гераклеи, скромно избегая прямой лести, но подразумевая восхищение ее правителем.

Время, проведенное с Дионисием, на удивление не показалось ей тягостным, несмотря на массивную фигуру, поначалу внушающую трепет, он, благодаря приятному голосу и мягким манерам не пугал ее.

Дионисий завел беседу о ее далекой родине и продемонстрировал великолепное знание истории. Справился о здоровье родителей, впрочем, обойдя деликатную тему семьи дяди — ведь никого из семьи Дария Третьего уже не было в живых.

Улыбался, внимательно слушая ее речь, и любезно приходил на помощь, когда она не могла вспомнить подходящего слова на македонском. Амастрида, накануне опасающаяся его надменности, была обезоружена благородной обходительностью тирана.

Ведь, сколь бы она ни храбрилась и не пыталась показаться важной, оба понимали, что перед ним была пусть и богатая, но брошенная в чужих краях жена, лишенная в данный момент защиты и положения. Пожелай он молча прибрать к рукам сокровища ее приданного, ее могли тихонько и без хлопот удавить, как несчастных Статиру и Дрипетиду.

Будто походя, он заметил, что зимой неотапливаемая зала ее нынешнего дома прохладна и спросил, не причиняют ли наступившие холода неудобства, предложив переезд во дворец. В ответ на ее вежливую признательность, которую отнюдь не стоило расценивать как согласие, он сказал:

— Дворец мой пуст с тех пор, как я овдовел. К сожалению, дочь моя еще слишком мала, чтобы быть полноценной хозяйкой, а сам я все дни провожу в делах.

Она опустила взор, румянец против воли проступил сквозь белила. Настало то, что, очевидно, не могло не произойти.

— Как я сказал, земли Гераклеи далеко не столь обширны, как были когда-то владения великих Ахеменидов, — он не стал делать ударение на слове «были», но Амастрида без ошибки уловила беззлобный намек на, увы, утраченное величие ее семьи. — Но и они требуют постоянных забот, чтобы оставаться в мире с соседями и радеть о благополучии жителей.

Поскольку она не ответила, Дионисий продолжил:

— Мне очень приятны ваши лестные слова о нашем приморском полисе, но я боюсь поверить, что вы искренни в похвалах.

Амастриде был ясен его ход, и она не обманула ожиданий:

— Гераклея прекрасна, как прекрасны ее жители, благословляющие своего правителя, потому любой человек почел бы за счастье жить здесь.

— Благодарю вас, царевна, я буду помнить вашу высокую оценку Гераклее до тех пор, пока мойра не обрежет мою нить.

— Боюсь, мои познания в македонском не могут в полной мере воздать должное вашим владениям, — добавила мёда в голос Амастрида.

— Вы сказали, что любой человек был бы счастлив в Гераклее, но меня мучают сомнения. Согласилась бы знатная особа, при том красивая и образованная, войти хозяйкой в мой дом, считая его местом достойным себя? Не оскорбила бы ее моя просьба?

Дыхание перехватило, но на миг, женщина возразила, чарующими нотками лаская его слух:

— Мне неизвестны столь высокородные особы, что были бы в состоянии оскорбиться такой честью.

Дионисий улыбнулся, оценив ее умение вести переговоры. Их дело было решенным, и он перевел разговор на другую тему.

Вернувшись к себе, он отдал распоряжение помощникам готовить дворец к свадьбе.

***

На следующий день они вновь встретились.

Тучи ушли, светило солнце, и они вышли на террасу, телохранители тирана внесли за ними два ложа, но они остались стоять, любуясь бирюзой залива.

На сей раз, он был серьезен и, минуя любезности, перешел к главному:

— Вчера вы дали мне надежду, а потому сегодня я дерзну предложить вам заключить брачный союз.

Ответить немедленным согласием, означало бы понизить ценность завоевания, да и причины для сомнения у нее оставались.

— Могу ли я спросить: тверды ли вы в своем выборе? Мой бывший супруг не осмелился предстать перед народом Македонии женатым на варварке, — сколь ни крепилась Амастрида, в словах ее явно прозвучала обида на бывшего мужа.

Дионисий, до этого медлительный и невозмутимый неожиданно проворно для грузной фигуры, повернулся к Амастриде и взял ее за руку, нарушая приличия, но проявляя истинную натуру. Он заговорил без тени шутки, и хотя прикосновение его не было грубым, от самого Дионисия веяло уверенностью и до поры затаенной мощью:

— Меня называют добрым правителем. Так и есть — я не мстителен, не кровожаден. Мы делили с моим несчастным, рано покинувшим этот мир, братом власть без междоусобных войн и интриг, — могучий сын Клеарха сжал ее пальцы, и тон его изменился. — Знайте, если жителям Гераклеи придется не по нраву их госпожа — я не отдам приказа их казнить. Они получат право стать жителем любого другого полиса. В Гераклее же останутся лишь те, кто любит меня и мою семью.

Она осторожно освободила руку и сделала шаг назад, он остался на месте и продолжил размеренно, но четко обозначать свои интересы.

— Я хочу получить заботливую мать для моей дочери и будущих детей. Мне нужен наследник и полезная мне супруга. Это немало. Вдобавок, я возьму на себя право распоряжаться приданным.

Амастрида напряглась — речь зашла о золоте, которое — она нисколько не заблуждалась, будучи честной с собой, составляло ее основную ценность как невесты.

— Но со своей стороны обещаю всеобщее почитание, мой народ воздаст должное уважение своей правительнице. И вы, отдав свои сокровища мне, приобретете не меньше половины того, чем владею я. Если вы согласны, мы могли бы пожениться через пол луны.

Посулы были заманчивы, но она помнила о том, что отец превозносил Кратера перед их свадьбой, рисуя картины ее возвышения. Теперь же она знала: пиры быстро оканчиваются, и обещания забываются. То, как Дионисий вел разговор, показало, что с ним лучше говорить начистоту, и Амастрида призналась:

— После развода мне сложно принять решение. Страшно ошибиться во второй раз и некого спросить доброго совета.

— Вы проявляете благоразумие, не доверяя обещаниям. Отправьте слуг на улицу, пусть они спросят любого гераклейца: какова крепость моего слова?

Амастрида повернулась и, не отводя темных умных глаз, медленно проговорила:

— Я хочу доверять вам. И надеюсь, что никогда не пожалею об этом.

***

Примечание

* В древности греки называли Африку Ливией.

Невольница

Декабрь 322 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию. Кора.

Желая разузнать подробности возвращения Талифы, Кора выбралась на улицу и быстрым шагом направилась к Пинне. Не дойдя до повозки рабынь, она увидела собравшихся у небольшого костра стражников, подруга была там же, видно, она недавно закончила готовить. Сейчас все с аппетитом ели, зачерпывая дымящуюся кашу корками хлеба. Укутанный в старый гиматий Илиас, тоже не спал, сидя на руках Мегелла, который потихоньку поправлялся и недавно начал ходить, хромая, но наступая на раненную ногу.

Она развернулась, не желая подходить к костру, поскольку недолюбливала стражников, зная, что и они не испытывают к ней добрых чувств.

По другую сторону обоза наемники занимались тем же, подкрепляя силы перед дорогой — пока один из них помешивал в походном котле что-то ароматное, остальные ели сушеные финики и инжир с размоченным в вине хлебом, фиванка вдохнула вкусный дымный воздух и решила вернуться к госпоже.

С досадой заметила, идущего навстречу Данакта, которого она пуще невзлюбила после отказа на просьбу об оружии. Недавно они мельком виделись в сумерках, когда он приходил к госпоже рассказать о пропавшей Талифе.

Осознав, что он ускорил шаг, Кора снова развернулась, намереваясь скрыться в повозке с продуктами. Тем более, ей требовалось готовить завтрак госпоже. Не успела.

— Радуйся, Кора.

Она развернулась, не здороваясь в ответ. В утренних лучах он снова мог любоваться серыми глазами. Синяки прошли, и беотийка вновь привлекала необычной северной красотой.

— Помнишь свою просьбу? — он показал кинжал и, вложив тот в деревянные ножны, протянул ей.

Она замерла, не веря: неужто уже нанесенных оскорблений ему недостаточно, и он продолжает дразнить ее?

Фиванка протянула руку, думая, что в следующий миг возненавидит за наивность уже себя, если он спрячет меч и рассмеется ей в лицо.

Но увесистый клинок оказался в ее руках.

— Ты даешь мне этот меч?

Данакт улыбнулся — вряд ли девушка смогла бы управиться ксифосом, не говоря о кописе.

— Не меч, но сможет защитить, спрячь это понадежнее, чтобы его не заприметили стражники.

Кора послушно скрыла кинжал под гиматием.

***

Декабрь 322 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию.

Ночь.

Как всегда, до заката они съехали с дороги, остановились на ночлег и разожгли костры. Именно вечером Коре приходилось работать больше всего: сначала она отварила соленое мясо для госпожи, затем отправилась прислуживать ей во время ужина, потом поела сама и, наконец, собрала грязные чаши, чтобы помыть в теплой воде у костра. И все же сегодня она не чувствовала усталости, напротив, она была в нетерпении. Пока Пинна варит стражникам ужин, повозка рабынь будет свободна.

***

У костра наемников

Данакт, не дожидаясь, пока приготовится каша, поужинал размоченной в вине лепешкой. Сославшись на усталость, он отправился отдыхать. Завернув за повозки, он, вопреки своим словам пошел не к последней, а к шестой. Молча взобрался внутрь и оставил отодвинутым полог, пока глаза не привыкли к полумраку. Не сговариваясь, они действовали тихо, понимая, как важно оставить в секрете их встречу.

Она достала кинжал, готовая к уроку. Но наемник помотал головой, жестом показывая, что тот не пригодится: он достал обструганную дощечку с рукояткой, как у ножа, сел на пол, указав жестом, сделать то же самое. Передав ей деревянный нож, Данакт начал обучение:

— Покажи, как ты держишь оружие.

Она взяла рукоять так, как привыкла делать это на кухне, разрезая барашка, потом выставила кинжал перед собой.

Он улыбнулся, но она того не заметила, Кора смотрела лишь на его руки:

— Так тоже можно, но после, давай сначала выучим другой хват — лезвием вниз, если враг не будет знать об орудии, то подойдет близко и откроет свои слабые места. Поэтому не стоит выставлять кинжал перед собой, наоборот, подпусти его, а затем сделай вот так.

Данакт взял деревянный нож и сделал короткое резкое движение рукой от корпуса.

Затем передал ей и поглядел, как она повторяет его движение, чуть поправил ей хват и пообещал:

— Завтра покажу, куда лучше бить. А пока повторяй, — он снова показал ей то движение и Кора кивнула.

Наемник выглянул из повозки и бесшумно спрыгнул. Спустя минуту он присоединился к приятелям со словами:

— Сон мой внезапно прошел, зато очень захотелось поесть каши.

***

Талифа

На третий день Филе стало лучше — она не отказалась от пищи и Талифа дала ей лекарство только после полудня.

В эти дни в повозке почти не было разговоров: Артонида не расспрашивала арамейку, будто боясь спугнуть духов, которым та молилась за Филу.

Сегодня после обеда Талифа, наконец, передала на руки Артониды ребенка и заговорила:

— В тот день мне повезло: торговец, у которого я спросила о целебных травах, отвел меня к старому асипу*. Он выслушал меня, дал лекарство и научил нужным молитвам. Лишь выйдя на свет, я поняла, что меня никто не сопровождает.

Слушая рабыню, Артонида узнала, что арамейка вернулась туда, где были оставлены лошади, и ждала там стражников пока солнце не прошло середину неба. Она догадалась, что пришла на неверное место. Талифа, не знавшая никого кроме асипа, отправилась к нему. Мудрейший старец отвел ее к соседскому юноше и наказал тому помочь ей.

— Добрый юноша выдал мне осла, и мы проехали всю ночь, правда, мне пришлось заплатить ему последние монеты, — закончила повествование о своих приключениях семитка.

— Я дала тебе обещание и не забыла об этом.

Глаза невольницы влажно блеснули, борясь с рыданием, она произнесла:

— Мне нужно знать, живы ли мои дети, и если Бог смилостивится над нами, то я хочу быть с ними.

Артонида кивнула, принимая желание Талифы:

— Когда мы приедем в Каппадокию, я попрошу о тебе господина.

***

Прошла неделя

Они встречались по вечерам, когда занятые ужином стражники и наемники не могли их заметить. Встречи их длились минуты, Данакт тренировал лишь один прием, добиваясь от Коры выработки правильной, почти непроизвольной реакции. Уходя, он не говорил ей повторять — убедившись, что она делает это сама. Так, Кора научилась правильно держать рукоять и бить в те места, которые врагу труднее защитить.

Данакт оказался хорошим наставником, передавая главное:

— Нам следует разучивать такие удары, которые спасут тебя в драке с более сильным противником. Потому твой удар должен быть внезапным. Используй нож только в случае нападения чужих.

Она кивнула, в этом вопросе он явно считал ее глупой, поскольку повторял ей это не единожды.

— И помни, как бы тебя не донимали стражники Эвмена, — Данакт держал в уме случай с Геласием, оскорбившего ее прошлой зимой. — Тебе не следует нападать на них.

— Я знаю о своем рабстве. Но благодарю, что не позволяешь мне забыть это, — недовольно пробормотала Кора.

Он подивился тому, что хотя и невольно, снова умудрился сказать ей неприятное.

— Похоже, боги обрекли меня на то, чтобы вечно обижать тебя без злого умысла. Я просто не хочу, чтобы нас наказали, — он попытался объясниться. — Кора, твой дух силен и иногда он прорывается наружу, напоминая мне о ценности свободы.

Фиванка сильнее сжала рукоять и ударила деревянным клинком в дно повозки. Хорошо говорить добрые слова ей, невольнице, не будучи рабом.

Данакту было пора, но он спросил ее напоследок:

— Почему они недобры к тебе?

— Потому что я не была добра к ним.

Он так и думал.

— Радуйся, Кора, — наемник ловко спрыгнул с повозки.

***

На одном из ночных привалов он заглянул к ней и почти сразу ушел, предупредив:

— Сегодня ночью я буду в дозоре, если сможешь выйти, прихвати с собой кинжал.

***

Дождавшись, когда Пинна с Илиасом заснут, Кора тихонько достала кинжал. Озираясь, она сошла с повозки и чуть не вскрикнула от неожиданности, едва не наткнувшись на Данакта, но вовремя прижала руку ко рту.

Они ступали тихо, пока не подошли к большому дереву. С этого места дорога хорошо просматривалась, однако сами они были скрыты стволом.

— Достань нож и покажи, чему научилась.

***

Он отбивал ее выпады, защищаясь обмотанным шкурами щитом. Занятие длилось всего несколько минут, но Кора тяжело дышала: настоящий кинжал был тяжелее, от напряжения запястье и кисть правой руки затекли, но ее подбадривали похвалы Данакта.

За последние недели она усвоила немало.

На первых занятиях он показал ей какие удары убивают мгновенно и обучал ее именно им. Позже Данакт рассказал существовании уязвимых точек тела, лёгкие ранения которых не стали бы смертельными, но были бы весьма болезненными. Впрочем, продолжая отрабатывать с ней лишь один верный удар.

В целом Данакт был доволен ученицей и попросил немного изменить атаку:

— Хорошо, теперь попробуй ударить без замаха.

Прошло несколько минут.

Наемник знал, что не может долго находиться в отлучке: его хватятся, если он не отзовется на перекличку.

— Возвращаемся, — он двинулся к обозу, следом пошла Кора.

Пока что они были в отдалении, и Кора, чуть помедлив, с несвойственной ей смиренностью поблагодарила:

— Спасибо.

Он услышал, но не остановился и она продолжила:

— Ты помогаешь мне, хотя не должен.

Данакт пожал плечами:

— Тогда ты сказала, что готова умереть. А мне бы хотелось, чтобы ты осталась невредимой, потому что мне жаль твоей красоты.

Она запнулась, не упав, но остановившись, Данакт обернулся.

— Ты пожалел меня из-за красоты? Как и все они, — она мотнула головой в сторону обоза. — Ты замечаешь только мои волосы и глаза?

Фиванка покачала головой, словно не веря:

— Неужели некрасивые люди не могут рассчитывать на защиту?

В голосе явно звучали упрек и непонимание, он подошел, медленно склонился над ней и тихо проговорил:

— Ни один мужчина не может не видеть того, что ты красива. Поэтому я не виню за это стражников. Мне неприятна лишь их грубость. Но я же не груб с тобой, Кора? Прямо сейчас мне хочется поцеловать тебя, но ведь ты не позволишь этого, верно? Тем более, что в руке твоей настоящий кинжал, и я сам научил тебя бить им.

Она стояла молча, возмущенная его словами. Тот, кому она поверила, оказался не лучше остальных. Просто хитрее.

Данакт знаком приказал подождать его, а сам нарочито громко зашагал к обозу.

— Кто? — недовольный дозорный явно услышал его и на всякий случай подал голос.

— Свои, — спокойно отозвался Данакт.

— А-а-а, то-то мы не слышали тебя на перекличке, — послышался голос Аминты с последней повозки.

— Похоже, вечером я выпил много вина, — беспечно посмеиваясь вслух, ответил другу Данакт. — Вот и хожу, разминаюсь.

Дозорные успокоились, он сделал знак Коре, и фиванка, тихо ступая, прошла к своей повозке.

***

Прошло четыре дня. Дочь госпожи шла на поправку, и забот у Коры поубавилось. Теперь Талифа занималась делами в главной повозке, а Кора заходила по утрам, чтобы нанести теплой воды для умывания госпожи, да по вечерам, чтобы принести туда ужин и вынести, скопившиеся за день помои.

Поздно вечером Пинна выходила, чтобы побыть с Мегеллом, и Кора оставалась одна.

Данакт больше не приходил, и ей было ясно отчего. Его слова не были шуткой, просто она позабыла, что он — мужчина, как все те, кто в свое время заставлял ее жестоко страдать. За минувшие дни, возмущение ее сошло на нет, она больше не злилась, оценив то, что Данакт не принуждал ее ни к чему, да и разговор тот начался с нее.

Кора легла, укутавшись в толстое покрывало и сделала то, что последние годы упрямо гнала от себя: вспомнила тех, кому когда-то принадлежала.

Глаза защипало, в горле застрял комок, в памяти возникли события юности, приведшие к тому, что однажды она оказалась в Вавилоне.

335-330 гг. до н.э. Фессалия

После падения Фив ее двенадцатилетнюю очень дешево продали в поместье в Фессалии. Поскольку для работы в полях она была слишком слабой, Кора попала помощницей на кухню. Заведовала делами на кухне Агата, прослужившая в этом доме всю жизнь, но к ним частенько заходила хозяйка — бездетная и овдовевшая госпожа Мирта. Работа была нелегкой для подростка — она растапливала и вычищала печь, убиралась, но ее кормили и почти не наказывали. Позже ее допустили к готовке и прислуживанию на обедах.

До тех пор пока была жива госпожа, Кора привыкла к относительно спокойной жизни, оставаясь в душе дитем, подобно Пинне, и почти свыклась с положением невольницы.

Шли годы, госпожа старела, повзрослевшая Кора ухаживала за хозяйкой, однако той становилось хуже. Спустя несколько недель тяжелой болезни она умерла, поместье перешло к семье родственников.

Новая госпожа перевезла в дом своих слуг, старых она невзлюбила, часто ругала и наказывала, кормя почти помоями. Девушка помнила те дни, когда ей постоянно хотелось есть, что было особенно мучительно, пребывая на кухне полной вкусной еды.

В конце концов, ее с прочими домашними рабынями отправили на скотный двор доить овец и коз, чесать шерсть. После недели таких работ они взвыли: к вечеру спину ломило, кожа на ладонях лопалась, а пальцы не разгибались, однако, деваться было некуда.

***

Ей было немногим больше семнадцати, когда она попалась на глаза хозяину, тот подошел и, как безмолвной скотине, грубо задрал ей подбородок, заглядывая в глаза. Ухмыльнулся и ушел. Она ничего не поняла, но все равно испугалась. Видевшая это старая Агата, велела ей быть настороже и без нужды не покидать комнаты рабынь.

— Кора, поберегись. Нечестивыми глазами он смотрел на тебя.

***

Он пришел на следующий день в привычное время доения овец, не обращая внимания на других рабынь, поднял Кору за руку и потянул за собой. Полумертвая от страха она уперлась, не смея сопротивляться решительнее, тогда он наотмашь ударил ее по лицу и затащил в сарай. Бросил на кучу сена и задрал пеплос.

В ужасе Кора взвыла, прося пощады, царапалась, не в силах терпеть боль. В какой-то миг ему надоели ее брыкания, и он снова ударил по лицу, из носа хлынула кровь, и она сникла.

Все закончилась — он встал и ушел. Кора, с опухшим заплаканным лицом, оглушенная произошедшим и измазанная кровью, осталась лежать на разбросанном сене, потом побрела к Агате. Та, сокрушаясь, уложила ее в комнате рабынь и дала время успокоиться.

Хозяин взял привычку приходить к ней раз в несколько дней. Спустя неделю она уже не сопротивлялась, знала, что тогда он изобьет ее и снасильничает после.

Раз в месяц Агата давала ей горький отвар, не объясняя причин. Так прошло с полгода. Однажды после такого отвара у нее начались жуткие боли в животе и кровотечение, которое долго не оканчивалось. Кора едва не умерла, старая рабыня, жалея девушку, кое-как выходила ее.

Понимая, что та тяжело перенесла выкидыш и может в следующий раз не выжить, она поговорила с невольницей госпожи, намекая на то, что негоже терять молодую, здоровую рабыню по прихоти хозяина. Та поняла все верно и доложила о Коре своей госпоже.

Хозяйка узнала о забавах мужа и, не тратя время на упреки супруга, распорядилась как можно скорее продать беспутную невольницу.

329-326 гг. до н.э. Македония

Пользуясь тем, что хозяйка не стояла за ценой, красивую молодую Кору за копейки выкупил торговец рабами, а после продал довольно известной гетере Ференике, которая взяла ее в качестве своей прислужницы. Через некоторое время новая хозяйка переехала в Македонию и увезла с собой Кору.

Сама гетера понимала, что с каждым годом теряет привлекательность, а в необычной светлоглазой девушке, она читала обещание стать подлинной красавицей. Ей требовалось воспитать себе смену, которая смогла бы обслуживать гостей, обеспечивающих их безбедное существование. Чем она и занималась, обучая девушек своему ремеслу. Перспективы самой Коры, стань она ловкой обольстительницей, были весьма неплохи — со временем, она могла бы выкупить себя, найдя влиятельного покровителя.

Ференика не жалея сил, принялась за работу, научив девушку основным обязанностям помощницы гетеры. Фиванка научилась заплетать госпоже красивые косы и затейливо укладывать их, красить ей лицо, готовить выходные наряды, ароматные теплые ванны, умащивать тело и прислуживать во время трапезы.

Вместе с тем Ференика позаботилась о том, чтобы отмыть и приодеть саму Кору, приучить держать тело в чистоте и сытости, чтобы скорее приобрести соблазнительные формы, прельщающих мужчин, однако, на этом дело остановилось, лишь только дело касалось отработки умения завлекать, быть по-женски очаровательной и приятной, Кора оказалась плохой ученицей. Она будто не слышала госпожу, вернее не могла впитать то, чему та ее учила.

Одним из недостатков Коры был ее возраст — обучение гетер лучше начинать гораздо раньше. Девочки-подростки, готовящиеся служить Афродите, с удовольствием наряжаются, красят лицо, с живым любопытством слушают о том, как понравиться гостям, исследуют собственные тела и премудрости любовного искусства.

Но главным недостатком было прошлое фиванки. Ференике не нужно было допрашивать невольницу, чтобы наверняка знать, что с ней обошлись жестоко — Кора боялась мужчин, в их присутствии она каменела, хотя внешней притягательности хватало на то, чтобы каждый заметил ее.

Знакомый приятель, молодой актер, обаятельный и прекрасный лицом, не без удовольствия согласился помочь Ференике разжечь огонь в чреслах нерадивой начинающей гетеры. Спустя полчаса пустых усилий он вышел и сказал, что не варвар, чтобы предаваться утехам с полуживой рабыней.

За три года подобных попыток было немало, некоторые гости доводили дело до конца, однако, после не просили устроить встречу с Корой повторно. Она ругала и даже в сердцах могла ударить ее, но та, оставаясь почтительной с госпожой, словно не понимала, чего от нее хотят.

***

Кора деревенела, оказываясь на ложе с мужчиной и соитие было болезненным и унизительным. Заставляя себя терпеть, она, в конце концов, преуспела в этом — близость больше не причиняла боли, вернее, Кора перестала вообще что-либо ощущать, отстраняясь от происходящего.

Держать ее обычной рабыней для стареющей Ференики было накладно, а как гетера Кора приносила сущие копейки.

Красота привлекает мужчин, но без любовной игры и огня на ложе одна красота не в силах удержать искушенных сластолюбцев, каковыми были богатые друзья Ференики. Для того, чтобы стать гетерой недостаточно внешности.

Как-то Ференика пребывала в дурном расположении духа, вспомнив о Коре, в которую вложила много стараний и, пуще рассердившись, она признала, что труды ее были напрасны. Быстро написала записку Пирросу, знакомому работорговцу, с которым недавно имела беседу.

Тот упомянул, что собирает партию отменных рабов — юных и красивых для отправки в Вавилон, после завоевания Александром Персии ставшим восточной столицей царства, всегда жадной до свежего товара.

Тем более что по слухам туда из далеких земель Азии скоро возвратится басилевс[25], что означало бурный рост города и высокий спрос на рабов.

Немолодому торговцу хватило взгляда, чтобы оценить вид девушки — ухоженной и откормленной, с восхитительными волосами и гладкой светлой кожей. Пиррос одобрительно поцокал языком и оставил хозяйке мешочек с серебром, сговорившись, что придет за рабыней, как только будет готов к выдвижению.

325-324 гг. до нашей эры. Переход в Вавилонию.

Если хозяин остался в памяти человеком жестоким и страшным, то тяжелейшим периодом жизни был путь в Вавилон. Они двигались медленно, численность рабов была столь велика, что на всех не хватало повозок.

Днем рабы шли пешком, занимая повозки лишь ночью для сна, там, в смраде немытых тел, они спали на грязной соломе.

Время от времени обоз останавливался в крупных городах и часть рабов продавалась.

Коре, разнеженной жизнью у Ференики, переход давался особенно тяжело, ноги отекли и еле ступали, сгоревшая на солнце кожа болела и облазила, а сама она сильно похудела.

Отдавший за нее неплохие деньги, работорговец озабоченно цокнул языком, увидав, как за считанные недели его товар потерял вид и, соответственно, цену.

Пиррос посадил ее в повозку, в которой ехали совсем юные девочки-подростки и очень красивые молодые девушки. В соседней повозке перевозились юноши исключительной красоты — с гибкими стройными телами и тонкими чертами лица.

Зная, что в прошлом она жила у гетеры и не была девственной, и рассчитывая сбыть ее в Вавилоне как жрицу Афродиты для ублажения воинов, жадных до женских прелестей, он, считая себя вправе, повадился брать ее к себе по ночам. Впрочем, у него она была не единственной.

Понимая, что ему не стоит портить товар, он, возделывая плодородные поля рабынь, не стремился засеять их и благоразумно освобождался от семени вне лона.

В такие ночи Кора призывала смерть во сне — тихую и блаженную. По некоторым намекам уродливого старика, она поняла, что работа в доме гетеры покажется ей благословенной, по сравнению с жизнью порнэ* — публичной женщины, вероятно, уготованной ей в будущем.

И тогда она всей душой воспылала ненавистью к рабству и унижениям, которые ей довелось испытать.

Все, что было до этого, было иным: после первого жестокого и животного осквернения она была скована ужасом и болью, после приема гостей Ференики ей было стыдно и гадливо, но грязь похотливых домогательств Пирроса зажгла в ней непримиримую ненависть и омерзение ко всему.

Она заставила себя вспомнить родителей, братьев и сестер, их дом в Фивах — то, что возрождало в ней дух борьбы и непокорности. Лишь так, в душе проклиная македонян и прочих господ, у нее оставались силы не сойти с ума.

Казалось, Пиррос не замечал отвращения на лице Коры, напротив, даже достигнув Вавилона, он не спешил выставлять ее на торги.

Лишь, когда он закупил товара для возвращения в Пеллу — специй, тканей, слоновой кости, он расстался с ней.

Тогда ей впервые в жизни чудесным образом повезло: она попала в дом архиграмматевса Эвмена, который с царским войском прибыл в Вавилон и набирал прислугу, отдавая предпочтение эллинам.

***

Данакту хватало забот: несколько тягловых лошадей не выдержали длительного пути и захромали, нуждаясь в отдыхе, а других посреди дороги достать было неоткуда, пришлось перезапрягать в повозки коней всадников и, соответственно, двигаться медленнее.

Разговор с Корой он не считал постыдным — для мужчин нет более естественного желания, чем стремление обладать женской красотой. И то, что она осталась холодна, тоже не особенно ранило, в конце концов, она не принадлежала даже себе.

Будь он моложе, или обладай более тонкой натурой, возможно, он бы возмутился — безродная рабыня посмела оскорбиться его признанием после того, как он облагодетельствовал ее. Но Данакту, давно знающему Кору, было ясно, что та не по своей воле стала колючей. Она напоминала ему раненного зверя, который из последних сил храбрится и, истекая кровью, все же пытается принять грозный вид, не понимая того, что уже почти мертв.

***

Сегодня был на удивление теплый день — солнце светило, Данакт радовался — им удалось пройти сложный участок пути, несколько лошадей явно восстановились. Вечером у костра стражников он увидел медноволосую рабыню, она сидела рядом с Мегеллом, державшего на руках сына. Наемник вспомнил Кору и, стараясь не привлекать к себе внимания, пошел к повозке рабынь.

Не заходя внутрь, он негромко позвал ее.

Она выглянула и, оставив полог свободно болтаться, вернулась вглубь повозки.

— Кора, я войду?

Приглашения, как и отказа не последовало, и он дерзнул взобраться.

Он увидел, лежащий возле входа кинжал и очертания согбенной фигуры в углу. Она возвращала клинок. Было в ней нечто уязвимое, слабое. То, что взывает сильного к жалости, и он пожалел.

— Времени совсем нет, повторим то, чему я учил. И не раскидывай оружие на полу, — он нарочито сухим тоном обратился к ней, ловко поднял кинжал и положил рядом с Корой.

Она обернулась, и Данакт увидел виноватое лицо.

— Я не повторяла.

Тоном учителя наемник негромко произнес:

— Это не понадобится, достань деревянный.

Вопреки ее же словам, движения Коры были точны, перед уходом он одобрительно кивнул:

— Не забывай упражняться, — и добавил. — И не держи на меня обид, порой я говорю лишнее, но это не со зла.

***

Пинна возвращалась поздно, после встреч с Мегеллом за ужином у костра она светилась счастьем.

И Кора, в душе радующаяся за подругу, часто немного завистливо напоминала себе, что скоро та обретет свободу, тогда как она останется в рабстве. Чтобы отвлечься от подобных недобрых мыслей, она брала на руки Илиаса — единственного на свете, с кем могла нежничать.

Сегодня, заслышав у повозки шаги Пинны, она притворилась спящей. Кора была слишком взволнована и не смогла бы, как ни в чем не бывало, поддержать разговор под впечатлением от общения с Данактом.

Сначала она почувствовала облегчение: они помирились. Ведь Данакт приходил мириться — в этом не было сомнений. И хотя вначале тот ничем не обмолвился о ссоре, он не отобрал клинка и в конце извинился за невольные обиды.

Утихомирив радость, она тщетно старалась уснуть: странный в своей доброте к ней наемник не выходил из головы — упражняясь с ней, он держался строго, и одновременно казался ей будто пристыженным: но почему?

Оставил незамеченной попытку вернуть ему оружие, не придирался, хотя мог бы. Кору осенило — он вел себя с ней как родитель с малым дитем. Несколько минут она была поражена открытием — он проявлял терпение, общаясь с ней, хотя фиванка привыкла думать о наемниках, и о нем в том числе, как о неотесанных бродягах.

Кора тихонько вздохнула, мысль ее незаметно потекла в другом направлении: Данакт несколько возвысился в ее глазах, в порыве благодарности захотелось думать о нем лучше.

Что плохого в том, что ему нравится ее красота? Пинна часто говорила, что хотела иметь такие волосы: светлые и блестящие на солнце. На миг фиванка представила себя постаревшей и уродливой, было бы ей легче, если бы он видел ее такой?

Впрочем, родись она некрасивой, с ней не случилось бы многих бед. Но прошлое невозможно изменить.

***

Осень 322 года до нашей эры. Македония. Коалиция Антипатра, Кратера и Антигона

Антигон подтвердил слухи о том, что Пердикка желает полностью прибрать власть к рукам, причем для того, чтобы сделать это, опираясь на Аргеадов, тот вовсю вел переговоры с Олимпиадой о браке с Клеопатрой.

И хотя Монофтальм с жаром убеждал македонского наместника выступить против регента, тот медлил. Открыто воевать с представителем царей, да еще и собственным зятем — на такое старому Антипатру было сложно решиться. К тому же, македонское войско вместе с Кратером разбиралось с мятежом в Этолии и пока что не добилось полной победы.

Однако, сегодня Антипатру пришла весть от Никеи. Дочь сообщала, что Пердикка отсылал ее в Македонию, освободив от брачной клятвы.

Седовласый наместник понял, что одним из сдерживающих обстоятельств стало меньше. Антипатр послал письмо Кратеру с просьбой возвращаться. Если все было так, как говорил Антигон, то им следовало готовиться к войне.

О судьбе Никеи тоже следовало поразмыслить и поискать подходящего супруга из числа молодых сатрапов, враждебных Пердикке.

***

Зима 322 года до нашей эры. Коалиция регента

Узнав о совершенном Птолемеем преступлении — а иначе его поступок нельзя было назвать, разъяренный Пердикка созвал совет. Там заручившись согласием царей, было решено разделить войска.

Согласно плану, царское войско отправится в Египет, разобьет Птолемея и вернет тело царя.

Алкета останется в Писидии в качестве стратега и доверенного лица регента.

На Геллеспонте их будет поддерживать флот Клита Белого.

А Эвмену поручалось защищать северные границы так, чтобы через Малую Азию на помощь Лагиду не смогли пройти силы сговорившегося с Антигоном Антипатра. Получивший звание стратега Эвмен, был обязан сдержать натиск врага и позже объединить свои силы с Неоптолемом, державшим гарнизон в Армении. У Неоптолема было серьезное войско, в основном пехотинцы, однако, переброска сил не могла произойти в одночасье.

В эти дни Эвмен был озабочен как никогда — он привык обдумывать все наперед, и если к разгрому Антигона они были давно готовы и ко вступлению в Македонию тоже, то выходка Птолемея разрушила всё. Как ни старался Эвмен убедить Пердикку следовать их прежнему плану, регент ослепленный гневом, не желал внимать увещеваниям и рвался в бой. И когда на очередное замечание бывшего архиграмматевса, а ныне соратника, Пердикка глянул почерневшими от гнева глазами, тот отступил, хотя знал, что поход в Египет ослабит их и займет много времени.

Он, всегда расчетливый и прагматичный тратил талантами серебро на усиление своего войска, жалея лишь о том, что за деньги не купить времени, чтобы подготовиться еще лучше, нутром чуя приближение кровавой бойни, в которой бывшие соратники схлестнутся друг с другом.

***

Дорога в Каппадокию. Кора. Данакт.

Вечером после завершения работ Кора не спешила возвращаться в повозку. Она посмотрела в сторону усевшихся у костра наемников: те, как всегда не унывали, то и дело, разражаясь смехом. Он глядела на Данакта — отросшие темно-русые кудри, профиль, немного напоминающий вид большой хищной птицы, широкую улыбку с которой он слушал шутки товарищей. Ощутив на себе взгляд, наемник обернулся, и, быть может, увидел ее в сумерках, Кора не шелохнулась, пытаясь понять, страшит ли он ее. Вскоре наемник поднялся, и взволнованная собственным открытием женщина поспешила спрятаться за полог.

Данакт пошел к последней повозке, где предпочитал отсыпаться, но едва скрывшись с глаз приятелей, обошел ее, пересчитал ужинавших у своего костра стражников Эвмена, там же привычно увидел укутанную Пинну с ребенком и, пользуясь сгустившейся темнотой, незаметно проследовал к шестой.

Остановился у входа и тихо окликнул фиванку.

— Радуйся, Кора.

Она отодвинула полог.

***

Он показал ей новый удар — короткий и резкий удар вниз. Затем, как обычно, передал деревянный кинжал и подождал, когда она повторит. Стемнело, и он собрался поднять полог повыше, но в эту минуту Кора остановила его, взяв за руку.

— Здесь темно, — к концу фразы шепот резко осип, изумленный ее прикосновением, он замолчал.

Она с вымученной улыбкой прошептала:

— Лучше, если будет темнее.

В следующий миг Данакта окутало теплом, Кора вдруг оказалась в его руках. Обескураженный, он не мог поверить в то, что сейчас она обнимала его. Разум его отказался повиноваться, попав под удар запаха: сладковатого и манящего, присущего телам молодых женщин и способного одурманить любого мужчину. Кровь вскипела, и он сжал ее плечи.

— Кора… — он хрипло позвал ее.

И ощутил ее губы на своих.

***

Данакт

Лишь оказавшись на холодном ветру, он немного пришел в себя. Нетвердыми шагами он отошел от повозки рабынь и вовремя — Данакт услышал невдалеке тихие голоса Мегелла и Пинны.

Он затаил дыхание и подождал, когда прихрамывающий стражник с юной женой пройдут мимо.

Они остановились у повозки, Мегелл передал ребенка девушке и склонился над ней.

— Радуйся, Пинна.

Данакт медленно, стараясь не шуметь, удалился незамеченным.

Оказавшись у себя, он лег на мягкое сено, где-то поблизости храпел один из его людей. Ему было жарко, несмотря на зимнюю ночь. Наемник глубоко вдохнул, продолжая ощущать на себе тот запах. Порадовался тому, что товарищ его спит и не отвлекает давно переговоренными разговорами.

Хотелось думать о ней.

Снова чувствовать под собой молодое тело, теплое и податливое. Темнота не помешала насладиться красотой фиванки — память не давала забыть ее, а потому целуя ей губы, со страстью вжимаясь в прекрасные гладкие бедра, вторгаясь в горячие глубины, он видел те бездонные глаза и светлые волосы.

Она сама предложила себя. И не сопротивлялась, когда он поддался порыву. Данакт набросился, вероятно, слишком жадно и все закончилось быстро. Тело, давно не знавшее женщины, и осознание того, что у них мало времени, не оставили ему возможности насладиться не спеша.

И пока телесно он блаженствовал, душа его была взбудоражена, если не сказать, потрясена.

Прошлые связи Данакта были иного порядка, они были предельно понятны: женщины его были лишь женщинами — теми, кто радует плоть и получает за это плату. Находясь в Вавилоне, он, как правило, нанимал паллакэ*, днем та вела хозяйство, по ночам ублажая его, а потом он надолго уезжал, и ему было не особенно интересно, что та будет делать или к кому отправится после него. Спроси его сейчас, он не назвал бы имени последней.

***

Он губами произнес ее имя — короткое и нежное. Так матери зовут дочерей, так парни зовут возлюбленных — Кора*…

Перед собой он мог признать, что она пришлась ему по нраву и возбудила желание еще в первую встречу, когда он разглядел ее по дороге с рынка и тогда же умудрился оскорбить при Мегелле. Потом они пару раз виделись мельком, но он не забыл её.

Данакт отчетливо понял это, когда позавидовал Мегеллу, услышав от Геласия, что стражник женился на рабыне-фиванке: тогда он вспомнил светлоглазую красавицу и подумал, что речь шла о ней.

Волею судьбы они вновь сошлись в этом походе, и в течение всего общения, та же судьба сталкивала их и утверждала его в том, что ему никогда не снискать расположения фиванки. Не будучи склонным к пустым мечтаниям и меланхолии, и не обладая тупым упрямством, Данакт, занятый серьезным делом, беззлобно принял такое положение дел. Мало ли прекрасных, но недоступных женщин ходит по земле, к чему ему переживать, когда в городах полно доступных и хорошо обученных публичных жен?

Но вопреки всему он, отстранившись и изредка наблюдая за рабыней, постепенно узнал ее нрав, и сам того не заметив, научился видеть в Коре человека — не рабыню, не женщину, а скорее товарища, попавшего в беду. Все снова стало просто: если ей требуется помощь, то он поможет.

***

А сегодня все резко смешалось. Он словно сошел с ума и еще не мучился безумием, хотя подспудно предполагал сложности в будущем. Данакт осознал, что не имеет понятия: примет ли она его завтра или прогонит? Как не знал того, сумеет ли он сохранить достоинство в таком случае.

***

Кора

Сон ее не был тревожным. Ей не снились кошмары, не мучили воспоминания, как это бывало порой в доме Ференики. То, что произошло между ней и Данактом накануне странным образом не взволновало ее, хотя она боялась именно того отвращения и стыда, что прежде накрывали ее во время соития.

Вчера после ухода Данакта она оправила одежду, поражаясь собственному поведению и самообладанию, поудобнее улеглась, кутаясь в теплые шкуры, и заснула.

Пробуждение тоже не стало особенным, она поспешила на улицу, чтобы согреть воды для госпожи, вынести помои, помочь Талифе приготовить еду. Второпях совершенно не думала о Данакте, и потому слегка вздрогнула, услышав его приветствие:

— Радуйся.

Кора склонила голову, негромко поздоровалась в ответ и поспешила к повозке с провизией.

Их окружали люди, и было бы странным ей заговорить с ним: он был наемником, она — собственностью господина. В глазах окружающих их не могло ничего связывать.

***

Обоз тронулся в путь, и Кора расслабилась, под мерное покачивание повозки, фиванка позволила себе вспомнить вчерашнее.

Она поцеловала его и возлегла с ним без принуждения, на ложе ей не пришлось изощряться — оказалось, Данакт не нуждался в подбадривании. Отплатила ли она за добро? — да. Было ли ей страшно? — только в начале, когда она решалась на поцелуй. Был ли он жесток? — нет. Причинил ли боль? — нет. Но тогда что она чувствовала?

Ничего особенного.

Просто она не боялась его, и ей было тепло.

***

Вечером он пришел к ней и, не касаясь произошедшего, проверил навыки владения оружием. Занятие прошло в почти полной тишине, впрочем, как всегда: они привыкли молчать, таясь от других.

Перед уходом Данакт задержался и спросил:

— Сможешь выйти ночью? Я буду в дозоре.

Она мотнула головой.

— Мне можно зайти к тебе завтра? — голос его дрогнул и она это услышала.

— Можно.

Колыхнулся полог, Данакт ушел. Кора выдохнула.

***

Следующий день

Начиная с полудня Кора беспокойно ждала и одновременно не желала признаться, что ждет вечера. Что-то смутно вызревало в ней, но еще не оформилось настолько, чтобы она могла отчетливо ответить на вопрос: зачем ей это? Пинна несколько раз спрашивала ставшую неожиданно рассеянной подругу, не заболела ли та, но Кора не болела — она пыталась разобраться.

Перед выходом из повозки она нарочно не укутала голову покрывалом — зная, что наверняка, он будет глядеть на нее — пусть же любуется ее хвалеными волосами!

Сама Кора старалась не смотреть в сторону наемников, даже вынужденно проходя мимо них, когда выносила помои из главной повозки, не проявлять интереса ни к Данакту, ни к кому-либо другому. Раньше ее безразличие было неподдельным, а сегодня ее подмывало проверить — видит ли он ее или нет.

Внешне она вела себя как обычно, но в глубинах ее души зарождалась надежда.

***

В волнении она не поужинала, решив, что поест после ухода Данакта. Она расплела косы, пожалела, что у них с Пинной на двоих нет ни капли благовоний. А ведь нужно было, чтобы он проникся к ней страстью!

Она положила в рот листочки сухой мяты. Большего у нее не было. Вспомнила, как ее после омовения умащивали и причесывали, готовя к приходу гостя у Ференики, и гадливо передернулась. Те мужчины были ей непонятны и неприятны. Они были чужими и пугающими.

Наконец, полог отодвинулся и в повозку взобрался Данакт. Он увидел Кору, ожидающую его лежа на шкурах, с виду расслабленную и покорную с распущенными волнами волос, тускло отсвечивающими в полумраке.

Оказавшись перед красавицей-фиванкой, он смог прошептать лишь ее имя. И тогда она взяла его за руку и привлекла к себе.

***

Сладкое наваждение юношеских снов и мечтаний — красота золотоволосой Афродиты, гладкость и упругость груди, которую он ощупывал под пеплосом, жар плодородных чресел, гостеприимно раскрытых перед ним, сладковато-пряный вкус губ и затаенные вздохи страсти — всё воплотилось в ней: в бесправной рабыне, прекрасной женщине и непростой загадке для далеко не самого глупого грека. Она вновь одарила его любовью, и в этот раз он наслаждался долее, очнувшись, когда она, чувствуя приближение его разрядки, прошептала на ухо:

— Прошу, не надо… вдруг будет ребенок.

