Война поручика Лермонтова

Глава 1

ВОЙНА ПОРУЧИКА ЛЕРМОНТОВА

1.

Из всей корреспонденции первым делом Лопухин вскрыл конверт, подписанный знакомым некрупным почерком, в котором выделялся завиток буквы «д».

– Варя! – позвал Лопухин жену, – от Миши письмо!

«Милый Алёша, – читал он вслух. – Пишу тебе из крепости Грозной, в которую мы, т. е. отряд, возвратился после 20-дневной экспедиции в Чечне. Не знаю, что будет дальше, а пока судьба меня не очень обижает: я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую изо ста казаков — разный сброд, волонтёры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда, и если мне случится с ним удачно действовать, то, авось, что-нибудь дадут; я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю ещё хорошенько, до какой степени они надёжны; но так как, вероятно, мы будем ещё воевать целую зиму, то я успею их раскусить. Вот тебе обо мне самое интересное.

(...) Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем. Варвара Александровна будет зевать за пяльцами и, наконец, уснёт от моего рассказа, а тебя вызовет в другую комнату управитель, и я останусь один и буду доканчивать свою историю твоему сыну, который сделает мне кака на колена... Сделай одолжение, пиши ко мне как можно больше. Прощай, будь здоров с чадами и домочадцами и поцелуй за меня ручку у своей сожительницы. Твой Лермонтов».

Служащий московской синодальной конторы, в будущем камергер, действительный статский советник, Алексей Александрович Лопухин и опальный поручик Лермонтов были друзьями ещё со времён учёбы в Московском университете. Он искренне любил Михаила. Даже когда Лермонтов рассорил Алексея с его невестой – красавицей Екатериной Сушковой – он простил это ему.

Тёплое отношение к Лермонтову восприняла от мужа и Варвара Александровна, названная в письме «сожительницей», – словом, ещё не наполненным нынешним уничижительным смыслом, а употреблённым в прямом его значении.

– Хотя бы покуда жив-здоров, и на том слава Богу! – заключил Лопухин по прочтению письма.

Впрочем, он понимал, что корреспонденция с Кавказа идёт долго и к данному моменту с Лермонтовым могло произойти что угодно.

А в ту самую пору поручик сидел в палатке, держа на коленях карту, полученную перед экспедицией в штабе, и пытался определить расположение отряда горцев, о котором донёс лазутчик-кабардинец.

Чеченцы скрывались в лесу и готовились атаковать движущуюся колонну русских войск. Следовало упредить этот удар, но как отыскать их бивак? Кабардинец называл какое-то село, вблизи которого скрывались мюриды. Однако найти его на карте, где были отмечены лишь крупные населённые пункты, было невозможно.

Поручик отбросил карту: нет, она тут бесполезна! нужно отправлять охотников на разведку.

Он выглянул из палатки и кликнул рядового Султанова, который тут же встал и отделился от расположившихся вокруг костра казаков.

«Хорош!» – подумал Лермонтов, окидывая взглядом явившегося казака – рослого, в чёрной андийской бурке и бараньей шапке, глядевшего внимательно и спокойно.

Командир не догадывался, что за этим взором скрывался непреходящий интерес к его персоне. Султанов, будучи разжалованным поручиком, хорошо знал, что офицерам в походе дозволялись некоторые нарушения в форме и внешнем виде. Но Лермонтов, казалось, решил пересечь и те нестрогие границы.

На нём был, как всегда расстёгнутый военный сюртук, который он носил без эполет (что, впрочем, делали и многие офицеры-кавказцы); из-под него виднелась шёлковая – канаусовая – красная рубашка, а, ко всему, поручик отпустил баки и длинные волосы, которые в нарушение уставного порядка перестал зачёсывать на виски. В бурке и шапке он ничем не отличался от казаков своего отряда, которые, в свою очередь, походили на горцев с кинжалом за поясом и шашкой через плечо.

– Пётр Аркадьевич, – обратился к Султанову Лермонтов, – возьмите охотников, и пусть тот лазутчик вам покажет, где стоит отряд мюридов. В стычку не вступать, подойти и уйти скрытно!

– Слушаюсь, ваше благородие!

– Ступайте, – Лермонтов взглянул немного потупившись: командовать поручиком, хоть и разжалованным, было для него непривычно.

2.

Пётр Аркадьевич Султанов являлся представителем старинного дворянского рода, отец его – полковник и ветеран войны 1812 года. Службу Султанов начал юнкером в расположенном под Москвой пехотном полку и в положенный срок был произведён в офицеры. Но случилось несчастье: некий капитан оскорбил его сестру, отчего довелось тому отведать кулаков разъярённого брата. За этот проступок Султанова разжаловали в солдаты. Затем его по его же просьбе перевели в Кабардинский полк на Кавказ. Участвовал в сражениях, был ранен, снискал славу отчаянного храбреца. За отличие его снова произвели в офицеры, но вскоре опять разжаловали. Такой сложной судьбы человек оказался в отряде Лермонтова, получившего эту команду «в наследство» от Руфина Дорохова, который, между тем, и сам был из разжалованных офицеров.