Данакт пролился на шкуры. Ему до смерти хотелось упасть рядом и разделись с ней тепло постели, зарывшись лицом в светлые мягкие кудри, но мужская гордость заставила его поправить одежду и сесть, он поднял шерстяной гиматий и накрыл полуобнаженную Кору, та лежала, не проронив ни слова, но во тьме он видел влажное поблескивание ее глаз.

— Кора, почему ты делаешь это? — спросил он, успокоив дыхание.

— Не знаю, — шепот ее был тих.

— Я не обидел тебя? — голос его вновь прозвучал неуверенно, как накануне, когда он просил разрешения прийти к ней, и сегодня Кору это обрадовало.

— Нет. Радуйся, Данакт, — она мягко напомнила ему, что у них не осталось свободного времени.

Он понял и оставил её.

***

Примечание

* Асип - на территории Междуречья практиковали два вида врачевателей. Помимо лекарств, асипы зачастую прибегали к молитвам как к средствам исцеления.

*Паллакэ - наемная сожительница, помимо сексуальных услуг могла вести хозяйство, быт, т.е. определенное время за определённую плату выполнять все функции жены.

* Кора - с греческого девушка, девочка, дочь.

Благие намерения

Осень 322 года до нашей эры. Сирия. Арридей.

— Выслушай меня, а потом суди, — Птолемей пригласил его, и Арридей вошел в палатку, за ними последовали двое телохранителей, вооруженные короткими мечами.

Усадив гостя, Птолемей со смиренным видом начал:

— Прежде, я хочу объясниться — никогда я и замыслить не смел пойти наперекор регенту или царям. Всю жизнь я служил и остался верным царю по сей день. Именно поэтому я здесь.

Лагид вздохнул, прикрыл ладонью глаза, словно заставляя себя набраться терпения.

— Поверишь ли ты, Арридей, но вот уже несколько месяцев я не сплю, во снах ко мне является Александр и требует исполнения своей воли.

Арридей молчал. Он был готов услышать всякое, но такое? Из-за странных снов Птолемей проехал тысячу стадий и окружил их?

— Разве ты не помнишь, как завоевав земли Египта, Александр не раз повторял, что хочет, чтобы тело его нашло покой в александрийской усыпальнице.

Ничего подобного Арридей не слышал ни от царя, ни от кого-то другого — в этом он был уверен.

Сатрап, глядя на него, покосился на соматофилаков, будто проверяя их готовность, и продолжил:

— Вспомни — в Египте Александр перестал быть земным владыкой и стал одним из богов. И теперь высший дух требует упокоить его на своей земле, в Египте. Я бессилен, даже мертвый, царь имеет власть надо мной.

— Но у меня приказ регента, - с сомнением произнес Арридей, глядя на Птолемея. Он не мог понять, верит ли сам Лагид своим словам.

— А мною и моим войском распоряжается воля божественного Александра. Я не виню тебя и не хочу причинять никакого вреда твоим славным воинам, однако, я не могу ослушаться приказа моего царя.

Последнее он произнес тихо, мрачно и отнюдь не добро взирая на Арридея.

От командира не укрылись тяжелые взгляды, которыми Птолемей обменялся со своими телохранителями, он ужаснулся, мгновенно осознав всё.

Птолемей, верно, заметил произошедшую с ним перемену и, подобрев, подлил вина в чашу:

— Спасибо, что проникся моим признанием, доблестный Арридей.

Спустя полчаса, обговорив все детали с Птолемеем, и испив с ним вина, Арридей вернулся в свой стан и сообщил, что обоз продолжит путь в сопровождении войска египетского сатрапа.

***

Дорога в Каппадокию. Данакт

С того вечера жизнь, состоящая из прежних действий, текла по другому. Пробудившись, Данакт привычно шел проверять состояние животных, переброситься парой слов с дозорными, справляясь о происшествиях ночи, и погреться у костра. Но сейчас всё шло с оглядкой на Кору: он думал о ней, чаще оказывался около ее повозки, не упуская возможности увидеться при свете. Ближе к вечеру его мысли также возвращались к ней…

Прекрасная ликом и ставшая желанной, она манила, притягивала взор.

И в это утро, разговаривая с Акусилеем, он не отвёл взгляда от невольницы с большим кувшином, и ответил невпопад.

Товарищ шутливо заметил:

— Брат Данакт, похоже, ты не выспался. Будто не я, а ты был сегодня в дозоре.

— Да, проклятые волки не давали уснуть, — сказал он первое пришедшее на ум.

Хищники, действительно, часто выли, тревожа собак, но наемникам эти шумы были привычны и нисколько не мешали спать.

— Волки? — Акусилей слегка нахмурился, припоминая. — Вот бы меня так бодрил их вой!

Он протер глаза и зевнул, Данакт потрепал его по плечу:

— Отдохни, друг, ты славно потрудился.

***

После упражнений, уже уходя, он спросил Кору:

- Завтра долгая стоянка. Нужно набрать воды, закупить еды на рынке… Тебе что-нибудь нужно?

С легкой заминкой она ответила:

— Зима здесь сильно суровее, эта обувь не спасает от холода, особенно по ночам..., и я не могу выходить по ночам.

Желание было исполнимым, обрадованный он привлек Кору к себе. Обещание подарка, вложенное в поцелуй, вскипятило кровь, ласка затянулась, требуя продолжения, и фиванка послушно легла на шкуры.

***

Следующим вечером у нее были сапоги. Подошвы их были сшиты из бычьих шкур, мех с внутренней стороны нежно щекотал кожу и дарил тепло. В них можно было не бояться зимы даже в северных землях. Кора пообещала надевать их лишь ночью. Их надлежало прятать даже от Пинны.

Обновка была не единственным подношением. Кора, схватившая сапоги, не сразу увидела яблоко. Когда же Данакт позвал ее, она очнулась и взяла его.

— Спасибо.

— Оно похоже на то, которым Парис одарил Афродиту.

Но полумрак скрыл красоту яблока и чувство, вкладываемое в подношение, но она, чутьем понимая, что делает ему приятное, пообещала:

— Я выйду, когда ты будешь в дозоре.

— Тогда сегодня, — он с ходу решил провести ночь без сна.

***

Кора вышла поздно, Данакт было решил, что сегодня им не встретиться.

Она надела сапоги, но не взяла кинжала. Им не придется тренироваться: сегодня ей полагалось вознаградить его. Кора, крадучись, отошла от повозки и остановилась, ожидая Данакта. Он покинул пост, благо, что тот был совсем близко, взял ее за руку и повел за собой.

После погрузки закупленного Данакт подвинул повозку с едой ближе к повозке стражников, поменяв ту с повозкой рабынь. Это облегчило жизнь охранникам Эвмена, стерегущих по ночам хозяйское добро. Зато на ночлеге рабыни оказались перед его повозкой, на которой Данакт занял пост дозорного.

Его пес, не поднял шума, когда Кора взобралась на место возничего. К удивлению фиванки, наемник не торопился. Она вопрошающе взглянула. Кора полагала, что Данакт отведет ее подальше и утолит телесный голод, но он только усадил ее подле.

Они сидели, прислонившись, изредка переговариваясь едва слышным шепотом. Под утро стало зябко, Данакт посадил ее перед собой и обнял, плотно запахнув вторым плащом. Стало хорошо, и она слегка разомлев, уложила голову ему на грудь.

Кора заснула, убаюканная сердцем Данакта. Сквозь сон изредка пробивались крики какой-то птицы, пролетавшей поблизости, но Морфей оказался сильнее. Перед рассветом Данакт разбудил её. Сонная Кора обнаружила, что небо на востоке уже занялось розовым светом, она спохватилась и поспешила к себе — Пинна не должна была заметить отлучки, да и новую обувь следовало припрятать.

***

Зима 321 года до нашей эры. Македония. Кратер

Осень выдалась хлопотной — даже после Краннона неприятности с греками не закончились. Кратеру пришлось усмирять и наказывать восставшую Этолию. В деле наказания дерзких полисов, он взял пример с Александра в Фивах: немало мужчин-этолийцев пало, и не меньше женщин было угнано в рабство. В меру принудив мятежников к покорности, ему пришлось двинуть войско назад — Антипатр написал о деле наивысшей важности. Назревала война.

Предстояло выступить против тех, с кем еще недавно он веселился на пиршествах и преломлял хлеб, пил вино, кому в пылу схваток помогал отбиться от врага. Кого спасал и кем также был не единожды спасен.

Да, ему придется поднять меч на бывших товарищей. Пердикка, Пифон, Алкета, Неоптолем, Клит и Эвмен теперь стали его врагами. Но Кратеру, герою великих битв, сильному и порой безжалостному, они не были страшны.

И все же…

Они не вызывали в нем ненависти. Скорее, он, верный себе — Кратер, желал победы.

И до сих пор сомневался — неужели нужно вести македонские войска друг на друга?

Мысль потекла: возможно ли образумить бывших соратников и отвратить от Пердикки?

С Алкетой было ясно: он не предаст брата, не нужно и пытаться засылать ему гонцов.

Пифон неплохо ладил с Пердиккой со времен индийского похода и во время раздела поддержал регента. Командир охраны Антиген, преданный Аргеадам, сопровождал царей и оказался в одном стане с Пердиккой.

Но остальные? Так ли они верны Пердикке, чтобы биться с ним, Кратером?

Полководец вызвал секретаря. Расторопный грамматевс помог с письмами Белому Клиту и Неоптолему, в них он предлагал союз против Пердикки. Не против царей, отнюдь. Кратер говорил о тех благах, которые они вынесут от дружбы с ним, он просил Клита Белого не чинить препон на Геллеспонте, от Неоптолема же требовалась поддержка пехотой.

Оставался бывший архиграмматевс Эвмен. Кратер вспомнил ученого начальника канцелярии. Когда-то они относились друг к другу сдержанно, но с уважением, признавая одаренность друг друга. Да, Эвмен не родился македонянином, безусловно, к своему прискорбию и на счастье остальных — герой усмехнулся остроте. Эвмен заслуживал высокой оценки своих талантов — грек одновременно занимался сотней проблем: контролем наполнением казны, распределением средств, закупками продовольствия, оружия, решением самых разных вопросов. Такого государственника следовало держать у себя на службе, а не во врагах.

Подле Александра их роднило примечательное обстоятельство. Кратер с неудовольствием поморщился, вызывая в памяти образ покойного Гефестиона, красивого и безмерно преданного Александру, но от души ненавидящего и его, Кратера, и Эвмена. Того самого φίλος του Αλέξανδρου, что не забывал при случае наговаривать на них царю. В те времена его с архиграмматевсом объединяла неприязнь к хилиарху, и в какой-то степени они негласно старались поддерживать друг друга в скрытом противоборстве с Гефестионом.

Кратер отослал писаря и сел за папирус. Нужно было убедить Эвмена в своей правоте, заверить его в безопасности по возвращению в Македонию, предложить высокое место во дворце, словом, обратить в свои ряды.

Он знал людей и понимал — Клит и Неоптолем ценны как военачальники — на своём поприще они были весьма способными, впрочем, далеко не исключительными — не ровня ему. Но как политики и стратеги они не представляли собой ничего выдающегося.

Эвмен был явлением обратным — его хотелось заполучить как советника, политика, казначея, в качестве же военного противника Кратер считал его ничтожным.

Герой великих битв хмыкнул, припоминая неприязнь Антипатра к Эвмену, по мнению наместника, тот вел тесное общение с Олимпиадой и помогал ей строить козни против него.

Полководец, хотя и чуждый дворцовых интриг в Пелле, проведя последние десяток лет в войнах в Азии, знал, сколь сильна ненависть между правителем Македонии и матерью царя. И все-таки Антипатр был мудрым, ведь будь то иначе, ему бы не удалось удерживать власть столько лет, а посему был шанс убедить его примириться с Эвменом.

***

Зима 321 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию. Данакт и Кора

Ночные встречи продолжились: примерно раз в три дня Данакт занимал пост дозорного в последней повозке, и Кора выходила к нему. Плотскому отводилось немного времени — Данакту нельзя было отлучаться, потому, на счастье Коры, то были недолгие минуты. Она научилась распознавать его желание по особенному блеску глаз, напряженным движениям и будто сдерживаемому неровному дыханию. Кора без слов наклонялась, опираясь руками об остов повозки, и позволяла любовнику торопливо задрать ей пеплос, и крепко сжимая бедра, соединиться с ней. В моменты, когда он ускорялся, Кора прикусывала губы, чтобы не выдать себя, моля богов о том, чтобы он помнил – ей нельзя детей.

После, он – благостный усаживал ее к себе, укутав плащом, и угощал сушеными плодами: смоковницей и финиками.

***

Иногда Данакт приносил ей яблоки. Ему нравилось думать, что она, принимая дар, по-эллински признается ему в благорасположении. Между тем, Кора не ела при нем, но, уходя, не забывала забирать подношения. Он догадывался, что она, верно, относила их ребёнку подруги.

В беседах он мало-помалу рассказывал истории их путешествий с Хрисогоном. Она внимательно слушала, казалось, привольная жизнь наемников внушала ей зависть. Данакт усмехнулся, решая, стоит ли рассказать о тяготах ремесла, которые и так были очевидны.

Взять их недавние потери: друзья Агапия и Никия не дождутся их в Вавилоне; многие, как в минувший раз Мегелл, серьезно страдали при нападениях. И кто знает: суждено ли Мегеллу остаться хорошим воином после ранения? А эти холодные ночи в дозоре, когда глаза норовят закрыться! А летом — вести обозы через пески под палящим солнцем, мучаясь жаждой и терпя назойливых кровососов. Но хуже этого, бывает, если начнут болеть или дохнуть тягловые животные, ломаться повозки. Да, чего уж говорить — их работа только с виду казалась привольной.

Кору интересовало многое: понимая, что они уже скоро въедут на земли Малой Азии, и утомительный путь, насчитывавший многие недели, скоро окончится, она задавала разные вопросы:

— Ты бывал там?

Улыбнувшись, он кивнул головой — за прошедшие пять лет, не было ни единого года, чтобы он не навестил Малую Азию.

— Какие люди живут там?

— Разные: киликийцы, фригийцы, ликийцы, понтийцы, каппадокийцы, — и подытожил: — Малая Азия богата народностями, всех не перечесть.

— Какие у них ремесла?

Данакт пожал плечами — занятия людей в Малой Азии во многом были похожи на дела жителей Вавилонии.

— Некоторые работают на земле, есть гончары, оружейники, большинство же разводят живность — в основном лошадей, коз, овец, коров.

— А у них есть … рабы?

— Как и у всех, — не задумываясь, ответил Данакт, не обратив внимания, с каким напряжением прозвучал вопрос.

***

Данакт

В одну из ночей она рассказала о прошлом. Он слушал с тяжелым сердцем, не перебивая, но держа в уме, что подобных судеб на земле несчетные тысячи. Данакт мысленно признавал: кому-то доставалась и более тяжкая доля – многие рабы надрывались и, изнуренные тяжким трудом умирали, не дожив и до ее лет. Она же осталась здоровой и статной, способной восхищать мужчин.

Но нем уже случился переворот. Оказалось почти невозможным хранить спокойствие, когда Кора, обычно горделивая и прекрасная Кора, глухим от непролившихся слез голосом шептала о разрушенном доме в Фивах и потерянной семье. Дальше стало хуже: опустив голову, она рассказала о мужчинах, что мучили ее. Он вспомнил свои насмешки над ней, глумливо брошенные на потеху Мегеллу при первой встрече.

Захотелось повиниться, но он смолчал. Боль ее не утихнет от того. В мыслях он дал обещание не принуждать Кору, если в какой-то момент она решит прекратить их связь.

Впрочем, его последний страх исчез, когда она, измученная горестными воспоминаниями, доверчиво и, как ему хотелось думать, призывно прильнула. Не сходя с места возницы, он усадил Кору на колени спиной к себе и приподнял длинные полы ее пеплоса. Сидя в его объятиях, она скрывала тайну отношений под толстым плащом.

***

Кора выдохнула, чувствуя соприкосновение обнаженных бёдер, слегка поерзала, вызывая в нем еще большее желание. Данакт сдвинул с ее головы накидку и приник губами к шее, руки его через ткань мяли полную грудь, а плоть восставала, готовясь взять то, что отдавалось без боя.

Пытаясь не производить шума и тряски, Данакт сидел неподвижно, позволяя двигаться Коре. Обычно он не признавал такого, оскорбительного для воина сибаритства. Сейчас же он вынужденно признал, что напрасно пренебрегал — Кора сжимала и мерно покачивалась, даря блаженство и не требуя его усилий, кроме оттягивания минуты своего освобождения.

***

Кора

Ей была знакома эта поза - из тех, которую не жаловали молодые и самоуверенные мужчины, но только не ленивый сластолюбец Пиррос. Принуждая рабынь, он выбирал именно такие, что позволяли ему наслаждаться, не тратя сил. Старик, развращенный властью над невольниками, глумливо смеялся и подгонял ее шлепками по ягодицам, заставляя подпрыгивать выше.

К счастью, в отличие от Пирроса и некоторых друзей Ференики, Данакт не внушал отвращения. Стремясь сохранить свидания в секрете, Кора двигалась медленно, невысоко приподнимаясь и плавно опускаясь на бедра любовника.

Это ли подействовало, либо что-то иное, но запоздало подивившись, Кора ощущутила себя необычно. Низ живота будто набух и отяжелел, а средоточие, где он и она перетекали одно в другое, налилось жаром и покалывало. Кора, несмотря на старания подавить шум, сбила дыхание. Благодарение олимпийцам, ладонь Данакта накрыла ей рот, заглушая стон. Рассудок затуманился и отступил.

Стремление продолжать движение не оставило ее и тогда, когда она нутром ощутила дрожь Данакта, оставив без внимания сиплый затяжной выдох у своего уха. Она опустила ладонь и прижалась пальцами к пульсирующему, странно зудящему месту внизу живота. И обезумела: пронзённая невыразимой мукой, словно к чуть затянувшейся ране приложили клеймо. Кора дёрнулась, в ожидании дальнейших страданий, но в тот же миг была вознесена к небесам.

Ноги затряслись сами собой, в нахлынувшем исступлении Кора выгнулась и, кажется, громко вскрикнула, внутренности ее, вздрагивая и сокращаясь, словно целовали Данакта, всасывая и выжимая. А потом она обмякла. Это потрясло Кору — этого она не ждала.

Придя в себя, она ушла в повозку, не ответив на просьбу Данакта остаться до рассвета.

***

Оказавшись в повозке, Кора опомнилась. Она в спешке задрала полы пеплоса и присела над ночным горшком, тщетно пытаясь чихнуть*: обмыть себя не было возможности — вода в кувшине давно остыла. Отчаявшись вызвать чихание, фиванка покашляла и, дождавшись желанного результата, обтёрла бедра и в потемках пробралась к спальному месту в углу повозки.

— Кора? — встревоженный шепот Пинны заставил ее вздрогнуть.

— Да, не бойся, — она постаралась звучать буднично.

— Куда ты ходила?

— Никуда, спи.

Пинна безропотно умолкла, Кора легла и накрылась меховой шкурой. Медленно ее покидало зыбкое ощущение парения, дрожи и онемения, вызвавшее переживание ненастоящести происходящего. Смущенный разум возвращал себе власть над ней.

По мерному дыханию Пинны она поняла, что подруга спит. Кора тихо села, на дне повозки она нащупала спрятанный под шкурами мешок и достала его. Аккуратно пересыпала в него подаренные сушеные финики, вернула мешок на место и заснула.

Примечание

* Чихание - один из известных способов контрацепции в античные времена, тогда верили, чихая, женщина очищалась от семени и избегала нежелательных последствий.

Испытание верности

Февраль 321 года до нашей эры. Малая Азия

Завидев издали плотные ряды конницы, движущейся навстречу, Данакт мгновенно понял отчего обе стороны дороги на многие стадии до горизонта заняты повозками и людьми: все пропускали войско, идущее на юг.

Их небольшой обоз также съехал с дороги и, найдя подходящее место, остановился. Наемники и стражники вышли поглядеть на шедшую размеренным непрерывным потоком армию. Окидывая вереницу опытным взглядом они могли предположительно оценить численность конницы в несколько тысяч всадников. По стройности рядов, выправке воинов и их вооружению было очевидным, что войско это ведомо либо одним из сатрапов, либо самими царями.

Вслед за конницей, в сопровождении отряда телохранителей мимо них поехали колесницы — огромные, богато украшенные и запряженные верблюдами. Великолепие обоза не оставило сомнений — то было царское войско.

Далее шла знаменитая пехота, командиры ее, не обращая внимания на любопытство глазеющих путников, следили за порядком в строю. Данакт вспомнил, что когда-то и ему довелось несколько лет провести таким же пешим воином: в разное время Восточного похода он успел побывать в отрядах этолийских и фессалийских метателей, освоив дротики помимо обязательной пращи и ксифоса. Будучи молодым и от природы ловким, он умудрился выжить, несмотря на то, что одной из задач их было выманивание врагов. Хрисогон же — в сравнении с ним более грузный и крепкий, уже отнюдь не юный и юркий отрядился фалангистом, найдя себя там, где требовалась выносливость, хладнокровие и сила.

Меж тем время шло, а войско до сих пор двигалось, не освобождая дороги. Желая разузнать побольше, Данакт, подобравшись ближе и, дождавшись, когда один из командиров скользнет по нему взглядом, добродушно поприветствовал того по-македонски.

Надежды на то, что суровый воин снизойдет до разговоров во время перехода с неизвестным путником, почти не было. Но, чтобы повысить свои шансы, грек вытащил пару лепешек хлеба из специально прихваченного мешка и протянул пехотинцу.

Тот небрежным жестом принял дар и приподнял бровь, ожидая вопроса. Наемника не стоило уговаривать, он тут же спросил:

— Не войско ли царей сейчас следует на юг?

Получив в подтверждении кивок, обрадованный Данакт спросил, надеясь на то, что его обязательства перед заказчиком могут благополучно закончиться уже сегодня.

— Есть ли среди командиров гиппарх Эвмен?

— Зачем тебе это знать? — подозрительно покосился на него воин.

— Я везу для него вести из Вавилона.

Воин развернулся — его подопечные уже прошагали вперед и ему следовало вернуться к ним. Он оглянулся и бросил Данакту:

— Здесь его нет. Он со своим войском сейчас в Писидии.

***

Новость о том, что гиппарх ныне вовсе не в Каппадокии подтвердилась. Когда Данакт доложил об этом его супруге, та, как и ожидалось, попросила наемника сопроводить их туда. Он знал своих людей и понимал, что тем не особенно хотелось поворачивать с намеченного и сильно оттянуть возвращение в Вавилон, однако, в сложившейся ситуации сам наемник не был столь однозначен.

Безусловно, Писидия была сильно дальше, к тому же дорога к ней была непростой: из-за гористой местности продвижение не могло быть быстрым, тогда как до земель Каппадокии оставались считанные дни.

Однако в последнее время приближение к цели навевало на Данакта тоску: он не мог не сознавать, что прибытие в Каппадокию означает конец встреч с Корой, к которой он тянулся уже не только телесно. Ему казалось, что и она с охотой выходит к нему и одаривает лаской, причем теперь к его первоначальной мужской тяге примешивалась непонятная чуть тоскливая нежность, желание порадовать, защитить, взбодрить ее надломленный дух и понять, о чем ее думы.

А потому любое напоминание о близком и неизбежном разрыве, омрачало поток его обычно рассудочных, в меру беспечных и почти всегда невозмутимых мыслей.

***

Выйдя от госпожи, он собрал своих.

— Вы знаете куда и зачем держала путь заказчица. Узнав о делах господина Эвмена, его супруга просит нас сопроводить обоз в Писидию.

Кто-то из людей недовольно пробурчал о сложном пути и его длительности, на что Данакт ответил заготовленной фразой, призванной притушить недовольство товарищей:

— За это нам обещана щедрая плата.

***

Начало марта 321 года до нашей эры. Малая Азия.

Тихо ступая, они отошли от обоза, в нескольких шагах за ними следовал сторожевой пёс. Последние дни они проезжали довольно сложный участок — дорога была неровной, мало того, что временами повозки сильно трясло, так, вдобавок, дорога иногда петляла, обходя стороной холмы и нагорья.

Сегодняшняя стоянка была как раз у подножья небольшой горы, недалеко весьма кстати протекал ручей, и наемники со стражниками восполнили запасы воды и напоили лошадей. Правда, ночью будет довольно зябко, с вершин тянуло прохладой после захода солнца.

Данакт вёл за собой Кору — ему хотелось скорее уединиться, благо, спрятаться было где — подножье горы щедро обросло кустарниками. Фиванка шла, почти не производя шума мягкими подошвами сапог.

Оказавшись на достаточном расстоянии от обоза, он приник к ней, и вначале ничего не понял: Кора осталась неподвижной. Она не то что не подалась навстречу как бывало в последние дни, а стояла напряженной и немой.

Обиделась, злится? Неужели он действовал грубо? Данакт прижался мягче, любовно провел по спине рукой, до сих пор не понимая, но начиная догадываться, что все это неспроста. Наконец, Данакт отступил и, безуспешно силясь разглядеть в темноте выражение лица возлюбленной, спросил:

— Что случилось?

Кора вздрогнула, скупым, но уверенным движением ладони убрала его руку со своей, потом отвернулась и глухо проговорила:

— Ты был добр ко мне, и я была добра, — сглотнула и неожиданно нервно переспросила. — Ведь я была добра к тебе?

— Да, — не желая спорить, а стремясь скорее получить ставшее уже привычным удовлетворение, наемник подтвердил слова Коры.

— Тогда помоги мне в последний раз, — умоляюще, срывающимся голосом протянула она, чувствуя, что та самая отчаянная минута настала. — Дай мне уйти.

На секунду он опешил. Недоумение сменилось непониманием и обидой — к чему ей вести трагические речи? Зачем она вообще вышла ночью, если он опротивел ей.

Стало досадно из-за неутоленного желания, но спрашивать Кору о причине охлаждения казалось ему непростительным унижением, и Данакт, помня об обещании себе же никогда не брать ее силой, со злостью ответил:

— Придержи слезы, как-никак я ни разу не принуждал тебя.

Оскорбленный и разочарованный, он еще более злился оттого, что не сумел невозмутимо или даже пренебрежительно принять ее нежелание близости и унизил себя проявив перед ней раздражение. Было досадно, почти больно. Совсем не так, как бывало, когда он видел приглянувшуюся публичную жену в объятиях другого, нет, иначе: будто его разочаровал кто-то близкий, важный. Еще бы! Она нравилась ему по-настоящему …

Данакт брезгливо поморщился, представляя, как бы его подняли на смех товарищи — их предводителя влюбила в себя и отвергла бесправная рабыня, пусть даже прекрасная, как Елена.

Раздраженный он двинулся назад, огромная собака, дождавшаяся его, преданно нырнула под ладонь, он потрепал ее за ухом, и та благодарно коротко взвизгнула. И в это мгновение он понял, что чего-то не хватает — он не слышал шагов Коры...

Воспоминания Коры. Декабрь — февраль.

Декабрь 322 года до нашей эры.

С той минуты, когда она услышала о побеге Талифы, покой покинул ее. Понятно, она не выдала свое потрясение — ведь рядом была госпожа, но в глубине души ее поразила мысль — неужели у Талифы могло получиться? То, о чем она не позволяла себе и помышлять, но чего страстно желала, оказалось возможным в дороге. Без сомнений, старая семитка правильно рассчитала: госпожа сейчас в горе из-за болезни дочери, и ей будет не до поисков рабыни. Всю ночь Кора провела в жгучей зависти к удаче Талифы. А наутро ее ошеломило самовольное возвращение той. Кора даже не успела задать себе вопрос: как бы она поступила, оставшись без охраны? Убежденно прервав поток своих же мыслей — она бы согласилась околеть в какой-нибудь пещере, но не вернулась бы снова прозябать в неволе.

Смутное предчувствие заставило ее смолчать, не обмолвившись ни словом Пинне и Талифе о том, что повела бы себя иначе, хотя и не зная, как именно.

И вместо того, чтобы осуждать и насмехаться над Талифой, Кора направила все силы своего ума на то, чтобы придумать — как можно выжить, оказавшись на желанной свободе?

Сейчас всё было против неё — за рабами присматривали стражники — к тому же зима в этих местах холоднее, а у нее нет ни теплой одежды и обуви, ни оружия для защиты — Кора дотронулась до щеки, с которой лишь недавно сошли припухлость и синяк.

Прошло несколько дней мысли о побеге слегка притупились, но вот тогда-то, когда она почти смирилась, ее неожиданно окликнул Данакт и дал кинжал…

***

Постепенно Данакт стал играть всё более и более важную роль в осуществлении ее замысла.

Хотя вначале Данакт и ее мечта о свободе не были связаны между собой. Она сблизилась с ним, действительно, влекомая необходимостью отблагодарить за помощь единственным доступным ей способом — большего у нее не было. Но получив первые подарки — сушеные финики, Коре пришло в голову, что будет глупо не воспользоваться его симпатией. Потому она продолжила встречаться с ним, не чувствуя никакой привязанности. Зато скоро к кинжалу добавились теплые сапоги и небольшой узелок сушеных фиников и инжира. Из всех принесенных им лакомств она ела лишь сочные яблоки, освежаясь перед встречами.

***

Январь–Февраль

Но чем дальше они продвигались, тем явственнее она ощущала борьбу двух начал: рабыня, мечтающая о побеге, гнала ее действовать скорее, но встречала сопротивление вначале нерешительной, но со временем более влиятельной ей ранее неведомой осторожной и мягкой Коры, которая раз за разом останавливалась в последний момент. Раньше ей мешала погода — по ночам было слишком холодно, и день за днем она не могла решиться. К этому моменту Кора давно поняла, что Данакт не просто полезен ей подарками, она знала, что он — единственный человек, от которого зависит ее шанс на освобождение.

Конец февраля

Напряжение нарастало, и медлить было опасно: из подслушанных разговоров стражников и наемников она знала, что путь их скоро закончится, а вместе с ним испарятся возможности обрести свободу, при этом зима заканчивалась, воздух теплел изо дня в день, и стало глупо отговариваться холодами.

Но было и другое. Характер отношений с Данактом поменялся и затянул ее. С той ночи, когда она впервые испытала удовольствие, соединившись с ним, женская природа, до сих пор отвергаемая Корой, словно мстила ей за предыдущие годы бесчувственности. К несчастью рабыни в следующую встречу Эрос, будто издеваясь, вновь явил ей любовное наслаждение. Раз за разом тело подводило волю и разум. Наконец, Кора признала, что плоть ее оказалась слаба, и она привязалась к Данакту. Ее невольно радовали и наполняли гордостью проявленные знаки его страсти: по-женски она не могла не заметить восхищения, с каким он глядел на нее и касался; того, как менялся его голос в ее присутствии. И сама она чувствовала приливы тепла от которого загораются щеки и перехватывает дыхание, когда она вспоминала его ласки или, находясь в движущейся повозке, слышала Данакта, словно нарочно едущего возле них. В такие минуты она уходила в свой угол повозки и делала вид, что спит, на деле прислушиваясь к его разговорам с товарищами.

Это не произошло в одночасье. И, когда принятие наступило, она предпочла не обманываться. Выходя к нему по ночам, она перестала оправдываться необходимостью воздаяния ему за уроки владения оружием и самозащиты или за невольную помощь в готовящемся побеге.

Она признала правду, и в тот же миг прокляла себя за непростительную слабость. Всё дело в Эросе, обычной плотской любви.

И, если его страсть способна помочь ей, то ее любовь может погубить всё.

Весна 321 года до нашей эры. Писидия. Эвмен.

Один из просторных домов на окраине Сагалассоса был занят каппадокийским сатрапом и его помощниками. Было довольно рано, но Эвмен вернулся, поскольку ему требовалось решить важный вопрос. Он уединился и вновь развернул папирус.

Письмо Кратера заставило задуматься: не подобные ли послания привели к тому, что Неоптолем с войском задерживался? Эвмен поморщился — для него было бы скверным, окажись правдой то, что сатрап Армении вышел из повиновения воле регента.

В душе теплилась надежда на то, что Неоптолем окажется выше мелкой обиды и проявит верность Пердикке и благодарность ему, Эвмену. А благодарность та была вполне справедлива. Не подоспей он в прошлом году на помощь Неоптолему, когда тот уже отчаялся победить в борьбе с восставшей сатрапией — неизвестно, под чьей властью находилась бы сейчас Армения.

Ведь, если Пердикке удалось быстро усмирить Ариарата, то армянский сатрап оказал Неоптолему достойнейшее сопротивление. И именно своевременное вмешательство Эвмена, отправившегося ему на помощь, помогло македонянину снести бывшего правителя.

С другой стороны Эвмен, никогда не бывший наивным, понимал, что далеко не каждый в силах любить благодетеля, скорее, человеческой натуре свойственно обратное. Потому гиппарх крепко задумался, размышляя о возможном предательстве.

Что если Неоптолем или Клит так же как он получили предложение перейти на сторону македонских соправителей?

Гиппарх попытался рассуждать с позиций ближайших соратников.

Обоим было известно, что основные силы царского войска ушли в Египет; Алкета усмирял Фригию и укреплял подходы к сердцу Малой Азии; тогда как встречать, а стало быть, первым проливать кровь было определено ему, Эвмену. Он не питал радужных иллюзий: в глазах опытных македонских полководцев, его способности в ратном деле были несоизмеримо ниже, чем воинский талант Кратера. Опыт участия в битвах было неприличным даже сравнивать — у Эвмена его почти не было — даже в недавней войне с Ариаратом войском командовал Пердикка, ему же подчинялась лишь конница.

Соответственно, думал он, хватит ли у Клита с Неоптолемом крепости сохранить верность их союзу?

Встань он на их место: как бы поступил он сам?

Грек прикрыл глаза и потер ладонью веки: как бы то ни случилось, нужно тщательно продумать свои действия в случае измены. По правде говоря, еще служа при Филиппе, он взял за правило ничему не удивляться и всегда просчитывать тактику при наихудшем течении событий, вероятно, это стало одной из причин его успеха.

К нему постучались. Скорее всего, это был Иероним.

Действительно, дождавшись приглашения, в комнату к сатрапу вошел помощник.

— Радуйся, — по-гречески поприветствовал его Эвмен.

По виду земляка было ясно, что вести его были недобрыми, и, зная, что бывший начальник царской канцелярии предпочитает сразу узнавать о неприятностях, молодой кардиец начал:

— Среди войска ходят слухи о войне с Кратером. Некоторые уже заявили командирам, что не будут воевать против него. Да и многие командиры …

Иероним замолчал, опасаясь раздражения начальника.

— Продолжай, — он подбодрил помощника, явно не решающегося высказаться откровенно.

— Они не верят, что вы сумеете победить.

— Что же, это ясно. Но скажи, как много ты насчитал таких воинов?

Прошла добрая минута, прежде чем, помощник смог, приблизительно посчитав, ответить:

— Едва ли не треть войска.

— Македоняне?

Он опустил глаза и пробормотал:

— Да.

Бывший архиграмматевс видел, что земляк искренне расстроен и, возможно, опасается его гнева, потому, не в пример Пердикке, он спокойно и даже благодушно произнес:

— Иероним, то, о чем ты поведал весьма важно, и ты прав, что рассказал мне. Теперь ступай и не переживай, мы решим это.

Выйдя в коридор молодой грек скорее недоумевал, нежели мог определенно сказать, как на самом деле начальник воспринял дурную весть.

Эвмен вернулся к письму Кратера.

Тот предлагал вступить в союз, предав Пердикку. Взамен он сохранял ему войско и сатрапию, а также посулил, что при желании Эвмен мог вернуться на службу во дворец в Пелле. Кратер заверял, что поступок его не бросит тени на его честное имя. В конце концов, Пердикка уличен в непомерных амбициях и превышении собственных полномочий, потому развернувшись против него, он послужит добром и царству, и царям.

Также соправитель Македонии клялся, что со стороны Антипатра по отношению к Эвмену нет никакой враждебности — старые распри давно завершены, и перейди он на их сторону, вовсе навсегда забудутся.

Кардиец вспомнил дворец в Пелле — тот, что когда-то казался ему великолепным. Однако вопреки ожиданиям ощутил некоторую скуку. После более десятка лет походов и войн служба во дворце не казалась привлекательной, особенно, зная, что слова о доброжелательности Антипатра нельзя принимать всерьез. Самое большее, на что он мог, действительно, рассчитывать — что его не убьют по приказу врага Олимпиады.

Стало немного легче — ответ на призыв Кратера сформировался. Он не столько предпочитал Пердикку, сколько не доверял Антипатру. Тем более, Пердикка был регентом при Аргеадах, а Кратер при всех своих талантах не был Александром.

Эвмен вновь нахмурился: его смущенное войско.

Он не сомневался в словах Иеронима — чуть ли не половина воинов возроптало. Не нужно быть гением, чтобы не удивляться тому, что герой македонского войска Кратер вызывал почитание и любовь, а никак не стремление биться против него.

Требовалось срочно принять меры, поскольку возроптавшие македоняне могли разложить порядок во всем войске. Или того хуже: массово побежать с поля боя при виде Кратера.

Над этим следовало хорошенько подумать. Как повернуть дело так, чтобы воины, в мыслях своих проигравшие битву Кратеру на деле сражались и победили его?

***

Воспоминанияза322 год до нашей эры. Армения. Неоптолем

Неоптолем тоже не забыл о войне за Армению. Тогда он, не ожидавший столь яростного сопротивления, потерял кучу времени и людей и оказался на грани поражения; пришедший на выручку Эвмен спас его, вернее, ведомая им конница помогла расправиться с нежелающим подчиниться воле регента бывшим правителем Армении. По происшествии первого порыва облегчения и радости одержанной победы, вместо признательности Эвмену Неоптолем осознал лишь возросшее раздражение. Больно неприятен стал ему тот, что увидал его незавидное положение в минуты военной неудачи. Любому военачальнику приносило мало удовольствия быть обязанным спасением более удачливому полководцу, а быть благодарным бывшему писарю было зазорно вдвойне.

Неоптолем запомнил случившуюся после битвы мелкую перепалку с вдохновленным первыми ратными успехами Эвменом. На пиршестве, кто-то из войска каппадокийского сатрапа, кажется, родственник гиппарха по жене, командовавший иноземной конницей наполовину перс, одурманенный вином и победой, поднял кубок за Эвмена, тогда ему не достало выдержки и он, Неоптолем, явно задетый за живое и уязвленно поправил говорившего:

— Следовало бы сначала воздать уважение воинам, отважно и преданно служившим царю на протяжении долгих лет. Тем, кто годами приносил ему славу на своем копье.

— Ну так я всю жизнь провел, служа Александру, — усмехнувшись одними губами, возразил Эвмен, неприятно задетый словами Неоптолема.

— Вот только я-то служил ему копьем и мечом, тогда как ты служил ему лишь папирусом, — не боясь показаться ехидным или пренебрежительным, чтобы скрыть досаду, ответил он греку и, отвлекая внимание пирующих от перебранки, громко крикнул. — За воинов Александра!

Смутные дни

Кора

Не смея расслабиться и перевести дух, Кора глядела вслед уходящему Данакту. В эти секунды она, доведенная до предела душевных сил происходящим — выпрошенным у богов, но, тем не менее, невероятным, была слишком возбуждена и нервна, чтобы горевать о разлуке с ним. Прошло мгновение, но фиванке казалось, что она давно неподвижно стоит так, пряча руки под плащом: правой ладонью она сжимала рукоять кинжала, в левой держала мешок с пожитками и припасами, а между тем Данакт отошел не более, чем на несколько шагов. Она еще не решалась, но очень желала поверить в удачу — неужели он без спора дарит ей свободу?

В ее мыслях Данакт не мог согласиться легко, а главное так быстро, потому долгими часами она подбирала слова мольбы и придумывала увещевания, готовясь к унижениям, но их не потребовалось. Наконец, Кора выдохнула и позволила себе сомкнуть веки, пережитое напряжение, отпуская, обдало невольницу накатом волны крупной дрожи по всему телу, она крепче стиснула челюсти и пальцы, но лучше не стало. Не выпуская драгоценной ноши, она обняла себя, скрестив руки, и сильнее зажмурилась, стараясь успокоиться.

Нужно было спешить: этой ночью ее не хватятся, а вот утром, если Пинна поднимет тревогу, то стражники с собаками, наверняка, попытаются искать ее. А потому ей нужно уйти как можно дальше от дороги, спрятаться меж густых зарослей и дождаться, пока обоз не тронется путь. А если на счастье Коры Пинна подумает, что она ушла в повозку госпожи, тогда ее начнут искать не раньше следующего вечера. Недаром она приучила подругу не допытываться о ее вылазках среди ночи и та полагала, что ее вызывает хозяйка.

Итак, ей удалось главное — бесшумно ускользнуть. Этому она была обязана Данакту, а точнее, его верной собаке — сторожевые животные безошибочно определяли своих, и как бы чужаки ни старались приручить псов, они надежно стерегли повозки и их обитателей. Если бы она пыталась самостоятельно отойти от повозки, псы разбудили бы стражу.

После побега Талифы, уже движимая стремлением к освобождению, Кора пару раз проверяла: собаки наемников съедали брошенные ею кусочки хлеба, но неизменно рычали и скалились, когда она, превозмогая страх, пыталась подойти к ним. Стражникам господина Эвмена также помогали собаки, стерегущие дом. Именно огромные грозные животные делали выход женщин из уважаемой греческой семьи на улицу невозможным без разрешения мужчин.

Фиванка открыла глаза и вздрогнула: по застывшему на месте темному силуэту она поняла: Данакт не собирался ее отпускать. Страх вновь проник под кожу, она попятилась, с ужасом видя, как бывший любовник развернулся и двинулся к ней, усилием воли подавила готовый сорваться вопль отчаяния: ведь если собаки услышат их, то проснутся все! И тогда задуманное пойдет прахом.

Размышления, чувства, слова — всё исчезло, Кора бросилась стремглав, в любую минуту готовая услышать окрик Данакта, хриплый лай бегущей за ней собаки, но ничего не могла поделать, ноги понесли ее, в горячке она не разбирала, куда именно бежать: страх оказаться пойманной и с позором возвращенной возобладал. Не заметив довольно большого камня, Кора споткнулась и едва не упала — уронила на землю мешок с припасами, но, как загнанный зверь, не заметила того, несясь дальше.

Очутившись в гуще высоких кустарников, Кора припала к земле, закрыла рот рукой, чтобы не выдать себя. Напрягая слух, она не улавливала звуков преследования: ни лая, ни шумного дыхания, ни шагов или слов, обращенных к ней; и взмолилась богам. Возможно, это олимпийцы, наконец, сжалились над нею и впервые в жизни спасли? По щекам потекли слезы.

Позже, чуть поостыв, он вспомнила более обыденное объяснение тишины: вероятно, Данакт просто одумался и решил не препятствовать ей — ведь позвав на помощь стражу, он сам же пострадает. Она давно догадалась об этом и готовилась использовать этот довод в споре с ним.

Данакт был умен и не мог отрицать очевидного: окажись она схваченной, ей не будет толка скрывать их связь, а еще выяснится правда о подаренных вещах, без которых ей было бы сложнее пойти на преступление. Не покроет ли себя позором и виной главный наемник — узнай каждый, как ловко его сумела перехитрить и использовать жалкая рабыня? Особенно несладко Данакту придется, когда госпоже станет известно о том, что он дал ей кинжал и учил бить им, тем самым помогая или даже подбивая на побег. Ему и впрямь не с руки поднимать шум.

Наконец, убедив себя в безопасности, Кора приподнялась, села на корточки, вытерла лицо подолом. Выровняла дыхание и решила про себя — посидеть в зарослях еще. Она помнила, что время от времени ему нужно перекликаться с другими дозорными, иначе наемники всполошатся по тревоге, стало быть, он не будет долго выслеживать ее здесь и скоро уйдет.

***

Данакт

Данакт, озаренный догадкой, остановился еще не веря, собака, мгновенно учуяв изменение в его состоянии, вопросительно проскулила и задрала голову, тщетно пытаясь уловить в полутьме взгляд хозяина, затем потянула носом и, обернувшись на оставшуюся позади Кору, зарычала.

Наемник шикнул на собаку, та затихла.Он развернулся, и в ту секунду Кора побежала прочь. Месяц был молодым, и лунный свет слабо освещал землю, но и этого было достаточно Данакту.

Едва слышно он дал команду собаке, и она молча двинулась за ним.

***

Март 321 года до нашей эры. Малая Азия. Эвмен и Неоптолем

«Приветствую тебя, храбрейший из храбрых — друг царей Неоптолем!

Благополучен ли переход? Мы ожидаем вашего прибытия в скорейшем времени. Воины наши готовы противостоять вторжению сил, ведомых полководцами, ошибочно поддавшимися лживым наговорам Монофтальма. И поддержка пехотой, ведомая опытными командирами нам очень важна.