Руфин Иванович Дорохов, сын героя Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенанта И. С. Дорохова, по окончанию Пажеского корпуса был выпущен прапорщиком в учебный карабинерный полк в Петербурге. Дорохов отличался неукротимым нравом. Однажды в театре вернувшись после антракта к своему ненумерованному месту, то есть к месту, которое мог занять любой, он обнаружил на нём некоего статского советника. Разрешить ситуацию миром Дорохов не пожелал, учинив скандал с рукоприкладством. А в скором времени на дуэли от его руки погиб офицер. За буйство в театре и поединок Дорохова разжаловали в рядовые. Служил на Кавказе, в Нижегородском драгунском полку, участвовал в персидской и турецкой войнах, был ранен, снова стал офицером, за проявленную храбрость получил золотую саблю. В 1833 году из-за многочисленных ран поручик Дорохов был уволен в отставку. По свидетельству жены был он добр и великодушен, но вспыльчив, а во хмелю неукротимо буен. Супружеская жизнь их не могла не закончиться печально: жена с малолетней дочерью от него ушла. В 1838 году в приступе ярости Дорохов нанёс удар кинжалом отставному ротмистру Сверчкову, которого заподозрил в карточном шулерстве. Последовало очередное наказание: разжалование в рядовые и высылка на Кавказ. И снова Дорохов блестяще проявил себя в военных действиях с горцами. В том же 1838 году, 23 июля, «государь император высочайше повелеть соизволил: рядового Тенгинского пехотного полка Руфина Дорохова за отличное мужество и самоотвержение, оказанное при крушении судов наших у черкесских берегов, произвести в унтер-офицеры». Заново первый офицерский чин – чин прапорщика он получит по высочайшему приказу лишь 16 апреля 1841 года. А до этого состоится его знакомство с Лермонтовым: оба они служили под началом генерал-лейтенанта Галафеева, у которого Дорохов командовал отрядом охотников. Поначалу их отношения не складывались, но впоследствии они прониклись друг к другу искренней симпатией. Дорохов вспоминал: «В одной из экспедиций, куда пошли мы с ним вместе, случай сблизил нас окончательно: обоих нас татары чуть не изрубили и только неожиданная выручка спасла нас. В походе Лермонтов был совсем другим человеком против того, чем казался в крепости или на водах, при скуке и безделье». А вот ещё одно его высказывание о Лермонтове: «Славный малый – честная, прямая душа – не сносить ему головы. Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах. Какое-то чёрное предчувствие мне говорило, что он будет убит... Жаль, очень жаль Лермонтова, он пылок и храбр, не сносить ему головы».

10 октября 1840 года Дорохов был ранен, и его «охотники» перешли в подчинение к Лермонтову. Дорохов горячо приветствовал это решение Галафеева, а сам генерал-лейтенант писал: «В делах 29 сентября и 3 октября он (Лермонтов – прим. авт.) обратил на себя особенное внимание моё расторопностью, верностью взгляда и пылким мужеством, почему 10-го октября, когда раненый юнкер Дорохов был вынесен с фронта, я поручил его начальству команду, из охотников состоявшую. Невозможно было сделать выбора удачнее: всюду поручик Лермонтов первым подвергался выстрелам хищников и во главе отряда оказывал самоотвержение свыше всякой похвалы».

Закончить историю Дорохова следует тем, чем заканчивается любая история человеческой жизни: смерть настигла его, но тогда, когда был он ещё не очень стар – на 52 году от рождения. Проведя четырнадцать лет в непрерывных боях, получив за это время не одно ранение, он пал в сражении с горцами в Гойтинском ущелье.

3.

Султанов с командой вернулся через три часа, когда уже наплывали сумерки, имевшие обыкновение мигом обращаться в ночь.

Противник был обнаружен, и силу он представлял внушительную, а, следовательно, и серьёзную опасность для выступившей из крепости Грозная экспедиции. Путь её пролегал мимо упомянутого кабардинцем небольшого села, стоявшего на краю густого леса. Жители покинули его, угнав с собою скот, и мюриды вошли туда в ожидании колонны русских войск, с тем чтобы, нанеся удар, снова скрыться в гуще леса.

Отряд выступил до света, пластунов выслали загодя, чтобы к подходу основных сил вражеские караулы были сняты. Шли рысью, подпруги подтянуты, шашки проверены. Вдали завиднелась деревушка. Раздались первые выстрелы. Это открыли огонь пластуны, выманивая чеченцев из домов под казачьи клинки.