Дорогой наш друг, регент всегда верил в твою верность царям, и теперь судьба предоставляет возможность доказать ее на деле»…

Могучий, отнюдь не старый, но закаленный во многих битвах, Неоптолем отложил папирус, не дочитав послание стратега-автократора Малой Азии[32]. Внешне ни один мускул не дрогнул на мужественном лице, но внутри он в очередной раз возмутился, вспоминая должность, данную Пердиккой Эвмену. Стратег-автократор! Бывший писарь Александра стал полководцем, подчиняя себе их, воинов, больше десятка лет разящих врагов копьем и мечом бок о бок с Александром!

Память его упрямо хранила то, что сатрапией он владел благодаря воле Пердикки: тот помог ему прогнать Оронта из Армении. Однако это не радовало и не преисполняло его преданностью регенту. И сейчас войско его не шло на помощь Эвмену. Оно готовилось к совершенно обратному.

Потому дружеское участливое послание Эвмена лишь раздражало, но никак не увещевало его в минуту, когда выбор стороны уже был свершён.

***

Данакт и Кора

— Кора.

Она затаила дыхание, голос шел откуда-то снизу, и хотя он не был громким, фиванка определила, что Данакт был недалеко. Кору бросило в жар, словно ее живую облили раскаленным маслом, а потом ее скрутило отчаяние: он не отстал от нее! Жар резко схлынул, и она покрылась испариной.

Ощущая подступающую дурноту и удивляясь сохранившейся способности себя контролировать, фиванка смирила ужас и осталась неподвижно сидеть под кустарником.

— Тебя учуяла собака, выйди.

В подтверждение слов Данакта беглянка услыхала урчанье приближающегося пса. В отчаянии она всхлипнула, выдавая себя уже Данакту, животное, почувствовав состояние загнанной девушки, азартно взвизгнула, радуясь добыче. Послышался тихий свист, и собака остановилась.

— Выйди, иначе тебя оттуда вытянет Цербер.

— Отпусти меня, — Кора не узнала себя, будто вместо нее безжизненным сдавленным шёпотом молила старуха.

— Нет.

— Как ты можешь быть таким жестоким? Неужто тебе нисколько не жаль меня? — в ней проснулось возмущение. — Разве рабство меняет то, что я человек, я — тоже человек! Ты говорил мне это!

Голос Коры сорвался, в ушах зашумело. Она стиснула рукоять кинжала, всей страстью печени уверовав — смерть лучше поражения.

— Я жалею тебя.

— Дай мне уйти, и правда о нас не откроется, ты не прогневаешь хозяйку, — вспомнила Кора о сильном доводе.

— Мы вернемся тихо, никто ничего не узнает.

— Нет! — она уже не пыталась сдерживать крик, он выводил ее и своим нарочитым спокойствием и тем, что она в сравнении с ним так отчаянно уязвима.

Она чувствовала недосказанность и не верила показному миролюбию и хотя то, что он до сих пор не натравил на нее собаку, было неплохим знаком, рабыня понимала, что каждую следующую минуту дозор, не услыхав отклик Данакта, может погубить ее.

Он, казалось, не ощущал ни малейшего давления времени, и решил поговорить с ней:

— Если я отпущу тебя, сколько времени ты рассчитываешь оставаться свободной?

— Лишь боги знают судьбы людей.

Данакт засмеялся, по телу ее пробежала дрожь.

Кора услышала:

— Я обещаю уйти, но лишь, если ты честно ответишь мне. Как ты собиралась выживать и куда бы двинулась?

— У меня есть припасы. Я дойду города и подряжусь на работу.

Данакт больше не смеялся, его голос был мрачен:

— Ты, не зная этих мест, их жителей и языка, думаешь обрести здесь свободу. Сбежав из богатого дома сатрапа, ты мечтаешь стать батрачкой у простолюдинов.

— Это не будет рабством!

— А кто помешает им сделать тебя рабыней? На их месте такое было бы разумно; кто, встретив нищую, беззащитную чужеземку, не подумает об этом? Что остановит их?

Кора задохнулась, представляя новое пленение, но выдавила из себя:

— Ты дал мне кинжал.

— Ты будешь наниматься на работу, грозя оружием? Тогда тебя точно схватят и сурово накажут.

— Я найду хороших людей и буду честно отрабатывать еду, но я не буду их собственностью.

Как он и предполагал, Кора понятия не имела о жизни за пределами богатых домов, ее планы были слабо продуманными, незрелыми. С слов Коры он представлял ее прошлую жизнь, и знал, что даже первые — самые тяжелые годы рабства проходили в относительно благополучном имении, насколько он помнил, она не пахала землю. А последние годы в доме Эвмена оторвали ее от суровой действительности. Она даже не понимала, насколько ее нынешняя доля могла показаться прекрасной другим невольникам. Слишком гордая, красивая и образованная для того, чтобы смириться с участью рабыни, она взрастила несбыточные надежды и поверила в них, обманув здравый смысл.Такая простота станет легкой добычей стервятников, кого жажда наживы и выжженные алчностью души, лишила всякой жалости к тем, к кому судьба была благосклоннее.

— Допустим. Но представляешь ли ты, как тяжел труд обычных людей? Поверь мне, я знаю.Через пять лет спина твоя забудет, как разгибаться, а руки твои до конца дней будут черны.

— Я могу прятаться в горах, а ночами идти на запад вдоль дороги, ведущей к морю.

Наемник покосился на мешок с сушеными финиками и жалким тряпьем — это с такими богатыми запасами еды она собиралась дотерпеть до лета, когда появятся хоть какие-то съестные плоды? Он не стал впустую возражать, но продолжил:

— Представим, что тебе повезет и в первые же ночи тебя не загрызут волки, что так любят петь при луне. А дальше?

— Я вернусь домой.

— Куда?

— В Фивы, в Элладу.

Еще одно подтверждение наивных устремлений: случись чудо, дойди она в сохранности до самого Геллеспонта, кто и за какую плату возьмет ее на корабль? За это время ее несколько раз могли перепродать как публичную жену, могли ограбить, снасильничать, могли убить, позарившись на те же добротные сапоги, теплый плащ. Но он снова не дал волю злому языку.

— Как долго ты готовилась? Ты потому просила оружие? — он изо всех сил старался звучать и быть равнодушным, но если голос ему вполне подчинялся, то сам он весь вопреки воле напрягся, ведь он подобрался к главному.

— Меня чуть не убили разбойники, потому я просила оружие, — возразила она.

— Но ты не ответила: когда ты задумала побег и почему выбрала в помощники меня?

Кора была слишком нервна, чтобы рассмеяться, вышло только ухмыльнуться.

— Вот что тебя волнует, — пробормотала она, но решила ответить — раз главный секрет ее был раскрыт, то таить подробности уже не имело смысла. — После того, как вы вернулись без Талифы, я стала думать о побеге.

— Но арамейка просто заблудилась на рынке.

— Тем вечером ты сказал, что она сбежала, и мне стало ясно, что это возможно.

— Ты не сказала про меня, — напомнил вопрос Данакт; лишь это имело значение и каждое ее слово капало на него расплавленной бронзой.

— Я не выбирала тебя, ты сам начал помогать мне, и все получилось само собой.

***

Ответить было нечего — внутри оказалась пустота. Не было в ней никакой любви к нему, никакой теплоты. Все просто получилось само собой — так она сказала. Их ночи, о которых — он думал, они оба будут скучать, когда прибудут в Писидию– для нее это было удобным стечением обстоятельств.

«Глупец», — подытожил Данакт и решил кончать с этим.

— Ты ответила честно и план твой мне ясен, — он присвистнул, и собака с готовностью побежала к нему по короткому пути, на ходу ломая колючие ветви. — Выйди, я отдам тебе мешок.

***

Весна 321 года до нашей эры. Писидия. Эвмен и Фарнабаз

Говорят, под утро самый сладкий сон — но в ту ночь нутро его было неспокойно. Мучимый дурными предчувствием, Эвмен едва ли проспал больше трех часов. Он встал и распахнул ставни окна. Рассвело.

Воздух теплел, дни удлинялись, горы давно покрылись молодой травой, тем временем вести, приходившие с севера, не несли командующему войском ничего хорошего: как ему стало известно правитель Лидии Менандр вошел в сговор с Антипатром и Кратером. Вестей от Клита почти не было, к тому же Эвмен печенью чуял неладное со стороны Неоптолема. Он вновь с досадой подумал, насколько неразумно было делить войско. Мысли снова занял вопрос о преданности регенту армянского сатрапа.

Гонец, посланный с последним письмом к Неоптолему, вернулся с неоднозначным ответом. Неоптолем хотя и собрал войско, но до сих пор не выдвинул его, оставаясь в гарнизоне, вдобавок недавний соратник писал туманно и ни словом не обмолвился в ответе о том, когда прибудет. При этом Эвмен достоверно знал, что Неоптолему отлично известны затруднительные обстоятельства, в которых находились союзники: посланник подтвердил, что помимо письма передал устное послание с просьбой поторопиться.

Не всё можно доверить папирусу — в пути он мог попасть к врагу, потому, передавая особенно секретные вести, бывший архиграмматевс предпочитал проявлять осторожность. Так Неоптолему было сказано, что по сообщениям лазутчиков по ту сторону берега войско македонских соправителей со дня на день пересечет Геллеспонт и, если их флот, ведомый Клитом не удержит пролив, то их ждет серьезнейшая схватка.

***

Немудрено, что сон покинул его.

В положительном исходе предстоящего противостояния он был вовсе не уверен. Даже если Клит одержит победу на море, вряд ли ему удастся остановить все суда, а потому Эвмен нуждался в помощи пехоты сатрапа Армении.

Отгоняя одни и те же навязчивые мысли, он, справедливо рассудив, не тонуть в их почти бесполезном повторяющемся обдумывании, надел доспехи и вышел из комнаты.

***

Ежедневные заботы были не сложнее дворцовой службы, но ему слишком хорошо осведомленному о пороках, обычно распространённых в войске, временно не занятом войной: о хищениях и разложении порядка, не нужно было объяснять необходимость жесткого контроля. Эвмен имел привычку лично проверять состояние доверенных ему сил.

Он почти закончил объезд гарнизона, успев справиться о состоянии дел у командиров, проверить склады с продовольствием, прочитать наиболее важные донесения, повернул к лагерю конницы, когда к нему навстречу подъехал один из командиров каппадокийской конницы. То был старший брат Артониды, его ровесник, успевший побиться против них, но, как и отец, после поражения признавший власть Александра, бывший флотоводец Фарнабаз. Один из немногих, на кого он полагался. Видимо, думы стратега не укрылись от родственника. По тяжелому взгляду зятя, перс определил его настроение, но неверно истолковал его причину. И осуждающе произнес:

— Иногда отчаяние способно толкнуть женщину на неразумные шаги. Наш отец неустанно следил за воспитанием достойных сыновей и почтительных дочерей, но, видно, к самым младшим они с супругой были не очень строги.

Не уловив смысл фразы, гиппарх лишь отметил про себя, что родственник несколько бессвязно говорит о семье его жены и плохом воспитании. Эвмен нахмурился, ведь он ожидал от Фарнабаза доклада о делах конницы. Тем временем тот продолжил:

— Мне и в голову не могло прийти, что сестра решится на подобное.

Эвмен кивнул, он, в конце концов, понял о чем говорил Фарнабаз.

***

Февраль 321 года до нашей эры (за месяц до вышеописанного). Писидия. Геласий.

Неприятно, когда что-то идет не так, как задумывалось, двойне неприятно, когда это «что-то» выходит боком, вместо того, чтобы принести пользу. Когда Мегелл попросил товарищей из стражи заменить его в дороге в Каппадокию, чтобы побыть подольше с семьей, Геласий и не думал соглашаться, но когда товарищ предложил ему денег, тот принял плату. С одной стороны, деньги всегда пригодятся, с другой — он рассудил, что ехать в составе вооруженного конного отряда и веселей и безопаснее, нежели нудное сопровождение повозок с хозяйским семейством и добром, за сохранность которого они должны отвечать головойна протяжении пути в не одну тысячу стадий.

Первая неприятность случилась, когда через несколько дней по прибытии в Каппадокию выяснилось, что гиппарх увел войско в Писидию, так уже из Каппадокии им пришлось двинуться в Салагассос.

Вторая неприятность заключалось в том, что не жалея денег, полученных от Мегелла на вино, он довольно быстро понял, что продешевил и надо было бы просить больше. Но кто же знал, что их путь удлинится, и встреча, а, соответственно, обмен местами с рыжеволосым товарищем задержится.

А последняя неприятность оказалась и того хлеще. По слухам близилась битва с войском из Пеллы, ведомым самим Кратером. Геласий был греком, но уважал Кратера и признавал его талант полководца в той же мере как македоняне, и страх был не единственной причиной его отвратительного настроения. Во-первых, биться насмерть против бывших соратников было немыслимым еще год назад, однако настроение в лагере подтверждало, что вероятность войны была высока.

Но главным было то, что оказавшись на месте Мегелла, он, Геласий служил неоплатно — ведь медноволосый друг пошел на войну, выкупая жену, которая ему Геласию, была никем. Хмурый грек осклабился — несправедливо воевать, а то и умирать, ни за что.

Накануне Геласий решился пойти к господину, до сих пор не ведающему о произошедшем, и попросить награду за службу.

***

Улучив минуту, когда гиппарх проходил мимо с ежедневным смотром, Геласий двинулся к нему.

— Господин!

Эвмен развернулся, Геласий поторопился поприветствовать его:

— Радуйся, господин.

Недоумение сменилось удивлением, когда стратег понял, что перед ним, действительно, стоит стражник, по его разумению оставшийся в Вавилоне, охранять дом.

Геласий рассказал все — о просьбе Мегелла, решении госпожи ехать в Каппадокию, о том, что заменяя товарища в строю, ему нужно рассчитывать на заработок.

Эвмен слушал и словно не слышал: из сознания не уходили мысли о неминуемом противостоянии с коалицией Антипатра и Антигона. К ним примешивались слухи о предательстве Менандра и возможной измене Клита, беспокойство о том, что почти вся его пехота ропщет, не желая биться против героя — Кратера. Одновременно с этим в сознание поверхностным слоем заходили слова о Вавилоне, какая-то несуразица с Мегеллом его девушкой и Геласием, переезд его собственной семьи в Каппадокию. Артонида едет в Каппадокию. Безумие!

Он прервал Геласия:

— С тобой я разберусь позже, возвращайся в расположение отряда.

Сам же приказал помощнику:

— Позови Иеронима.

Разговор с доверенным земляком ничего не добавил к рассказу Геласия: Иероним передал недолгий разговор с Артонидой, а именно то, что она была явно расстроена краткостью полученного послания.

— Не говорила ли она тебе о своем желании приехать в Каппадокию?

— Нет, — Иероним искренне развел руками. — Она справлялась о вашем здоровье, не более.

— Обоз с моей семьей отправился по вашим следам, и должно быть уже прибыл в Каппадокию. Возьми денег, набери отряд надежных людей и отправь туда для охраны. Артониду с ребенком следует разместить с удобством. Нужно привести в порядок дом, взять рабов или нанять прислужников из местных.

Эвмен на минуту запнулся — как всё это не вовремя! — накануне его первой и, учитывая то, кем является враг, вполне может статься, последней битвы.

***

Весна 321 года до нашей эры. Гераклея. Амастрида.

Весенний ветерок освежал, утро выдалось теплым, но облачным. Амастрида вышла на террасу, выходящую видом на залив. Первые дни после свадьбы она привыкала ко дворцу. Но прошла неделя и, видя непротивление ее желаниям со стороны супруга, она облюбовала эту часть дворца и вовсю раздавала распоряжения прислуге — где-то требовалось сменить мебель, обновить драпировки, начистить до блеска бронзовые или серебряные подсвечники и статуи.

Слово Дионисия оказалось крепким — кроме того, что он не мешал ей обустраивать жизнь во внутренних покоях, он взял привычкой изредка посещать с супругой общественные места. На людях он вел себя с ней уважительно, и, как было обещано, не допустил ни малейшего проявления пренебрежения по отношению к ней, распространяя это требование на всех. По прошествии первых месяцев жители Гераклеи вполне свыклись с мыслью о чужеземной супруге правителя.

Дочь Дионисия — уже не маленькая, но еще не вошедшая в возраст отрочества, Василика недоверчиво отнеслась к внезапно появившейся в покоях темноглазой черноволосой женщине, но со временем перестала бояться и, видя, как склоняются перед той прислужницы, также прониклась почтением и потянулась к ней, плененная чарующей красотой. Вначале Амастрида, желая понравиться мужу, старалась подкупить ребенка сладостями и подарками, мало-помалу привыкла к ней и потихоньку начала относиться к девочке с сочувствием и даже симпатией. Десятилетняя голубоглазая девочка, миловидная, крупноватая для своего возраста, была очень похожа на отца, но не была избалована его вниманием. Обычно, когда в покои Амастриды входил Дионисий, Василика робела при виде отца-великана и старалась незаметно выйти. Но сегодня он остановил дочь, подбадривая улыбкой:

— Василика, твои учителя хвалили тебя, я очень рад.

От удивления ребенок остановился, не находя слов, Амастрида заметила блеснувшую в глазах Василики влагу, и пришла на помощь:

— Она очень старается, мой господин.

Девочка справилась с замешательством и скромно улыбнулась, прикусывая губу, Амастрида привлекла ее к себе. Дионисий подошел и легонько погладил дочь по светло-русым локонам, стараясь не напугать ее. Василика зарделась от удовольствия и трогательно вздохнула.

Дионисий был доволен — Амастрида научилась распознавать его чувства, читая их на невозмутимом лице — ему, искусному переговорщику, хотелось наладить отношения с дочерью, на которую сначала не хватало времени, а потом он обнаружил, что не находит слов, чтобы подступиться к диковатой, застенчивой девочке, отвыкшей от его участия, и которая, к тому же, кажется, боялась его. Угадав желание мужа, она постепенно сводя дочь с отцом, дала им возможность вновь стать близкими. Никогда не будучи сентиментальной, она ощущала себя вдохновленной успехом.

С недавних пор чувствительность ее обострилась: в основе чего лежало самое естественное объяснение. В конце зимы персидский целитель подтвердил ее предположение о беременности.

То, что так не произошло за два года в браке с Кратером, случилось в первые месяцы жизни с Дионисием. Судьбы смертных решают боги и, видно, они распорядились благословить ее материнством. Либо причина была более земной — Дионисий часто приходил в ее покои и оставался с ней до утра. Невзирая на грузный вид и присущую его повадкам медлительность, он проявлял удивившую ее страстность на супружеском ложе и, в конце концов, пробудил в ней ответные чувства. Погруженная в новую жизнь и мечтая о будущем, она забыла былое; жизнь в Персии и Киликии казалась ей теперь далекой, словно была прожитой не ею, а являлась воспоминанием о ярком, но старом и полузабытом сне.

Сагалассос

Данакт и Кора. Развязка

«Выйди, я отдам твой мешок».

— Нет.

— Он тебе не нужен?

— Я не выйду.

Нужно было быть крайне глупой, чтобы послушаться.

— Как знаешь.

Ей показалось, что он вправду собрался уходить, но как ей быть без еды и одежды?

— Оставь мешок, он - не твой.

— Прощай.

***

Прошло довольно времени с момента, как Данакт ушел. Она озябла — ночи оставались холодными, особенно вблизи гор, от пронизывающего ветра не было спасения даже в двойном пеплосе и теплой накидке. Сбеги она зимой, скорее всего, околела бы. Кора принялась осторожно пробираться сквозь колючие ветви — мешок с припасами следовало забрать. Она вышла к месту, откуда, ей казалось, говорил Данакт. Дрожа и озираясь, она склонилась к земле — луна скрылась за облаками, и сейчас ей приходилось вслепую шарить рукой в поисках потерянной ноши. Фиванка взвыла от нетерпения, ничего не получалось, а ждать рассвета было опасным.

Оставив кинжал на земле, она, ползая, принялась лихорадочно искать двумя руками. Зашуршали камни, послышался шепот, короткое слово, и Кора, мгновенно смятая и придавленная кем-то, едва успев вскрикнуть, упала во влажную, разворошенную кучу прошлогодней травы. Сверху послышалось злобное рычание, но и без этого по мощи и скорости нападения было очевидным, что ее повалила собака. Любое движение усиливало давление челюстей, которыми та прикусила ей плечо.

Ничего не видя, по звукам она догадалась, что Данакт, также как она минуту назад, ворошит траву, скорее всего, в поиске кинжала, наконец, ей стало легче — он отозвал пса, и Кора завозилась, стараясь подняться, но после перенесенного, она, не в полной мере владея телом, то и дело поскальзывалась. Злость на собственную глупость и на подлость Данакта душила, а страх парализовывал, не давая встать и взглянуть ему в лицо — ее скрутило и стошнило. Наконец, униженная, она выпрямилась, отирая рот, по грязным щекам катились слезы.

Данакт подошел, сунул ей искомый мешок, и Кора послушно приняла, опустив голову и ожидая наказания. Он, не церемонясь, железной хваткой взял за руку и потянул к обозу.

Она уперлась, в жалкой надежде на чудо.

— И помыслить не смей. Я и так слишком долго ее сдерживал, — она поняла, что он ведет речь о не отступавшей от нее ни на шаг собаке, которая вновь зарычала так близко, что рабыня сквозь слои одежды ощутила колебания воздуха.

— Я буду нежна, если хочешь, — прибегла она к последнему средству, презирая за то себя и ненавидя того, кто вынуждал её обратиться с подобным предложением. — Лишь дай мне уйти.

— Замолчи.

— Ты сказал, что жалеешь меня.

— Я не врал. Мне тебя жаль.

Дальше они шли в молчании, на Кору нашло некое отупение, не было сил даже плакать. Подойдя к повозкам, Данакт свистнул и дождался ответного свиста дозорных. Все это время он не выпускал кинжала, не доверяя ей. Он подтолкнул ее в спину и, когда фиванка скрылась за пологом повозки, он шикнул команду собаке, та послушно села напротив выхода, наемник кивнул и пошел к себе. Можно было расслабиться, но напряжение не отпускало, пальцы до сих пор крепко сжимали рукоять небольшого кинжала, некогда подаренного им беззащитной светлокудрой красавице и отобранного сейчас у вероломной лисы. В душе разлилась скверна, грязь.

Всё — пустое. Данакт зарёкся думать о Коре. У него и без того много забот. Поскорее бы добраться до Писидии. Он выдохнул и иронично улыбнулся. Недавно он радовался продлению пути. Наемник усилием воли отогнал вновь пришедшие мысли о ней. Ему не стоило забывать о том, кем он был и как привык управляться с женщинами.

Они давно не играли важной роли в его судьбе. Мать умерла, а те, с кем он делил ложе — в основном служительницы Афродиты, ценили серебро и не стоили серьезных чувств. С такими ему было просто: они давали друг другу желаемое и расходились без обид. Возможно, когда-нибудь ему захочется взять приличную жену и вести хозяйство. Когда-нибудь потом, если он доживет до тех лет, конечно.

Середина марта 321 года до нашей эры. Писидия. Эвмен и Артонида.

Эвмен

Быстрые шаги, говор на первом этаже и последующий шорох в коридоре разбудили его, Эвмен, ложившийся спать в дурном предчувствии, мгновенно прогнал сон — эти дни он жил ожиданием новостей со всех концов Малой Азии и вести те могли оказаться какими угодно!

Стражники переговаривались, словно не решаясь: стоит ли будить командующего? Эвмен зажег огонь, щуря еще не привыкшие к свету глаза; протер ладонью лицо, приводя мысли в порядок. Глотнул разбавленного вина, прежде чем позвать стражника:

— Антенор, кто там? Если посланник, пусть войдет.

В дверях показался рослый соматофилак и, кивая в сторону коридора, произнес:

— Стража решила привести его, уж очень он просился к вам.

Сатрап нахмурился — он требовал от подчиненных точных ответов, но смирил возмущение, видимо, посреди ночи не стоит ждать четкости доклада. В следующую минуту брови его удивленно приподнялись:

— Мегелл?!

Стражник, которого он не видал полгода, самовольно поменявшийся местами с Геласием, как ни в чем не бывало, стоял перед ним и даже улыбался.

— Радуйтесь, господин Эвмен!

Но господин и не думал радоваться: ему предстояло выяснить причины сумасбродного поведения стражника, а главное, Артониды, решившейся на дело, неслыханное не только для послушной персиянки, но даже для свободной гречанки.

Он встал.

— Прежде чем понести наказание, расскажи мне, как вам с госпожой пришло в голову уехать из Вавилона?

Рыжеволосый стражник, расстроившись гневу господина, обиженно опустил голову, улыбка сошла с его губ.

— Госпожа распорядилась ехать к вам…

— Ты служишь прежде всего мне, а я не поручал тебе этого!

— Но, им был нужен кто-то, знающий путь к ставке в Каппадокии. Госпожа попросила о помощи.

— Ты ослушался меня, но внял ее просьбе? — тут гиппарха осенило. — Верно и свою жену ты не оставил в Вавилоне?

Смутившись, уличенный в собственной заинтересованности Мегелл отвел глаза в сторону, однако собравшись, мужественно признался:

— И жену, и сына.

Вот оно — людское, сколько ни борись, ни наказывай из живого нутра не выбить житейских слабостей, Эвмен ухмыльнулся, какой-то частицей души понимая парня. Затем, вспомнив о собственной ситуации, посерьезнел.

— И что теперь? Моя супруга оказалась там, в далеко не столь удобном доме, как в Вавилоне. Довольна ли она теми местами? — не удержался от язвительной интонации Эвмен.

Мегелл отрицательно покачал головой.

— Стало быть, не довольна? — Эвмен развел руками. — Мне непозволительно обвинять неразумную женщину, но как ты решился безответственно помогать ей, зная, что близится новая война?

Раздраженный сатрап уже пожалел, что лишил себя сна из-за нерадивого стражника:

— Иди в расположение конницы к Геласию, он заждался тебя.

— А что делать с обозом: его не пропускают в город.

Эвмен хмуро смотрел на воина, и тот пояснил:

— Обоз с госпожой остановили на подходе к Сагалассосу, в город пропустили лишь меня.

***

Выйдя на улицу, Эвмен в сопровождении телохранителей быстро прошел к конюшне. Разбуженный работник, не понимая переполоха, все же умудрился расторопно вывести ему жеребца. Эвмен вскочил на коня и пустил того вскачь, ударив пятками в бока.

***

День накануне. Артонида

Она трепетала, предвкушая долгожданную встречу — накануне ей сказали, что до въезда в город, где жил супруг остались последние десятки стадий.

С самого утра Артонида призвала и Кору, и Пинну — для начала ей нужно было освежиться. Пусть в походных условиях полное омовение невозможно, но до того, как тронуться в путь девушки нагрели на костре и принесли в повозку достаточно горячей воды для умывания и влажных обтираний, после чего умастили с головы до пят душистым маслом.

Зажигать светильник в движущейся повозке было запрещено, а потому они закрыли полог неполностью, благо, что день выдался солнечным и теплым — внутрь поступало достаточно света. Артонида долго решала, в каком наряде предстанет перед возлюбленным мужем: фиванки несколько раз переодели ее и переплели волосы.

Талифа была занята ухаживаниями за Филой, одним глазом приглядывая за Илиасом, с которым до сего дня Пинна не смела показываться в покоях госпожи, однако сегодняшний день был особенным, и Артонида, взволнованная скорым воссоединением, едва ли заметила ребенка рабыни в своей повозке.

***

К вечеру наемники увидели очертания города, расположенного высоко на склоне горного хребта. Данакт остановил обоз и подъехал к главной повозке. Он хотел предупредить заказчицу о прибытии к месту их конечной остановки. Мегелл, составивший ему компанию в качестве стражника Артониды, предупредил хозяйку об их приближении.

— Госпожа, позвольте войти с донесением?

Получив ответ, они взошли в повозку.

Данакт вежливо поприветствовал ее, скрытую от мужских глаз покрывалом.

— Мы почти достигли города, — он запнулся, в полумраке заметив светловолосую невольницу, сидевшую вполоборота к нему, неотрывно смотревшую в пол. С ночи побега они впервые делили одно пространство.

Первые дни он, считая себя обманутым и не желая встречать ее, намеренно держался подальше в часы стоянок, а потом, уняв чувства, мог позволить себе мимоходом глядеть на нее издалека. Вблизи она показалась ему еще более бледной, уставшей или похудевшей. А, быть может, это всё его воображение и тусклый свет светильника; он нахмурился.

Мегелл удивленно посмотрел на замолчавшего товарища и хмыкнул, напомнив тому о цели сообщения, Данакт отвернулся от рабыни:

— Прикажете продолжить путь, или остановиться на ночлег, чтобы въехать в Сагалассос завтра при свете дня?

— Разумеется, мы продолжим движение.

Данакт кивнул, перед выходом он не удержался, вновь кинув взгляд на Кору — та не сменила позы.

***

После короткой остановки, потраченной на передышку и кормление лошадей, они двинулись в гору. Дорога была тяжела для не вполне восстановивших сил животных. В полночь вооруженная стража у городских ворот остановила их. Въезд целого обоза среди ночи был запрещен. Однако, узнав о том, что повозки направляются к дому командующего войском, их взяли под охрану и оставили дожидаться ответа военачальника, пропустив в Сагалассос лишь Мегелла.

***

Ночь. Данакт

Несмотря на позднее время, никто не спал: все были возбуждены — цель их была почти достигнута, и им оставалось лишь войти в Сагалассос. Стражники ждали возвращения Мегелла, а наемники — возможности войти в город, а главное, получения вознаграждения, после которого можно будет знатно расслабиться.

Им было разрешено развести огонь неподалеку и пока мужчины переговаривались, греясь у костра, к задумчивому Данакту подошла Талифа.

— Господин, идти с мной? — арамейка коверкала слова, но нетрудно было догадаться, что его зовет госпожа, видимо, желающая разузнать текущее положение дел.

Он кивнул товарищам и поднялся.

Предводитель наемников и рабыня подошли к повозкам, к ним навстречу из тени, робея перед Данактом, вышла Пинна с Илиасом.

Он утвердился в догадке, увидав вторую прислужницу госпожи, и развел руками:

— Я уже передавал госпоже, что к господину отправился Мегелл. Мы все ждем его.

Пинна кивнула и, смущаясь, заговорила:

— Да, стражники предупредили госпожу. Но я про другое… господин, мы с Талифой выйдем… повозка будет свободна… вы можете поговорить, ведь завтра такой возможности не будет.

Не ожидая подобного Данакт вспыхнул, чутьем безошибочно определив, к чему клонит рыжеволосая рабыня.

— Она хочет встретиться? — в такое было невозможно поверить. — Она велела позвать меня?

Талифа пробормотала что-то на своем, затем обратилась к мужчине:

— Хочет видеть Кора? — она показала пальцем на повозку. — Туда. Хочет ходить — туда.

Пожилая арамейка пальцем же указала в сторону костра.

***

Воспоминания Коры о событиях последних недель.

Кора лежала без сна. Ей было известно, что путь их завершен, однако теперь она не ощущала ничего, одно безволие.

Когда пару недель назад она, в грязной накидке с покусанным плечом вернулась на это постылое место, с ней было покончено. Рухнуло всё, и от нее осталась тень. Она уже не страдала унижением, разочарованием, отчаянием — боль выжгла ее. Наутро Пинна ужаснулась, увидав ее — грязную словно побитую, но Кора так и не объяснилась, сколь настойчиво не пытала ее подруга.

Следующие дни пошли, будто во сне — она работала, ела, спала, и те, кто не знал ее близко, мог не заметить случившейся перемены. Просто она перестала играть с Илиасом, шутить с Пинной, гордо нести свою светловолосую голову, предпочитая тихо лежать к углу.

***

Пинна и Кора

Спустя неделю Пинна не выдержала, видя угасшую подругу, и спросила:

— Это из-за того мужчины? Он обидел тебя?

Кора не ответила, не хотелось произносить ненужные слова, ей не было больно, скорее неприятно и лень. Она накрылась накидкой, с которой до сих пор не вычистила грязь и свернулась на овчине, поджав ноги.

Пинна отошла от Илиаса и присела рядом, она подсунула что-то в ладонь Коры, и погладила по голове.

Раздраженная назойливостью подруги Кора, прежде чем отказаться от подношения, неосознанно потянула ладонь к полоске света, пробивавшегося сквозь щель полога, и увидала два сушеных финика, явно предназначавшихся ребенку, но отданных ей в утешение.

Вид их всколыхнул видения, сохранившиеся в памяти: горсть фиников, брошенная в дорожную пыль Вавилона … угощения во время их встреч… финики в том мешке, из-за которого она была схвачена. Самые обычные дешевые финики. И … он.

Она простонала от тупой боли, сдавившей грудь, и в следующий миг заплакала. Пинна, напуганная реакцией подруги, задрожала, но не бросила, напротив, она прилегла рядом и обняла.

Рыдания еще не стихли, а Кора начала говорить — сбивчиво, рвано, но главное Пинна все же поняла. Сначала ей хотелось изумиться вслух ее дерзкому замыслу, но она вовремя сдержалась, сознавая, что оттолкнет, открывшуюся ей подругу. И это принесло плоды, по мере того, как Кора продолжала изливать свое горе, душа ее потихоньку освобождалась от тяжести, слезы лились так же обильно, но боль отступила, и теперь они приносили облегчение.

Пинна призналась:

— Я знала, что ты ходишь к нему, но мне казалось, что ты любишь его.

Кора примолкла. Ей не хотелось говорить о чувствах к Данакту — она сама в них путалась, заставляя себя помнить лишь одно — он помешал ей в главном.

— Помнишь, ты кашляла и разбудила меня среди ночи?

— Нет.

Пинне пришлось уточнить о каком случае она говорит. Покраснев, Кора припомнила неловкую попытку очиститься чиханием. К счастью, в темноте Пинна не заметила пылавших стыдом щёк подруги.

— С того времени я стала присматриваться к тебе и мужчинам … в общем, я догадалась к кому ты выходишь. Мегелл сказал его зовут Данакт.

— Мегелл знает?! — в ужасе прошептала Кора, если стражникам, без того презирающим ее, станет известно о связи с чужаком, то пощады от издевательств и насмешек не будет.

— Он не знает про вас.

Кора чуть расслабилась и признала, что в ней остались чувства, к примеру, страх осмеяния.

— Но почему ты решила бежать, ведь существует другая возможность освобождения? Мегелл попросил разрешения господина выкупить меня, и скоро я получу свободу.

Кора прикрыла глаза. Наивная Пинна! Будто бы на свете много таких добряков Мегеллов, готовых променять сытую безмятежную жизнь на военную службу ради невольницы.

— Просто Мегелл любит тебя.

— Но разве в нём нет любви?

— Лишь к себе.

— Я не верю. Мегелл сказал, его ценят товарищи. К тому же, Данакт хорошо заботился о нас. Талифа рассказывала, что он поехал за иатром для маленькой госпожи, потому что пожалел, а значит у него мягкая душа и страстная печень. И вообще, он пришёлся по нраву нашей Талифе, — промолвила Пинна с улыбкой, вспоминая о приключениях семитки, вернувшейся к ним на ослике.

— Пинна, давай помолчим, все кончено, — слушать о том, как подруги за ее спиной обсуждают надуманные достоинства Данакта было тяжело.

Пинна послушно вернулась к ребенку, пусть не добившись полного разъяснения, но достигнув главного — Кора больше не таилась.

***

Вечери ночь прибытия в Сагалассос. Артонида

Минуты тянулись мучительно долго, Артонида сдерживалась, не желая показывать невольницам волнение и неуверенность. В конце концов, она отпустила рабынь. В стоящей повозке горел светильник, Фила спала в темном уголке. Артонида снова потянулась к начищенной серебряной пластине, с надеждой вглядываясь в отражение, одновременно страшась увидеть признаки дурноты или преждевременного увядания, появившиеся из-за невзгод последних месяцев. Удостоверившись в своей красоте, она успокоено прикрыла веки, прося у небес благословения на жизнь в Писидии.

Внезапно неизменный женский страх закрался ей в сердце — а если он разлюбил и взял себе юную наложницу? Что, если за минувший год он позабыл о ней и дочери?! Вдруг весь этот долгий и тяжелый путь оказался напрасным?!

Она не удержалась от слезы — усталость и напряжение последних месяцев решили излиться напоследок.

Снаружи слышался говор стражников и наемников — до нее долетали лишь обрывки слов, но измученная ожиданием и подозрениями Артонида, не пыталась вслушиваться.

Прикрыв глаза, она шептала молитвы, которым ее когда-то обучила кормилица, и не успела удивиться ни внезапно смолкшему разговору на улице, ни быстрым шагам, и испуганно вскрикнула, когда полог повозки без всякого предупреждения был бесцеремонно откинут чьей-то рукой.

***

Радостно воскликнув, Артонида подалась вперед, не думая ни о чем — ведь они встретились: ее супруг, наконец, стоял перед ней!

— Ты пришел за нами!

— Уточню, что это ты приехала ко мне, — по-доброму усмехнувшись, Эвмен обнял ее, прильнув поцелуем к обращенному к нему сияющему любовью лицу.

***

Повозка рабынь

Полог колыхнулся, и в повозку вернулись Пинна с Талифой. Кора подняла голову и, равнодушно будто и не спрашивая, произнесла:

— Мы простоим здесь до утра?

— Не знаю, Мегелл еще не вернулся.

Громко вскрикнув от испуга и неожиданности, она подскочила на месте. Ей ответила отнюдь не Пинна!

— Не подходи! Я позову стражников!

— Тогда правда о нас откроется, — почти в точности Данакт повторил слова, сказанные ею же пол луны назад.

— Уйди, Пинна с Талифой должны вернуться.

— Странно, они сказали, что ты ждешь меня и обещали не тревожить нас.

Подлое предательство подруг и наглая ложь о ее желании встретиться, лишили ее речи, но ненадолго.

— Я никого не ждала, — в ее голосе он слышал неподдельное возмущение и усмехнулся.

— Но раз я здесь давай поговорим напоследок.

— Я никогда не прощу и не перестану ненавидеть тебя, — отсекая возможность примириться, произнесла Кора, решив держаться сухого тона.

— Обязательно простишь, — уверенно возразил он. — Сейчас или позже, когда поймешь.

— Разве мне нужно время, чтобы понять то, что ты отнял у меня единственное, что придавало сил жить и надеяться.

— Сядем?

Она неохотно села, понимая, что у нее не хватит сил вытолкнуть его из повозки.

— Кора, посмотри моими глазами. Но сперва оглядись: узнай то, как живут другие. В здешних местах жизнь нелегка. Я не буду рассказывать, что стало с тобой, если бы ты сбежала, — Данакт говорил спокойно, не поучая и не злорадствуя. — Узнай жизнь вне стен, поспрашивай местных, и тебе откроется моя правда.

— Свободному никогда не понять раба. Вы не цените, того что вам дано. Я предпочла бы один день на свободе годам в неволе. С двенадцати лет я не знаю, что такое семья, благополучие, любовь. У меня отобрали все!

— В неволе не запрещается любить и рожать детей.

— Давать жизни новым рабам?!

Было несмешно, но она оскалилась, Данакт, должно быть безумен, если считает, что она могла пойти на такое! Она чуть не умерла в юности, но даже это было бы лучшим, чем родить ребенка от негодяя.

— Посмотри на Пинну — она счастлива и не помышляет о побеге.

Она пожала плечами и фыркнула — какой бессмысленный и пустой разговор!

— Скоро Мегелл выкупит Пинну, потому она счастлива.

— Хочешь сказать, что тебе недоступна любовь из-за рабства? Я думал, ты несчастна из-за тех мужчин, что грубо пользовались тобой, а не потому что неволя мешает тебе чувствовать и любить?

— Рабство стало причиной всех бед. Будь я свободной, жила бы другой жизнью.

— Согласен, — неожиданно легко согласился он. — Но какой была бы твоя жизнь?

Она покачала головой, не доверяя хитрой вкрадчивости, но вопрос не был сложен и она ответила:

— Как у свободных людей, как у моих родителей до македонян.

— Хочешь сказать, ты бы вышла замуж и стала хорошей матерью, не ненавидя при этом своего супруга за то, что он родился мужчиной? — вновь поменяв тон, издевательски спросил Данакт.

Кору передернуло:

— У тебя нет прав насмехаться со мной! Я хоть и невольница, но не твоя.

Прежде чем она ответила, Данакт успел сообразить, что хватил через край и обидел ее, но не располагал временем на извинения.

Он пересел так близко, что Кора вынужденно вжалась в угол:

— Что, если мужчина, подобно Мегеллу, даст тебе свободу в обмен на верность и любовь? Что ты ответишь ему?

— Я не ребенок и не верю в чудесные легенды.

— Вопрос был не о вере, а о выборе: остаться рабыней или добровольно стать собственностью мужа?

— Я не собираюсь забавлять тебя глупыми мечтами. Не позволю смеяться надо мной, — возмущенная его игрой, она не понимала, почему до сих пор терпит его общество и даже ведет глупые диалоги. — Уходи!

— Но ты до сих пор не ответила отказом, Кора.

Данакт крепко обнял ее, пресекая попытки освободиться, шутки закончились, он пытался побороть волнение, но вряд ли ему это удалось — голос прозвучал напряженно:

— Ответь, ты притворялась влюбленной?

Не в состоянии сопротивляться нахальным рукам, что надежно держали ее, она отвернулась, сжав губы.

— Скажи, и я уйду, — прошептал он ей на ухо, касаясь губами волос.

Он точно так же обещал ей уйти той ночью. Обманщик! Но от него иначе не избавиться, и она кивнула, признавая:

— Притворялась, уходи.

— Так же, как сейчас?

Она почувствовала скользнувшую под пеплос ладонь и сжала бёдра, стараясь не пропустить его дальше.

— Тогда отчего это жаркое нутро истекает?

Данакт, увлекшись наглым исследованием ее тела, ослабил хватку, и фиванка освободила руки, начав отбиваться от обидчика.

Он был слишком силен и Кора, уже набрав воздух в легкие, решилась закричать, невзирая на позор, когда он проговорил:

— Поедешь со мной, если я выкуплю тебя?

Исполнение обещаний

Март 321 года до нашей эры. Армения. Неоптолем

Неоптолем, бывший командир гипаспистов – щитоносцев, в свое время возведенный в должность самим Александром, впечатленным его отвагой, а ныне сатрап Армении, наконец, двинул войско на запад. И не просто двинул – он ставил целью совершить бросок через Малую Азию, настолько быстро, насколько позволяло пешее войско, ибо знал, что промедление могло принести ему неприятности.

Так, едва отправив восвояси посланников Эвмена, которые, разумеется, донесут тому, что войска его, Неоптолема, пребывают в Армении, военачальник отдал распоряжение о выдвижении. Этой хитростью он полагал усыпить бывшего архиграмматевса на то время, пока они не обойдут с севера его гарнизоны в Писидии и Киликии и встретятся у Геллеспонта с войском Кратера. Такой ход событий значительно упростил бы победу над ученым греком. Безусловно, он понимал, что многотысячное войско не серебряная драхма – его не утаишь в кулаке, и, естественно, ожидал, что лазутчики, предупредят Эвмена о его шагах. Однако к тому времени. как бывший канцелярист, наверняка, запоздало получит неутешительные вести, объединенная армия во главе с великим Кратером будет не по силам военачальнику с ничтожным опытом битв.

В таком случае, отчего же он, Неоптолем, таился и желал тайно пройти к Геллеспонту?

При всем презрении к способности Эвмена к военному делу, и непоколебимой вере в собственное превосходство, ему всё же не хотелось преждевременно вступать в открытое противостояние. С одной стороны, Неоптолем предвидел, что тот, начнет увещевать его, стыдя перед фалангой, не забывшей царя, в очередной раз взывая к верности Аргеадам и памяти покойного Александра, с другой стороны, что было намного важнее – грека поддерживал брат регента, Алкета, также располагающий значительными силами, и оба они могли помешать ему достичь Геллеспонта.

***

Март 321 года до нашей эры. Сагалассос.

- Поедешь со мной, если я выкуплю тебя?

Кора снова дёрнулась, но Данакт не отпускал, решая добиться ответа. Неожиданно полог всколыхнулся и послышался взволнованный голос Пинны:

- Быстрее, господин Данакт, выходите, прибыл господин!

Данакт с досадой выругался, но делать было нечего, он оставил Кору и быстро сошел с повозки.

Фиванка повалилась на пол, ее била дрожь, нутро едва ли не выворачивало от волнения, в ушах стоял шум.

Начало апреля 321 года до нашей эры. Сагалассос – Келены – Сарды. Эвмен

Командиры подразделений находились в большой комнате, которую Эвмен приспособил для проведения совещаний. Обсуждение только что началось – было получено срочное донесение о передвижении войска Неоптолема на восток.

- Наконец-то, а то мы его уже заждались, - произнес командир азиатской конницы Фарнабаз.

Иероним взглянул на недобро усмехнувшегося в ответ Эвмена и понял, что радость многих могла быть преждевременной.

- В том-то и дело, что если бы он шел к нам, его гонцы давно бы были здесь, однако почему-то о них мы узнаем от своих лазутчиков, - подал голос один из командиров пехотинцев.

С лица Эвмена сошла пусть и неприветливая, но улыбка, он стал серьезен и молча слушал, пока подчиненные рассуждали о причинах действий сатрапа Армении. В конце концов, Эвмен поднял руку, призывая к тишине, и отдал распоряжение:

- Готовьте людей и лошадей, послезавтра мы выдвигаемся, похоже, наш друг Неоптолем заблудился и его надобно встретить.

- Мы встретим его на царской дороге?

Стратег помолчал, прежде чем ответить:

- Мы пройдем через Фригию в Сарды, и там остановим его.

Лица присутствующих помрачнели: зная взвешенный и осмотрительный в суждениях характер Эвмена, они были склонные доверять его словам. Тон, которым он произнес последнее, открывало в неприглядной очевидности то, что до сих пор оставалось невысказанным – подозрение недавнего соратника в предательстве. Стратег считал, что их товарищ - бесстрашный и благородный Неоптолем мог перейти на сторону врагов.

***

Для Эвмена переживание предательства было не внове: прошлой зимой неповиновение регенту выказал Антигон и Леоннат, сейчас Неоптолем и, возможно, Клит. Однако он досадовал и был исполнен мрачных раздумий.

Не уйди с царским войском Пердикка, их сила и власть в Малой Азии оставалась бы незыблемой. При таком положении дел предательство Неоптолема могло и вовсе не состояться – будь он непоколебимо уверен в их мощи; но даже при его измене объединенные войска царей и преданных сатрапов были бы сопоставимы с силами коалиции Антипатра, Кратера и Птолемея. Вместо этого разделенное войско было уязвимо и у Геллеспонта, и в Египте.

Сложившаяся ситуация неотрывно занимала мысли Эвмена. Он не находил покоя даже в объятиях супруги. И сейчас глубокой ночью, он, лежа рядом с мирно спящей женой, не мог отвлечься и обдумывал вероятное течение грядущих событий.

Безусловно, можно было занять позиции в Писидии и поджидать здесь Кратера, местность была гористая, сложная для штурмов, однако, десяток лет назад Александр смог завоевать Сагалассос, стало быть, город никак не являлся неприступной крепостью. Да и добровольно становиться осаждаемыми не хотелось. Пусть даже в наступлении Кратер потеряет много воинов, он, Эвмен, не выстоит длительной осады, скорее, македоняне предадут его, лишь завидев героя Восточного похода. К тому же Кратер мог и вовсе пойти в обход Писидии, а ведь его, Эвмена, главной задачей было защищать тылы царского войска, идущего против Птолемея.

Это означало, что у него не остается ничего иного, как двинуться на северо-запад и не допустить проникновения врага вглубь Малой Азии. Решение идти в Лидию казалось очевидным. В Сардах правила Клеопатра, сестра Александра, которую Пердикка наделил полномочиями сатрапа и собирался взять в супруги по возвращению из Египта. Следовало защитить ее от врага матери – Антипатра, а также желательно, заручившись ее поддержкой, усилить влияние над командирами и поднять боевой дух войска, смятенного страхом битвы с непобедимым Кратером.

Что касается Неоптолема, тот давно вызывал подозрения, хотя и не провозглашая неповиновения, но исподволь действуя вопреки воле регента. В конце концов, Эвмен решил как можно скорее встретиться с ним лично, и развеять последние сомнения.

На совете было решено выдвигаться, оставив в Писидии надежных людей, которые продолжили бы набирать воинов в гарнизон. Это дело было хорошо отлажено: став полноправным сатрапом Каппадокии, Эвмен, сознавая необходимость формирования собственного войска, освободил от налога семьи тех, кто добровольно шел к нему на службу, на собственное же серебро он закупил лошадей, оружие и пообещал воинам плату. Так за прошлый год его войско увеличилось на несколько тысяч всадников, подготовку которых он поручил родственнику по жене, Фарнабазу.

Семью он намеревался оставить под защитой Алкеты.

***

Март-апрель 321 года до нашей эры. Македония – Геллеспонт. Кратер

Кратер не без сожалений простился с супругой, впрочем, военачальник знал, что поход его не будет длительным: его задачей было лишь устранение Эвмена на пути македонского войска, отправляющегося на подмогу Птолемею. Он был уверен, что вернется в Пеллу еще до рождения наследника - ребенка, в жилах которого не будет течь ни капли варварской крови. Жена его, Фила, являлась воплощением благородства чьи облик, речи и манеры были исполнены того достоинства, что покоряли всех. Таковой должна быть супруга правителя Македонии – безукоризненно воспитанной, статной македонянкой, разделяющей высокие устремления супруга. И словно в доказательство и без того неоспоримого совершенства, она сообщила о беременности незадолго до его отбытия в Малую Азию.

Но сожаления по поводу разлуки с вновь обретенной семьей оставили полководца, стоило ему сесть на коня. Молодые были настроены решительно, каждый мечтал о серебре и славе предыдущего поколения воинов-македонян, ни на миг не усомнившись в будущей победе. Да и многие ветераны, пожив некоторое время на Родине, поняли, что оседлая жизнь им скучна, и решили вновь испытать судьбу в походе.

К маю они без помех добрались до Геллеспонта и, заручившись обещанием Клита Белого, не препятствовать им в проливе, благополучно переправились в Малую Азию.

Апрель 321 года до нашей эры. Ночь. Средиземное море. Данакт

Данакт вздохнул – уроженец Этолии не любил моря и не понимал моряков. Особенно немилосердно его мучила качка, от которой съеденное грозило вырваться наружу. Прошли две недели, а он еще не свыкся с этим. Этой ночью ему не спалось – в отведенном для ночевки месте было тесно и душно.

Торговое судно, благополучно разгрузившись в киликийском порту, было вновь заполнено товарами, перевозимыми в Финикию, и именно на него пол луны назад он взошел, договорившись с владельцем-греком и выкупив за довольно высокую плату небольшой закуток в помещении, предназначенном для перевозки товара. Понятно, что об удобствах оставалось лишь мечтать, но им было разрешено выходить наверх и питаться вместе с командой корабля.

Он встал с подстилки и, неловко ступая, поднялся на палубу. Его обдало теплым влажным воздухом. Данакт замер – корабль окружала бездна, почти не пугающая, скорее, завораживающая, вызывающая благоговение – бескрайнее море сливалось с небом, яркие точки далеких созвездий дарили отраженное сияние воде. Он выдохнул, восхищение красотой ночного неба и свежий ветерок на несколько мгновений освободили его от неприятных ощущений, он сел, спиной опираясь на деревянный борт, прикрыл глаза и подумал о том, как причудливо и нежданно судьба занесла их на это судно.

За один месяц до этого. Воспоминания Данакта

На следующее утро после прибытия в Сагалассос Данакт с Аминтой и Акусилеем подошли к воротам дома сатрапа. Накануне стража пропустила в город лишь имущество господина Эвмена. Четыре повозки наемников остались за пределами города, и только утром им было разрешено въехать в Сагалассос.

Им следовало получить обещанную заказчицей плату за вынужденное продление пути и забрать лошадей с повозками, которые, как они надеялись, успели разгрузить.

Постучавшись, они дождались вышедшего к ним Иолая – последний раз они виделись лишь несколько часов, но мужчины, привыкшие друг к другу за долгий переход радостно поздоровались и обнялись.

- Господин дома? - справился Данакт, понимая, что хотя их заказчиком была госпожа, но входить в дом и решать вопросы с ней стало неприличным при живом и здравствующем супруге.

- Он выехал засветло и вряд ли скоро вернется, - заметив расстроенное лицо предводителя наемников, Иолай добавил, желая помочь соотечественникам. – Я доложу о вас хозяйке.

***

Данакт отдал ксифос оставшимся за воротами Аминте и Акусилею и последовал за Иолаем.

Он поклонился Артониде, вышедшей к нему в просторную комнату, как и полагалось, они не могли говорить наедине: помимо них здесь находились вооруженные стражники, позади госпожи стояла семитка. Слуги присутствовали здесь больше ради соблюдения приличий, чем для охраны, доподлинно зная, что он был безоружен.

Артонида благожелательно улыбнулась при виде поклонившегося ей наемника, она не совсем освоилась в доме, однако, чувствовала себя здесь намного спокойнее, нежели пребывая в пути. Желая сполна вознаградить того, кто благополучно провел их, она сказала что-то на арамейском, и семитка, кивнув, вышла из комнаты.

- Подождите, пожалуйста, ваше серебро скоро принесут, - произнесла по-гречески молодая госпожа.

Данакт вновь поклонился, он волновался, но беспокойство то было отнюдь не связано с будущим расчетом…

Талифа вернулась не одна. Кора несла увесистый мешок, а семитка – весы для взвешивания серебра. Данакт бросил пытливый взгляд на фиванку – та была в пеплосе и домашнем гиматии, он отвык видеть ее при свете дня, без толстой шерстяной накидки. Он снова удивлялся, разглядывая ее – ту, которую он повидал разной. При знакомстве Кора казалась неприступной, горделивой, красивой, но холодной; затем он узнал ее мягкой, покорной, разомлевшей от ласк; потом стал причиной и свидетелем ее краха и унижения и, наконец, увидел ее озлобленной в их встречу накануне. Фиванка оставалась такой же статной и прекрасной как прежде, однако, сегодня ему показалось будто лицо ее осунулось, под бездонными глазами залегли тени, и сами глаза ее, казалось, утратили блеск. Возможно, она, как и он сам не спала эту ночь, думая над ответом?

Наемник принял мешок с серебром, не взвешивая.

Артонида, встала, посчитав их дело решенным и собиралась попрощаться, когда Данакт, прочистив горло, обратился к ней:

- Госпожа, прошу вас об еще одной минуте времени.

Артонида недоуменно приподняла брови, но увидев напряженное лицо Данакта, без лишних расспросов села на место.

Данакт покосился на Кадма и Иолая и попросил:

- Речь идет о важной сделке, могли бы мы обсудить ее без посторонних?

Артонида растерялась – с одной стороны, он не единожды приходил на помощь в трудные минуты, с другой – он проявлял дерзость, если не прямое оскорбление, намекая на то, что он, будучи простолюдином, обычным наемником, может иметь дела с ней – благородной по рождению и положению. Она вновь подняла взгляд зеленовато-карих глаз и разглядела в нем отчаянную решимость довести дело до конца, отчего-то вспомнился миг, когда она умоляла его спасти заболевшую Филу. И не решилась отказать.

Артонида приказала стражникам и Коре отойти к дверям, чтобы они не могли слышать разговор, но держали Данакта в поле зрения, оставаясь свидетелями их непредосудительного поведения. Талифа оставалась рядом с госпожой, поскольку плохо разбирала греческий.

***

Март 321 года до нашей эры. Сагалассос. Артонида

Наемник проговорил:

- Я прошу вас позволить мне выкупить вашу невольницу, Кору.

В изумлении Артонида переспросила:

- Выкупить Кору? – она посмотрела на рабыню, стоявшую, у входа в комнату. – Я не понимаю.

- Я готов заплатить за нее вашу цену.

Мешок с серебром и весы были готовы пойти в ход, уже в пользу Артониды, однако та была не готова к торгу.

- Но, я не выставляла на продажу рабынь.

Артонида раздраженно подумала о том, что ей и так скоро не будет хватать прислужниц, ведь Пинну в скорости заберет Мегелл, а работы в доме требовалось немало.

Ранее она собиралась просить мужа найти невольницу на замену Пинне, понимая, что Коре и Талифе не справиться с работой по дому и уходом за ребенком. В Вавилоне проблем с покупкой хороших рабынь не было, однако здесь, в Писидии, не успев, как следует обжиться, она понятия не имела о том, удовлетворят ли ее требования здешние невольницы.

И вот сейчас вдобавок ко всему она может лишиться еще одной хорошо обученной рабыни из чувства пусть сто раз искренней признательности наемнику! Она не представляла себе такого исхода разговора. И, не испытывая ранее особенной привязанности к Коре, Артонида неожиданно возжелала оставить ту при себе.

Не собираясь давать ему согласие, она заметила взгляд Данакта, устремленный на Кору, и слова отказа вновь застряли в горле.

- Приходите вечером, я не могу дать вам ответ, лишь мой супруг вправе распоряжаться своим имуществом, - негромко проговорила она, сраженная силой потаенной страсти и странного смятения, прочитанных в глазах наемника.

Данакт поклонился и вышел, оставив Артониду в малоприятных раздумьях.

***

Артонида

Оказавшись в своих покоях, Артонида вызвала Кору, движимая желанием проучить своевольную и самонадеянную рабыню. Не нужно быть ученым мужем, чтобы понять, отчего томился и чего жаждал ее проситель – золотоволосая фиванка, наверняка, воспользовалась длительным путешествием и успела втихомолку обольстить и влюбить в себя несчастного. Разве стал бы Данакт без веских причин выкупать невольницу богатого сатрапа? Не дешевую рабыню, а редкую красавицу, которая стоила дорого. При этом у Коры не было ничего, кроме тела, чтобы завлечь его.

Хитрость, на которую пошла Кора, вызывала недовольство и раздражение. Артонида не была жестока с невольниками, но сейчас ей захотелось наказать распутницу.

Удивительно, но она забыла, что в похожем случае с Пинной реагировала совершенно иначе. Возможно, из-за того, что они обе ожидали первенцев, и их мысли были во власти дурмана первой любви, либо, оттого что Пинна была наивной и трогательной в своих чувствах к Мегеллу и напоминала ей, тоскующей по супругу, о ее нежных чувствах, и тогда ей хотелось помочь паре. Она благодушно и мягко просила вернувшегося Эвмена за Пинну и Мегелла.

***

Артонида и Кора

Фиванка вошла в хозяйскую спальню и остановилась у входа, ожидая приказаний. В дальнем углу Талифа баюкала ребенка, тогда как госпожа сидела на кровати.

Артонида пристально вгляделась в лицо невольницы, та показалась ей обычной – такой же, как когда она увидала ее впервые: отрешенной, но исполнительной и сообразительной.

- Скажи, сколько лет ты служишь господину?

- Господин Эвмен купил меня больше трех лет назад, - слегка сбитая с толку вопросом, но стараясь говорить спокойно, ответила фиванка.

- Господин говорил тебе, сколько серебра он отдал за тебя?

Кора, будто начиная догадываться о причинах расспроса, вздрогнула и смешалась, опустив взгляд:

- Нет…

- Мне это тоже неизвестно, - Артонида вспомнила наемника в конце их разговора – она привыкла видеть того сильным и уверенным, крепко знающим свое дело, но сегодня мужчина выглядел иначе: вид его был затравленным и смущенным. – Однако мне все же нужно знать, какую цену требовать за тебя.

Кора прикрыла рот, запирая невольно вырвавшийся крик. Дыхание перехватило, она утвердилась в том, о чем говорил Данакт с госпожой – значит, он не обманывал ее, обещая выкуп.

Наблюдая за рабыней, Артонида увидела достаточно – ее досада не утихла, напротив, она убедилась в правильности своих размышлений.

- Скажи, ты думаешь, что став его невольницей, обретешь лучшую жизнь? Ты ведь понимаешь, о чем мы говорим? Он не так богат, и тебя, наверняка, ждет трудная жизнь в его доме. Господин Эвмен милостив, а тот человек – знаешь ли ты его намерения? Зачем он хочет выкупить тебя?

Фиванка не могла совладать с чувствами, в горле стоял ком, слезы застилали глаза. Госпожа продолжила:

- Ты не боялась завести связь с посторонним мужчиной, будучи в собственности нашего господина. Ответь: ты не думала, что он будет волен распоряжаться твоей судьбой, как ему вздумается?

Кора подняла заплаканное лицо: ответов на вопросы госпожи не было:

- Я не просила его…

Неужели Кора не намеревалась использовать любовь мужчины в корыстных целях? Но ведь она же верно прочитала во взгляде Данакта страсть к фиванке! Как бы то ни было, вид плачущей Коры заронил в ней зерно сомнения. Что если желание купить рабыню было желанием Данакта, а не Коры?

Артонида покачала головой, с некоторым облегчением приняв решение, что сделает правильно, отказав Данакту и простив рабыню.

Разумеется, она была очень признательна наемнику за помощь Филе, за сопровождение в Писидию, за их защиту, однако, за всё это она щедро заплатила ему серебром. Что касается Коры, то благом для самой девушки было бы остаться под покровительством Эвмена, а не становиться собственностью бродячего наемника.

При всем осуждении поступка Коры – вхождения в любовные отношения с чужаком, она могла объяснить легкомысленность девушки – мужественный и смекалистый Данакт мог привлекать женщин, этого не могла отрицать даже она, Артонида, совершенно неискушенная общением с мужчинами, за исключением мужа. Ей пришло на ум, что и Эвмен, и Данакт имели похожее свойство – они брали на себя ответственность за ход дела, которому были преданны, будь то защита торгового обоза, или защита государства.

Вспомнив о супруге, она смягчилась и отпустила фиванку:

- Иди в ойкос, помоги Пинне приготовить господину вкусный ужин.

***

Талифа

- Марта.

Артонида обернулась на зов Талифы. Та уложила ребенка на кровать, и подошла к госпоже. После исцеления дочери отношения с семиткой изменились: её доверие и расположение к рабыне многократно возросло. Она освободила Талифу от дел по дому, теперь в обязанности пожилой невольницы входил лишь уход за Филой. Талифа выполняла работу хорошо, не вызывая нареканий, однако сама почти никогда не заговаривала первой, за исключением моментов, когда что-то было необходимо Филе. Но сейчас ребенок спокойно спал, а вид у Талифы был взволнованный – в глазах стояли слезы, а голос дрожал.

Артонида подивилась: они провели долгие месяцы в пути, трясясь в повозке, и тогда все было тихо и мирно, но стоило им обрести дом, как вот уже вторая из трех рабынь рыдают перед ней!

- Что с тобой?

Семитка прерывисто вздохнула и прошептала:

- Простите, марта, но я хотела умолять вас вспомнить о вашем слове…

Артонида охнула, мигом вспомнив то, что произошло в пути во время болезни дочери.

Тогда она в отчаянном порыве клятвенно пообещала семитке помочь вернуться к детям…

***

Вечер того же дня. Данакт и Эвмен.

Когда наемник с небольшим мешком серебра вошел в уже знакомую залу, хозяин лично встретил его, благодушно улыбаясь. Они помнили друг друга – на чужбине соотечественники охотно держали связь.

Данакт вопросительно посмотрел на Эвмена, тот сразу перешел к делу:

- Супруга передала мне твою просьбу, и я решил отдать тебе рабыню.

Часть волнения ушло, но он оставался напряженным – все дело в запрашиваемой цене – хватит ли ему серебра? Утром, вернувшись с деньгами, он распределил заработок на всех, не забыв доли погибших Агапия, Никия и двух возниц – по возвращению в Вавилон следовало отдать деньги их семьям. В итоге у него остались две доли – его и брата. Из этих денег ему и предстояло выкупить Кору, которую он обнадежил.

Данакт потянулся за серебром, когда Эвмен произнес:

- Я не прошу серебра, Кора перейдет в твою собственность, когда, а, вернее, если ты исполнишь мою поручение.

***

Глава 16

Март 321 года до нашей эры. Сагалассос. Утро. Талифа и Артонида

- Простите, марта, но я умоляю вспомнить о вашем слове…

Артонида охнула. После выздоровления Филы она совсем позабыла о просьбе несчастной рабыни.

Семитка упала на пол, обхватив ноги госпожи:

- Марта, вы обещали помочь мне…, - слова прервались глухими рыданиями.

Артонида совладала собой и приказала невольнице подняться.

- Сядь и расскажи, где ты надеешься найти детей?

- Я знаю лишь одно место – мой родной город.

- Но как ты сумеешь добраться туда? Не боишься потеряться в дороге, погибнуть или попасть в новый плен?

В отличие от тона, которым она вела беседу с Корой, Артонида не упрекала Талифу, памятуя о том, за что поклялась помочь рабыне, однако, ей было страшно жаль терять радивую невольницу, а посему в голосе звучала надежда образумить ее.

Арамейка поднялась и вытерла слезы:

- Я очень боюсь умереть в пути, потому что тогда я не узнаю судьбы моих детей. Но даже такая смерть менее страшна, чем каждый день терзаться страхами и неизвестностью. Милостивая марта, их было четверо! Четверо! Прошло больше десятка лет, а я до сего дня не знаю, выжил ли хоть один!

Артонида, пораженная решимостью и отчаянием несчастной, опустила взор. Она встала и аккуратно обошла Талифу, села возле спящей дочери, коснувшись темно-русых кудрей.

- Я попрошу за тебя господина, - она вздохнула. – Но надо придумать, каким образом ты сумеешь добраться до дома.

Талифа вновь упала на колени, разразившись новым потоком слез:

- Марта, остаток отпущенной жизни я буду молиться за вас и маленькую госпожу Филу.

Влага блеснула в глазах тронутой персиянки:

- Не забудь и о своем хозяине – от его воли будет зависеть твоя судьба.

***

Вечер. Данакт и Эвмен

- ... рабыня перейдет тебе в собственность, если и когда ты исполнишь мою поручение.

- Какое поручение?

- Нужно сопроводить в Газу одного человека.

- Одного человека в Газу? - удивленный Данакт вскинул взгляд на Эвмена.

Земли, населенные племенами семитов, не были близкими; не то чтобы Данакт не представлял дороги, однако же, наем сопровождения для единственного человека в столь дальний путь был странен. Гораздо проще казался выкуп места в идущем в те края обозе. Но, возможно, этим человеком была знатная особа, которой было нужно особое обслуживание?

Стратег, торопился, он согласился уделить наемнику толику времени, лишь благодаря уговорам жены, и ответил, не желая вдаваться в подробности:

- Неважно последуете ли вы морем или сушей, но по достижении Газы, он передаст тебе одну вещь для меня. Лишь получив её, я отдам тебе то, о чем ты просишь.

Данакт кивнул, прекрасно понимая смысл сказанного.

Старый способ защиты от обмана. Когда заказчик не имел возможности лично проверить выполнение, он сговаривался с тем, кто мог оценить оказанную услугу. Передавая вещь, наемник понятия не имел, что та означала. Это и было тем, что страховало риски заказчика и его человека. Предметом могло послужить что угодно – камень, перо пролетевшей вороны, кусок ткани или глиняный осколок – важным являлось только то, о чем условились заказчик с доверенным лицом. При этом не имело смысла насильно заставлять того признаться – под пытками человек мог намеренно назвать неправильный предмет, тогда заказчик также узнавал об обмане и мог наказать плута.

Данакт понимал причину недоверия сатрапа, потому не обижался. В конце концов, отправляя их в Газу, у господина Эвмена не было уверенности, что наемник попросту не бросит сопровождаемого на полпути и не вернется за наградой.

Поскольку Данакт согласился, Эвмен сделал знак стоявшему у выхода стражнику, и в ту же минуту в комнату вошла знакомая греку пожилая семитка с мешком в руках.

***

(Незадолго до беседы Эвмена с Данактом)

Эвмен вернулся домой и первым делом прошел в спальню. Накануне он видел Филу спящей, теперь же ему хотелось посмотреть, какой она стала за минувший год. Он покинул Вавилон, когда дочери едва исполнилась декада, теперь она ползала и пыталась вставать, почти беспрерывно что-то лепеча. Внешне она больше походила на мать, однако цветом глаз и волос, она пошла в него. Непривычная к присутствию мужчин, Фила поначалу жалась к матери, опасаясь большого незнакомца, но когда Артонида подсела к нему, посадив Филу себе на колени, и позволила ему обнять их, дочь начала постепенно успокаиваться.

- Господин мой, будь милостив…

Прося за судьбу Талифы перед мужем, она в красках описала болезнь Филы, свое отчаяние, страх за ее жизнь и помощь семитки.

Слезы потекли по щекам Артониды, голос дрожал и срывался; девочка беспокойно заерзала, ощущая волнение матери и скривилась, готовясь заплакать. Эвмен взял дочь на руки и коснулся губами мягких завитков на макушке.

Артонида улыбнулась сквозь слезы и, обняв его, призналась, почему считает себя обязанной исполнить клятву, данную богам и семитке.

Эвмен не желая напугать еще не признавшую его дочь, тихонько гладил ее волосы и говорил мягким голосом. Старания не прошли даром, словно почуяв исходившие от него надежность и силу, та больше не старалась вырваться из объятий, и позже сама прильнула к отцу.

- Но я не знаю, как несчастной добраться к семитским землям? В дороге с ней может приключиться беда…

Затем Артонида вспомнила, что и Пинна скоро покинет их дом.

- Мой господин, с одной рабыней невозможно содержать дом в порядке. Требуется купить новых невольниц.

Эвмен, пожав плечами, заметил:

- В доме есть прислужницы – они работали тут до вашего приезда.

На краткий миг Артонида вспыхнула, вспоминая о том, как долго они были в разлуке, и сколько дней и ночей рядом с мужем были другие. Недавняя ревность, приглушенная радостью встречи, снова затуманила разум, ей было и страшно, и необходимо немедленно увидать их.

- И каковы их умения? – ее голос дрогнул, Эвмен, нутром отгадав причину, ответил туманно.

- Самые обычные.

- Я хочу их увидеть, чтобы решить, чем они могут быть полезны.

- Скорее всего, ты их уже видела, они обычно работают в ойкосе.

- О! Это … те двое?

Она действительно видела двух рабынь утром, когда, осматривая дом, вошла в ойкос.

Крепко сбитые, смуглокожие, но зеленоглазые, они, несмотря на возраст, выглядели сильными. Она не определила их народность, но они явно не были гречанками и мало походили на персиянок, вероятно, являясь уроженками этих мест. Но, главное, обе были старше Артониды и, на ее взгляд, отнюдь не отличались красотой.

- А кроме них …?

Эвмен, забавляясь настойчивостью подозревающей его супруги, выказал гримасой наивное недоумение.

- Здесь были другие женщины? – она раскраснелась, понимая глупость допроса, ведь даже нарушив верность ей, он мог не бояться разоблачения – у нее не было доказательств: да и чем ей угрожать, находясь полностью в его власти?

Отсмеявшись, он обнял Артониду и заверил:

- Здесь были только они.

Примирение было скреплено поцелуем.

Между ними недовольно завозилась Фила, пытаясь пухлыми ручками оттолкнуть мать, слишком тесно прижавшуюся к теплому и большому незнакомцу.

Позже Артонида поведала о приключениях в дороге и обмолвилась о просьбе Данакта выкупить Кору, чем немало позабавила супруга.

- Это становится традицией, дорогая супруга. Не удивлюсь, если в следующий раз ты сосватаешь Шади.

- Это которая? – веселость мужа передалась ей.

- Та, что постарше.

Оба рассмеялись, не понимая причины, но повторяя за взрослыми, Фила тоже засмеялась, еще сильнее забавляя их.

Счастливая, Артонида не заметила, как пролетело время, отметив наступление сумерек за окном, она вспомнила о наемнике, которому назначила разговор с намерением отказать и вздохнула.

- Что-то огорчает тебя, дорогая супруга?

Выслушав, Эвмен кивнул, понимая ее правоту – негоже терять последнюю рабыню ради прихоти влюбленного, однако спустя минуту переспросил:

- Данакт желает получить одну рабыню, а ты желаешь помочь другой?

Артонида кивнула.

***

Апрель 321 года до нашей эры. Утро. Писидия. Кора

В Сагалассосе установилась приятная погода – солнечная, но еще не жаркая. Несколько дней назад с садовых деревьев: абрикоса, яблони, граната, известных Коре с детства, облетели последние лепестки. Здешний климат был более похож на климат родной Беотии, нежели Вавилонии.

Хозяйка с дочкой еще не проснулись, Кора прошла в комнату рабынь и подняла с пола Илиаса.

За время переезда тот сильно подрос и был непоседлив, и Пинна боялась, как прежде, оставлять спящего сына на кровати, после того, как он несколько раз с нее падал. В конце концов, фиванки решили по утрам стелить на полу спальные овчины и оставлять на них ребенка. Потому Илиас, защищенный от переохлаждения и падений, пробудившись в одиночестве обычно с удовольствием осваивал пространство, ползая по спальне.

Однако сейчас, он был явно не в настроении – проснувшись, ребенок беспокойно хныкал, вероятно, от голода.

Кора, покачивая малыша, тихонько ступала, чтобы не потревожить сон Артониды, но миновав двери хозяйских покоев, быстрым шагом направилась в ойкос к Пинне.

Рыжеволосая фиванка улыбнулась и протянула руки сыну.

- Поможешь? – впрочем, Пинне и так было ясно, что Кора пришла, именно для того, чтобы дать ей время на кормление.

Кора подошла к очагу – в котелке готовилась баранина. На столе лежали овощи. Невольница взяла нож, когда до нее донесся детский плач, она прислушалась – ошибки не было, плакала Фила.

Кора спешно покинула кухню, забежав наверх, она успела сказать Садаф:

- Быстро в ойкос. И смотри, чтобы обед не сгорел!

Не дождавшись ответа, она торопливо вошла в спальню госпожи.

***

Артонида

С тех пор как Талифа покинула их, прошла половины луны, за это время многое поменялось в устройстве их быта. Она освободила Кору от другой работы, поручив той работу в ее покоях: прислуживать ей и ухаживать за дочерью. Теперь фиванка отвечала головой за всё, что могло случиться с Филой. Пинна занималась готовкой, остальную работу выполняли Шади и Садаф.

***

На следующий день после прощания с Талифой, она вышла в ойкос и внимательно разглядела невольниц, и даже заглянула в маленькую комнату, где они обитали.

Выяснилось, что помимо родного языка те могли говорить на персидском и немного понимали греческий, тем не менее, вид их слегка отпугнул Артониду. Ей, успевшей привыкнуть к молодым фиванкам и доброй Талифе, они показались недостаточно хорошо воспитанными, черты лица были непривычными ее глазу, а большие ладони явно указывали на привычку работать на земле, а не за ткацким станком или в купальне.

И все же она не отказалась от них, иначе потребовалось бы вновь беспокоить мужа по мелочам, а он и без того выглядел измотанным заботами. Артонида распределила домашние обязанности: Садаф и Шади доставалась грязная работа – уборка по дому, вынос отходов и нечистот, чистка печи и поддержание огня в очаге, они могли заниматься стиркой одежды, но им запрещалось приготовление пищи или уход за ребенком.

Всё пришло в относительный порядок, она благополучно обживалась на новом месте. В мелких заботах незаметно прошла декада, а потом супруг уехал …

***

Конец апреля 321 года до нашей эры. Лидия. Сарды. Клеопатра

Клеопатра вошла в зал, предназначенный для работы. Помощница оставила на столе донесения и тихонько вышла. Она развернула верхний свиток и пробежала взглядом по папирусу.

Новость, будучи слишком серьезной и щекотливой, чтобы решить ее быстро и просто, отнюдь не была для нее неожиданной. Ей следовало хорошенько поразмыслить, как донести до давнего друга семьи то нелегкое решение, которое ее вынуждало сделать текущее положение вещей.

Проведя всю жизнь при дворе, она слишком многое повидала, чтобы забыть об опасности, которой могли подвергнуться все, даже члены царской семьи. Особенно члены царской семьи. Клеопатра поджала губы, память оживила события дня ее свадьбы, перед глазами мелькнуло праздничное одеяние отца, обагренное кровью, и она будто услышала его предсмертный хрип…

Рано овдовев, Клеопатра несколько лет оставалась регентом, будучи матерью малолетнего правителя Эпира. Роль правительницы не тяготила ее – еще при жизни мужа, она занималась государственными делами – закупом зерна из Египта и другого продовольствия. Но всё изменилось, когда в Эпир прибыла Олимпиада. На правах матери Александра и бабушки Неоптолема Второго, сына Клеопатры, та прибрала бразды правления в свои руки, оттеснив дочь.

Позже, уже после смерти Александра, мать, поддерживая постоянную связь с архиграмматевсом Эвменом, снискавшего доверие регента, через него договорилась выдать дочь замуж за Пердикку. Так было нужно – регенту было полезно укрепить связи с семьей Александра, а Олимпиада получала в лице зятя защитника и разящее орудие против давнего врага, Антипатра. На папирусе дело было решенным, но прибыв в Сарды, невеста неожиданно узнала, что ее «жених» успел сочетаться браком с Никеей – дочерью Антипатра. Первым желанием Клеопатры было пуститься в обратный путь. Но ее остановило распоряжение матери, и уже больше года она находилась в Сардах, прекрасно понимая, что мать ни на миг не прекратит попыток как можно выгоднее сыграть на ее браке. Та тщательно рассматривала предложения, взвешивая полезный потенциал женихов. В прошлом году, Олимпиада почти выдала ее за сатрапа Фригии на Геллеспонте, но, видимо, боги решили иначе, и Леоннат погиб раньше свадьбы, не дав ей овдоветь во второй раз. События стремительно следовали одно за другим: Пердикка вступил в борьбу с Антигоном, за которой последовал конфликт с Антипатром и развод регента с Никеей. В связи с этим Олимпиада возобновила переговоры о браке с Пердиккой, свадьба могла бы уже состояться, если бы не дерзость Птолемея, заставившая жениха броситься в новую войну.

И сегодня ей предстояло встретить ближайшего друга брата, союзника матери, и грамматевса отца, а ныне стратега и соратника ее будущего супруга – Эвменом, ясно осознавая его будущую просьбу и свой ответ.

***

Лидия. Сарды. Эвмен.

Эвмен был тронут приемом, оказанным ему Клеопатрой, чьи ясные глаза и золотые кудри напоминали ему одновременно и Александра, и Олимпиаду. Ей не требовалось быть обходительной – Эвмен, сколь мудрым бы не считали его остальные, в некоторой степени понимал, но даже не пытался противостоять тому влиянию, которое на него оказывали Аргеады.

Проведя большую часть жизни при Филлипе и Александре, неоднократно становясь свидетелями их ошибок, вздорных выходок, и даже неприглядных поступков, он, невзирая на то, искренне преклонялся пред ними.

Невероятно хитроумный, осмотрительный и талантливый государственник Филипп Македонский воспитал в нем чиновника, а Александр заставил поверить в безграничные силы человека: служа ему, Эвмена порой пьянило сознание того, что день за днем они становятся теми, о ком он читал в детстве или о ком слышал от отца. Они стали героями. Их путь выглядел чудом, хотя таковым не являлся.

Все было иначе – оказавшись рядом с Александром, любой начинал верить в то великое, что двигало царя вперед – так тот умел зажигать сердца. Безвременная кончина его породила в душе Эвмена разочарование и тупую боль – он тщетно искал, но не видел никого хоть приближенно равного покойному: его силе духа, стойкости, высоте устремлений.

И сегодня, прибыв в Сарды, он стоял перед сестрой Александра готовый преклонить колени и поклясться в верности.

***

Конец мая 321 года до нашей эры. Египет. Птолемей и Пердикка

Они достигли Египта к концу весны, войско шло быстро, но им все же следовало поторопиться – близилось время ежегодного разлива Нила, и до этого момента им требовалось преодолеть эту водную преграду. Иначе наступление грозило затянуться на долгие месяцы - во время разлива вода покроет эти места на десятки, если не сотню стадий.

С первых же дней вступления на египетскую землю Пердикка, как и остальные почувствовали – их ждали и, более того, своеобразно подготовились к встрече. Когда они пошли вдоль Нила, в поисках удобного места для переправы, мимо них с завидным постоянством стали проплывать суда с громкоголосыми зазывалами. Они кричали, обращаясь к воинам царского войска с призывами перейти на сторону Птолемея. Посулы того были щедрыми.

И если поначалу Пердикка не обращал внимания на дерзких зазывал, то впоследствии, заметив, как реагируют воины на этих подлецов – они больше не усмехались, а явно задумывались и, опасливо косясь на командиров, тихо переговаривались меж собой, тогда он оценил угрозу и разозлился. Он приказал нападать на корабли с зазывалами, однако не преуспел в этом – те подходили ровно на такое расстояние, чтобы их было слышно, при этом подлые крикуны прикрывались щитами, чтобы не попасть под обстрел лучников или метателей.

Наконец, царское войско достигло того места, где Нил расширялся, но был менее глубоким – то там, то здесь виднелись отмели, посреди него наблюдался небольшой остров, образованный возвышенностью, которую с двух сторон омывали воды великой реки.

Посовещавшись с командирами, он приказал войску готовиться к переправе.

***

Глава 17

Воспоминания Данакта. Март 321 года до нашей эры. Данакт, Аминта, Талифа

Их обоз расположился на окраине Сагалассоса – наемники за умеренную плату разбили стоянку неподалеку от торговых рядов.

Вернувшись в сопровождении семитки и озабоченного думами Аминты, Данакт созвал остальных. Пока все собирались у главной повозки, он велел Аминте отвести рабыню в пустующую.

Данакт оглядел товарищей – многие накануне крепко выпили, радуясь долгожданному отдыху, отмечая полученное вознаграждение, и сейчас боролся со сном, нетвердо стоя на ногах, кто-то был трезв и, ожидая новостей, любопытно поглядывал на предводителя; удостоверившись, что все на месте, он перешел к главному:

- Друзья мои, каждый получил награду за труды, - он улыбнулся, скользнув взглядом по лицам Акусилея, Петроса и Орестеса. – И получили даже больше обещанного в Вавилоне. Вы знаете, этого достаточно, чтобы пуститься в обратный путь.

Никто не спорил – то было известно, им необязательно искать заказчиков, желающих отправиться в Вавилонию, серебра хватало, чтобы ехать налегке.

Данакт помолчал, не зная, как сказать друзьям правду.

Ему впервые за много лет выдалась возможность возглавить дело, и все последние месяцы он пытался доказать, что достоин доверия брата, а главное их уважения и признания своим предводителем. Но в этот час ему предстояло признаться, что он бросает их, поскольку печень его отказывается покинуть эти земли бросив женщину!

Он, было, начал, но запнулся.

- Друзья, вино ли мне нашептало, что наш командир чего-то не договаривает нам, или вы тоже видите это? – лукаво подначил его Акусилей.

Слова помощника были встречены дружным смехом, и это ободрило Данакта.

- Ты прав, дружище. Я хочу просить вас о помощи, но не уверен, что вправе делать это.

Две недели спустя. Апрель. Киликия. Аминта, Талифа, Данакт

Почти две недели ушли на то, чтобы идя на восток и миновав гористые участки Писидии, по дорогам Памфилии добраться до побережья Киликии. У них не было сменных лошадей, лишь один осел, нагруженный шерстяными одеялами и шкурами для ночевок и бурдюком с вином. Припасы еды и воды были небольшими – небольшие селенья встречались довольно часто, что позволяло не закупать провизию загодя. Это экономило силы животных и ускоряло продвижение.

Они поднялись на небольшой холм, Аминта поднес ладонь ко лбу, защищая глаза от слепящего солнца. По их расчетам, они должны были выйти к заливу со дня на день, а потому он радостно вскрикнул, указывая в сторону открывшейся взору береговой линии – там за небольшой излучиной угадывалась долгожданная гавань – судя по отплывающему в море парусному судну и нескольким лодкам, которые разглядел зоркий наемник. До гавани оставались считанные стадии, правда, по не самой лучшей дороге, однако, путники почувствовали облегчение – сухопутное путешествие подходило к концу.

***

Данакт

День ушел на проход к гавани, еще три потребовались для того, чтобы выяснить все, найти судно, идущее на юго-восток и договориться с владельцем. Животных пришлось продать, корабль был предназначен исключительно для товаров, перевозимых в Финикию.

***

Аминта (воспоминания)

Данакт объявил, что отпускает их домой, а сам отправляется по личному поручению господина Эвмена на задание. Не ожидавшие ничего подобного собратья по общему делу реагировали по-разному, большинство недоумевало, Акусилей возмущенно горячился, а некоторые не скрывали любопытства, спрашивая о поручении сатрапа. Видя нарастающую неразбериху, он, которому Данакт открылся еще по дороге, сгладил ситуацию:

- Друзья, за годы, что мы знакомы, Данакт ни разу не заставил меня пожалеть о нашей дружбе. Я знаю, что он может изменить планы лишь по веским причинам. А потому я без споров принимаю его решение, каким бы оно ни казалось. Более того, я добровольно решил пойти с ним.

- Я тоже поеду с вами, наверняка, богач Эвмен обещал хорошие деньги! – закричал Акусилей.

- И я!

- Друзья мои и ты, Аминта, не спешите, - Данакт усмехнулся. - Вы сочтете меня выжившим из ума, но наш уговор с сатрапом не предусматривал вознаграждения. Моя услуга не будет стоить Эвмену ни серебра, ни золота.

В отличие от остальных Аминта знал причину, и к собственному удивлению твердо решил помочь другу.

***

Наступила ночь, наемники давно поужинали и сейчас грелись у костра. Семитке дали место в свободной повозке. Данакт отошел от костра – ему нужно было собраться с мыслями. К нему подошел Аминта.

- Завтра?

Данакт кивнул – настроения вести разговоры не было, на душе было тяжело.

- Я не передумал.

- Ты не обязан это делать. Тем более, я сам не представляю, что мне готовит судьба, как я могу втягивать в это тебя?

Он начал шутливо:

- Даже герои не отказывались от помощи смертных. Боги могут быть милостивыми к тебе, но могут и наказать за излишнюю самонадеянность, - улыбка сошла с уст Аминты. – Брось, друг. В дальнем путешествии нужен тот, кому доверяешь.

- Я не смогу заплатить, - развел руками Данакт.

- Обидно, друг мой, неужто, окажись я в похожем положении, ты торговался бы о цене?

Тот справедливо заметил:

- Путь в Газу далёк…

- Я – вольный грек, в Вавилоне меня никто не ждет, так о чём переживать?! Возможно, я надеюсь, что во время странствий и мне повезет обрести невесту.

Оба рассмеялись, тронутый участием друга Данакт протянул руку, скрепив уговор рукопожатием, они обнялись.

***

Конец апреля 321 года до нашей эры. Средиземное море. Талифа

Они достигли окрестностей благословенной Газы. До самого города оставался день пути, но уже сегодня она могла найти родителей. Она шла к дому честного и доброго земледельца Зеева и жены его Ресфы. Талифа двигалась по наитию, почти вслепую – слезы радости текли потоком. Ноги ощущались слабыми, однако, она побежала - добрые юноши-греки, что привезли ее сюда, едва поспевали за нею.

И вот она остановилась, как вкопанная, не веря глазам. О Всемогущий! И земля, и дом их были целы – они сохранились в точности такими, какими она их помнила! Возможно, там ее дети?!

Открыв дверь, она увидела благостную картину.

Склонившись над столом, мать ее, Ресфа, готовила обед; на полу сидели Арон и Зоар, смеясь и играя меж собой; в углу Зеев старательно мастерил безделушку из дерева для Гилы, что в нетерпении крутилась неподалеку. Она поискала глазами Орит – та сидела на теплой подстилке, держа в руке тряпичную игрушку.

Дыхание перехватило. Сердце грозило лопнуть от счастья, она, вскрикнув, кинулась обнимать детей. Те остались на месте, но руки никак не могли достать их: ладони хватали воздух – волосы ее встали дыбом. Животный страх сжал нутро, сводя с ума.

Зеев и Ресфа подняли головы и посмотрели в расширившиеся от ужаса глаза – лиц не было, на нее глядели пустые глазницы пожелтевших черепов.

Она открыла глаза, судя по тому, что ее не разбудили попутчики, значит, в этот раз она не кричала. Всё было мокрым от пота. Талифа села, отерла подолом лицо, руки дрожали и не слушались – с тех пор, как они сели на корабль, кошмары преследовали ее.

Вспомнился вопрос госпожи – не боится ли она смерти? Тогда она ответила, что страшнее оставаться в неведении, и она была честна.

Талифа легла на шерстяную подстилку, прислушиваясь к едва слышимому шепоту волн и мерному покачиванию корабля.

Конец апреля 321 года да нашей эры. Клеопатра и Эвмен

- Мы нуждаемся не только в людях. Важнее показать войску поддержку Аргеадов. Взбунтовавшиеся сатрапы грозят регенту царей, они способны разрушить государство, созданное великими трудами Филиппа и мечом Александра. Слава их осеняет тебя, благородная Клеопатра, стань для наших воинов тем, кем был твой брат. Македоняне отказываются выступить против Кратера, но если бы они знали, что бьются за тебя, уверен, они бы исполнились храбростью и встали бы против любого!

Эвмен горячился, после радушного приема, они перешли к главным переговорам, и тут он не встретил в Клеопатре живого отклика. Это обескуражило его – достигнутая ранее договоренность о браке с Пердиккой, готовность Олимпиады мстить Антипатру, пожалованная Пердиккой сатрапия и богатые предсвадебные дары – все доводы позволили Эвмену убедить себя, что в Лидии он встретит полное понимание, однако, все оказалось сложнее.

Клеопатра покачала головой, ясные глаза потухли.

- Бедный Эвмен, как бы я хотела открыто быть с вами, но в моем положении это чревато опасностью.

- Моя госпожа, я пытаюсь сдержать мятеж, поднявшийся против царского дома…

- Посуди о моем положении, преданный Эвмен. Я – вдова, и пока не связана браком с регентом, Лидия подчиняется мне лишь в гражданских вопросах – армией же ведают другие. И я знаю: они уже сговорились с Антипатром. Но не это главное, - она гордо вскинула голову и заговорила отрывисто, нервно. – Меня страшит иное. В Эпире мои дети!

Она покачала головой и, достаточно смирив порыв, размеренно произнесла:

- Скажи, мудрый Эвмен, кто сейчас ближе к юным Неоптолему и Кадмее – я или они? Сколько сил они потратят, чтобы добраться до них?

Эвмен не ответил, Клеопатра видела его разочарование и, смягчившись, спросила:

- Как я могу помочь тебе, оставшись в тени?

Стратег пожал плечами, это было не тем, о чем он просил, однако, в войне нет ничего ненужного.

- Не смею просить вас о многом, и оставляю это на ваше усмотрение.

- У меня припасено серебро, которое я с радостью доверю тебе, друг царя.

***

Май 321 года до нашей эры. Писидия. Артонида

На рассвете ее разбудила дочь: пухлые ручки бесцеремонно потянули хитон, отодвинули ткань, высвободив грудь. Десны сдавили сосок, прикусывая зубками, сонная Артонида затаила дыхание, подавив стон, Фила сделала несколько сосательных движений и выпустила грудь.

Это было неудивительным: в последнее время дочка редко просилась к груди, особенно днем, предпочитая более разнообразную пищу, а потому недавно молоко пропало. Фила села и принялась толкать ее, возмущенно гукая.

Но на Артониду нашла необъяснимая тоска, почти боль. Она закрыла глаза, продолжая притворяться спящей.

Май 321 года до нашей эры. Писидия. Кора

Кора шла в спальню госпожи, проверить, не проснулась ли Фила. Увидев бодрствующего ребенка, мешающего матери насладиться покоем, фиванка поспешно подошла и подняла его.

Фила, за последний месяц привыкшая к новой няньке, продолжила гулить, Кора торопливо вышла из спальни, не разбудив госпожу. В купальне она сводила девочку по нужде и умыла. Далее, ее следовало покормить.

В ойкосе было нескучно, у очага склонилась Садаф, разводя огонь, в то время как Шади ловко замесив тесто, готовила овощи.

Кора взяла кусок лепешки и чашу со свежим козьим молоком. Фила послушно дождалась ее на ложе в триклинии и с удовольствием принялась есть размоченный в молоке хлеб. Рабыня с улыбкой смотрела на ребенка, умудрявшегося лепетать даже во время еды.

***

Артонида

Яркое, почти летнее, солнце давно взошло, но она оставалась в постели. Желания встать и посвятить день чему-нибудь полезному, не было, ни сегодня, ни в другие дни. Сковывало не только безволие – телесные силы также покинули ее, в мышцах ощущалась слабость. Ее посетила мысль о возможной болезни, порожденной тоской - стало жаль себя.

Счастье ее оказалось кратким, Эвмен, уезжая, был неспокоен, она видела это по его глазам, слышала напряжение в голосе. Он ничего не рассказывал, но и без слов было ясно – он шел воевать. Долгие месяцы пути, она, сидя в повозке, прислушивалась к разговорам извне – переговаривались ли меж собой стражники или наемники, вели ли они беседы с другими путниками, их речи всегда сводились к одному – к войне. Эти мысли подспудно отравляли даже те сладкие моменты, когда они оставались наедине.

Просьбы взять ее с собой, он решительно отверг, жестоко обидев. Она не могла понять, если его ждет серьезная битва, почему он не хочет принять ее поддержку, ведь иные воины берут с собою семьи? Ей доводилось слышать о том, что обозы с женами и даже с детьми воинов часто сопровождают войско. Почему же он противится?

Миновали дни, прежде чем горькая обида на мужа прошла, но душевные силы еще не восстановились. В попытке прогнать тоскливое переживание одиночества, она вспомнила о Филе. Где она? Но беспокойство улеглось, когда она догадалась, что, видимо, Кора унесла ее утром.

Артонида села, голова закружилась, вынудив вновь опуститься, в ушах зашумело, она прикрыла веки. Здравый смысл подсказывал, что слабость ее развилась в результате безволия и голода, а не болезни. Стало быть, сейчас она соберется и выйдет подкрепиться.

Мысль о пище не вызвала удовольствия, но заставила снисходительно, совсем не весело улыбнуться. Вопреки ее распоряжению, главной работницей к ойкосе осталась Шади. Пока это скрывалось от нее, однако, всё происходящее на земле рано или поздно становится явным.

В ее случае, тайна открылась быстро: однажды на обед было подано блюдо, неожиданно пришедшееся ей по вкусу, и она, на миг забыв о печалях, велела повторить его и на ужин. В ответ на похвалу госпожи, Пинна пробормотала что-то о местных пряностях.

С тех пор на столе частенько стали появляться новые для Артониды кушанья, приготовленные и приправленные особым образом. Отгадка оказалось простой – как-то она проходила мимо ойкоса и, заглянув туда, обнаружила ловко снующих меж очагом и столом Садаф и Шади.

Сначала она хотела наказать своевольных рабынь, включая Пинну, однако, вспомнив вкус местных лакомств, передумала и, махнув рукой на их проделки, вернулась в спальню.

***

Май 321 года до нашей эры. Лидия. Эвмен

В походном шатре собрались командиры, на столе лежал большой лист папируса с изображением местности. Эвмен взял бронзовую фигурку пехотинца и поставил на карту.

- Лазутчики подтверждают, что Неоптолем в двух днях пешего хода от Сард.

Феникс - один из командиров поднял руку, обозначая желание высказаться, он взял фигурку конного воина и поставил перед гоплитом:

- Встретим их?

- Думаю лучше отойти на северо-запад, подальше от Сард, и занять наиболее выгодное место для боя, - македонянин Аттал, командующий таксисом, поставил сразу три фигурки на карту.

- Насколько далеко на северо-восток? – решительно перебил его Фарнабаз. – Это потребует несколько дней, которых у нас нет.

Македоняни смерил презрительным взглядом перса, но не стал спорить.

Эвмен думал.

С одной стороны, предложение идти навстречу Неоптолему, было не лишено смысла, их сил достаточно, чтобы остановить предателя. Но это было неудобным в исполнении: какой бы широкой ни была царская дорога, им будем мало пространства. Безусловно, часть пехоты Неоптолема будет задавлена конницей, однако же, это не выход, всадникам будет недостаточно хватать места для маневров, они начнут мешать друг другу, а ставить своих фалангитов, против опытной и многочисленной пехоты Неоптолема тоже не хотелось перед важной битвой с Кратером.

Идти на северо-восток было, с одной стороны, оправданным решением, поскольку так они точно окажутся на пути Неоптолема, но тут существовал риск атаки с другой стороны, ведь недавно он получил сведения о том, что Кратер готовится переправиться через Геллеспонт. К этому времени тот, наверняка, уже завершал переправу.

Что если в разгар схватки с предателем, их ударят с тыла силы Кратера?

- Мы выходим из города и готовимся к битве, - он переставил фигурки ближе к Сардам. - У нас больше нет времени, здесь мы получили всё, что могли. Угроза со стороны Геллеспонта усилилась, и мы, тем более, не вправе упускать или жалеть отступников.

***

Четыре дня спустя. Близ северной границы Лидии.

Пехота Неоптолема теснила их ряды, Эвмен дал сигнал и пехота отступила. Противник усилил натиск и погнал их, в этот миг пришла в движение конница: быстроногие лошади, вздымая клубы пыли, неслись на правый фланг пехоты Неоптолема.

Та не выдержала наскока каппадокийской конницы, что-то произошло в боевых рядах фалангитов, воспользовавшись сумятицей, внесенной всадниками на правом фланге, в образовавшийся разрыв ударила перестроившаяся пехота Эвмена, сминая противника ряд за рядом, теснила и вынуждала отступать уже его.

Гиппарх занял место командира конницы на своем правом фланге, он был почти уверен, что Неоптолем будет держаться левого края и рассчитывал схлестнуться с ним в битве.

Видя успех конницы, ведомой родственником, Фарнабазом, Эвмен больше не медлил, выкрикнув клич, он рванул вперед, следом помчались азиатские всадники. Заслышав крик полководца и приближение конницы, обученные и готовые к тому пехотинцы Эвмена совершили резкое перестроение, освободив место с края, и в эту брешь клином с разбега, вонзились конные воины, громя первые ряды пехоты врага с правой стороны, сжимая ту в тиски, из которых те не успевали сбежать.

Конница Неоптолема, расположенная слева, не ожидала атакующего маневра всадников Эвмена, направленного на их левый фланг, поспешила ударить их, открывшихся с тыла.

Предупреждающий крик Иеронима, донесся до каппадокийцев, их задние ряды развернулись, готовясь встретить Неоптолема. Эвмен ощутил наступивший перелом сражения и, понадеявшись на силы пехоты, прокричал команду коннице развернуться.

Пыл битвы захватил его, сердце громко стучало, но он не чувствовал усталости. Движимый желанием победить Неоптолема, он безуспешно выискивал того на поле битвы, жаждал встретиться с ним глазами, желал узнать, каково бывшему товарищу и соратнику видеть бесславное отступление своего войска, проигрывая тому, кого он отказался признавать?

Внезапно почти достигшие их всадники армянского сатрапа повернули, так и не схлестнувшись с ними. Эвмен, замер, не в состоянии разгадать, к чему ведет этот маневр противника: неужели те решили перестроиться и атаковать более уязвимые места. Время словно замедлилось, военачальник оглядывался, не понимая, откуда ждать подвоха. В эти минуты они теснили врага, пользуясь превосходящим соотношением конных воинов к пешим, казалось, битва завершена и те сотни всадников, даже окажись они искусными воинами, не изменили бы ее исхода.

Придя в себя, он вспомнил о враге.

- Иероним!

Тот, как обычно, оказался поблизости.

- Где он?! – Эвмен пытался перекричать шум сражения.

Иероним помотал головой, он не видел Неоптолема с момента, как они вступили в схватку с фалангой.

Один из соматофилаков тронул плечо Эвмена и показал рукой – Неоптолем в окружении телохранителей мчался прочь, за ним на расстоянии в несколько стадий следовал отряд конницы, не принявшей бой. Стал понятен смысл их маневра – их резко остановил приказ спасать полководца.

Шум битвы стих – как только стало ясно, что Неоптолем покинул поле, его пехота приняла поражение и сдалась. Более того, был захвачен обоз сатрапа Армении.

***

Утро следующего дня

Иероним откашлялся, накануне, в пылу схватки он сорвал голос, но сейчас ему предстояло обратиться к побежденным – те приходили за телами погибших. Остаток прошедшего дня воины обоих сторон занимались оказанием помощи раненным, потому времени и сил для захоронения не осталось.

Молодой кардиец зычно начал:

- Слушайте все! Вам дарована великая милость: стратег избавил вас от участи пленников – вы вольны вернуться в Армению или Вавилонию, однако запрещается идти к Геллеспонту, - он глубоко вдохнул и продолжил. - Сейчас я буду говорить с теми, кто имеет достаточно сил, чтобы верить в победу, смелость и дерзость для завоевания богатств, с теми, кто желает снискать лавры героя и сохранить царство Великого Александра, прославив свое имя в веках! Милостью военачальника Эвмена вы получаете право перейти под его командование и встать на защиту царей!

Эвмен, наблюдавший за выступлением помощника со стороны, сделал примечание – возрастные македоняне, не выказали заинтересованности, они опускали головы, отводили взгляды, но у многих молодых азиатов, опустошенных вчерашним поражением, глаза загорались надеждой и азартом будущих побед.

Дождавшись, пока Иероним не закончит, Эвмен приблизился к одному из македонян – ветерану, судя по всему, тот также признал его, однако не изменил сумрачного выражения лица.

- Сколько лет ты служил царю? – обратился Эвмен.

Тот хмыкнул и пожал плечами:

- Почти с самого начала.

- Куда вы двинетесь теперь?

Македонянин вновь пожал плечами:

- Раз путь домой нам закрыт, мы с товарищами останемся здесь.

Эвмен с горькой усмешкой кивнул, он знал причину, отчего македоняне отказываются становиться под его начало. Ведь он – всего лишь грек. Они предпочтут пересидеть его битву с Кратером, а потом примкнуть к победившему герою.

Ветеран также распознал то, что его мотивы ясны победителю, как и то, что подобным отношением он нанес пусть не прямую, но все же обиду и поспешил смягчить отказ:

- Если бы не Кратер… - македонянин опустил взгляд, Эвмен молчал, ожидая. – Мы просто не можем.

Эвмен кивнул, продолжать разговор было бессмысленно.

***

Примечание

К иллюстрациям. Во времена Александра всадники ездили без седел, не было стремен, защитные одежды зачастую были другими - многие носили линотораксы. К сожалению, ИИ не генерирует изображения в полном соответствии со всеми деталями.

Столкновение

Май 321 года до нашей эры. У Геллеспонта. Кратер

Разумные увещевания, в изобилии расписанные в письме Эвмена, были понятны Кратеру. Переписка с бывшим архиграмматевсом была исполнена более уважением и озабоченностью положением дел, нежели угрозами, впрочем, доля предостережения в них присутствовала.

Сам он ранее клятвенно обещал Эвмену покровительство в Пелле, а грек в ответном послании настойчиво уговаривал сохранить верность царям и регенту, не поддаваясь россказням смутьянов. Кратер, подобно другим македонянам, чтивший память Филиппа и Александра, не желал открыто выступать против Аргеадов. По воле богов он, застряв в далекой Киликии во время подавления мятежников в Вавилоне, не стал очевидцем предшествующей Великому разделу казни пехотинцев, а потому мысль о том, чтобы воевать со своими, отталкивала, казалась противоестественной. Он не чувствовал вины, устраняя соперников – такое случалось и не раз: взять хотя бы казнь Филоты, сыгравшую в его пользу. Но идти против войска, сражающегося за царский род? Такого не было, и он надеялся на то, что Эвмен дрогнет и перейдет на его сторону, не сталкивая войска.

Однако исходя из известных ему настроений Антигона и, главное, Антипатра, с которым он был связан не только политически, но и в родственном отношении, к текущему дню судьба завела их слишком далеко. Переправа войска через Геллеспонт завершилась, и лазутчики честно предупреждали – армии находились друг от друга в нескольких днях быстрого пешего хода…

***

Кратер и Неоптолем

Кратер заканчивал ужин в обществе прочих командиров, дневные дела были окончены, и беседа соратников лениво текла под разбавленное вино. Настроения вновь обсуждать предстоящее сражение, как ни странно, не было, напротив, закалённые в походах суровые и далеко не молодые македоняне расслабленно слушали рассказ одного из товарищей о случае, произошедшем в дни юности во время охоты на льва, занятые собственными думами. Время от времени, когда рассказчик переходил на явное бахвальство и привирал, они позволяли себе снисходительно улыбнуться.

Неторопливое течение вечера было прервано появлением запыхавшегося стражника.

Все спешно вышли из шатра – умиротворение исчезло, они были возбуждены новостью – Неоптолем, войско которого они ожидали, прибыл в лагерь в сопровождении конного отряда.

***

Они взирали на бывшего соратника – озлобленного и горящего желанием отомстить за поражение. Было заметно, что сам Неоптолем не испытывал перед Эвменом вины и, казалось бы, не осознавал причину нападения. Вероятно, досада и злость мешали тому вспомнить, что у грека имелся резон мешать ему. А позор оглашения перед Кратером того, что он был побежден презренным секретарем, кратно усиливал его ненависть.

Осыпая проклятиями ученого грека, армянский сатрап признался, что большая часть войска была остановлена, разбита и, вероятно, пленена, а потому в грядущем столкновении он мог выступить лишь с небольшим отрядом уцелевших всадников.

Кратер уверенно прервал его, пообещав:

- Славный друг царя, не стоит унывать, под твоим командованием будет достаточно воинов.

Неоптолем заметно воспрял духом, но мрачное желание поквитаться с противником его не покинуло:

- Не могу дождаться часа, когда поставлю писца на место, выбив меч из его рук.

- Я слыхал, что он теперь стратег-автократор к западу от Таврских гор, - словно невзначай произнес Кратер с едва уловимой усмешкой, прекрасно сознавая, что дразнит товарища званием Эвмена, недавно пожалованным тому регентом.

- Я не верю званиям, заслуженным не доблестью на поле битвы, а угодничеством и интригами, - ожидаемо презрительно ответил Неоптолем, но вспомнив о главном, спросил. – Они довольно близко. Готово ли твое войско?

- Будь спокоен, бесстрашный Неоптолем, лучшие воины ойкумены соскучились по звукам славных сражений – они готовы.

***

Лидия. Эвмен.

Если соправитель Македонии, не сомневаясь в том, что легко повергнет войско Эвмена в первом же столкновении, впрочем, отнюдь не горел желанием губить самого бывшего архиграмматевса и был спокоен, то второго одолевали тяжкие раздумья.

Хотя не всё было плохо: двадцатитысячная пехота его, лишившись сотен воинов в недавней битве с Неоптолемом, приросло почти тем же количеством – пусть большая часть пехоты поверженного врага отказалась переходить к нему на службу, однако же, нашлись те, кто за деньги решился вступить под его начало. Более чем пятитысячная конница понесла несущественные потери. Однако внушительная численность войска не гарантировала ничего в случае, если вам противостоял воплощенный Арес – героический и победоносный Кратер.

***

Ночь была тиха, шатер - пуст. Командиры давно разошлись, при тусклом свечении пламени, исходящего от бронзового ночника, Эвмен перечитывал наизусть выученное письмо Кратера удивительно, но этим он пытался успокоить нервы, ведя безмолвный диалог с бывшим товарищем. Днем он был полон забот о текущих делах и не испытывал той тревоги, что настигала его, как только он оказывался наедине с собой. Как выстоять в схватке с лучшим полководцем, возглавляющим непобедимую фалангу?! Не проще ли дать тому уговорить себя и вернуться с ними в Македонию?

Стратег сложил папирус с посланием Кратера и, в надежде заснуть, лёг на походную кровать, устланную мягкими шкурами. Сомкнул веки и вспомнил годы, проведенные в столице – по правде говоря, служа царям и почти не покидая стены дворца, он мало знал бытовую жизнь Пеллы. На краткое время Эвмен позволил себе помечтать о мирной жизни состоятельного горожанина, как если бы он принял предложение наместника, и если бы Олимпиада и Антипатр забыли о нем, не втягивая в бесконечную череду склок.

Каким бы он ни был полезным, Эвмен не сомневался, что служит лишь литой бронзовой фигуркой, не будучи игроком. Лишь грек! Ироничная улыбка тронула губы. Глубокой ночью гиппарх подумал о семье, что было непозволительно днем стратегу. Артонида была бы довольна, уйди он из политики и откажись от войны. В Македонии у них мог быть большой дом, и супруга не терзалась бы разлукой и тревогой за него. Мысль о ее преданности согрела сердце, что-то шевельнулось в душе, он знал – они могли бы прожить благополучную жизнь и иметь продолжение в многочисленном потомстве. Ему почудился голос, озорные зеленые глаза и пухлые щечки Филы. Удастся ли вновь прижать ее к груди, или бесстрастные мойры оборвут его нить в предстоящем сражении? Воспоминания о малолетней дочери подарили беспокойной душе недолгий благостный мир.

Он заснул.

Едва рассвело, его разбудили. Послание лазутчиков предупреждало: войско противника пришло в движение.

Эвмен вышел из шатра. К нему подошел отчаянно бодрящийся помощник, судя по сонным глазам и покрасневшим векам, тому жутко хотелось спать. Гиппарх попросил воды для умывания.

- Вода греется.

Эвмен мотнул головой и повторил распоряжение.

Помощник послушно принес таз с кувшином холодной воды.

***

Эвмен

Командиры склонились над картой: бронзовые фигуры выстроились в два ряда напротив друг друга.

Аттал – один из командиров-македонян, пробормотал:

- Строй может дрогнуть, увидев Кратера…

- Возможно, лучше выставить вперед молодых – тех, кто не воевал с ним? – предложил грек Феникс.

Аттал пренебрежительно отмахнулся:

- Те, что не знают Кратера, разбегутся не из преклонения пред ним, а потому что не удержат порядок.

В шатер вошел Иероним, Эвмен отвлекся:

- Что там?

Помощник быстро прошел и протянул запечатанный папирус. Эвмен принял письмо – то было очередное донесение лазутчика.

Пробежав глазами строчки, он с явным облегчением выдохнул, ему понадобились мгновения, чтобы совладать с чувствами, затем он произнес:

- Кратера вновь свалил недуг, и он задерживается у Геллеспонта. Против нас идет войско сатрапа Лидии Менандра, конница Пигрета и Неоптолем с горсткой уцелевших всадников.

Заслышав весть о том, что угроза столкновения с Кратером отсрочивается, македоняне явно оживились.

- В таком случае, боевые порядки оставить как прежде – самые опытные и крепкие, встретят противника и повергнут лидийцев в бегство.

***

Кратер

Солнце садилось, когда македоняне, ведомые Кратером, остановились, получив приказ военачальника. Вдали виднелся раскинутый на многие стадии лагерь противников. Кратер с полководцами изучали место, выбранное Эвменом. Сейчас между ними было относительно ровная каменистая местность, изредка перемежающаяся пригорками, однако сравнивая их позиции, они могли признать, что войско, ведомое греком, располагается выше, и имеет лучший обзор и возможности для развития скорости атаки. Тем не менее, данное обстоятельство не сильно смутило Кратера – да, им будет чуть сложнее наступать, двигаясь вверх, но это не будет фатальным, напротив, смяв передние ряды вражеской пехоты, можно посеять сумятицу и беспорядок в задних рядах фаланги, которая неминуемо собьётся, что приведет к давке и развалу строя.

К тому же, успокоил себя Кратер, может статься, сам грек, неопытный в битвах случайно занял чуть более выгодную позицию и не сумеет воспользоваться преимуществом в наступлении.

Воины готовились к ночевке, Кратер, не чураясь общения, подошел к одному из костров, у которого сидели простые воины, делившие ужин. Ему подали такой же размоченный в вине хлеб, он молча ел, понимая, что все эти разговоры, шутки, улыбки – часть обязательного представления, на деле же все эти славные мужи думают о завтрашнем дне, об их битве, их победе. И он являлся таким же,– плотью от плоти людей войны, так было и останется навсегда, потому что единственным, что он по-настоящему умел и любил – сражаться и побеждать.

***

День битвы. Через десять дней после разгрома Неоптолема.

Эвмен

О том, с кем им придется столкнуться на самом деле, знали трое: он, Иероним, лично преданный ему, и старший брат Артониды, Фарнабаз, руководивший крылом азиатской конницы. Вся задумка с письмом о том, что Кратер остался у Геллеспонта, была вынужденной хитростью.

Гиппарх нахмурился – иного выхода он не придумал. Македоняне слишком восхищались Кратером – их почитание и любовь были искренними – это было невозможно перебить даже щедрыми посулами. Губы Эвмена тронула невеселая улыбка – он вспомнил, как воспряли духом командиры пехоты, услыхав новость. И не ему винить их малодушие, если Алкета – родной брат регента, отказался выступать против Кратера, чего же он мог требовать от них.

Войска выстроились в боевые порядки. Эвмен, плохо спавший накануне, ощущал нервное возбуждение, его потряхивало, в последний раз нечто похожее он испытывал в отрочестве, принимая участие в своих первых состязаниях по панкратиону.

Было ли это вызвано страхом? – несомненно. Навязчивая мысль о том, что для него всё может закончиться сегодня, сковывала разум последние дни. То, что ему самому придется идти на врага, не подлежало сомнениям: он не персидский царь, чтобы оставаться в безопасности, он – защитник наследия македонских правителей, а те сражались неистово, завоевывая владения в том числе и собственной кровью.

Поговорив с Фарнабазом и Кофеном, он немного успокоился – в случае его гибели, братья немедля перевезут Артониду с Филой в Вавилон под покровительство Фарзама. План на битву был непростым, хотя и не особенно хитроумным, он строился на тех ресурсах, которыми они располагали.

Так, никто из противников не владел решительным превосходством, однако, существовали определенные тонкости. У Кратера основой войска была пехота, состоящая из двух десятков тысяч воинов, тогда как у него сильной стороной была азиатская конница, особенно из каппадокийцев, обучению которой ратному делу он посвятил последний год. И у неприятеля было немало всадников, но по искусству управления лошадьми, скорости движения и маневренности азиаты были много искуснее, и, если его командирам удалось привить им навыки владения оружием, то при прочих благоприятствующих обстоятельствах это могло стать залогом их победы.

***

Кратер

Как не один десяток лет сегодня Кратер так же возглавлял пехоту – ту, что он прославил на ойкумену для Александра. Сейчас он вел ее для себя и знал, что эта победа принесет с собой трон в Пелле. Он окинул взглядом великолепную фалангу – любой, стоявший в первых рядах, стоил десяток пехотинцев противника. Кратер знал наперечет каждого и в каждом же был уверен. Он чувствовал себя превосходно – так, как всегда перед сражениями.

Прилив сил, дарованный крепким сном, был очень кстати, Кратер улыбнулся. Он давно заметил: какими бы раздумьями и даже недугами он ни мучился до битвы, в ночь перед схваткой они все отступали, приходили силы, уверенность и жажда победы.

Вдобавок, донесения лазутчиков говорили об одном – македонские пехотинцы в стане Эвмена не желают выступать против соотечественников, более того, многие успели отказаться от битвы и покинуть стан грека. Это одновременно и веселило его, и вызвало пренебрежительное сожаление о безнадежном положении старого товарища: «Несчастный грамматевс, ты и без того был обречен, а что станет с тобой без фаланги?».

***

Эвмен

Эвмен видел как перед воинами противника, пронесся всадник, и услышал раскаты, ответившего ему войска. Их ряды пришли в движение. Его бросило в жар. Он знал, что то был Кратер – ложь о его болезни была отчаянной уловкой удержать готовых разбежаться македонян, что никак не меняло действительности. Он содрогнулся при мысли о том, что пришло время биться против того, о доблести которого при жизни слагали легенды. В сотый раз возникший страх удалось подчинить воле и логосу, Эвмен сжал губы, ударил пятками коня и, оказавшись перед центром своей фаланги, возвысив голос, обратился:

- Герои! Помните, мы защищаем великое царство, против нас же выступают жалкие предатели! Те, что всласть кормились со стола Александра, но стоило тому покинуть наш мир, забыли Величайшего из царей. Те, в ком нет чести, кто не чтит законы воинской доблести! Я заклинаю вас воевать не за меня или регента! Сегодня мы будем биться за Александра! И победим! Ибо дух его с нами!

Страшный гул в несколько тысяч голосов взбудоражил его, под эти выкрики, которыми воины подбадривали себя и товарищей, он пришпорил коня и поскакал к левому краю, чтобы в последний раз оглядеть и поднять боевой дух соратников.

Фаланга шла на фалангу, правый и левый фланги составляли конные отряды. Они одинаково шли, словно отражая друг друга в чистой воде, это было отнюдь не странно: на поле встретились два врага, воспитанные одним военным гением.

***

Македонский пехотинец армии Кратера

Земля дрожала, каждый последующий впечатывал шаг в след предшественника, безукоризненно держа ритм и строй, иначе и быть не могло: нас вел Кратер. Герой великих походов – никто не сомневался в скорой победе – одной из сотен других. Полководец ехал передо мной, несомненно, ощущая нашу преданность, наши силы, сплоченные в единую мощь.

Заслышав гул со стороны противника, я, оскалившись и предвкушая схватку, смирил позывы ускорить шаг и приблизить победу. Нас подстегивало и желание разжиться – накануне великодушный Кратер пообещал отдать войску завоеванное, а именно: лагерь стратега, воюющего за сына дикарки. По слухам личный обоз Эвмена хранил многие таланты серебра, скопленные хитрым и жадным греком за годы Восточного похода.

Подойдя на расстояние атаки метателей, мы привычно подняли щиты и плотно сомкнули ряды, создав непробиваемую защиту. Свист стрел вынудил Кратера поднять щит и придержать коня. Отработанным маневром мы с товарищем расступились, пропуская его вглубь, чтоб тотчас вслед за тем закрыть брешь.

Радость и гордость – вот что я ощущал: мой щит прикрывал неподвластного годам героя, по своим подвигам почти полубога; мой щит заслонил бы его, даже если бы пришлось выбирать меж ним и собой.

Наконец, мы схлестнулись – быстро минуло время метателей камней и дротиков, лучников с обеих сторон: те более не осмеливались выскочить и разом атаковать нас – слишком близко теперь была сарисса фалангиста, пред которой плоть метателя, его камни и дротики были слабы, чтобы биться на равных.

Кратер оставался с нами в первых рядах, пусть и в окружении нескольких соматофилаков, что не помешало мне вновь исполниться гордостью – после победы, я, нисколько не лукавя, могу рассказывать всем, что бился бок о бок с ним.

***

Кратер

Когда полетели стрелы, и он вынужденно укрылся внутри фаланги, к нему, ломая строй, подъехали телохранители, предлагая продвинуться к краю. Он раздраженно отмахнулся и приказал им не мешать пехотинцам, не намеренный пропустить ни мгновенья грядущего события. Он улыбался, наперед зная будущее – пехота Аттала дрогнет, ее сопротивление будет только для вида, чтобы не опозорить себя в веках предательством.

Лазутчики твердили это, возвращаясь из стана врага: верность греку Эвмену со стороны македонской пехоты не более, чем ее преданность сыну Роксаны. Они «согласятся» на поражение, а затем вступят в их ряды. Кратер брезгливо сморщился, его радость чуть померкла – он предпочитал честные победы, после которых изранено тело, но ликует дух. Однако обстоятельства сложились так, и не ему упрекать богов, что решили даровать ему легкую победу!

***

Македонский пехотинец армии Кратера

Мы шли, устрашая врага, четко наступая и держа строй.

Пехота Эвмена замедлила ход, затем неожиданно сдвинулась вправо и резко ускорилась, будто сторонясь и пропуская что-то. В тот же миг из-за пригорка к нам навстречу помчались всадники, и если до этого пехота противника шла, храня молчание, то конница неслась на нас, оглушая криками и внося невольный сумбур в наши мысли…

***

Кратер

Как в лучшие годы, Кратер сражался, разбив уже не первую сариссу о вражеские щиты, обращая те в щепки. Рядом сражались соматофилаки, отчаянно препятствуя противнику продвинуться к нему. Он на краткий миг отступил и вгляделся в разворачивающийся пыл схватки. Противник продавливал фалангу, напор конницы был слишком мощен, и первые ряды его пехотинцев пали. Кратер взревел, понимая всё, но, не желая отступать, когда один из телохранителей, заградил ему обзор и попытался заставить отступить на безопасное расстояние.

В гневе отбросив руку соматофилака, полководец всматривался в лица атакующих всадников – он желал знать, кто с ним сражался и не узнавал никого – по виду те не были восточными варварами, притом, что греков и македонян среди них также не было. Скорее, это были местные воины – должно быть, набранные недавно, молодые, не знающие его, и не собирающиеся сдаваться ему на милость…

Полководец, недавно пренебрегавший недостойной победой, подумал о том, не слишком ли он полагался на донесения лазутчиков. Позже он должен придумать им справедливое наказание, сейчас же следовало озаботиться битвой.

***

Май 321 года до нашей эры. Сагалассос. Кора

Поздно вечером она вышла из покоев хозяйки. Недавно научившаяся ходить Фила упорно не желала засыпать, и ей пришлось бегать за ребенком, прежде чем та угомонилась. Хозяйка лишь недавно пришла в себя и вновь стала проявлять заботу о дочери. Благодаря чему Кора могла, наконец, расслабиться и переночевать в своей спальне – в те первые недели после отъезда господина, когда госпожу Артониду мучило уныние, ей приходилось дни и ночи быть при маленькой госпоже.

Она вошла в комнату, которую делила с Пинной – огонь был потушен, значит, Илиас спал. Тихонько, чтобы не разбудить подругу с ребенком, она прошла к кровати. Уставшая за день она с невольным стоном легла на кровать, расправляя члены и, мечтая скорее забыться сном.

Пинна с тяжелым вздохом перевернулась на другой бок.

- Что с тобой?

- Не могу уснуть, - в шепоте подруги Коре почудилась невысказанная тревога, голос дрогнул, но Пинна договорила. – Думаю о том, как там Мегелл.

Кора поджала губы – вид разбитой расставанием Артониды, мыслями не покидающей господина, сменился горестным шепотом беспокойной Пинны, которую страшила война. Невзирая на, казалось бы, закрытое существование женщин, слухи и сплетни доходили до них. Так, все знали, что идет война и, быть может, уже случилась битва войска их господина с вражеским, исход которой оставался неизвестен.

- Спи, Мегелл справится – он прошел до края света и вернулся живым, что с ним станется теперь? Приедет и заберет вас в Элладу.

Но вместо ожидаемого результата ее подбадривания, направленного на успокоение подруги, Кора услыхала горестные всхлипы.

- Боги знают, я не перенесу его гибели.

- Перестань. Он выживет и выкупит вас, - щадя несчастную, а потому стараясь не перейти на раздраженный тон, ответила Кора.

- Ты думаешь, мне так нужна свобода? – Пинна зарыдала, не боясь потревожить Илиаса. – Если он не вернется, зачем мне такая свобода, Кора?! Если богам угодно, чтобы я осталась рабой, я согласна, лишь бы он остался живым.

- Не говори глупости, Пинна! – Кора сжала челюсти и прикусила губу, чтобы не наговорить лишнего.

Она могла понять страх Пинны, но не столь легкое отступничество от идеи освобождения. Выдохнула и произнесла так мягко, насколько смогла заставить себя:

- Он – силен и неглуп, Мегелл вернется живым. Удел хорошей жены - молиться и ждать.

Под мерное бормотание Пинны, просящей у богов милость для Мегелла, Кора засыпала. На самой грани дрёмы и сна, ей привиделся Данакт – сидящий у костра, боком к ней, с отросшими темными кудрями, он добродушно улыбался товарищам, но профилем немного напоминал ей большую хищную птицу …

***

Ο φίλος του βασιλιά... друг царя

Битва у Геллеспонта. Кратер

В пылу сражения Кратер не заметил, как пали еще несколько телохранителей, пока один из оставшихся, тщетно пытавшийся докричаться, не схватил поводья его коня, желая увести их подальше. Полководец с гневом отмахнулся и ринулся вперед. Расправляясь с неприятелем, он не обращал внимания на тревогу в голосах своих защитников, их призывы к отступлению. Военачальник отчасти понимал их правоту: он и сам видел пехотинцев, смятых волной вражеских всадников, и ему следовало отойти, покуда он с горсткой соматофилаков не оказался в плотном кольце: Кратер видел новый поток конницы, приближавшийся к ним. И хотя душа македонянина не верила в то, что безвестные полудикие всадники, ведомые варваром, причинят им серьезный ущерб, внутренне он смирился с вынужденным отходом, давая команду отступать.

Перед тем, как ударить пятками лошадь, он увидал соматофилака, отчаянно отбивавшегося от азиатов, Кратер, не раздумывая кинулся на помощь, разворачиваясь. Конь заржал, вставая на дыбы, видимо почуяв дрожь земли. Великолепный жеребец, не имеющий равных в стати и мощи, был выбран недавно взамен постаревшего боевого товарища и, еще не успев приобрести полезного опыта битв, сильно волновался.

Задержавшись, но отбив молодого товарища, Кратер повторил команду отступить, соматофилаки, последовали за ним, желая избежать прямого столкновения с превосходящей конницей Эвмена. Земля дрожала под копытами, в воздух вздымались клубы пыли.

Кратер не видел, что именно произошло – вероятно, конь споткнулся, угодив копытом в рытвину. Завалившись на бок, жеребец упал наземь, теряя всадника, и дико заржал, дергая ногами и силясь подняться. Герой многих битв, переборов боль, встал и, шатаясь, кинулся к лошади.

Не имея возможности предвидеть столь нелепое падение военачальника, соматофилаки невольно проскакали дальше: им потребовалось время, чтобы заметить его падение, осадить мчавшихся на полном ходу лошадей, развернуться и броситься на защиту. Но уже спустя мгновение они отчаянно спешили на выручку своего командира.

Кратер, напрягаясь, толкал коня, помогая тому встать, и довольно вскрикнул, когда усилия увенчались успехом. Медлить было нельзя – противники почти настигли их. Конь нервно ржал и неуверенно топтался, мотая головой, могучими руками Кратер схватил его за шею, намереваясь взобраться верхом.

- Поберегись! - отчаянный крик Агенора, его соматофилака, заставил быстро оглянуться.

На него несся конный воин с занесенным копьем, Кратер вовремя отпрыгнул – сарисса попала в грудь несчастного жеребца, тот заржал и раненный помчался прочь, истекая кровью. Азиатский всадник проскакал дальше, не сбавив хода, видимо, не догадываясь о том, кого чуть было не поразило его копье. Оказавшемуся без лошади, Кратеру осталось лишь обнажить меч и яростно отбиваться, дожидаясь подмоги.

Он до сих пор не мог поверить в серьезность угрозы поражения и, тем более, гибели. Ему была доступна только досада на то, что битва шла иначе, нежели в их планах.

Отряд соматофилаков столкнулся с конницей Эвмена на полном скаку, послышались крики боли пораженных копьями и мечами, проклятия, лязг оружия, треск щитов и ржание испуганных коней – та музыка войны, которой он не боялся, но которая зажигала кровь. Кратер рубился, как в лучшие годы – губы кривил оскал, вблизи кто-то позвал его, он обернулся – верный телохранитель спрыгнул со своей лошади, протягивая ему поводья. Испуг мелькнул в глазах молодого Агенора, крик застрял в горле, ужас исказил до неузнаваемости возбужденное лицо соматофилака. Кратер не успел оглянуться, чтобы понять причину этого – неумолимая сила, с которой не смог бы совладать никто из смертных, придавила его к земле, вышибая дух.

***

Эвмен и Неоптолем

Две группы всадников устремились друг к другу, невзирая на происходящее вокруг. Телохранители с обеих сторон пытались прикрывать командиров, однако, те, не замечая их усилий, норовили вырваться вперед.

Злобно скалясь, Неоптолем выкрикнул приказ соматофилакам, и те неуверенно придержали ход коней. Эвмен также отмахнулся от телохранителей, глаза его возбужденно горели, Иероним прежде не видел начальника таким.

С громким криком оба полководца сшиблись, кони, столкнувшись, дико заржали. Иероним видел, как оба воина схватились, норовя повалить противника. Хватка обоих была крепка, никто не желал сдаваться. Лошади дернулись и оба всадника оказались на земле. Соматофилаки окружили полководцев, не выпуская из поля зрения друг друга, но не решаясь вмешаться – предводители бились, избрав честный поединок, и остальным надлежало ждать исхода.

Неоптолем сделал ложный выпад, Эвмен неловко отшатнулся, едва не теряя равновесие. Кровь бурлила, помня о недавнем поражении, Неоптолем ухмыльнулся, было ясно, что грек не оправился от падения с лошади, а, стало быть, действовать следовало быстро. Он кинулся вперед, метясь в грудь ненавистного грамматевса, вкладывая недюжинные силы в удар кописа.

Соматофилаки затаили дыхание. Эвмен, жизнь которого висела на волоске, удивляя нежданным проворством, увернулся, перехватывая руку Неоптолема, послышался вскрик, более изумленный, нежели болезненный. На землю закапала кровь. Соперники намертво сцепились, было слышно их шумное дыхание, крепко держа друг друга и мешая нанести удар мечом, было непонятно, кто же из них ранен.

Лишь приглядевшись к противникам, очевидцы поняли, что кровь текла по ноге армянского сатрапа. Ранение ли сыграло свою роль, либо дело было в могучих руках Эвмена, однако, вскоре копис Неоптолема упал наземь, тот проскрежетал проклятье. Телохранители его дёрнулись…

***

Эвмен, возбужденный и взбудораженный, изо всех сил толкнул в грудь Неоптолема освободившейся рукой. Тот, охнув, отступил, тогда Эвмену удалось резко дернуть на себя правую руку, освобождаясь от захвата.

Неоптолем, вероятно, еще не верящий в происходящее, недоуменно поглядел на него в миг, когда все было кончено: лезвие вонзилось в шею.

Эвмен огляделся: вокруг отчаянно бились их соматофилаки. Нужно было без промедления вернуться к командованию и понять, что происходит на другом фланге, но он вновь взглянул на поверженного Неоптолема – предателя, заслужившего смерть. Поддавшись более порыву, чем разуму, он склонился над бывшим товарищем желая сорвать с него доспехи, которых тот стал недостоин, в назидание прочим отступникам. Эвмен снимал шлем армянского сатрапа, внезапно резкая боль пронзила бедро, он в ужасе вскрикнул…

***

Кратер

Кратер пришел в себя, вдохнул и захрипел, попытался встать, но боль во всем теле и кто-то, лежавший сверху, пригвоздили его, он с досадой думал о том, как глупо получил ранение в начале битвы. Страха не было – только гнев на то, что вел себя столь опрометчиво.

Он приподнял голову, желая поскорее найти соматофилаков и подать знак. Однако никого из живых не было поблизости: его окружали тяжело раненные и уже павшие воины – его славные защитники и те, кто при жизни были врагами, но в смертном сне мирно лежали рядом. На нем самом покоился преданный Агенор.

Он попробовал крикнуть, но стон его был слаб. Лишь сейчас Кратера посетила мысль о том, как странно, что он очнулся в одиночестве, а не в ставке под присмотром иатра и телохранителей, и в эту минуту осознал, что пребывает в столь бедственном положении по причине того, что никто из отряда не выжил.

И вновь львиный характер не согласился с поражением, Кратер оскалился, превозмогая муки плоти, и пополз на руках, волоча перебитое во многих местах тело. Он не стенал – берёг силы, уже понимая, что чудом выжил – по нему потоптался конный отряд способный превратить любого в месиво, вероятно, он был спасён Агенором, который в отчаянной попытке защитить, закрыл его собой.

***

Эвмен

Почувствовав резкую боль выше бедра, он вскрикнул и отпрянул. Слабеющая рука Неоптолема выронила ксифос, которым он лишь скользнул вверх по бедру, так и не дойдя до живота. Эвмен прижал руку к свежей ране и отошел от смертельно раненного врага. Иероним помог перевязать бедро, и спустя минуты стратег-автократор к западу от Таврских гор был на коне. Взгляд его блуждал, пытаясь разглядеть в фигуру Кратера. Тщетно. Тем не менее, если в центре его пехота сражалась на равных, то успехи конницы на флангах были очевидны. Справа Фарнабаз и Феникс смяли и вовсю теснили ряды македонян.

Отсутствие Кратера с одной стороны успокаивало, но, с другой стороны, беспокоило Эвмена. Естественно, для него не Неоптолем таил в себе главную опасность, а Кратер, в этом не было сомнений. Наибольший страх внушало то, что пехота могла в любой момент сдать успехи, добытые конницей, появись перед ними их любимец.

***

Солнце давно перешло точку зенита, битва подходила к концу, противник был близок к признанию поражения, план сработал, они зажали пехоту с обеих сторон, вынуждая не наступать, а ощерившись отбиваться. Расчет на атаку азиатской конницы в полной мере оправдался. Но его так же занимал вопрос: чем ответит Кратер? Эвмен не позволял себе мечтать о лёгкой победе.

К Эвмену подъехал сбивший дыхание Иероним. Младший товарищ был измотан, несмотря на то, что он исполнял обязанности его личного помощника и не участвовал в гуще сражений, однако, напряжение сказывалось и на нем.

- Кратер…, - Иероним судорожно выдохнул, сглатывая ком в горле, и продолжил, глядя в застывшее лицо начальника, казалось, полностью обратившегося в слух. – Мы нашли его.

***

Смерть

Военный иатр отошел, бессильно разводя руками. Слова были излишни, довольно было и взгляда на израненное тело. Никто не знал, сколько он прополз с перебитыми костями, теряя последние силы, раня руки о камни. Эвмен склонился над доблестным героем. Он обнял Кратера, принимая кровь умирающего товарища на доспехи. Злость и страх исчезли, сейчас память услужливо преподносила воспоминания лучших дней их товарищества.

- Я отдал бы многое, чтобы мы никогда не сходились на поле брани, поверь мне друг царя, - искренне произнес Эвмен, проливая слезы.

Кратер захрипел, и Эвмен наклонился ниже.

- Твое войско билось хорошо…

Вслушиваясь в последние слова Кратера, грек давил рыдание, невольно отмечая и исполняясь еще большим уважением – герой остался верным себе, живя в битвах, он и перед смертью думал лишь о сражении. Но Кратер явно силился высказать что-то еще.

- Ты проиграл, хотя и победил, - он пытался взять воздух и договорить, однако силы покидали его, в широкой груди клокотали хрипы, перемежаясь с короткими поверхностными вдохами – то была агония. – И мне жаль тебя.

- Тихо, - в суеверном ужасе, гипарх отказывался признавать неотвратимость смерти товарища, увещевая раненного. – Побереги силы.

В последний миг Кратеру удалось собрать последнее и, поражая Эвмена, вполне четко и громко произнести:

- Ты обречен, отныне ты - враг македонян.

Подъехавший к полководцу Иероним не посмел подойти, услыхав последнее, он опустил глаза, успев заметить бледное лицо Эвмена.

***

Ночью был зажжен погребальный костер, которому предали тело легендарного героя, пережившего великого царя на два года.

Во время церемонии победитель в сражении у Геллеспонта, Эвмен плакал, не стыдясь слез, и позже у себя в шатре он подивился – самый талантливый и сильный враг был повержен, но смертью своей он умудрился отравить радость победы над нечестивым Неоптолемом и во всей битве.

Напоминая себе, что его план безупречно воплотился – выставив против Кратера азиатов и обманув македонян, он одолел наиболее грозного противника, Эвмен хотел укрепиться в правоте. Но душа потеряла покой – он погубил величайшего героя македонян со времен Александра. Командиры его пехоты - македоняне, узнавая о гибели кумира, цепенели и менялись в лице, глядя на него не как на победителя, а как на нечто пугающее, избегая прямого взгляда, будто страшась подойти и заразиться проклятьем.

Оставалось надеяться на скорое возвращение царей и регента – это решило бы многое, а главное спасло бы царство. Регент, сурово наказав Птолемея, а в жестокости его кары Эвмен не сомневался, привезет тело Александра в Пеллу, пышно отпразднует свадьбу с Клеопатрой и покончит с Антипатром, Антигоном и прочими мятежниками. И тогда, возможно, все позабудут о трагедии великого Кратера.

На следующий день пепел, помещенный в золотой сосуд, был с почестями передан македонянам.

***

Середина мая 321 года до нашей эры. Гераклея

Встреча со сборщиком налога с торговых судов окончилась, Дионисий заслушал донесение о выручке и отпустил служащего порта. Амастрида поднялась с роскошного ложа, почтительно попрощалась с мужем и направилась в покои. В спальне помощница помогла сменить выходное одеяние на просторный тонкий хитон, в котором она позволяла себе ходить в личных покоях.

Несмотря на рекомендации целителя поберечься, она оставалась деятельной – жизнь Гераклеи живо интересовала ее, а Дионисий не препятствовал ей вникать в дела полиса.

Так повелось с зимы, когда Амастрида, скучающая в покоях, вспомнила об обещании супруга дать ей равные права, осторожно спросила разрешения присутствовать на собраниях и вместе принимать доклады служащих и посланников. Он не отказал. Более того, в их беседах Дионисий делился новостями, нередко упоминая политические договоренности с правителями соседних земель и их торговых отношениях, на которых основывалось благополучие Гераклеи.

Она догадывалась о причинах его терпимости и благожелательства – ее приданное составляло большую долю его имущества, однако, здесь было еще что-то: возможно, годы совместного правления с братом, научили Дионисия полагаться на помощь и совет ближайшего окружения?

Так или иначе, правитель Гераклеи не позволял себе ревности в вопросе разделения власти. Это открытие поначалу обескуражило бывшую царевну, привыкшую к жестокой борьбе за влияние, но, узнав Дионисия лучше, она поняла – супруг действительно не опасается, и отнюдь не из наивности, а благодаря проницательности: он сумел распознать ее мотивы и не считал их опасными.

***

Послеобеденный сон был прерван – прислужница предупредила о приближении Дионисия. Амастрида села. Слегка удивившись посещению занятого супруга, она, тем не менее, оправила прическу и хитон.

В коридоре послышались степенные шаги. Когда он вошел, Амастрида поняла: что-то случилось – пусть лицо великана оставалось флегматичным и безучастным, она научилась узнавать его состояние по выражению глаз. Она встревоженно спросила:

- У вас плохие вести, мой господин?

Дионисий подошел к жене и присел рядом, нежно коснувшись ее, чем усилил догадку:

- Войско македонского наместника было разбито.

Вздрогнув, она устремила взгляд на мужа и мгновенно угадала, что последует дальше:

- Доблестный Кратер погиб в том сражении. Я решил не скрывать это от тебя.

В комнате повисло молчание.

Амастриде показалось, что в данную секунду пытливо изучали уже ее. Мелькнула мысль: неужели он ревновал ее, и сейчас проверяет: насколько глубокой была ее привязанность к первому супругу?

Не в силах притворяться безразличной, но и не испытывая истинной скорби, а, скорее, не до конца веря услышанному, она покачала головой и медленно произнесла:

- Я не желала ему смерти, но, вероятно, так распорядились боги.

Дионисий накрыл ее руку большой ладонью, она благодарно улыбнулась, понимая, сколь интимным жестом он выказывал ей поддержку.

- Дай мне знать, если тебе что-то потребуется, - обратился к ней Дионисий.

- Я всем довольна, и мне нечего больше желать, - мягко возразила она.

Он покинул покои, а Амастрида вновь легла и закрыла глаза. Сейчас она осознала – тот, от кого на протяжении двух лет полностью зависела ее жизнь, мёртв.

Внутренности сжались – она представила, что было бы с нею, останься она замужем за Кратером? Но судьба распорядилась иначе – он дал ей развод, чтобы жениться на другой. Той, что теперь суждено проливать по нему слезы.

И все же, несмотря на предательство, она не забывала, что ее второй брак состоялся благодаря заботе Кратера. Вместе с этим пониманием, пришла печаль и желание воздать должное его памяти, темные глаза гордой персидской царевны увлажнились.

В поиске успокоения, она положила руку на живот и погладила, ожидая ответное движение. Ребенок отозвался шевелением, и она глубоко вдохнула. Сон покинул ее, Амастрида приподнялась и потянулась к начищенной до блеска серебряной пластине.

Аккуратными движениями, чтобы не раздражать глаза и веки, Амастрида вытерла слезы и грустно улыбнулась отражению.

Затишье

Конец мая 321 года до нашей эры. Сагалассос. Утро

Садаф знала, что по утрам хозяйка предпочитала кислое молоко разбавленному вину, и немудрено: оно прекрасно утоляло жажду и бодрило в летнее время. Она достала из прохладной кладовой закваску. Часть следовало смешать со свежим овечьим, а из остального сделать напиток для госпожи – взбив с солью и водой.

***

Артонида спустилась в триклиний утолить жажду. В Сагалассосе она привыкла к освежающему напитку, что спасал от приступов дурноты, вызванной не болезнью.

На этот раз ей пришлось без Талифы утвердиться в своем состоянии. Открытие послужило слабым утешением – в городе до сих пор не было известно о войске, ушедшем два месяца назад. А потому печали и тревоги не ушли.

Что с Эвменом? Отчего до сих пор нет вестей от братьев?

Выйдя из триклиния, она заглянула на кухню. Шади чистила овощи, Садаф жарила что-то в котле – лица рабынь были сосредоточены, но безмятежны.

Артонида предпочла уйти, не нарушив тишины.

Она прошла во внутренний двор, освещенный солнцем. Еще до того, как увидать дочь, она услышала голоса. Фила громко лопотала что-то, другой детский голос вторил ей. То был ребенок Пинны. Артонида нахмурилась. Кора позволяла Филе играть с сыном рабыни, не спрашивая хозяйского разрешения.

Она хотела отчитать фиванку, но передумала. Сил не хватало даже на это. Артонида села на скамью. Фила с рыжеволосым мальчиком возились на расстеленной овчинке. Артонида поморщилась, заметив ветхую тряпицу на нем.

- Кора.

Та подошла.

- Как его зовут? – кажется, она уже спрашивала, но забыла имя.

- Илиас, госпожа.

- Переодень его.

- Но …

- Перебери вещи Филы, отдай ему старое.

Кора кивнула и отправилась в спальню. Артонида подошла к детям. Дочь увидела ее, но не потянулась, продолжая гулить. С тех пор как она перестала кормить Филу, та совсем отвыкла от нее. Стало грустно.

- Доченька…

Артонида протянула руки, Фила улыбнулась, показав полубеззубый рот, оставшись на месте. Зато Илиас нетвердыми шажками подошел к ней. Пинна еще кормила – он пах молоком. Грудь Артониды заныла – словно наяву чувствуя новое материнство.

***

Конец мая. Лидия. Клеопатра

Помощница принесла срочное донесение от Эвмена. По ее расчетам тот давно должен был достичь Геллеспонта.

- Оставь меня.

Девушка бесшумно удалилась.

Клеопатра села, разломила печать и развернула папирус. Руки задрожали – Эвмен писал, стало быть, он не погиб! Что, если …

Покрывшись испариной, она читала – а перед глазами восставали картины прошлого – дворец в Пелле, лица матери, отца, брата.

Боги, сколько же лет прошло! Неужели ей предстоит вернуться?!

Она перечитала строчки – дрожь сошла с рук, надолго поселившись тревогой в глубине ее нутра.

***

Начало июня. Тир. Данакт

Корабль достиг гавани Тира. Ранее здесь было решено сойти на берег и продолжить путь по земле. Однако всё поменялось. Чем ближе они были к берегам Финикии, тем чаще слышали они от местных тревожные слухи и высказанные опасения о войне.

Несколько дней назад была долгая стоянка в Сидоне, и Данакт с Аминтой выбрались в город. Первым делом они отправились на рынок, там, в толчее торговых рядов Данакт заприметил одно лицо. Он узнал в нем фессалийца – наемника, известного ему со времен Восточного похода.

- Радуйся, Тимосфен.

Тот не сразу признал его, но после, оправившись, кинулся обниматься.

- Олимпийцы! Какими ветрами тебя занесло сюда?

- О, рассказать всё не хватит и вечера. А мы здесь ненадолго, - со смехом ответил Данакт приятелю и познакомил с ним Аминту.

- И я на днях отбываю из города.

- Куда? – живо, с надеждой спросил Данакт.

Лицо Тимосфена посерьезнело:

- На север. Надеюсь, боги смилостивятся, и мы достигнем Эллады.

Ответ оказался иным, нежели то, на что надеялся Данакт, хотя он изловчился не выказать разочарования.

- Домой?

- Да, в Фессалию, - мечтательно протянул товарищ по былым битвам. – Тринадцать лет я там не был…

- Подскажи, где найти торговый обоз, идущий на юг через Тир и Аскалон. Мне нужно дойти до тех земель.

Тень пробежала по лицу Тимосфена.

- Это худший из способов, брат Данакт, поверь мне. Я потому-то и ухожу на север со своими людьми. На юге сейчас, ой, как неспокойно…

***

Их план наняться или выкупить место в торговом караване, везущем благовония и ткань через Газу, оказался непригодным. Места в караване стоили непомерно дорого, и даже это не могло полностью обеспечить благополучный исход. Тимосфен предупредил: с каждым днем множились слухи о войне с Египтом, но не слухи пугали: желающих податься в наемники становилось меньше и уже нередкими были случаи, когда молодых и сильных мужчин против воли забирали македоняне. Многие прятались в селах, избегая попадаться вербовшикам.

Путь с Сидона до Тира прошел в размышлениях. В конце концов, Данакт с Аминтой решили остаться на корабле. Пришлось согласиться на условия судовладельца – в обмен на прохождение портовых досмотров, они пообещали отрабатывать смену на веслах – когда не было попутного ветра и помогать охране при выгрузках. Талифа во время досмотров пряталась на кабузе, притворяясь глухонемой стряпухой, скрывая их пожитки.

Так они прошли порты Акки, Яффы и Аскалона. Дальше судно не шло…

***

Конец июня 321 года. Аскалон. Газа.

Они высадились в Аскалоне вечером – сумерки опускались на море. Около сотни стадий отделяло их от Газы. Цель их была близка, и решающий миг приходился на эту ночь.

Среди их пожитков была пара лепешек и спрятанные скифосы. Но Данакт с Аминтой очень надеялись, что обнажать мечей им не придется.

Они присели за валуном и сняли обувь. Песок хранил дневное тепло. Тела привыкали к твердости и неподвижности земли. Голову еще кружило.

Данакт молчал, поглядывая на небо, он хотел скорейшего наступления темноты и будто торопил время.

Аминта развязал мешок и начал жевать хлеб. Он казался спокойным, но спутники почувствовали его напряжение. В тишине текли минуты.

На небе показались звезды.

Данакт встал. Не проронив ни слова, Талифа с Аминтой поднялись за ним. Он вёл их вдоль кромки воды. Данакт шел первым, в нескольких шагах от него – Талифа, а за нею – Аминта. Они должны были сохранять такой порядок до конца, чтобы не дать арамейке отстать, а в случае нападения, Аминта защитить семитку.

Следы их слизывали волны, шаги глушил прибой. И все же их нервы были натянуты – каждый раз беспокойные глаза выискивали вдали свет факелов прибрежного патруля, уши прислушивались к шорохам.

Мужчины шли, смиряя шаг – пожилая арамейка не могла идти столь резво. И путь, который они могли пробежать пару солнечных часов, займет целую ночь.

***

Небо подернулось легчайшим сероватой дымкой – предвестником близящегося рассвета. И они повернули к виноградникам, тянущимся вдоль побережья.

Данакт остановился передохнуть. Вскоре к нему приблизилась Талифа У них не было времени на привалы – летние ночи скоротечны. Еще на корабле было решено не растягивать путь до Газы на две ночи. И она, удивляя их выносливостью, шла наравне с ним и Аминтой. Не просила остановок, словно на ее плечи не давили усталость и возраст. Подошедший к ним Аминта, присел на землю.

- Светлеет…

Данакт посмотрел на розовеющую полоску на востоке. Послышался всхлип. Оба обернулись к семитке. Лицо ее было неузнаваемо – большие, наполненные слезами глаза светились, рот кривили безмолвные рыдания. За виноградниками, гораздо выше по склону виднелись очертания домов за обломками павшей городской стены.

- Это оно? – замирая и уже зная ответ, тихо спросил Данакт.

Она быстро закивала головой, и слезы закапали на одежду.

Суровые наемники отвернулись, дрогнувшим голосом Аминта пробормотал:

- Значит, успели.

***

Июнь 321 года до нашей эры. Сагалассос

Эвмен

Солнце почти зашло за горы, после привала отряд стратега продолжил движение к городу.

Прошло более декады после битвы у Геллеспонта, страсти улеглись. Войско постепенно пришло в себя. Трагическая смерть Кратера еще вызывала неловкое смущение в стане македонян и не добавляла любви к Эвмену, зато он чувствовал подъем духа среди азиатов.

Он оставил войско под присмотром Фарнабаза в большом лагере на границе Каппадокии, сам же в окружении отряда соматофилаков двинулся к Алкете. Тот наверняка уже осведомлен о победе. Однако им требовалось встретиться воочию.

***

Полдень следующего дня

Медноволосый Мегелл, на мгновенье прерывая пение, спрыгнул с лошади. Хромота осталась, но она не портила его ликования. Он громко постучал в ворота.

Поприветствовав стражников, встретивших его радостными возгласами, Мегелл направился прямиком в дом. Разговоры с товарищами обождут – он спешил сюда, чтобы забрать своё.

***

Пинна работала на крыше. Она поднялась сюда, чтобы отбить очищающую белую глину с высохших одежд госпожи. Аккуратно собрала в подол пеплоса осыпавшиеся куски – Пинна хотела воспользоваться ими вечером. Наконец, она встала и выпрямилась, разминая плечи и спину.

- Пинна, - окрик Коры нарушил ход мыслей, она поморщилась – следовало скорее вернуться в ойкос.

Тем не менее, довольная, она развернулась к подруге, придерживая в задранном подоле черепки чистящей глины.

- Собери грязные вещи – у меня осталось достаточно глины для хорошей стирки.

Кора усмехнулась и приподняла свой подол:

- Давай сюда.

Пинна удивленно выгнула бровь – к чему Коре обременять себя?

- Глупая, отдай глину и беги вниз. Мегелл вернулся.

Подруга не успела договорить, Пинна забыла обо всем и помчалась к лестнице, не увидав, как Кора, мягко фыркнув, присела, подбирая черепки.

***

Артонида

Артонида простила Эвмену месяцы разлуки и долгие недели тревоги, стоило ему обнять ее и отвести в покои.

Всплеск чувств немного стих, и она отстранилась. Жадно всматриваясь в лицо супруга, Артонида с горечью отметила, что лишения войны отпечатались на нём.

- Я сильно постарел? – спросил он с мягкой усмешкой.

Она покачала головой.

- Но глаза твои влажны, в них видится разочарование.

Артонида сморгнула слезу.

- Его нет и никогда не будет. Но ты страдал, - она промолвила последнее полувопросительно, надеясь на иной ответ.

Однако Эвмен медленно кивнул.

- Да.

Сердце замерло.

- Битва проиграна? - она опустила взор, облегчая мужу позорное признание.

- Мы победили, - прошептал возлюбленный супруг, в голосе было столько усталости, что она не посмела исполниться радостью.

Сил хватило на то, чтобы найти покой в его руках и прошептать в ответ:

- Ты победил, Эвмен.

В душе она молила богов, чтобы битвы его на этом закончились.

***

Газа

Конец июня 321 года до нашей эры. Предместье Газы

Все трое сидели, привалившись к плетеному заборчику, огораживавшему виноградник. Время подходило. Скоро хозяева выйдут на работы, и им следовало быть осторожными.

Семитка опустила ладонь на землю, помогая себе подняться. Но ее задержала рука Данакта:

— Я должен передать кое-что господину Эвмену… Помнишь?

Талифа медленно склонила голову.

— Отвернитесь…

Данакт отвернулся, а любопытный Аминта прикрыл ладонью глаза, подглядывая сквозь неплотно сжатые пальцы.

Семитка быстро размотала хитро завязанный платок. Запахло потом. Она распутала закрученную косу и принялась расплетать ее на пряди.

Густые, наполовину седые волосы влажными волнами падали на плечи. Она спрятала какую-то вещицу за пазуху и споро закрутила волосы и вернула платок на голову.

— Вот.

***

Данакт повернулся — на ладони Талифы лежала распиленная пополам драхма.

В другое время он бы рассмеялся, оценив шутку. Но сейчас у него не было сил даже на радость. Эвмен не стал мудрствовать — он ждал от него полмонеты, чтобы когда-нибудь соединить со своей.

— Я буду молиться за вас, добрые люди…

— Найди своих детей.

Она кивнула, глаза ее увлажнились, но она не пролила слез. Семитка поднялась и зашагала в сторону дороги.

***

Утро. Талифа

Она намеренно замедлилась, чтобы прибиться к веренице бедно одетых немолодых женщин, идущих в город.

У каждой был небольшой узелок или корзина — видимо, они шли в город на работу или рынок. Лица их были уставшими и понурыми, среди них Талифа не находила знакомых.

Наконец, они дошли до ворот. Македоняне смотрели на них презрительно, и это даровало Талифе облегчение. Они с брезгливостью провели досмотр и, не найдя ни у кого оружия, пропустили в Газу.

***

Талифа озиралась — она не узнавала родную улицу — в этой части Газы почти не осталось старых домов. Вместо саманных построек тут и там возвышались высокие строения из песчаника и камня. Она едва не заголосила, осознав, что не видит своего дома. Кошмары, что мучили ее годами, сбывались.

Арамейка побежала к соседскому — тот сохранился. Надежда толкала ее вперед: вдруг остались те, кто подскажет: где ее дети?

Она постучалась, из окна выглянул пожилой мужчина. Он по-гречески прикрикнул. Талифа упала на колени в страхе, что грек отдаст ее стражникам. Но старик подозвал ее.

Ее постигло разочарование — новые жильцы переехали несколько лет назад и ничего не знали. И она пошла к другим дверям…

Тем временем солнце поднималось над Газой. Переходя от дома к дому, Талифа теряла силы: грудь сжималась, болела, к последнему она шла, еле волоча ноги. Она догадывалась, каким будет ответ.

Теперь здесь жили другие: все дома давно обжились незнакомцами. Талифа не могла перестать плакать. Куда ей идти? Где искать?! Надежда рассеивалась в прах.

***

Стоявшая у дряхлой лачуги старуха дребезжащим голосом переспросила:

— Так ты Талифа — жена Асафа? … Ты жива?!

Талифа обмерла, также не веря глазам.

— Госпожа Рахиль?!

Они обнялись, громко рыдая.

Наконец, обе оправились, старуха заговорила, потрясая тощей рукой, указывая заскорузлой ладонью на юг. Талифа закивала, отерев заплаканное лицо. Она вновь обняла соседку и быстро зашагала в сторону южной окраины города.

***

То были не дома — скорее, землянки — ямы, вырытые в невысоком глиняном валу, сверху покрытые ветошью — тряпьем, ветками. Входы были прикрыты тряпками, давно превратившимися в лохмотья.

У одного из подобных жилищ сидела старуха, казавшаяся той же, от которой она только что пришла.

Встреча повторилась с теми же криками и слезами. Вдруг старая арамейка хлопнула себя по голове и, удивляя прытью, схватила Талифу за руку и побежала к дальней землянке с криком:

— Зоар, Зоар!

У входа показался смуглый подросток — он был тощ, но жилист и достаточно высок. Он напомнил Талифе кого-то… Она ахнула. В голове зашумело. Темная пелена застлала ей глаза, и Талифа повалилась на пыльную землю…

***

Она открыла глаза в полумраке землянки, больше напоминавшей нору, нежели человеческое жилье. Рядом сидела Абихаиль — сестра старой госпожи Рахили.

Старуха гладила ее по голове, бормоча:

— Это чудо. Чудо! Господь наш, это — чудо.

Размазывая слезы по лицу, Абихаиль прошептала:

— Может быть, и мои дочки когда-нибудь вернутся…

Юноша сидел у входа и с настороженностью и недоверием смотрел на них.

Срывающимся слабым голосом Талифа позвала его:

— Зоар…

Смятение отразилось в его глазах. Тонкие губы его дрогнули, он скривился, подавляя надежду.

— Зоар, сынок.

Она села и в глазах вновь потемнело.

— Лежи, Талифа, не то снова упадешь.

При звуке ее имени, он вздрогнул и сгорбился. В комнате послышались всхлипы. Талифа потянулась к нему.

— Живой, живой…

***

Зоар отстранился и отёр лицо. Обернулся и взял в углу кувшин.

— Я принесу воды.

— Поберегись, — напутствовала Абихаиль. Он кивнул и вышел, всколыхнув жалкую занавесь.

Талифа не поняла.

— Он вырос, — пожала плечами соседка. — И лучше бы ему не выходить при свете дня.

Внутри похолодело.

— Те люди — они не любят наших мужчин, отлавливают и угоняют, — с тяжким вздохом произнесла Абихаиль. — В прошлом году Зоар был совсем щупленьким и мог выходить в поля, а теперь ему остается работать лишь по ночам.

— Но тогда зачем он ушел?! — в страхе воскликнула Талифа.

— Он — сын, ты — мать, — пожала плечами соседка. — Разве тебя не мучает жажда?

Талифа мотнула головой и поднялась с пола. Не для того она прошла пол-ойкумены, чтобы стать причиной гибели сына. Она шагнула к дыре, сквозь которую Зоар выбрался на улицу.

— Куда ты?

Абихаиль вышла за ней.

Свежий воздух вернул Талифе способность думать. По спине пробежал холодок, и она еле слышно спросила:

— Что случилось с остальными? Ты знаешь?

Абихаиль помотала головой.

— Зоар придет и сам расскажет. Я скажу лишь, что мать твоего мужа, Наама, умерла шесть лет назад. Без нее бы никто из них не выжил.

Талифа зажмурилась. «Их было четверо, марта. Четверо!» — в голове пронеслись ее собственные слова. Но слабый голос робко шептал: «Твой сын жив». И она вняла последнему.

— Вон он, — указала пальцем Абихаиль.

По пыльной дороге под слепящими лучами бежал Зоар.

Грудь ее щемило: ему было больше семнадцати, а он походил на подростка.

Она представила его жизнь в жалкой лачуге. Разве можно было тут выжить?!

***

Они снова оказались в землянке. Она обняла сына. Он замер, а потом осторожно отодвинулся, неловко подсунув ей кувшин. Талифа выпила воды и усадила его подле.

— Расскажи, как ты жил? — ласково, как только могла, спросила она.

Лицо его помрачнело, он отвел глаза.

— Да, о чем тут говорить! Разве не видно! — вдруг зло начала Абихаиль. — Нету тут жизни, все мы гнием здесь.

Старуха поперхнулась и зарыдала:

— Прости, прости меня, Талифа, но я не лгу. И плачу не о себе, — она яростно замотала головой и показала на Зоара. — Мне жаль их. Скольких я схоронила, а скольких угнали при мне!

Как у многих стариков плач Абихаиль оказался кратким, но пока рыдания ее не стихли, она продолжила бормотать:

— Проклятые македоняне. Они забрали всё. Нету больше Газы, не осталось её.

— Мама… — тихо сказал Зоар. — Вы голодны?

Талифа улыбнулась его голосу и покачала головой. Она забыла о еде, хотя в последний раз ела ночью.

— Я не хочу, но у меня есть хлеб, будешь?

Она нащупала свой узел и вытащила пол лепешки.

Зоар сглотнул и отказался.

— Бери, бери, сынок, — она протянула весь кусок ему.

Он разломал хлеб на четыре части и взял себе одну. Абихаиль взяла два куска, один всучила Талифе, другой спрятала за пазуху.

Зоар склонился над краюхой и зажевал. Талифа сжала челюсти. Она вспомнила, сколько остатков они отдавали собакам в доме господина.

— Бери еще, — она протянула сыну оставшийся хлеб.

Он отвел ее руку, хотя глаза жадно скользнули по куску.

— Это — Гиле.

Талифе показалось, что разум ее покидает. Застыв, она не смогла вымолвить ни слова. Жар затопил ее голову. Господь наш, не так ли приходит безумие?!

— Ты сказал — Гиле?!

И процедила сквозь одеревеневшие челюсти:

— Гила! Она … жива?

И Абихаиль уверенно кивнула, укоряя Зоара:

— А что ж ты сразу не сказал матери? Конечно, жива, как иначе?

***

Зоар

Зоар открыл рот, чтоб оправдаться. Женщина, которую он еще не привык называть матерью, напряженно вглядывалась в него.

— Она работает… — неуверенно ответил он.

Мать сунула ему свой хлеб и поднялась:

— Я хочу к ней, — она с мольбой обратилась к бабушке Абихаиль. — Прошу, отведи меня к Гиле.

Посмотрев на него, она сказала:

— Подожди здесь.

— Но…

— Нет. Тебе нельзя выходить, — она многозначительно переглянулась с бабушкой Абихаиль.

— Но я не ребенок! — неожиданно ему стало обидно.

— Поэтому — посиди здесь, — она кинулась и крепко прижала его, так что он едва не хрустнул костьми. — Я не позволю тебе пропасть снова.

Губы его невольно скривились — будто не она — а он исчез отсюда на десять лет.

Бабушка Абихаиль не тронулась с места.

— Сядь, Талифа, — возразила она. — Что толку идти? Шеламит не отпустит Гилу, даже если ты придешь. Дождись вечера. Зоар пойдет туда работать.

Глаза матери яростно сверкнули:

— Она запретит матери увидеться с ребенком?!

— Мама, — он замялся. — Хозяйка Шеламит кормила нас… Я жил с ними, пока работал днем…

— Верно, верно, — подтвердила старая Абихаиль. — Пока работал — жил с ними, а вот уж год, как ютишься здесь.

Мать поникла.

— Я буду почтительной с хозяйкой, но мне надо увидеть Гилу сейчас же!

***

Талифа

Дом, в котором работали ее дети, стоял неподалеку. Это был один из небольших глинобитных домов в последнем ряду застроек. За ними начинались землянки. И принадлежал он работавшему в гавани Зайдуллаху и жене его Шеламит. То были набатейцы, что пришли в Газу через несколько лет после ее падения.

— Твоя свекровь пока могла, работала у них вместе с Ароном.

Талифа скорбно качнулась. Дух ее вырвали, и в груди ее разрасталась пустота.

Ей сказали, что Арона забрали в прошлом году. Абихаиль говорила о нем, как об умершем. Пути в родной город у него не было. Один Господь ведал, где он обретался теперь.

Сын сказал, маленькая Орит умерла в первые дни — так им с Гилой рассказывала бабушка, сам он почти не помнил сестренку.

— Ваш дом стоял в хорошем месте, и македоняне забрали его, — поведала Абихаиль. — Наама с детьми какое-то время побиралась, а потом пришла сюда. В благословенные дни мы и подумать не могли, что здесь можно жить.

На окраинах Газы были поля, и сотни голодных горожан не померли в первый год только благодаря земле.

— Теперь это дома иудеев, набатейцев, ханаанцев, — Абихаиль горько рассмеялась. — Они заселились в наши дома, а когда те кончились, то построили себе новые.

Талифа не могла больше ждать. Она, согнувшись, выбралась из землянки.

***

Они остановились за низким глиняным забором, за которым росли колючие кусты. Зоар прошел внутрь двора. Собака подошла и завиляла хвостом. Он открыл дверь и вошел в дом.

Абихаиль и Талифа остались ждать.

— Странные здесь дома…

— Все набатейцы так строят, — безнадежно пожала плечами старуха.

Низкий дом без верхних спален, таких не было в городе, внешний двор, в котором умещались небольшие постройки и кусок земли, на котором зеленели посадки.

В дверях показалась высокая смуглая женщина. Она махнула рукой и Талифа поспешила к ней.

Во дворе сильно пахло навозом.

Талифа низко поклонилась перед настороженно вглядывающейся набатейкой.

— Зоар сказал, ты их мать, что вернулась из плена?

— Да, госпожа. Я — Талифа, жена Асафа, мать Зоара и Гилы.

Брови Шеламит приподнялись, она посторонилась.

— Входи.

Последовавшей за ней Абихаиль, Шеламит кратко бросила:

— Не ты. Она.

***

Талифа

Абихаиль обиженно насупилась и пошла со двора.

На Талифу сразу обрушились звуки — плач ребёнка, странное бормотание, тихое пение. После яркого солнца, внутри дома Талифе показалось, что она вновь вошла в землянку. Окна были малы, так что воздух казался ей спертым и влажным, почти как в κοίλη корабля.

Глаза ее искали Гилу, но еще не привыкли к сумраку.

— Садитесь.

Они расположились на полу. Хозяйка подложила под себя кожаную подушку, Талифа и Зоар остались сидеть на камышовой циновке.

Сейчас Талифа смогла понять, откуда доносится бормотание. Она сумела разглядеть фигуру человека, сидевшего в углу. Он раскачивался и мерно произносил что-то на непонятном ей языке.

— Расскажи, откуда и как ты пришла?

— Можно мне увидеть Гилу? — умоляющим тоном попросила Талифа.

— Она скоро придет. Ребенок плачет.

Талифа смирилась и повела рассказ сквозь бормотание раскачивающегося незнакомца. О том дне, когда не стало Асафа, когда ее оторвали от младенца и троих детей. О пути в Вавилон с другими рабами.

Голова Зоара склонялась ниже. А она продолжала говорить.

Незаметно детский плач стих. На пороге показалась невысокая тонкая фигура, она скользнула бочком и села на застеленный шкурой выступ, тянущийся вдоль стены.

— Каждую ночь я молила дать мне увидеть их вновь, и Господь услышал, — Талифа закончила и вскрикнула, увидав сидящую девочку с младенцем на руках.

***

Она бы упала вновь, но хвала Господу, рядом был Зоар.

— Мама, это — Гила.

Вмиг утратив дар речи, Талифа молчала. Гила сидела не шелохнувшись.

Шеламит кивнула ей и протянула руки.

— Подойди к ней, не бойся.

Гила передала спящего младенца хозяйке и, беззвучно ступая, подошла.

— Гила, девочка, — Талифа зарыдала — дочь, словно бесплотная тень, стояла перед нею, не проронив ни слова, не пролив ни слезинки. — Гила, доченька…

***

Шеламит

Шеламит поморщилась, причитания незваной гостьи были неприятны.

— Гиле здесь хорошо, она уже привыкла. Ей не приходится работать под солнцем.

— Благодарю, благодарю тебя и твоего мужа, — женщина упала перед ней. — Я никогда не забуду вашей доброты.

Шеламит немного смягчилась.

— Я помню старую Нааму. Саад был тогда маленьким, как сейчас Вахаб, — она кивнула на ребенка. — Мы только обживались, и она помогала по хозяйству.

При звуке имени Саад замычал и стал сильнее раскачиваться.

Женщина вздрогнула, посмотрев в угол.

Шеламит покоробило выражение ее лица:

— Гила, успокой его, — она сквозь сжатые губы улыбнулась. — Они хорошо ладят.

***

Талифа

Гила послушно двинулась в угол комнаты. Талифа успела разглядеть там полного подростка с пухлым лицом.

Тонкими ручками она погладила его по голове, но он пронзительно закричал. Тогда она склонилась к уху несчастного, зашептала что-то, и тот успокоился.

— Он слушается только ее.

Хозяйка устало вздохнула, в голосе ее послышались слезы:

— Я знаю, что значит любить детей.

Талифа скорбно кивнула и отвела взор. Сейчас она не могла сказать: чья участь тяжелее?

— Не бойся, Талифа. Мой муж хорошо кормит нас. У Гилы будет сытая жизнь. Пока мы с мужем живы, Саад и его жена не будут нуждаться.

— Госпожа, — она неуверенно переспросила. — Госпожа говорит…

— Сааду двенадцать, через два-три года он станет взрослым…

Нутро Талифы противно сжалось, но она успела скрыть чувства. Ее малышка — ей ведь уже четырнадцать.

— У вас великая душа, — прошептала она, заметив краем глаза, плотно сжатые губы покрасневшего Зоара.

Газа. Прощание

Талифа

— Сааду двенадцать, через два-три года он станет взрослым…

— У вас великая душа, — прошептала она.

***

— Вы позволите мне побыть с дочерью? — спросила она севшим голосом.

— Вечером, когда дети заснут, Гила придет к вам.

— Благодарю вас, — поклонилась Талифа и бросила последний взгляд на дочь, сидевшую рядом с мерно раскачивающимся Саадом. В сравнении с ним Гила казалась мелкой, словно старшей была не она, а он.

***

Они молча добрались до землянки. Абихаиль поджидала их там.

— Видела Гилу? — спросила она. — Что-то не видно радости.

Талифа села у входа в землянку и прошептала, обхватив голову:

— Она совсем не помнит меня. Смотрела, как на чужую.

— Мама, — Зоар сел рядом. Он погладил ее по плечам, и Талифа подняла голову.

— Расскажите мне об этой семье.

Абихаиль хмыкнула:

— А чего тебе сказать, с одной стороны, вроде набатейцы, каких сотни, — она неожиданно зашлась ехидным смешком. — А с другой стороны, и — нет.

Талифа не поняла. И Абихаиль пожала плечами:

— С детьми у них беда, будто наказание какое. Шеламит же почти каждый год рожает, да вот только сыновья помирают, едва научатся ходить. А дочки — ничего, растут.

Талифа изумленно посмотрела на сына, тот кивнул.

— Но как же…

— А, ты видела старшего, — догадалась Абихаиль. — Да, этот не умер, да вот только не знаю, к добру ли такое…

***

Зоар

— Гиле, наверное, тяжело живется? — спросила мать. — Она не жаловалась тебе?

— Нет. Она вообще мало говорит, — ему хотелось успокоить ее, но он не знал как.

— Господь наш, подскажи, что мне делать?! — с отчаянием воскликнула мать.

Бабушка Абихаиль огляделась, будто остерегалась кого-то. И принялась за свое:

— Я ему давно говорю — беги отсюда! Здесь ему ничего хорошего не будет. Рано или поздно македоняне найдут его. Так не лучше ли уйти прежде этого?

— Сынок?

Зоар покачал головой.

— Куда мне идти? Где нас ждут?

Горло его сдавило. Как будто старая Абихаиль не знала этого! А, главное, мог ли он бросить сестру? А если взять с собой — как им прокормиться? Как защитить ее без оружия?! Он с бессильной злобой глядел на тощие руки, пустые ладони.

— Дали бы мне здоровые ноги, да крепкую спину, я бы ни мгновенья не осталась здесь! — с горечью произнесла Абихаиль.

— Тетя Абихаиль, — вкрадчиво сказала мать. — Я дам тебе монету, что осталась с дороги, но поклянись, что никому не расскажешь обо мне.

***

Талифа

— Господь наш, да ты обезумела!

— Что бы ты сделала, будь у тебя сильные ноги?

Нисколько не смутившись, Абихаиль отмахнулась:

— Лет через десять их хозяйство перейдет к ней!

Талифа глядела на бывшую соседку и не верила:

— Ты говорила ему уйти, а Гиле по-твоему нужно остаться?!

— У нее всю жизнь будет крыша и хлеб!

— И муж, за которым, как за младенцем, придется смотреть всю жизнь!

— И что? Может быть, ей не придется долго терпеть, не прогонят же они вдову?!

Повисло молчание.

— Да, тетушка, вы правы, — сникла Талифа. — Идите домой, отдохните.

— Ты что-то говорила про монету.

Талифа пошарилась за пазухой и достала тускло блеснувшую драхму.

— Ох, как бы никто не забрал, пойду скорее за хлебом, — заспешила Абихаиль.

Талифе стало больно, она подошла к Абихаиль и крепко обняла:

— Спасибо, тетушка.

— Да чего ты, я ведь скоро вернусь.

***

Она осталась с сыном. После ухода Абихаиль стало очень тихо.

Талифа села на земляной пол. В углу лежали какие-то тряпки. Зоар расстелил их.

— Ложитесь, поспите.

Она легла. Закрыла глаза.

Что ей делать?

Радость обретения детей сменилась страхом.

Непониманием. Как быть с Зоаром? Разве мог он всю жизнь прятаться в землянке?

Бежать ли ей из Газы, спасая сына, и забрать Гилу?

Но что их ждет за стенами города? Зоар не зря вопрошал: где примут таких, как они?

Тогда — просто ждать пока его не заберут македоняне, как Арона?

Она заплакала, жалея сыновей.

Но, что если на них нападут в пути, могла ли она заодно погубить судьбу дочери? Что тогда станет с Гилой? Рабство?

Не лучше ли оставить ее у Шеламит, а самой уйти с Зоаром? Она не ненавидела Шеламит, нет, в душе она благодарила ее за то, что дети ее остались живы. Однако вид ее больного сына подле тоненькой Гилы…

А, может быть, … слезы высохли.

Согласится ли Шеламит взять ее, Талифу, в услужение вместо Гилы? Ради освобождения дочери она была готова продать себя.

***

Талифа горько скривилась насмешке судьбы. Больше десяти лет рабства. Подарок Господа — свобода. И спустя всего три луны, она готова снова лишиться своей воли.

Три месяца свободы в пути с добрыми юношами-эллинами… наслаждалась ли она свободой в те дни? Нисколько! Они были пыткой.

Спокойна ли она сейчас?

Тоже нет — будущее страшило.

Те эллины, добрые парни, они не понимали ее ночных кошмаров и слез, … а теперь она знала, что страхи ее не закончились.

Талифа замерла.

Резко села. Размотала платок и расправила перед собой. Она расплела косу и вытянула из волос нитку. Металл нежно звякнул в темноте. То были нанизанные монеты, данные ей напоследок хозяйкой. На эти деньги можно было прожить первое время.

Но — времени почти не оставалось.

Юноши-эллины уйдут, лишь стемнеет. Она заторопилась. Ей нужно идти к Шеламит!

***

— Госпожа, позвольте мне оставить у вас свои вещи, — Талифа положила на пол небольшой узел и склонилась перед Шеламит.

Та недоверчиво посмотрела на нее.

— Я должна пойти к дому своей сестры Тирцы — сказали, там я могу найти племянников.

— Так иди, — пожала плечами Шеламит. — Ноша твоя не тяжела.

— Но я опасаюсь носить это с собой, — она развязала узелок, на дне его блестели монеты.

— Это…

— Да, это драхмы. Я боюсь оставлять их в землянке.

Шеламит кивнула, она выглядела изумленной.

Талифа попросила:

— Позвольте Гиле пойти со мной. Я боюсь заблудиться.

— Хорошо, — глаза Шеламит вернулись к узелку. — Гила, выйди к нам.

***

Они вышли на улицу. Сердце Талифы билось, так, что стук его казалось, был слышен другим. Она коснулась руки Гилы. И посмотрела на нее при свете дня.

— Доченька, ты позабыла меня, — прошептала она сквозь слезы.

Гила — худенькая, как брат, невысокая, с тонкими спутанными косичками. Лицо ее было почти детским и бледным, словно не знавшим солнечных лучей.

— Скажи что-нибудь, — взмолилась Талифа. — Как тебе живется?

— Хорошо, — тихо прошептала она.

Талифа обняла ее.

***

Гила

Гила шла как во сне. Странная женщина, появившаяся утром, вела ее к землянкам.

Ей стало спокойнее, она знала, что там Зоар.

— Зайдем к тете Абихаиль? — сказала женщина, которую брат назвал их мамой.

Гила без слов свернула за ней.

В землянке старой Абихаиль было чище и просторнее.

Бабушка Абихаиль с Зоаром сидели на полу. На расстеленной тряпице лежали лепешки.

Довольная бабушка Абихаиль с улыбкой всплеснула руками:

— Отпустила! Да благословит Господь ту набатейку!

Женшина кивнула и опустила глаза.

— Хорошенько поешьте — дорога будет долгой, — сказала она им.

***

Абихаиль

Лепешки оказались свежими и вкусными. Абихаиль ела вдоволь. Такого пиршества ее землянка не помнила. После хлеба, она поставила на тряпицу кувшин с козьим молоком. Свежее и сладковатое.

Наевшись и напившись, она сказала, указав пальцем на Зоара:

— На лице пробивается пух, надо замотать его получше.

Талифа кивнула. Она сняла с себя платок, порвала его на две части и подошла к Зоару.

— Надо успеть выйти из Газы с женщинами.

Абихаиль глянула на покрасневшего парня:

— Ничего, потерпишь до городских ворот, а там снимешь.

Тот, сцепив челюсти, кивнул.

Наконец, всё было готово.

Голову Зоара обмотали платком и покрыли накидкой. Ноги его были скрыты старой юбкой Абихаиль.

— Когда будешь идти, не размахивай руками, — подсказала она.

***

Данакт и Аминта

Данакт и Аминта провели дневные часы в зарослях финиковых пальм. Они по очереди выспались, наевшись сочных фиников. Сейчас был черед Аминты. Данакт вслушивался в шорохи, в любой момент готовый разбудить товарища и скрыться.

Он вздохнул. Им оставалось пересидеть здесь еще пару часов. Данакт пошевелил пальцами ног. Рука тронула мешок с плодами, собранными в дорогу.

Финики…

Вспомнил, как его угораздило попасть сюда.

Кора. Беотийка с золотыми волосами. Та, что когда-то также собиралась в путь с мешком фиников. Рабыня, которая так и не ответила ему…

***

Талифа подходила к городским воротам. С каждым шагом дурнота подкатывала к горлу. Голову окутывал туман. Она держала Гилу за руку, за ними ковыляла Абихаиль с Зоаром.

Когда пришел их черед, она показала завернутый в сукно хлеб. Пилор равнодушно кивнул, не задержавшись на ней взглядом. Гила шагала, низко опустив голову, стражник хотел поднять ей подбородок, но она в страхе отшатнулась.

Талифу бросило в пот.

— Пропусти, — брезгливо сказал другой пилор на греческом. — У нас на досмотре обоз.

Слова эти Талифа выучила по пути в Каппадокию, она потянула Гилу, и та засеменила быстрее.

Настал черед Абихаиль, она оторвалась от Зоара и шагнула прямо на стражника. Тот отшатнулся:

— Боги, как она воняет!

Второй пилор расхохотался.

— Иди, иди, — он потянулся было к Зоару, когда Абихаиль споткнулась, падая на него и стеная в полный голос.

— Фу! — пилор торопливо толкнул ее в руки Зоара и повернулся к следующей женщине.

— Ах, моя спина, — продолжила причитать Абихаиль, цепляясь за руку Зоара.

Отойдя от ворот, они соединились и вместе пошли к виноградникам.

***

Талифа озиралась. Юношей-эллинов не было у плетенного заборчика. Она глянула на закатную сторону. Солнце еще висело над водой. Талифа пригнулась.

Земля у забора осталась притоптанной. Она пошла по следам, к несчастью, они привели к протоптанной тропинке, теряясь меж прочих.

Зоар, Гила и Абихаиль молча следовали за ней.

Взгляд ее застыл — неужели они опоздали?! Но как спасти Зоара?

С губ Талифы вырвался всхлип, она шмыгнула носом. Тихо и надрывно просипела:

— Добрые люди,

Данакт, Аминта.

Здесь я — Талифа,

Что с вами ходила.

Добрые люди,

Данакт, Аминта.

Найдите Талифу,

Что ждет у дороги.

Добрые люди,

Данакт и Аминта.

Не оставьте Талифу,

Что к морю спустилась.

Один раз ее прервала беспокойная Абихаиль, не понимавшая греческого. Но Талифа взглядом осекла ее.

Напевая, она повела их вниз.

Они остановились у небольшой рощицы. Солнце еще не коснулось горизонта — было рано выходить на побережье. И Талифа снова завела песнь.

***

Солнце наполовину утонуло в водах. Слезы потекли по щекам Талифы. Надеждам ее не было суждено сбыться. Они стояли на берегу, скрывшись за валуном.

— Простите, — прошептала она детям. — Я не знаю, что делать.

Зоар обнял ее:

— Утром возвращайтесь в Газу. Я уйду один. Теперь мне не страшно за нее. Он притянул и обнял Гилу.

Та тоненько заплакала:

— Нет, останься с нами. Не уходи. Не оставляй меня, Зоар!

— Сынок, я не могу потерять тебя снова. Мы найдем тех добрых людей, они возьмут тебя с собой.

***

Зоар

Он покачал головой.

— Не бойся. Я вырос.

Мать горько зарыдала, испытывая его решимость.

— Нет, я пойду с тобой, Зоар.

— А Гила?

Она упала на колени, в отчаянии взвыв.

— Ты точно слышал ее? — прозвучал неподалеку мужской голос.

Зоар замер, крепко прижав мать и сестру. Незнакомец, говоривший на ненавистном языке, был рядом.

— Брат, твой слух уже не так остёр. Говорю, она звала нас.

Второй хмыкнул.

Мать странно вскрикнула. Он не успел зажать ей рот.

Она вырвалась, и Зоар побежал за ней.

— Господин, это я, я — Талифа!

***

Данакт

Данакт сел на песок.

Внезапно кинувшаяся перед ним на колени семитка просила взять с собой ее сына. Он понял это, скорее, не из сбивчивых фраз, а догадываясь, какой жизнью жил разрушенный город.

Аминта молчал.

Талифа встала с колен и пересела к Данакту. Она вынула из тряпья последние пять драхм и протянула ему трясущейся рукой.

— Возьми Зоар, он работать хорошо. Спаси.

— Да разве я могу?! — вскричал, наконец, он.

Одним олимпийцам известно, как им самим удастся выбраться отсюда. А тут еще и мальчишка…

Аминта подошел к Зоару, надавил на выпирающие костяшки плеч, постучал по груди. Вздохнул, нарочито безразлично бросил ему:

— Откормить бы сначала, а так мог бы стать возницей.

Данакт фыркнул:

— Да, стоящее приобретение.

Он взял деньги и встал.

— Так тому и быть.

***

Зоар

Мужчина сказал что-то матери, и та повалилась перед ним, целуя ноги.

Зоар кинулся поднимать ее. Она счастливо рассмеялась и поцеловала его.

— Сынок, сынок, всё получилось.

Она крепко обняла его.

— Не забывай о своей матери Талифе, потому что я всегда помнила о вас.

Он не выдержал и заплакал. Бабушка Абихаиль подтолкнула Гилу.

— Попрощайтесь.

Едва доходившая ему до плеч, Гила обняла его, проливая слезы. Ему было тоскливо. Сквозь пелену собственных слез он, пообещал:

— Я вернусь за вами.

Изумив его, сестра бросилась на колени перед мужчинами, униженно моля их.

— Гила, встань! — бормотал Зоар

Но та не слушала. Никогда он не слышал столько слов от нее. И даже не думал, что она знает такие слова!

Грек резко спросил что-то у матери, и она перевела.

***

Данакт

— Она просить вы не разлучать их, — перевела ему семитка.

— Так разве я против? — фыркнул Данакт. — Забирайте его. Только пусть она замолчит. Дозорные могут услышать.

Талифа покачала головой.

— Она хотеть идти брат. Тоже идти.

— Ты не так мне говорила, — теряя остатки терпения прорычал Данакт, чувствуя закипавший в печени гнев.

С досады он собрался вернуть серебряные драхмы, когда семитка горячо зашептала. И в ломанных сочетаниях греческих слов он разобрал:

— Добрый Данакт, я — Талифа — жена Асафа, мать Зоара и Гилы, называю тебя своим господином, Я называю себя твоей рабыней. Распорядись моей судьбой, но не отталкивай нас. Не разлучай. Я только сегодня нашла их. Заклинаю!

Аминта тяжко вздохнул и указал на старуху:

— Она тоже пойдет с нами?

Данакт сел, обхватив голову руками. Та горела. Он не мог решиться.

***

Они шли не первый час. Данакт молчал, сцепив зубы. Остальные тоже. Коснись его кто-то, скажи хоть слово, и он разразился бы яростью. Но все, даже старуха, молчали, тихо ступая вдоль моря.

Они возвращались, но теперь путь домой виделся Данакту бесконечным.

***

Конец июня 321 года до нашей эры. Дорога в Аскалон.

Абихаиль

Талифа и Гила поддерживали ее под руки, самой ей оставалось переставлять ноги. Главный мужчина шел первым, за ним Зоар. А второй грек шел позади них.

Абихаиль упрямо ковыляла, несмотря на то, что уже не чувствовала ног.

Время от времени Талифа заботливо спрашивала, не устала ли она. И всегда получала один ответ:

— А что мне будет? Не помру. Еще немного провожу вас, и к утру вернусь в Газу.

Наконец, мужчина впереди остановился. Они подошли к нему, он коротко что-то сказал, и Талифа перевела:

— Отдохнем немного.

Абихаиль опустилась на песок.

— Дай воды.

Зоар протянул ей кожаный бурдюк.

— Хорошо, — выдохнула она, напившись.

В молчании прошли минуты.

Наконец, мужчина-грек поднялся. Все засобирались. Кроме нее.

— Тетушка? — шепнула Талифа.

— Все хорошо, ступай, ступай. Надо торопиться, — махнула Абихаиль.

— А вы?

— Я? Чуть отдохну и пойду домой, — улыбнулась она. — Ступай, Талифа, сбереги их.

Талифа всхлипнула и обняла ее:

— Возьмите, вот — хлеб.

— Что ты! — отодвинула она кусок лепешки. — Я так наелась днём, что еще три дня не захочу есть. Оставь детям.

— Тетушка Абихаиль! — слёзы слышались в голосе Талифы, но лица её не было видно в темноте. — Спасибо за всё!

— Иди, дорогая. Знаешь, я сегодня такая счастливая, — пробормотала она, обнимая Талифу и представляя себе давно потерянную дочь. — Я такая счастливая.

Она поцеловала маленькую Гилу и еще долго вслушивалась в звуки шагов.

По щекам её текли слезы. Она не обманывала. Сегодня она вновь была счастливой.

Скоро, скоро рассвет.

Абихаиль сняла платок, обнажив спутанные седые космы. Подставив лицо ветру.

Позже она встанет и пойдет к воде. Чуть позже. Когда вдоволь напьется этого соленого ветра…

Трипарадис

Июнь 321 года до нашей эры. Египет

Пердикка

Приказав готовиться к переправе, Пердикка вошел в шатер. Беспокойство одолевало. Донесения Алкеты говорили о том, что Кратер двинулся на Эвмена и схватка, о которой писал брат, скорее всего, уже произошла. И только милость Афины могла спасти войско Эвмена, от которого откололась добрая половина пехоты.

Пердикка едва не прорычал, проклиная Птолемея, что вынудил его свернуть с дороги в Пеллу. Он и сам давно жалел о разделении войска, но разве можно было оставить преступление Птолемея безнаказанным? Мог ли он выбирать?!

Ему следует отправиться к царям, дабы предупредить их о переправе через Нил.

Лагид несколько раз срывал переправу, его суда сопровождали их беспрерывно, с тех пор как они спустились долину реки. Трижды они, оторвавшись от кораблей, уже заходили в воду у Верблюжьей крепости, как на противоположном берегу появлялось войско египетского сатрапа. И вот, наконец, у Пелузия оно убралось с их пути.

***

Конница входила в воду ниже по течению, чтоб послужить заслоном для тех, кого снесет водой. Пехотинцы готовились переходить вброд. Ряд за рядом, они продвигались сквозь поток.

Неладное начало происходить, когда половина уже была в воде. Поток стал мутнее и прохладнее, течение усилилось, и поднялась кромка воды. Пердикка, уже добравшийся до острова, с ужасом понял — начался разлив. Конница не справлялась — не могла сдерживать всех уносимых солдат, многие с отчаянными криками, захлебываясь, в панике тонули, исторгая мольбы о помощи.

Другая беда воплотилась в ужасных зубастых тварях, которых также принес разлив. Отовсюду раздавались вопли несчастных, безуспешно пытавшихся спастись от крокодилов. Волосы вставали дыбом у тех, кто видел этот ужас. Кровавые пятна, всплывая на поверхности грязной воды, размывались, а на месте воинов, прошагавших тысячи стадий за телом царя, не оставалось ничего.

Подавленные они заночевали на клочке земли в отчаянии от мысли, что разлив этот лишь начался и завтра им предстоит вновь войти в воду.

***

Палатка Антигена

В палатку аргираспида вошли Пифон и несколько других командиров.

— Скольких мы потеряли сегодня?

— Больше тысячи человек и несколько плотов с продовольствием.

— Такие потери, а битвы еще не было, — угрюмо пробормотал Антиген.

— Да, — поддержал его Пифон. — Неизвестно сколько заберет завтрашняя переправа. Многие воины боятся.

— Говорят, Кратер идет на Эвмена, — заметил кто-то будто между прочим.

— Если Кратер победит, нам придется бороться с Птолемеем на западе и Кратером на севере, — процедил Антиген.

— Говоришь так, словно Эвмен способен не проиграть Кратеру!

— Разделив войско, мы стали уязвимее, — недовольно буркнул командир среброщитоносцев.

— Х-м-м, многие из моих не выступят против Кратера, и что тогда нам останется?

Глаза Антигена недобро блеснули в тишине.

***

Переправа завершилась, утонувшие были и на этот раз, но меньше. Войско перешло на западный берег. Однако все были настолько измотаны и телом, и духом, что мысль о штурме крепости была несвоевременной. Войску требовался отдых. Но Пердикка приказал готовиться к наступлению.

По лицам воинов и командиров читалось всё: угрюмые, они едва поднимали глаза на регента, который, казалось, от этого больше свирепел.

***

Штурм завершился взятием крепости, Пердикка праздновал победу. Цари утомленные путем, также выказали радость. Однако сложность заключалась в том, что заняв укрепление, они поменялись местами с осаждаемыми. Лазутчики докладывали о приближении войска Птолемея. Ситуация сложилась серьезная. С одной стороны, войско, понесшее потери на переправе и при штурме, не успело восстановить силы, с другой стороны, нанятые Птолемеем глашатаи вовсю призывали их перейти на сторону египетского сатрапа, обещая вознаграждение и смущая умы потерявших боевой дух воинов. Войско роптало — тут и там раздавались отрывистые крики и проклятья, некоторые сбежали к противнику минувшей ночью.

Пердикка проскрежетал зубами, заслушивая доклад и гневливо поглядывая на подчиненных.

Несомненно, поход осложнился, но он не видел иных путей, как продолжить его.

Ночь. Палатка Антигена

Аргираспид не спал. Поздней ночью к нему в палатку прокрались несколько гетайров. Они не зажигали ночник, не говорили лишних слов, не называли имен. Короткий разговор завершился, и командиры покинули палатку так же бесшумно…

День. Шатер регента

Беседа с царями завершилась. Регент в окружении соматофилаков вышел из царского шатра и двинулся к своему. Следовало продолжить совещание с командирами. За ним вошли Пифон, Антиген и самые доверенные гетайры. Он склонился над картой. Желая поправить фигуры, он уронил одну и, засопев, нагнулся.

Его насторожил шум снаружи — неясное злое громкое многоголосье, громкая брань и лязг оружия. Пердикка шагнул к выходу, но был остановлен внезапно преградившим путь Пифоном.

— Отойди! — бросил регент бестолково помешавшему ему мидийцу.

В этот миг Антиген, подобно змее, быстро подскочил к Пердикке, вонзая кинжал в беззащитную шею. Телохранители не успели дёрнуться — к их горлу были приставлены заточенные ксифосы гетайров.

— Все кончено, он не стоит ваших жизней, — прохрипел Пифон, держа ксифос у шеи начальника соматофилаков.

Защитники опустили глаза. Обагренный кровью регента, лежавшего на полу, Антиген подошел к каждому и забрал оружие.

— Он не правитель, но из-за него мы попали в это болото. Ведите себя смирно и получите щедрую плату.

***

Птолемей

Птолемей вошел в стан Пердикки без боя. Посокрушавшись о том, что цари остались без регента, он, тем не менее, не приказал провести расследование.

Цари приняли его, тщетно стараясь скрыть замешательство.

— Соболезную вам. Горький рок постиг регента.

Птолемей склонился перед бледным Филиппом Арридеем и храбрившейся Роксаной, держащей на руках царя Александра.

— Как сатрап этих земель, всецело готов оказать царям должный почет.

Прекрасно зная прежние планы царского войска, он никоим образом не проявил этого.

Спрятав улыбку от подозрительной бактрийки, он сочувственно и покорно произнес:

— Я скорблю вместе с вами и считаю своей обязанностью обеспечить вам защиту.

***

Прошло два дня. Поздним вечером лазутчики привели посланца от Антипатра.

Птолемей перечел донесение дважды.

— Вызвать командиров македонян.

Помощник кинулся исполнять распоряжение.

Собравшиеся потрясенно молчали, узнав новость — писарь-грек разбил храбреца Неоптолема и погубил великого Кратера.

Птолемей невозмутимо продолжил:

— Эвмен остановил войско Кратера и вместе с Алкетой владеет Малой Азией. В море флот Аттала — супруга казненной вами Аталанты.

Пифон, Антиген и прочих накрыло осознание — они убили регента, его сестру и верных соратников, веря в силу Кратера. Сейчас же выходило, что все они ошиблись. И то уже не исправить. Они предали Пердикку и оказались во власти хитрого египетского сатрапа.

Лагид, всматриваясь в лица македонян, подытожил:

— Полагаю, содеянное покроет позором ваши имена, кроме того, преступление потребует разбирательства.

Раздавленные мятежники, находясь на египетской земле и окруженные его войском, не посмели обвинить Птолемея.

Он позволил себе улыбнуться:

— Лишь Совет войска укажет нам правых и виноватых.

Спустя несколько дней было объявлено о созыве Совета македонского войска в Трипарадисе.

Август 321 года до нашей эры. Сирия. Трипарадис.

Во дворце, в былое время служившем Ахеменидам, обосновались цари и сатрапы. Прошло больше недели, как улицы небольшого сирийского города заполонили военные и, казалось, что с каждым днем их становится больше.

В эти дни Трипарадис напоминал осажденную крепость — под стенами стояли полки прибывшие из Египта и Македонии — походные шатры скрывались в густых парках, окружавших город. До местных доходили слухи, но мало кто понимал, чему предстоит случиться. Торговцы радовались редкой удаче — продавалось даже то, что они позабыли выбросить накануне.

Ветеран-македонянин (от первого лица)

В полдень огромный шатер заполнился сатрапами, телохранителями и почтенными представителями войск — командирами, ветеранами, героями. На троны воссели цари.

В шатре было неспокойно. Меж воинами то и дело пробегали недовольные шепоты.

Я оглядывал мрачные лица и так же ловил настороженные взгляды. Было неизвестным, чем обернется этот Совет. Несмотря на лето, влажный холодок пробежал меж лопатками, так что я невольно передёрнул плечами.

Внимание многих было приковано к Антигону и Антипатру. Челюсти сжались до ломоты — они должны дать нам ответ. Неподалеку от них держались Арридей, Пифон и Селевк. Чуть в стороне заметил аргираспида Антигена. То были полководцы, вступившие в противостояние с ныне покойным регентом.

Я злился не зря — из-за убийства регента нам уже третью луну не платили. Но было бы разумнее не идти против заговорщиков, пока Совет войска не осудил убийц.

Первым взял слово Антипатр. Наместнику было около восьмидесяти, совершенно седой старик с погасшим взглядом, однако, сохранивший голос и стать.

— Мне не нужно объяснять, почему мы здесь. Меж регентом и сатрапами произошла распря, принесшая многие жертвы. Погибли герои, полководцы, воины, — собравшиеся напряженно ждали. Это было видно по горящим глазам, устремленным к старцу. — Все в македонском царстве знают: главные решения принимают не сатрапы и даже не цари. Только Совет войска должен ответить: кто виновен в произошедшем и как будет наказан.

Антипатр повернулся к Антигону, передавая слово.

И пока одноглазый сатрап рассказывал о войне с Пердиккой, я дивился.

Почти такой же седовласый, Антигон был не намного младше Антипатра, но каким же мощным он выглядел! И дело было не в гигантском росте Одноглазого — от него веяло силой.

— Долгие годы, верно служа царству и царям, я в мыслях не имел, что когда-то на меня пойдут воины-македоняне. Не мной была развязана война. Пока это было в моей власти, я защищал земли, вверенные мне царем Филиппом, — закончил Антигон.

Зал заполонил гул голосов. Мне казалось, в этом ропоте слышалось нечто, радовавшее Монофтальма. Он стоял, словно скала и, несмотря на слухи о его разгроме Пердиккой, не казался сломленным.

Тщедушный Кассандр, сын Антипатра, стал следуюшим:

— Подобно многим из вас, я был с величайшим царем с начала его похода на Восток, — он возвысил голос. — Говорят, умирая, царь передал перстень Пердикке, но только потому, что тот стоял ближе к руке. Он не назвал его имени.

Гул голосов пронесся по залу. Кассандр продолжил:

— В прошлом году до меня дошли вести о войне во Фригии. Это было в равной степени неумным и позорным. В то время как другие сатрапы вроде Леонната и отца усмиряли восстание греков, Пердикка шел войной на македонянина Антигона. Такое недостойно регента царей.

Седой ветеран поднял руку и попросил слова.

Кассандр бросил недовольный взгляд на вышедшего вперед воина.

— Регент шел на Египет, чтобы вернуть украденное тело Александра. Неужто и в этом он был неправ?!

Уже не гул, а возмущенный ропот прокатился среди собравшихся. Царственный Филип Арридей заёрзал на троне.

Кассандр расправил узкие плечи, но нервная дрожь пробежала по его лицу:

— Кто говорит о таком, мало знают правду. Птолемей признавался, — он вновь возвысил голос. — Его вели сны, в которых царь говорил с ним. И недалеко от этого места они встретились с отрядом с саркофагом. Не было ли это доказательством божественной воли Александра?!

Войско ответило недовольным ропотом. Лицо Кассандра исказила гримаса, он указал на Арридея.

— Разве вас принуждали?

Арридей, на которого все обратили взоры, покачал головой.

Кассандр продолжил:

— Пердикку не волновало желание царя, он вез его тело в Эги с единственной целью — прийти к власти, пользуясь доверием Аргеадов. А потому я обвиняю его в злодействах против царства и отказываюсь считать его решения законными.

Он указал на Антигена:

— Скажи, сколько воинов полегло в походе на Египет? И, отчего войско взбунтовалось?

Я взглянул на снискавшего славу героя, одного из предводителей легендарного отряда аргираспидов. Когда-то мы были знакомы. Сам Александр не раз выделял Антигена среди прочих героев. На вид тому было более пятидесяти — сильное тело, покрытое бронзовой задубелой кожей со следами жестоких ран, внушало уважение.

— Он повел войско через Нил, не зная, ни время прилива, ни того, что место кишело крокодилами. Погибли тысячи воинов, лошадей, потеряно продовольствие. Он не подумал даже о царях! Их регент также переправил через Нил, подвергая опасности. Хотя его первой обязанностью была забота о них. Возможно, он того и добивался…

Последний намек потонул в возмущенных выкриках. Лица царей не могли скрыть беспокойство. Меня как и многих поразило то, что Антиген посмел прилюдно высказать подозрение регента в покушении на царей.

Антипатр поднял руку. Призыв его успокоил Совет.

— Довольно. Думаю, многим стали ясны события последних дней. Но вот что важно. Нам напомнили о последних словах царя. Будучи пораженным жестокой болезнью, возможно, ему было трудно говорить. А потому его слово было ошибочно истолковано. Говорили, он произнес: «Krat'isto» — «сильнейшему», однако, все в его окружении были могучими под стать Пердикке — и Лисимах, и Птолемей, и Селевк.

Наместник продолжил говорить ровным голосом:

— Я же думаю иначе — он хотел произнести имя Кратера — «Κρατερός». Тогда все становится понятным — Пердикка стал регентом благодаря ошибке, ибо не мог Александр назначить регентом того, кто был не в состоянии соответствовать этому званию!

Антигон поднялся, обведя всех единственным глазом:

— Я не признаю Пердикку регентом и обвиняю в преступлении против царства и царей и призываю вас голосовать так же.

Кассандр и Антигон торжествующе смотрели на бушующее море возмущенного Совета: многие были растеряны, но остальные будто прониклись их речами.

Меня же до сих пор волновало получение заслуженного вознаграждения. Судьба самого Пердикки меня не печалила. Никто не мог оживить его. Однако следовало озаботиться будущим.

Я поискал глазами Антигена — тот едва виднелся, переместившись в задние ряды. Лицо командира Арридея выражало отчужденность — словно засвидетельствовав слова соучастников, он отрешился от происходящего.

За исключением нескольких несогласных регента признали преступником.

— Но что делать с Эвменом, Алкетой, Атталом? — задал вопрос Пифон.

Антипатр впервые утратил невозмутимость.

— Все они стали врагами македонян! Из-за них погибли тысячи воинов, среди которых соправитель Македонии Кратер и сатрап Армении Неоптолем!

— Но Эвмен победил в честном бою, — произнес кто-то с места.

— Кратер был нашим героем. Ему надлежало стать регентом. И смерть его стала горем для царства!

Я смотрел на раскрасневшееся лицо Антипатра. В гневе они с сыном становились похожими.

Антигон вновь взял слово:

— Если Совет примет решение, я наведу порядок в Малой Азии. Алкета и Аттал станут моей заботой. Что касается Эвмена, то он сам выбрал свою долю, выступив против Кратера. К тому же он — всего лишь грек.

Голосование не удивило — участь соратникам Пердикки была решена.

А дальше началось то, что полностью захватило всех, заставив позабыть и покойного регента, и приговоренного к казни грека Эвмена, и всех прочих.

Требование серебра от новых правителей и Второй раздел царства.

Эпилог

Июль 321 года до нашей эры. Сагалассос. Эвмен

Птица, прокричавшая в тишине, разбудила Эвмена. Послышался недовольный вздох Артониды. Он вспомнил, где находился. Открыл глаза. Рассветало. Он сел.

— Уже?

Эвмен кивнул на светлеющий оконный проём.

— Пора.

Артонида поднялась и прильнула к нему, заглядывая в глаза.

— Я хотела бы смирить твои тревоги.

Эвмен коснулся ее поцелуем.

— Тревог нет. Мы просто ждем регента.

Она недоверчиво покачала головой, и погладила пальцем его лоб.

— Тогда почему эта линия становится только глубже?

— Мне уже много лет, — он притянул жену ближе, вдыхая запах ее молодости.

***

После полудня прибыл посланник со срочным донесением из Египта.

Эвмен прочел и не поверил. Такое было трудно вообразить. Он оцепенел.

Пердикка, несчастная Аталанта, соматофилаки и приближенные к регенту — пали от рук предателей. Тот, кто писал ему, подвергался опасности. Цари оказались беззащитными. Регентами назначили Пифона и Арридея до сих пор обретавшегося в Египте.

Эвмен едва не засмеялся в приступе злого сумасшедшего гнева. Возвышение Арридея утвердило давние подозрения в сговоре того с Птолемеем.

Словно в насмешку над ним и над Аргеадами регентами стали убийца Пердикки и тот, кто отдал тело Александра, хотя был обязан защищать его до последнего вздоха!

И теперь близился Совет войска, созванного царями, а на деле — заговорщиками и убийцами.

Эвмен схватился за голову. Смысл произошедшего постепенно проникал, отравляя сознание.

За многие годы ни одна весть не была столь чудовищной. Ни об убийстве царя Филлипа, ни о смерти родного отца и даже самого Александра. Царь умер, оставив в душе его пустоту, и Эвмен оплакивал его искренне, но…

Но произошедшее в Египте было хуже. Притом что он не горевал о регенте. Он жалел то, за что они успели пожертвовать многим.

За это надрывались, получали ранения и погибали их воины, за это он не спал ночами.

Они ставили это выше своих жизней и, добившись победы, потеряли всё из-за горстки изменников!

Он заставил себя рассуждать бесстрастно.

Цари созывали Совет в Сирии, но не призвали его. Эвмен скривился — Трипарадис был выбран неслучайно — земли те, граничили с Египтом. И было ясно — не цари будут влиять на решения войска…

Иероним заглянул к нему позже. По лицу помощника читалось, что весть уже пошла среди командиров.

— Собери всех у меня, — сказал Эвмен и не узнал свой голос.

***

После он с Иеронимом готовили послания.

Первое и самое короткое было для Алкеты, второе — Атталу, мужу погубленной Аталанты, третье — Олимпиаде, четвертое — Фарнабазу в Каппадокию.

Отправив гонцов, он отдал распоряжение отряду всадников готовиться для выдвижения в Термессос — ему нужно было повидать Алкету.

***

Конец июля 321 года до н.э. Сагалассос. Артонида

Артонида открыла глаза. Сквозь закрытые ставни пробивались лучи. Кровать была пуста, она вскочила и побежала в купальню, надеясь, что ошиблась. Но там было пусто. Она поняла.

Около двух декад назад муж внезапно уехал. После он вернулся и сказал, что войны его не закончились.

Как будто она и так не догадывалась о том!

Тогда она вынудила Эвмена дать клятву, что он возьмет ее в свой обоз. Иначе она грозилась вновь пуститься за ним. Клятва был получена, но не принесла ей спокойствия. Артонида подслушала разговор стражников о смерти регента. Это ужаснуло ее.

Как он мог притворяться спокойным? Не проронить ей ни слова, только постоянно думать?!

Тогда она снова жалела его… как два года назад.

А сегодня она была зла!

Она ведь намеренно не говорила Эвмену про ребенка, зная, что иначе точно останется дома. И, как оказалось, тайна была бесполезной, он и без этого уехал, прикрыв окно. Без неё. Артониде хотелось кричать.

***

Сентябрь 321 года до нашей эры. Каппадокия. Лагерь Эвмена.

Эвмен вышел на свежий воздух. Было рано, но солнце сегодня светило по-летнему. Эвмен снял плащ и отдал соматофилаку.

Он глядел на выжженную полынь, колючие кустарники, резкие выступы плато и сизые гор … и не видел их.

Прошло два месяца, как стало известно о гибели Пердикки. И каждый день напряжение только росло. Ни днем, ни ночью его не отпускали одни и те же мысли.

О том, как резко изменилась расстановка сил.

Какой малозначимой сейчас оказалась победа на Геллеспонте.

Как, сделав все правильно, они умудрились растерять преимущество.

О том, что произошло и происходит с царством и царями сейчас.

Алкета готовил месть — он набирал людей по всему юго-западу Малой Азии. Его овдовевший родственник, флотоводец Аттал, получил серебро Тира и теперь мог содержать войско наемников. Олимпиада горела ненавистью к Антипатру, но была заперта в Эпире. А сам он стоял с войском на юге Каппадокии.

Лазутчики со дня на день должны были явиться с вестями из Сирии.

Совет в Трипарадисе наверняка завершился. Добрых вестей не будет. Это Эвмен знал — ему донесли, что Совет тот откроет Антипатр с примкнувшим к нему Антигоном.

Но волновало, каким именно будет решение.

Эвмен протер глаза и, развернувшись, отправился к Фарнабазу.

***

Ночь

Он снова был в Кардии. Он узнал ее по запаху ветра. Они с отцом сидели под дикой грушей. Отец говорил ему что-то о достоинстве свободного гражданина. Эвмен кивал, склонял голову, но ничего не понимал.

Из дома вышла мать, лица которой Эвмен не мог разглядеть из-за солнца за ее плечом. Она держала на руках ребенка.

Да… у него ведь когда-то был брат. Отец протянул руки.

Пухлый мальчик с темными кудряшками, схватился за палец. Отец рассмеялся.

— Ты выбрал хорошее имя, отцу оно нравится, — с мягкой насмешкой в голосе проговорила мать.

***

Над Каппадокией занимался новый день.

Кардия снилась ему нечасто. И верно оттого он не смог сразу выбросить сон из мыслей.

Отец и мать говорили что-то об имени.

Имени его сына. Он вспомнил тщетное старание Артониды скрывать то, о чем ему сразу доложили прислужницы. В груди потеплело. Странно заныли щёки. Он удивился, открыв, что губы его улыбались.

Значит, родится сын. Иероним — как его дед из Кардии.

Снаружи послышался говор и тяжелые шаги. Эвмен сел.

Полог шатра не успел распахнуться, а он уже угадал, кто явился к нему. Вошедший телохранитель предупредил:

— Стратег, вести из Сирии.

***

Вечер того же дня

Стемнело. Он вышел и посмотрел на небо. На северо-востоке уже виднелись Плеяды. Он отослал телохранителя и сел на камень.

Как ни готовился Эвмен к приговору Совета, действительность все равно сразила его. И слом тот произошел не из-за самого очевидного.

Не требовалось идти к оракулу в Дельфы, чтобы знать, к чему придет Совет, возглавляемый Антипатром и Антигоном. Мог ли он ждать от них иного? Антипатр — непримиримый враг Олимпиады и любого, кто был близок ей, Антигон, желающий вернуть Фригии и презираемый многими, безжалостный Кассандр. Они мстили жестоко. Но… он не уважал их. Ни один из них не был Александром.

Признание Пердикки врагом царей, оправдание казни его сестры и соратников, смертный приговор Алкете, Атталу и ему, Эвмену — все было давно предсказано им.

Потрясло другое. Странное чувство человека, выбравшего жить на верной стороне. На стороне царя, государства, ради которого они вершили великие завоевания. Человека, знавшего и чтившего законы. Человека, принуждавшего других подчиняться им. Он всегда был прав — в своих мыслях — в своем сердце. А теперь он — вне закона, вне дома Аргеадов, враг македонян.

Как предрек Кратер три луны назад — когда никто не мог даже вообразить подобного. «Теперь ты — враг македонян». Это ударило его сильнее угроз.

Он всегда подчинялся прагме, логике, правилам. Как мог он в одночасье оказаться неверным отступником в глазах других?

Захотелось разом забыться — напиться крепкого вина и спать две ночи подряд. Но… за ним стояло войско. Он уже не первый год вел за собой людей. Мог ли он сложить голову сейчас?

Эвмен задумчиво глядел на звезды слепоты — да, он еще мог различить каждую из семи. Однако он с радостью пошел бы на обмен острого зрения на способность узреть первый ход победной стратегии.

Пронизывающий ветер трепал плащ, а он всё не мог оторваться от Плеяд — близились холода и следовало озаботиться зимовкой войска …

***

Конец сентября 321 года до нашей Эры. Сагалассос. Дом Эвмена

Пинна

Пинна заплела косу и поцеловала спящих Мегелла и Илиаса. Она спешила на работу. Не как рабыня, как прислужница.

Она улыбнулась и выпрямила спину.

Летом Мегелл забрал ее из дома господина. Они хотели вернуться в Элладу, но этого не случилось. После подавления восстания в его родной Этолии было ничем не легче, чем некогда в разрушенных Фивах. Земляки, встретившие их в пути, отговорили Мегелла идти туда с семьей.

После нескольких дней раздумий она попросила его разрешить ей наняться в дом господину Эвмену. Пинна знала, что госпоже до сих пор было сложно доверять писидийкам. Вот только сейчас она хотела служить не рабой, а за плату.

Она помнила взгляд Мегелла — в нем была и досада, но и облегчение. У них не было денег, чтобы купить дом и жить лишь его трудами. И он согласился. Пинна не ошиблась — госпожа приняла обоих, разрешив жить вместе в небольшой пристройке.

И когда прошел месяц, ей дали десять серебряных драхм, которые она весь вечер пересчитывала, вызывая смех любимого мужа.

***

Госпожа Артонида и Фила недавно поели и теперь отдыхали в покоях. Пинна собрала подсохший хлеб, чтобы потом отнести стражникам. Шади слила остатки для собак. Остальным они пообедают сами. Женщины убрали триклиний и собрались за столом в ойкосе.

Кора убаюкала Филу и присоединилась к ним.

Они макали кусочки хлеба в ароматную подливу, приготовленную Садаф. Пожилые писидийки негромко говорили на своем.

Пинна с удовольствием прожевала один кусок и пробормотала, потянувшись за вторым:

— Поверишь, теперь я еще больше ценю хлеб, молоко, даже обычную кашу…

Кора пожала плечами. С тех пор как Пинна вернулась, между ними было немало разговоров. Хотя она так и не поняла, почему подруга за считанные дни столь легко обменяла обретенную свободу на сытость.

— Здесь совсем не чувствуется, как много нужно труда, чтобы вдоволь поесть, найти кров, — продолжила Пинна. — Даже чтобы сварить простую кашу нужно купить пшеницу, котелок, дрова, развести огонь и натаскать воды из далекого колодца…

— Ешь быстрее, Илиас, наверное, голодный, — стараясь скрыть раздражение, проговорила Кора.

Слушая подругу, она раз за разом вспоминала Данакта.

«Как ты собиралась выживать? Ты, не зная этих мест, думаешь обрести свободу. Представляешь ли ты, как тяжел труд бедняков?»

В глубине души она пыталась честно ответить: удалось бы ей выжить, отпусти он ее той ночью?

Артонида

За ночь дом сильно остывал. С наступлением холодов, она снова стала брать Филу к себе. И теперь дочка тихо спала, согревая ей живот. Сама Артонида уснуть не могла — мёрзли ноги. Она не помнила, чтобы они так немели, когда ходила с Филой.

В те дни с ней была Талифа. Добрая и всегда грустная. Тогда они жили в столице, в доме первого помощника царя. А сейчас…

Сердце ее болезненно сжалось. Брат написал ей из Каппадокии. Он говорил, что врагов у ее мужа стало так много, что даже он, будучи верным ему, не мог советовать ей оставаться в Малой Азии, куда рано или поздно придет война. Из намеков Фарнабаза следовало, что лучшим для нее могло быть возвращение в Вавилон к брату Фарзаму.

Она представила бесконечный путь меж великими реками. Усмехнулась — Фарнабаз не догадывался о ее положении. Представила роды в дороге среди зимы.

Нет, она не покинет мужа. Даже если ей суждено родить в повозке — эта повозка будет ехать к нему, а не от него. Артонида мысленно позвала ребенка, но тот не шелохнулся — он тоже спал, как и Фила.

Но, Боги, как ей одиноко и страшно сейчас!

Артонида прошептала имя матери — за долгую жизнь с отцом та изъездила всю ойкумену и не роптала, каким бы гонениям он не подвергался. Ей показалось, что ребенок неуловимо мягко погладил ее. Артонида прерывисто вздохнула.

Она прикрыла веки и вспомнила первую встречу с Эвменом — средь свадебного пиршества в Сузах, он подошел и коснулся ее. Его лицо было спокойным и еще чужим. И тогда ни он, ни она не могли вообразить, что она сумеет полюбить так, что даже приговор царей не мог отвратить ее от него.

***

Конец сентября 321 года до нашей эры. Близ Сагалассоса. Данакт и Аминта

Больше трех лун сменились с той ночи в Газе. Худые и загоревшие Данакт с Аминтой остановились у небольшой выемки горы и подождали арамейцев. Днем Аминта замыкал шествие, следя чтобы никто не отстал.

Но наступал вечер. Они шли по извилистой горной дороге. В темное время следовало быть осторожными. И порядок их изменился — вооруженный ксифосом Аминта поменялся с Зоаром.

За время долгого перехода, они потратили все. То, что было заработано, сопровождая обоз в Писидию, несчастные драхмы Талифы и даже тот самый кусок распиленной монеты, который он должен был вернуть Эвмену …

Иначе было нельзя — арамейцам пришлось купить обувь, как только они ступили на гористые земли Киликии и Писидии. А еще требовалась еда для пятерых. В последние дни их спасали плоды, что собирали Талифа с дочкой по дороге. Они не ели хлеба уже несколько дней.

С каждой ночью в предгорьях все сильнее ощущалось приближение зимы. Девчонка, которой Данакт в первый день пути обрезал косы, чтобы она издали казалась мальчишкой, была закутана в тряпье из узла Талифы. И все равно стук ее зубов иногда доносился до него по ночам.

И тогда он, скрепя сердце, разводил огонь в укромном закутке, рискуя выдать их…

Но и это было не самым страшным.

Куда бы они ни приходили, с кем бы ни сталкивались — разговоры были одни и те же. Война.

Та, которой они с Аминтой еще в молодости наелись вдосталь. Но которой теперь, казалось, не будет конца. Им требовалось идти, скрываясь от вербовщиков днем и разбойников — ночью. Хотя терять им было уже нечего, кроме своих жизней.

И здесь, в нескольких стадий от Сагалассоса, они спрятались от холодного ветра, сидя в низенькой нише, накрывшей их пологом.

Семитка развязала платок и подала им плоды диких груш и яблок. Сама она не ела, а просто сидела, обняв молчаливую дочь.

***

Артонида

Фила громко бубнила:

— Ма-ма-ма-ма-ма…

Артонида давно привыкла к первым словам и уже не так радовалась, однако взгляд на миленькое лицо вызвал в ней прилив нежности. Она склонилась к дочери и поцеловала.

— Доченька…

Филе исполнилось полтора года. Следовало озаботиться ее обучением. И даже если вторым ребенком также окажется девочка, дочери благородных семей должны изучать науки и знать книги, пусть им и не придется вершить большие дела.

Стоя у открытого окна, она скользнула взглядом по окружающим горам, городской стене. Струйки дыма вились вдалеке — над домами ремесленников, что обжигали посуду. Ниже шла торговля — там сновали люди с груженой скотиной — ослами и лошадьми. Ей даже почудилось, что она слышит их резкий говор, который она не понимала.

Подумалось о том, что она напрасно не взяла с собой ученые свитки из Вавилона. Но до того ли ей было!

Она простерла руки к дочери, и Кора передала ей дочь.

Артонида села, усадив Филу на колени, и на память завела строфу из Илиады:

— «Μῆνιν ἄειδε, θεά, Πηληϊάδεω Ἀχιλῆος» (Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына), — она постаралась звучать распевно и торжественно.

Фила рассмеялась и повторила:

— Афилэос, Афилэос!

Артонида замолчала. Пригладила кудрявую макушку дочери и покачала головой.

В спальню заглянула Пинна, лицо ее было взволновано:

— Госпожа, стражники говорят — пришел человек. У него послание для господина Эвмена.

Артонида вскрикнула. Услыхав имя мужа, ей померещилось, что прибыло письмо от Эвмена, или даже сам Эвмен?! Она поспешно сняла дочь с колен и поспешила вон из комнаты.

Пинна бросила на оставшуюся невозмутимой Кору испытующий взгляд, и, схватив плотную накидку, побежала за госпожой.

***

Укутавшись так, чтобы скрыть живот от мужчин, она вошла в андрогей, где в присутствии двух стражников ее ожидал посланник. Артонида с трудом узнала в исхудавшем человеке в истрепанном одеянии того сильного и статного наемника, что привел их сюда. Радость ее испарилась. Послание для мужа заключалось в том, что Талифа была доставлена в Газу. И отдала ему обещанный предмет — половинку драхмы.

Да, она слышала что-то от Эвмена про монету…

Разочарованная несбывшимися ожиданиями Артонида не сумела порадоваться за семитку и рассеянно спросила:

— И где та монета?

Наемник развел руками и улыбнулся несколько жалкой улыбкой:

— В пути пришлось обменять ее на хлеб.

Глаза Артониды скользнули по худому лицу Данакта, его обросшим кудрям.

— Благодарю тебя за работу. Ступай к стражникам — тебя накормят.

Она кивнула охранникам, стоящим у входа и собралась уходить.

Но ее остановили слова мужчины:

— А Кора?

Рядом ахнула Пинна. Артонида покосилась на просиявшее лицо рыжеволосой фиванки. И ахнула сама! Она вспомнила, чего хотел Данакт!

Кору.

***

— Мне показалось, ты сказал, что у вас кончились деньги…

Наемник кивнул.

— Так не лучше взять серебро за труды?

Артонида краем уха услышала, как заёрзала Пинна. Она строго взглянула на прислужницу.

— Моя госпожа, я пришел за Корой, — как ни смиренно был дан ответ, в нем слышалась твердость.

— Но уговор с господином был о принесенной вещи, — она развела руками. — Ты же пришел пустой.

— Я отвел семитку в Газу и пусть монета потеряна, у меня есть другие доказательства.

Ее не интересовали доказательства. Уговор не был исполнен. Но для правнучки царя было зазорным пускаться в препирательства с наемником. Существовал более простой выход. Нужда заставит его выбрать деньги.

Артонида спросила:

— Помнится, ты жил в Вавилоне?

Он кивнул:

— И надеюсь вернуться туда в скором времени.

— Как это сделать без серебра?

Данакт улыбнулся и вновь стал похож на того наемника, что не раз спасал их.

— У меня есть то, что может заинтересовать вас.

— Заинтересовать меня? — брови Артониды приподнялись — большего она, задетая дерзостью, себе не позволила.

— У меня есть хорошая рабыня

Артонида, желавшая уйти, остановилась.

— Эллинка, — с надеждой спросила она.

Он покачал головой:

— Нет — семитка из Газы.

— Молодая, сильная?

— Скорее старая, но выносливая — она прошла с нами долгий путь…

Артонида развернулась. Разговор стал неинтересен. Наемник не принес монету. Отказался от денег. Так тому и быть.

— Талифа говорила, что вы с радостью примете ее обратно.

***

Октябрь 321 года да нашей эры. Сагалассос

Эвмен

Войско было распущено на зимовье. Командиры его рассредоточили отряды по городам и селениям Каппадокии и Пафлагонии. Лошадей отправили на зимние пастбища. Сам Эвмен держал путь в Сагалассос. Он ехал за семьей. После Трипарадиса он решил перевезти жену в Газиуру, В Каппадокию.

Сагалассос был надежен, то был город-крепость. Однако.

Сагалассос стоял на земле Алкеты…

Складка пролегла меж бровей бывшего стратега-автократора. Отвратительное чувство — недоверие к своим, тихонько травило его. Аттал и Алкета — ближайшие соратники по их делу, неявно, но заметно выказывали ему пренебрежение, будто не понимая, насколько то разрушительно.

Они въехали в город. Спустя четверть часа он будет дома. Губы его дрогнули — жена, наверняка, изменилась с их последней встречи.

Стражники приветствовали его и тотчас пропустили в дом. Он с удивлением отметил среди них Мегелла, что ранее рвался уехать в Элладу.

Войдя в покои, Эвмен увидел смуглую короткостриженую девочку-подростка*, играющую с Филой.

Увидев его, дочка закричала:

— Афилэос! — захихикала и протянула к нему руки. — Афилэос!

— И где же твоя мама? — спросил он, подхватив на руки Филу.

По запаху благовоний он догадался, что Артонида уже здесь.

Эвмен обернулся и увидел ее в дверях.

Она всегда радовалась его возвращениям. Но сейчас по щекам жены текли слезы. Гримаса страдания кривила лицо.

— Артонида.

Она изменилась. Но не совсем так, как он предвидел. Без сомнений, просторная одежда ее уже не могла ничего спрятать. Но как же поменялись глаза! Кроме любви теперь там плескалась боль. Эвмен сделал шаг вперед, но она осталась неподвижной.

— Я приехал за вами, — произнес он мягко.

Губы дрогнули, она прошептала с укором и с темных ресниц капнула слеза:

— Когда я уже отчаялась ждать…

Ноябрь 321 года до нашей эры. Северная Сирия

Антигон и Деметрий

Кассандр подошел к Антигону в разгар его беседы с сыном. Тот подавал большие надежды, хотя ему порой не хватало выдержанности.

Они как раз вернулись после смотра боевых слонов. И Деметрий, впечатленный их мощью, до сих пор излучал воодушевление.

Вновь назначенный стратег Малой Азии* уловил зависть в брошенном на сына взгляде Кассандра. Золотовласый Деметрий славился красотой. Мужественной и одновременно тонкой. А рядом с невзрачным хилиархом он и вовсе казался Апполоном.

— Приветствую, Кассандр.

— Вам письмо от отца, — проговорил тот и отдал сложенный папирус.

— Незапечатанный? — выразительно посмотрел он на хилиарха единственным глазом.

Тот поджал губы:

— Оно было приложено к моему.

Антигон кивнул — распри с будущим родственником* были сейчас ни к чему.

И, верно, Кассандр оценил, но глядя на Деметрия, не удепжался:

— Отец пишет, что Фила отправляет вам пожелания скорейшей победы.

Антигон покосился на юного сына, но тот уверенно выдержал взгляд хилиарха.

— Мы победим, и я обязательно поблагодарю ее при встрече, — ровно ответил он, и стратег с гордостью и неким злорадством увидал потемневшие глаза Кассандра.

— Прекрасная сестра весьма мила, она всегда умела нравиться мужьям. Даже Кратер …

Юный Деметрий улыбнулся:

— Кратер — великий герой. И я горд тем, что помогу будущей супруге вырастить его сына.

Кассандр утратил интерес к разговору и вскоре ушел.

Антигон одобрительно хохотнул.

Деметрий покачал головой:

— Неужто он думал вывести меня ревностью? Зачем же тогда я постигал риторику столько лет?

Антигон с гордостью поглядел на сына;

— Ты прав. Союз этот стоит дороже прекрасных юных дев, коих и так будет вдоволь. С ним мы вернем наш дом и поразим всех врагов.

Примечание

* История Коры, Данакта и Талифы с детьми в бонусной части (почти без исторических личностей).

* На Совете в Трипарадисе Антигон получил звание Стратега Малой Азии, Эвмена лишили его званий. Кассандр получил звание хилиарха.

* После раздела в Трипарадисе Антипатр и Антигон решили поженить Деметрия и Филу. На тот момент Деметрию было шестнадцать лет, Филе, дочери Антипатра, около тридцати. Разница в возрасте не имела значения в династических браках. Это был ее третий (если считать Балакра) брак.

Бонус

Артонида и Талифа

Артонида развернулась. Разговор стал неинтересен. Наемник не принес монету. Отказался от денег. Так тому и быть.

— Талифа говорила, что вы с радостью примете ее обратно, — поспешно проговорил Данакт.

Она, не сбавляя шаг, ответила:

— Вот только она в Газе.

— Талифа здесь, госпожа.

Артонида нахмурилась — она дала наемнику довольно времени, но сносить насмешки было выше ее доброты. Она вернулась на прежнее место и, собираясь наказать плута, возвысила голос:

— И что будет, если окажется, что слова твои лживы?

— Вы накажете меня, — мужчина улыбнулся.

— Так приведи ее! — отрезала она, досадуя на себя, поскольку не успевала придумать суровой кары для Данакта.

Стражники посторонились, выпуская его из дома. Артонида взглянула на Пинну, та с трудом сдерживалась.

— Что с тобой?!

— Я видела ее… Талифу.

Артонида вскрикнула.

В то же мгновение в дверях показался Данакт, за ним следовали три невысоких фигур. Она не сразу узнала в нищенке Талифу, позади нее стояли оборванные подростки.

— Ах! Талифа! — не веря, она качала головой.

— Моя госпожа! — упала пред ней семитка, перед этим потянув вниз тощих мальчиков.

***

Артонида обратилась к стражникам:

— Дайте мальчикам еды и одежду. И пусть помоются, — резкий запах сводил ее с ума.

Стражник подошел к подросткам, но Талифа загородила младшего.

— Это не мальчик, это Гила. Дочка.

Артонида пригляделась — мелкие черты, тонкие косточки. Короткие волосы обманули ее.

Она кивнула и приказала Пинне:

— Отведи их в купальню.

Артонида вернулась к разговору с Данактом.

— Мне жаль терять Кору, но вы выполнили уговор. Кора принадлежит вам.

Данакт вежливо кашлянул:

— Кора полагалась за сопровождение в Газу. А вот семитка стоит серебра.

Артонида усмехнулась — удивительный человек: он всегда оказывался победителем.

— Сколько ты просишь?

— Столько, чтобы хватило добраться до Вавилона.

Этот наемник ровно год назад возглавил их обоз и с тех пор не знал отдыха. Более того, собирался в новый.

Она иначе взглянула на изношенное платье, обветренное лицо…

Почти материнская улыбка тронула ее губы — Данакт заслужил царское возвращение.

— Жди здесь.

***

Кора

К ней подбежала запыхавшаяся Пинна и крепко обняла. Подруга смеялась и плакала одновременно.

— Дорогая, дорогая, я буду сильно скучать, — она целовала ее, пока Кора не оттолкнула ее, обтирая щеки.

— Что с тобой?

— Не забывай меня, хорошо? — попросила Пинна и заплакала.

— Безумная, да что случилось?!

— Нет-нет, пусть сам расскажет!

— Кто — Мегелл? Вы уезжаете?

Пинна затрясла головой. Медные пряди растрепались.

— Данакт!

В ушах зашумело. Она повторила — глупо, беспомощно, вмиг ослабев.

— Данакт?

— Они пришли, вернулись за тобой!

***

Кое-как ступая на нетвердых ногах, она дошла до выхода в андрогей. Дальше было нельзя. Нужно было дождаться, когда ее позовут. Или не позовут?

Она прислушалась, но из андрогея не доносилось ни звука. Глупая Пинна, с чего она решила, что он пришел за ней?

Сердце сжалось. Мимо нее проскользнула Пинна — исполнив поручение, та возвращалась к госпоже. На ходу она задорно кивнула ей.

Но Кора едва это заметила.

Неужели он пришел покупать ее? Спустя полгода. Не забыл своих слов. Зачем? Чтобы посмеяться? Отомстить ей за дерзость? Заставить покориться?

Нутро ее закрутило. Весной госпожа спрашивала: каковой станет ее жизнь после очередной продажи?

Она мелко задрожала. Зачем, зачем он пришел!

В проеме показалась Пинна и замахала ей, подзывая.

Кора опустила голову, выходя из гинекея.

Госпожа перевела взгляд с Данакта на нее. Выражение ее лица слегка изменилось:

— Кора, господин Эвмен передает тебя в услужение господину Данакту.

Глаза Коры застлало слезами — значит, всё правда…

— Собери теплые вещи в дорогу. Переночуйте здесь. А завтра… — хозяйка не закончила, она казалась расстроенной.

Госпожа вышла, подав знак стражникам.

Они остались вдвоём. И она, наконец, поглядела на него.

— Ты плачешь? Отчего?

Кора закрыла веки, слезы струились, капая на пеплос.

Она не знала.

***

— Отчего, — повторил он. — Ты не рада?

Кора молчала. Какой ответ желал услышать новый хозяин, было неведомо. Заговорить так, словно они лишь вчера сидели в крытой повозке или склониться пред ним?

— А я рад видеть тебя…

Она подняла на него глаза. Он сильно изменился — темные кудри почти касались плеч, загар и худоба подсказали ей, как нелегко было последнее странствие. Кора запнулась:

— Господин…

Она хотела склониться. Данакт не дал ей опуститься ниже, удержав за плечи.

— Я сдержал слово. И жду ответа.

Не отводя взгляда, она спросила:

— Зачем? Вы ведь уже купили.

— Я выкупил тебя, думал, ты хотела этого.

Не дав ей опомниться, Данакт вышел из комнаты.

***

Данакт и Аминта

После горячей похлебки и хлеба, Мегелл налил им вина. Потом отвел Зоара мыться.

А Данакта с Аминтой отправили в небольшую комнатку и выдали старые пыльные шкуры. В лучшие дни подобное могло возмутить, но после множества ночей, проведенных под открытым небом, оба почли за счастье забыться сном.

Когда в комнату вошел Зоар, он услыхал дружный храп наемников. Сквозь небольшие высокие окошки пробивался свет и прохладный ветер. Он прикрыл дверь плотнее. Сквозняк прекратился.

Он увидал свободную шкуру и аккуратно уселся, пытаясь не запачкать только что полученную одежду. Та непривычно ощущалась — он не никогда не носил подобного: прихваченная поясом ткань казалась жесткой, складки неприятно натирали. Но Зоар был почти горд. Он не знал точно, но отчего-то догадался, что она новая.

А еще ему дали помыть лицо и руки чистой водой, остригли волосы и приняли в великий дом. После землянки и долгой дороги, комната казалась ему прекрасной.

Усталость все же сморила его, он лег на шкуру и прикрылся старым плащом. Последнее, что привиделось ему, была госпожа. Таких лиц он тоже никогда не видал…

Губы расслабленно поползли в стороны — он уснул.

Кора

Первой мыслью после пробуждения была: «Быстрее иди к маленькой госпоже!». Она резко поднялась и тут увидала на бывшей кровати Пинны очертания непривычно маленькой фигуры.

Вспомнила. Дочка Талифы.

И почти тотчас накатило — Данакт.

Он не сказал ей, когда они уходят. Коре стало жутко — ей не привиделось, всё это — правда. Она вновь посмотрела на спящую девочку.

О боги, а ведь Талифа решилась на безумие и нашла детей! Неужто в мире случаются хорошие вещи?! Она снова опустилась на кровать.

Подумала об уже дважды возвратившейся в неволю семитке. Кора не слышала, как та вышла. Наверняка, она в покоях госпожи, и уже как прежде заботится о Филе.

Маленькая госпожа…

Неужели ей больше не придется нянчиться с ней? Не заплести ей первые косички. На душе стало тоскливо. Вспомнила маленького Илиаса, и тоска стала почти телесной. Она помогала им родиться, одевала, кормила… Где-то в глубине ее что-то заныло, потом замерло. Кора едва не замычала и сдавила ладонями виски.

Не лучше ли было ей остаться здесь?!

Девочка пошевелилась и вздохнула, и Кора отвернулась, пока не дождалась от соседки мерного дыхания. Она встала. Нужно было собраться в дорогу. Кора открыла крышку сундука. После ухода Талифы и Пинны в нём оставались лишь ее вещи. Кора сгребла в охапку даже сильно поношенное — вряд ли Данакт озаботится покупкой одежды для рабыни. Освободив сундук, она завязала узел.

Захотелось пить, и она вышла в ойкос.

У очага уже работали Шади и Садаф. Притихшая Кора остановилась. Так странно. Она еще не ушла, но сейчас ощутила себя здесь лишней. Садаф улыбнулась ей. Кора не могла вспомнить, всегда ли та была приветливой.

Она выпила воды и вернулась в спальню.

Девочки уже не было. Кора легла на кровать, дожидаясь своей участи.

***

Наступил полдень. Она прислушивалась к каждому шороху из коридора. Но никто еще не пришел за ней. Все работали, и лишь одна она не знала, чем заняться. Прежде такого не было…

Солнце прошло середину неба — она догадалась по сдвинувшейся полоске света от окна. Обычно она так редко заходила сюда днем, что и не замечала…

Пинна заглянула в комнату:

— Пойдем есть!

В ойкосе было людно. Когда она зашла Талифа с дочкой уже ели.

Талифа рассказывала о своей дороге в Газу, о том, как нашла детей и назвала себя рабыней Данакта, решив бежать. Дочка ее, сгорбившись, сидела под ее боком и тихо жевала, не поднимая глаз.

Пинна, поохав на странствия Талифы, завела короткий рассказ о своем житие на воле.

Но Коре было не до того, она тяжело вздохнула, и, наконец, обратила на себя внимание.

— Тебе ли печалиться? — недоверчиво спросила Пинна. — Ты ведь, наконец-то, свободна.

Кора подавилась и закашлялась.

Шади с улыбкой постучала по ее спине жесткой ладонью.

— С ума сошла? Меня снова перепродали, — с горечью произнесла Кора сквозь выступившие слезы досады.

— Да что ты! — укоризненно попеняла ей Пинна. — Данакт сказал тебе другое, я слышала!

Она покраснела и объяснила:

— Я ушла, после того, как он сказал, что выкупил тебя.

От избытка чувств, она обняла Кору.

— И хотя мне немного жаль его, но госпожа дала ему много серебра. Он придет в Вавилон не с пустыми руками.

— Данакт хороший, я молюсь о нем и буду молиться всегда, — закивала Талифа с грустью глядя на Кору.

***

Кусок не лез в горло. Все, словно сговорившись, раздражали ее. Радовались, говорили какие-то глупые слова, выводя еще больше. Да что с ними! Захотелось уйти. Но она представила, как вновь начнет томиться в безделии и тишине, вздрагивая от малейшего шума.

Скорее бы уж он пришел и всё закончилось!

Она стиснула зубы и направилась к выходу.

— Куда ты?

— Посмотрю, свободна ли я!

Она дошла до андрогея и заколебалась — дальше было нельзя. Сжав кулаки и прикусив губу, Кора шагнула.

Миновав комнату, она достигла выхода. Громко залаяли псы, и она дождалась стражника.

Геласий хмуро посмотрел на нее.

— Чего тебе?

— Позови наемника Данакта.

Он ехидно осклабился:

— С чего мне слушать тебя? Думаешь, стала госпожой мне? — он сплюнул и пригрозил. — И не зли псов, не то я могу не успеть…

Геласий цыкнул собаке, та недобро поглядела на Кору, но отошла. К счастью, она заметила в стороне рыжую макушку и позвала:

— Мегелл.

Он обернулся и кивнул, в зеленых глазах его она увидала те же довольные огоньки, что и у Пинны. Она повторила просьбу. Мегелл развел руками:

— Не могу, я на службе.

— Будто комнаты ваши далеки! — возмутилась она.

— А ты будто не знаешь, что его там давно нет, — ответил Мегелл. — Они ушли еще утром.

Стражник вздохнул, возможно сожалея об расставании с товарищами.

— А я?

Мегелл пожал плечами.

***

Кора побежала наверх. Госпожа с дочкой были в покоях. Кора остановилась в коридоре, прислушиваясь. За окном закаркала птица.

Фила сонно спросила:

— Птички?

— Да, это ворон — μέλας κόραξ.

Фила примолкла, а женский голос мерно продолжил:

— Когда-то вороны были белыми птицами. Но бог Апполон…

Маленькая госпожа ничего не ответила, и Кора услышала, что хозяйка поднялась с кровати. Она вовремя шагнула назад, едва не столкнувшись с госпожой Артонидой.

— Ты?

Кора кивнула.

— Ты решила остаться, как Пинна?

Ореховые глаза госпожи, казалось, пытали ее. Тяжесть навалилась на Кору, повисая слабостью на членах.

— Я? Не знаю, — она отступила еще на шаг и сипло выдавила. — Скажите, госпожа, как решилась моя судьба?

Внезапно слезы, не чета вчерашним, потекли бурно, и Коре казалось, что она вот-вот задохнется. Не в состоянии держаться долее она заплакала в голос.

— Тихо! — приказала госпожа.

Она подтолкнула её, и они отошли к комнатам рабынь.

— Судьба твоя в том, что господин Данакт выкупил тебя, как было сказано вчера.

Кора шмыгала носом и тряслась, беспрерывно отирая щеки мокрыми ладонями.

— Он также назвал тебя свободной перед стражниками, и я подтвердила то прилюдно.

Внезапно зеленовато-карие глаза Артониды потеплели, она мягко коснулась плеча Коры.

— Что же ты плачешь? Мне всегда казалось, что ты только о том и думала…

Ноги не держали, и она безвольно осела на пол.

— Так всё … правда?

Артонида кивнула.

— Судьбу ты отныне решаешь сама. Оставшись в этом доме, придется работать.

И добавила:

— Да, и думай скорее, господин Эвмен не обязан даром кормить и защищать тебя.

— И я могу выйти?

Госпожа развела руками:

— Если тебе это нужно.

***

Мегелл провел ее до калитки.

Прежде чем она вышла, он проговорил:

— Будь осторожна.

И она пошла вниз по узкой, выложенной камнем улице. Кора пыталась идти размеренно, с трудом привыкая к неровной дороге. В отличие от Вавилона, в Сагалассосе она занималась домашними делами, и на рынок обычно отправляли писидиек или Пинну. Но она часто глядела на город, работая на крыше.

Солнце стояло еще высоко, но прохлада уже ощущалась. Коре хотелось увидеть тех людей, что жили здесь. Подходя к агоре, она все чаще встречала местных — те оглядывали ее, и ей становилось не по себе. Она не привыкла ходить без стражи. Но ее поразило, как много женщин ходило по улицам без мужчин — почти на всех были одежды из грубой темной ткани — такие в первое время она видела на Садаф и Шади. Смуглые и крепкие они сновали туда и обратно: кто с кувшинами, кто — с узлами и корзинами.

Наконец, показалась полупустая уже агора. На оставшихся деревянных столах лежали товары. Отовсюду доносилась смешанная речь — писидийские слова перемежались с эллинскими. В голове ее все сливалось в единый гул.

Кора подошла к столам. Остатки хлеба, зерна, масла, сыра и овощей виднелись на полупустых прилавках. Поодаль торговали посудой, кухонной утварью и украшениями. Пройдя мимо съестного, Кора остановилась у стола с ножами. Она глядела на один — с деревянной резной рукояткой, не решаясь дотронуться. Денег у нее не было.

Да она и не хотела покупать нож, просто он напомнил ей клинок, выданный некогда Данактом. Торговец выжидающе смотрел на нее, и Кора отвернулась к соседнему прилавку. Медные и бронзовые браслеты и изогнутые в дугу железные застежки-фибулы лежали рядами, но её привлек небольшой округлый оберег с нарисованным глазом. Она знала, что он защищает человека от гнева небес.

Кора представила «глазок»*, нанизанный на веревочку, которой подвязала бы первую косичку Филы или повесила на шейку Илиаса. Пальцы не удержались и потрогали раскрашенную поверхность обожженной глины.

Кто-то за прилавком предупреждающе цокнул, и она поспешно отошла.

— Поберегись, как бы тебя не сочли за воровку, — по-эллински проговорил позади насмешливый голос.

Вскрикнув, она резко обернулась.

***

На нее улыбаясь зеленоватыми глазами, смотрел загорелый мужчина. Без сомнения, эллин, и оттого он показался ей почти знакомым — его глаза, нос, подбородок и темно-русые волосы были совсем как у ее соотечественников из Беотии.

Она быстро показала ему пустые ладони. И поторопилась отойти.

— Ты не помнишь меня?

Она споткнулась. Незнакомец подошел ближе и она, наконец, узнала.

Кора вспомнила: наемник из их обоза, она видела его с Данактом, тот звал его Аминтой. Но что же он делает в Сагалассосе?!

Вспомнились слова Талифы о добрых «юношах-эллинах», о которых она собиралась молиться до скончания дней.

— Ты тоже уходил в Газу?

Он рассмеялся и кивнул.

— Знал бы я, каким окажется путь…

Кора заозиралась — возможно, Данакт был где-то поблизости. По спине пробежал холодок.

Аминта обратился к торговцу, тот коротко ответил, показав три пальца. Наемник замотал головой и показал один, торговец нахмурился, показывая два. Кора увидела мелькнувшие в ладони Аминты медные монеты*.

— Возьми, — он вложил в ее ладонь два глиняных оберега и коснулся своих ушей. — Кажется, их можно носить.

Кора невольно повторила, тронув мочку уха, проколотую еще во времена служения Ференике. Не зная, как ответить на неожиданную милость Аминты, она молчала. Торговец окликнул их, Кора встревоженно вскинула взгляд. Тот протянул Аминте третий «глаз», указав на монеты, и снова показал три пальца, но на этот раз улыбнулся.

Они отошли от торговых рядов.

— А… где он?

— Данакт? — Аминта нахмурился и огляделся. — Договаривается о месте в обозе. Если получится, на рассвете нас здесь не будет.

Он устало потер лицо.

— Скорее бы уже вернуться.

Кора вспомнила по чьей милости Аминта полгода скитался. И опустила глаза.

— Ты знаешь, почему он… Данакт, — с трудом выговорила она имя. — Зачем он сделал это?

Наемник фыркнул.

— Будто тебе неведомо. Он вроде слово тебе давал.

Она затрясла головой:

— Почему он дал мне свободу?

Аминта посмотрел на нее пристально — веселость исчезла. Взгляд стал тяжелым. Кора смешалась, ожидая грубости.

Но он только покачал головой:

— Что бы ты ни думала, и что бы он сам ни думал полгода назад, уверен, последнее, что ему нужно сейчас — это рабыня.

Внутри всё обовалось. Кора кивнула и развернулась, проглотив унижение.

— Погоди.

Она застыла.

— Вот, передай дочке Талифы, — Аминта протянул ей третий оберег. — На память. И пусть не грустит о потерянных волосах. Они быстро отрастут.

Лицо его осветилось улыбкой. Он махнул ей рукой.

***

Глиняные «глаза», зажатые в ладони, нагрелись. Кора шла той же дорогой, но уже к дому. Из мыслей не уходили слова Аминты: «последнее, что нужно Данакту — это рабыня»…

Тогда зачем он говорил, что рад ей! Обманщик, будто она просила от него те слова!

В голове прозвучало «А я рад видеть тебя, Кора».

Все слезы она излила перед хозяйкой и теперь шагала, глядя перед собой сухими невидящими глазами. Облагодетельствовал, но ушел молча, будто насмехаясь над ее невежеством. Выставив неблагодарной. Она проскрежетала зубами. Жалко ему было сказать ей хоть слово на прощание!

Ворота открыл Геласий, он посторонился и позволил войти.

***

Кора села на кровать и положила перед собой глиняные обереги. Конечно, она не собиралась носить их в ушах. Кора выдернула нити из сукна, сплела в прочные жгутики и продела в отверстия «глазков».

Она легла и представила как подарит их детям. Повесит им на шеи нарисованные глазки, прихватит узел с вещами и пойдет к городским воротам. Туда где, стоят повозки…

Она вспомнила дорогу из Вавилона и представила, как ехала бы обратно. Снова с ним, но только в одной повозке. Не скрываясь. Не как рабыня, а как…

Щеки ее полыхнули. Разве может человек обмануть сам себя? Да, как ни кляла она Данакта всю прошедшую ночь, как ни жалела терять место в богатом доме, как ни страшилась будущего, она не сомневалась — он заберет ее. И в глубине своей печени понимала, что ждала того.

Кора зажмурилась, прогоняя воспоминания о ночных встречах. Она замычала, уткнувшись в шерстяное одеяло.

— Кора? — голос Пинны вывел ее из оцепенения. — Говорят, ты выходила.

Она села и кивнула. Протянула оберег на веревочке.

— Илиасу. Пусть носит, когда подрастет.

Пинна приняла подарок.

Кора поднялась, прихватив остальные, и направилась в хозяйскую спальню.

Талифа держала на коленях маленькую госпожу. Кора подошла и взяла на руки Филу. Та улыбнулась ей и обняла. Кора позволила себе поцеловать девочку, рискуя навлечь на себя гнев, войди в комнату хозяйка. Фила рассмеялась от щекотки.

— Талифа, я, наверное, не смогу сама, но… когда малышка вырастет, вплетай иногда ей в косичку, — она передала семитке ниточку с защитным «глазом». — На память обо мне.

Лицо той посветлело:

— Данакт — добрый человек. Хороший хозяин.

Кора прикусила губу и склонила голову

В ойкосе она подошла к остриженной девочке.

— Это тебе от Аминты.

Та непонимающе посмотрела на нее.

— Тебе, — она положила подарок в тонкую ладонь. — Аминта, помнишь? Аминта — тебе.

Большие черные глаза распахнулись, девчонка неуверенно переспросила тонким голосом:

— Аминта? — смуглые щеки ее порозовели.

Кора покивала:

— Да. Аминта. Помни его.

— Помни Аминта, — тихим эхом повторила семитка.

***

Последней была госпожа. Она стояла перед окном, выходящим на юг. Руки ее покоились на животе, глаза смотрели в одну точку — на дорогу, ведущую в город.

— Госпожа, — покаянно начала Кора.

— А, уже собралась? — произнесла та обыденно.

Кора опустилась перед госпожой Артонидой. Но та будто и не заметила.

— Возьми шерстяное одеяло. Зима в дороге может быть жестокой…

— Вы не гневаетесь?

Госпожа Артонида отвернулась от окна. Она устало пожала плечами:

— В гневе том не было бы справедливости. Я сама поступила так же…

Она запнулась, но произнесла:

— Реши ты иначе, жалела бы потом.

***

В комнате потемнело — солнце успело зайти за западные горы. Кора достала из-под кровати узел. Она не желала выглядеть жалкой с мешком пожитков. И ей не хотелось, чтобы Данакт сразу всё понял.

Кора надела поверх своего пеплоса второй, а затем и третий. На лбу выступил пот, но на улице ей не будет жарко. Обула и крепко подвязала кожанные сапоги. Накинула плащ.

Странное творилось с нею — она двигалась без ошибок, но тело ощущалось чужим и душа ее словно задеревенела. Кора помнила, что нужно проститься с Пинной, а потому двинулась в пристройку, где жила подруга. Та, как раз побежала кормить Илиаса.

Она, уже почти не робея, пересекла андрогей и показалась у выхода. Громкий лай огласил двор, дневная стража сменилась — к ней вышел Иолай.

— Куда собралась?

— К Пинне.

Страж равнодушно отошел, и пес поплелся за ним. Кора шмыгнула на заднее подворье.

В небольшой комнате не хватало места для гинекея и андрогея, но тут было тепло и спокойно. Мегелл отдыхал, накрывшись накидкой. Пинна кормила сына и вскрикнула от неожиданности при виде Коры.

— Ах, ты уходишь?

Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Но подруга поняла.

— Я провожу тебя, — рыжеволосая поднесла Илиаса Мегеллу.

Тот не взял сына. Он вздохнул, сел. Расправил и надел плащ.

— Думаешь, я отпущу вас в ночь? — он строго посмотрел на них. — И где вы кого найдете?

Мегелл вышел наружу. Пинна приникла к Коре. Та взяла на руки Илиаса.

— О, как я радовалась вчера, а сегодня могу только плакать, — бормотала Пинна, шмыгая носом. — Но ты — ты всегда была сильной. И такой смелой.

Дверь открылась. У порога стояли Мегелл и Геласий.

— Пойдемте, пока пилоры не закрыли ворота.

То не прошедшее непонятное оцепенение не позволило Коре поразиться второму провожатому. Она безмолвно переступила порог. Пинна укутала ребенка в свой же гиматий и пошла следом.

Сумерки сгущались, и хотя они торопились, дорога была неудобной. Прихрамывающий Мегелл хотел понести сына, но Пинна мягко отвела его ладони.

— Я сама.

Геласий хмыкнул:

— Женщина права, лучше крепче держи в руках меч.

***

У городских ворот почти не осталось людей. Уставшие за день пилоры торопились запереть город на ночь. Мегелл и Геласий прибавили шагу, но не успели. Тяжелые бревенчатые створки начали движение.

— Эй, стойте! — закричал Геласий и замахал пилорам.

Мегелл пронзительно свистнул, и ворота остановились.

Геласий схватил Кору за руку:

— Быстрее, — приказал он и она, чудом не падая, побежала, увлекаемая им…

Не сбавляя хода, Геласий прикрикнул на пилоров — Кора не разобрала ничего, кроме имени господина Эвмена. Те посторонились, пропуская их без досмотра. Позади послышался голос Мегелла.

Оказавшись за воротами, Кора едва успела обернуться и бросить взгляд на медноволосого друга, пустившегося в объяснения с городской стражей, и стоящую поодаль Пинну с Илиасом. Зазор между створками исчез — город заперли.

— Не отставай, — скомандовал Геласий, отпустив ее руку. — Но и не высовывайся.

Кора двинулась следом, потирая запястье. За широкой спиной Геласия в сгущающихся сумерках она почти ничего не видела. Но было ясно — им следовало идти к походным шатрам и обозам.

Наконец, они спустились с горы, на которой стоял Сагалассос. И Кора увидала стоянку. Ряды палаток, коновязи с тягловыми и вьючными животными и люди, греющиеся у огня. Сердце бешено застучало — она услышала гомон голосов, почуяла запах дыма. Глаза тщетно искали среди странников то самое лицо.

Геласий шел быстро. Она с трудом поспевала, но не роптала. Насколько он сейчас досадовал — Кора опасалась и гадать.

Они подошли к ближайшему костру.

— Радуйтесь, добрые люди.

Геласию ответил кто-то на эллинском:

— Радуйся и ты.

— Куда держите путь?

— Недалеко, в Лидию.

Кора видела, как качнулась голова Геласия:

— Доброго пути вам.

— Ищешь что-то или тоже собрался в путь?

— В Вавилон.

— О, — Кора услышала шепоток, пробежавший между сидящими у кострища, и в волнении сцепила пальцы.

— Неужто среди вас нет никого, кто идет туда? — недоверчиво спросил Геласий.

И они двинулись к следующему.

***

Кора дрожала. Не от холода. Среди торговцев не было никого, кто шел в Вавилон.

Они отошли к краю стоянки, здесь было тише: никто не разводил костров, да и людей, снующих меж повозками, почти не было.

Геласий остановился, глубоко вдохнул, сунул палец в рот и странно просвистел. Коре почудилось будто в свисте том было слово. Она мотнула головой, не желая поддаваться нелепой догадке.

— Если не откликнутся, значит, уже отбыли, — бесстрастно бросил Геласий, отвечая ей на невысказанный страх.

Он вновь сунул палец в рот и также затейливо свистнул.

— А, — она заколебалась, прежде чем выдавить вопрос. — Что если они ушли?

Страж хмыкнул:

— Посидим у костра и утром вернемся в город.

Кора застыла. Ответ был краток и неумолим. Она сглотнула. Зачем она тогда промолчала? А теперь уже и некому было сказать…

— Не замерзла? — он грубо тронул ее плащ.

Она покачала головой — откуда Геласию знать о трех пеплосах под плащом.

Стражник повторил свист и выдохнул.

— Идем, погреемся.

***

Данакт и Аминта

Данакта разбудил Аминта.

— Друг, проснись, — прошептал он.

В походной палатке кроме них спали двое.

Данакт сел — неужто пришла его очередь встать в дозор? Он совсем не ощущал себя выспавшимся, однако, пора было сменить друга. Данакт протер лицо.

Вопреки ожиданиям Аминта не лёг, а поблескивая глазами, произнес:

— Т-с-с, … слушай!

Данакт прислушался: ничего особенного - слившиеся голоса в отдалении, редкие крики ослов. Обычные звуки походной ночи. Сколько у них было таких! Он недовольно цокнул и нетерпеливо заерзал.

— Что там?

— Мне показалось … сфирия*.

Мысленно обругав товарища, Данакт фыркнул, укладываясь обратно:

— И ради этого ты разбудил?

Должно быть, кто-то из эвбейцев затеял перекличку…

Он смежил веки, приказывая сейчас же уснуть. Скоро настанет его черед охранять серебро…

Не получилось. Вспомнил, как встретился с Аминтой вечером, и тот сказал, что видел Кору на агоре. Что она спрашивала о нем. Данакт сцепил зубы — верно, всю жизнь ему помнить об этом. Он не так жалел о серебре, растраченном по пути в Газу, как о том, что потратил полгода и так ничего и не понял о Коре…

Он подивился недоброй шутке олимпийцев: наградить встречей Аминту, которому Кора была чужой. И не дать ему — Данакту, узнать, чем были полны серые глаза фиванки, когда они разговаривали о нём!

Откуда-то справа раздался свист. И Данакт открыл глаза, не веря.

— Аминта?!

Друг усмехнулся:

— Уже не фыркаешь, друг Данакт?

Свист повторился и Данакт уже не сомневался. Он проверил ксифос и бесшумно поднялся.

— Я с тобой, — тихо произнес Аминта.

— Нет, приглядывай за мешком с едой, — окруженные чужаками, они не говорили вслух о деньгах, даже когда те спали.

Аминта повиновался.

Данакт вышел из палатки.

***

Данакт огляделся. Он пришел туда, откуда доносился призыв. Сам он не владел сфирией эвбейцев, а потому свистнул, как все.

Отклика не последовало. Вернуться в палатку или чуть подождать? Он направился к ближайшему кострищу, узнать, не выспрашивал ли его кто?

Данакт гадал, кому он понадобился? Кто знал, что он здесь — они пробыли в Сагалассосе лишь два дня. И о том знали очень немногие.

Пронзительный свист прервал его размышления: «да-накт» — прочел в нем наемник. Он резко повернулся — у одного костра он увидал эллина, тот как раз обтирал палец о плащ.

Грубые черты, мощные плечи, добротная одежда — стражник дома Эвмена — вспомнил Данакт.

Чего тот хотел? Он нахмурился, оставаясь в темноте. Не страх, а желание вперед разобраться, остановило его. Но догадаться было сложно. Не могла же богатая госпожа передумать и приказать забрать уплаченное за семитку? Вокруг сидели люди. Он убрал ксифос в ножны и достал кинжал. Пальцы намертво сжали рукоять, и он шагнул навстречу.

***

— Меня звали?

Стражник обернулся к наемнику и осклабился. Сбоку от него кто-то шевельнулся.

— Радуйся, Данакт.

Данакт подивился — сам он не знал имени стражника, тот подвинулся:

— Садись.

Кинжал все также был наготове, и всё же Данакт присел.

— Из Эвбеи? — спросил он филака Эвмена.

Тот, усмехнувшись, покачал головой:

— Из Сиракуз. Отец был из Антии.

Данакт кивнул:

— Так зачем я тебе?

Внутренности его подобрались в ожидании.

Стражник рассмеялся:

— Да вот, случилось нам выйти из города, да не успеть вернуться, — он встал, и Данакт подскочил вслед.

Рука с клинком едва не была брошена вперед.

— Эй, — посуровел стражник. — Спокойно. Может быть, заметишь, наконец, я не один здесь.

Он посмотрел вниз на сидящую, сгорбившись, фигуру. Из-под гиматия на него глядели серые глаза…

Филак откашлялся, отрывая Данакта от Коры:

— Спать хочу. Подскажешь, где можно переночевать?

Данакт потерянно кивнул.

— Идем.

***

Аминта насторожился — шаги звучали всё отчетливее. Идущих было не меньше двоих. Он привстал, вынув меч из ножен. Послышался негромкий крик маленькой совки и наемник выдохнул, признав Данакта.

— У нас гости, — подойдя к палатке, предупредил товарищ.

Аминта вышел, прихватив мешок с «припасами».

— Радуйтесь.

Ночь была темна. Отблески костра почти не доходили до них. Но даже во тьме он чувствовал волнение товарища и вновь насторожился.

— Эх, поесть бы, — проговорил высокий безликий гость.

— Это … — Данакт замолчал.

— Я — Геласий, — тень коротко хохотнула. — Думал, вы слышали обо мне. Я-то про вас наслушался от Мегелла и других.

— А, ты из дома Эвмена, — успокоившись, произнес Аминта. — Еда есть.

Очертание друга кивнуло ему. Лишь третья — самая невысокая тень оставалась безмолвной и неподвижной. Но Аминта не стал донимать ее — в темноте все могло казаться не тем, чем было.

Они с Геласием сели у палатки. Аминта преломил купленный на агоре хлеб, отсыпал в горсть стражнику финики.

— Вина бы, — беззастенчиво пожелал филак.

Аминта мысленно вздохнул и полез в палатку за бурдюком.

— Неразбавленное? — с надеждой спросил стражник и с удовольствием приложился к горлышку.

— А ты? — тихо и кротко спросил Данакт у тени.

Та чуть качнулась, и Аминта выдохнул, угадывая не по движению, а по голосу друга:

— Она?!

***

Аминта пропустил в палатку насытившегося Геласия. Данакт взял себе их мешок:

— Отдыхайте спокойно, я пригляжу за вами.

Аминте стало весело — о том, что друг не сомкнет теперь глаз, было ясно и без оракула.

Вскоре стражник захрапел, и Аминта еще долго ворочался, кляня себя за то, что тот его опередил.

Из-за полога слышался шепот, но разобрать его было невозможно — проклятый эвбейский свистун и во сне издавал слишком громкие звуки.

***

Они сидели бок о бок, не касаясь друг друга, не видя лиц.

— Ты гуляла, пока не закрылись ворота, — начал он.

— Я, — Кора прерывисто вздохнула, остановив ответ на полуслове.

Голос звучал сипло и она сглотнула:

— Да.

— Даже свободной женщине по ночам лучше быть дома.

Неприятное чувство кольнуло её. Скажет ли он ей когда-нибудь доброе слово?!

— Ты знала, что я совсем не богач?

Кора почувствовала подступившие слезы — Аминта сказал правду: она ему ни к чему.

— Знала, — обреченным эхом откликнулась она.

— И то, что я буду уходить на долгие месяцы, тоже известно?

Он помолчал. Но в следующую минуту произнес то, что сразило её:

— И всё равно — ты здесь.

В голове ее загудело, она дернулась, но рука его задержала её.

— Т-с-с, тише, — он усадил ее на место. — Я рад.

— Ты подарил свободу и хотел знать ответ, — поспешно начала она с заготовленного.

Не увидала, скорее, почуяла его усмешку и прикусила язык.

— Уже не хочу, — Данакт ослабил хватку на ее плече.

— Нет? — повторила Кора, помертвев.

— Сейчас — нет.

Она представила, как утром вернется с Геласием в дом господина. Какими глазами на нее посмотрят Талифа, Пинна и госпожа…

— Ты раньше ездила на осле?

Вопрос был странным и Кора помотала головой, промолчав.

— Придется научиться. Это ненадолго. Только до Икония.

Она вздрогнула.

— До Икония?

— Да, они идут туда за солью, — он указал на палатку. — А дальше придется нанять повозку до Евфрата или наняться в обоз.

Жар прилил к щекам — она не знала, что думать, как ответить. В голове зашумело.

— Ты думаешь, я пойду с тобой? — отчаянно храбрясь, спросила она.

— А разве ты уже не пошла …

***

Они пересели. Данакт выбрал широкий деревянный обрубок. Фиванка сидела спиной к нему, укрываемая сверху его потрепанным плащом, как той ночью по дороге в Каппадокию… Мешок с припасами придерживался их ладонями у ее живота. Гиматий сполз и мягкие волоски щекотали ему лицо.

— Кора, — тихо позвал Данакт.

Она обернулась.

— Женщине в дороге опасно, — он решался. — Завтра я прилюдно назову тебя женой. Поняла?

Кора замерла, а потом обмякла в его руках. Он крепче прижал ее, не давая упасть.

***

Темнота понемногу развеивалась, Данакт разбудил ее. Он подвел к ней осла. Кора с опаской взобралась на него. Данакт объяснил:

— Нажми на бока. Не пятками, ногами.

Кора попыталась, но осел недовольно зашевелил ушами и не сдвинулся с места.

Он цокнул и пошел с боку, придерживая поводья. Кора не вела, она, закусив губу, старалась лишь не упасть — широкая спина животного шевелилась, каждый шаг передавался ей толчком. И оттого ей приходилось напрягаться и приноравливаться.

— Не пережимай. Плавнее. Вот, успокойся. Не пугай его.

Они сделали несколько кругов вблизи палаток, пока Кора, наконец, не выровняла дыхание и не расслабилась.

Еще до рассвета в лагере началось движение, люди ели, сновали с поклажей, переводили и выстраивали вьючных животных. Пока они с Аминтой ели, Данакт ненадолго отлучился и вернулся с еще одним ослом.

Вскоре обоз тронулся. Данакт привязал своего осла к ослу Аминты. А сам первые минуты шел рядом с Корой, но обоз набирал скорость и Данакт передал ей поводья. Отставать было нельзя.

К обеду начала ныть поясница. К вечеру болело всё.

Но Кора крепилась. Они поужинали лепешками, сушеными фруктами и вином. Аминта как и накануне спали по очереди. Кора проспала всю ночь беспробудно.

А утром взвыла, пытаясь подняться. В жизни ей не было тяжелее. Она даже посмела признать, что пеший переход с рабами Пирроса причинял ей меньше страданий.

Вечером она кое-как слезла с осла и если бы не Данакт, она не доползла бы до палатки. Лишь там она немного пришла в себя и чуть-чуть поела. Данакт присел рядом, и что-то говорил ей, но она не ответила, забывшись сном.

Утром, оглядев ноги, покрытые синяками, и со стоном поднявшись, она готова была умолять Данакта позволить ей остаться или идти пешком. Но вид его заставил ее сжать зубы и сесть на ненавистного осла.

***

Конец октября 321 года до н.э. Сирия. Обоз в Вавилон.

Аминта спрыгнул с повозки.

— Немного посижу у костра, — сказал он, потягиваясь. — Послушаю новости.

Кора кинула пытливый взгляд на Данакта. Не сговорились ли они заранее? Губы его дрогнули. Данакт выглянул из повозки. Отвязал и опустил полог.

В наступившей темноте руки его нашли ее и подтянули к себе. Она вздохнула, позволяя увлечь себя на шкуры.

— Кора…

Дыхание его обожгло шею, и она почувствовала его томление.

Руки Данакта задрали ей пеплос, и кожа обнаженных бедер мигом покрылась мурашками. Ненадолго. Он опустился сверху, разводя ей ноги. Стало тепло… Но он вдруг перестал торопиться.

— Ты тоже хочешь?

Зачем спрашивать у нее о таком! Кора прикусила губу. И, вспомнив их первое соитие, без слов притянула Данакта к себе.

Да, она хотела. С той ночи на сиденье возницы. Жар затопил их, оба тяжело дышали. Кора напряженно всхлипнула, предчувствуя — через миг она потонет в сладкой неге.

— Кора, — предупредил он ее, стиснув зубы.

Она поняла. Но низ живота ее тянуло. Отринуть это не было сил, и она еще крепче прижалась к мужу.

— Кора, — простонал он, почти упав на нее.

— Пусть, — отчаянно прошептала она и растворилась в поцелуе.

Они лежали, пока звуки и запахи не стали вновь ощутимыми.

Кора поправила пеплос и присела, закутываясь в гиматий. Данакт нехотя поднялся приоткрыть полог для Аминты.

***

Зима 321-320 годов до н.э. Газиура.

Амфидромия*

Утром седьмого дня все было готово для обряда очищения. В переносном алтаре, вынесенном во внутренний двор, горел огонь.

Артонида вышла и скромно уселась на скамью в отдалении — приближаться к священному пламени запрещал обычай. Неподалеку стояла дочка Талифы с Филой на руках.

Талифа и Пинна омыли руки и передали младенца Эвмену. Тот принял его и подошел к очагу. И хотя она видела этот обряд на пятый день Филы, сердце все равно замерло. Эвмен начал обход вокруг очистительного пламени. Артонида с гордостью глядела на мирно спящего сына, и не заметившего торжественного ритуала, призванного защищать его от злого. До нее долетали просьбы Эвмена Гестии, Зевсу, Артемиде и другим богам о защите и покровительстве их ребенку, которого он приобщил к своему роду.

На границе Ассирии и Вавилонии

Вопреки обыкновению, Кора не поспешила на воздух, едва обоз остановился. Она спала. Данакт хотел разбудить жену, почти беспробудно проспавшую целый день, но не стал. Аминта по привычке выбрался размять затекшие члены, а он задумался. Обоз их почти достиг Вавилонии. Серебро оставалось, но он жалел тратить его на места в груженой повозке.

Что, если оставшийся путь платить лишь за Кору, а им с Аминтой наняться в охрану?

Миновали самые тяжкие дни до Икония. За недели, что они отлеживались в повозке, он с Аминтой наел бока и вернул силы, и теперь ничто не мешало им вновь стать наемниками. Пусть до дома осталось меньше одной луны и они не заработают много, зато траты их уменьшатся.

Мысли его прервал вздох Коры.

— Проснулась?

Она кивнула, не вставая с места.

— Хочешь, выйдем?

Кора покачала головой и попросила:

— Открой полог.

— Что с тобой? — в тревоге спросил он. — Не жар ли у тебя?

Аминта засвистел неподалеку — предупреждая их.

Веселый, он принес им горячую кашу.

— Всего за четверть обола, — похвастался он.

***

Коре не хотелось есть. Слабость одолевала ее последние дни. Но чтоб не тревожить мужа, она несколько раз зачерпнула коркой еще дымящуюся кашу.

Аминта с Данактом ели с удовольствием — горячая еда доставалась не каждый день.

— Кора?

До нее не сразу дошло, она макнула хлеб в кашу и заставила себя проглотить еду, почти не прожевав.

— Приболела? — обеспокоенно спросил Аминта, приглядываясь к ней.

— Нет, — она отсела, прислонившись к мешкам.

Данакт заговорил с Аминтой о своём. Они не таились, но она не слушала.

Конечно, она догадывалась. Коре вспомнилось свое неразумное «Пусть!» той ночью, равно как и в другие ночи.

На очередном вдохе дыхание ее перехватило.

«Уже случилось… и от того не убежать».

Зажмурилась, вспомнив себя семнадцатилетнюю и горький отвар Агаты….

Мотнула головой: «Нет, теперь всё не так».

А как? Как это будет? И как ей не бояться?!

Слезы потекли, но она не замечала.

И тут ей примерещились голоса Филы и Илиаса, их улыбки и первые слова…, сладковатый запах от волос и маленькие теплые руки…

Она отёрла замерзшие щеки. И села, прислонившись плечом к Данакту.

***Конец

Примечения

*Оберег с нарисованным глазом — назар по-восточному, греки могли называть глазом.

*Медные (иногда бронзовые) монеты — халки — самые мелкие деньги в Писидии того периода, за один назар могли просить 2 халка. Также в ходу были серебряные оболы — но назар стоил сильно дешевле.

* Сфирия - особый язык, зародившийся в Эвбее, в местности Антия. Это свист с помощбю которого эвбейцы могли зашифровывать любые послания и передавать на расстояния.

* Амфидромия - обряд очищения ребенка от "скверны родов" и приобшения к родному дому.

Мать до 10 дня считалась нечистой.