Командир, скакавший впереди, повернулся в седле:

– Отряд, в атаку! Шашки вон! В намёт – марш!

И с выхваченной из ножен гурдой пустил своего белоснежного коня по деревенской улице, на которую уже высыпали мюриды в мохнатых чёрных шапках.

Хоть и полагалась офицеру сабля, но Лермонтов, как и многие в Кавказской армии, предпочитал ей шашку, особенно, если это была настоящая гурда, названная так по имени кавказского умельца-оружейника.

***

Вполне допустимо предположить, что Михаил Юрьевич относился к сабле – этому извечному атрибуту офицера – без особого пиетета.

Говорить об этом позволяют, например, такие воспоминания его современника:

«В одно воскресенье, помнится, 15 сентября 1836 года, часу во втором дня, я поднимался по лестнице конногвардейских казарм в квартиру доброго моего приятеля А. И. Синицына. Подходя уже к дверям квартиры Синицына, я почти столкнулся с быстро сбегавшим с лестницы и жестоко гремевшим шпорами и саблею по каменным ступеням молоденьким гвардейским гусарским офицером в треугольной, надетой с поля, шляпе, белый перистый султан которой развевался от сквозного ветра. Офицер этот имел очень весёлый, смеющийся вид человека, который сию минуту видел, слышал или сделал что-то пресмешное. Он слегка задел меня или, скорее, мою камлотовую шинель на байке (какие тогда были в общем употреблении) длинным капюшоном своей распахнутой и почти распущенной серой офицерской шинели с красным воротником и, засмеявшись звонко на всю лестницу (своды которой усиливали звуки), сказал, вскинув на меня свои довольно красивые, живые, чёрные, как смоль, глаза, принадлежавшие, однако, лицу бледному, несколько скуластому, как у татар, с крохотными тоненькими усиками и с коротким носом, чуть-чуть приподнятым, именно таким, какой французы называют nez à la cousin: «Извините мою гусарскую шинель, что она лезет без спроса целоваться с вашим гражданским хитоном», – и продолжал быстро спускаться с лестницы, всё по-прежнему гремя ножнами сабли, не пристёгнутой на крючок, как делали тогда все светски благовоспитанные кавалеристы, носившие своё шумливое оружие с большою аккуратностью и осторожностью, не позволяя ему ни стучать, ни греметь. Это было не в тоне».

А вот что писал один из первых биографов Лермонтова А. М. Скабичевский:

«Однажды он явился на развод с маленькою, чуть ли не детскою игрушечною саблею, несмотря на присутствие великого князя Михаила Павловича, который тут же дал поиграть ею маленьким великим князьям, Николаю и Михаилу Николаевичам, приведённым посмотреть на развод, а Лермонтова приказал выдержать на гауптвахте.

После этого Лермонтов завёл себе саблю больших размеров, которая, при его малом росте, казалась ещё громаднее и, стуча о камень или мостовую, производила ужасный шум... За эту несоразмерную саблю Лермонтов опять-таки попал на гауптвахту».

***

Чеченцы были рассеяны и не сумели дать отпор отряду всадников, возникшему словно бы из-под земли или, наоборот, упавшему с небес. Все они полегли, изрубленные русскими шашками, а те немногие, что уцелели, бежали в лес.

Поручик скомандовал отход, и село также быстро опустело, стало изваянием, как до этого наполнилось оно ружейной пальбой и наступившим затем безмолвием жуткой работы, которое время от времени прерывалось возгласами рубящих конников и их жертв.

Смелый расчёт командира, слаженность и бесстрашие отряда, в котором были собраны лучшие из лучших, в который раз сделали своё дело.

Когда Лермонтов в письме Лопухину говорил о своих подчинённых, под словами «разный сброд», он имел ввиду казаков, собранных из разных частей кавалерии, а также дагестанцев, кумыков, азербайджанцев (их было принято называть татарами), которые добровольно служили русскому царю, – и все они, подобно упоминаемым там же «волонтёрам», были «охотниками», то есть теми, кто изъявил желание (охоту) воевать в особой команде.

Чтобы попасть в этот отряд, как вспоминал впоследствии Султанов, «требовалось выдержать своеобразный экзамен – выполнить сложное поручение. Новым членам отряда полностью меняли внешность – им брили головы и заставляли отпускать бороды. «Черкесский» образ дополняла национальная одежда и двустволка со штыком, такая же, как у горцев». Необходимым условием было и знание азербайджанского языка, которым в своё время Лермонтов также овладел (в одном из писем он сообщал: «Начал учиться по-татарски, язык, который здесь, и вообще в Азии, необходим как французский в Европе»).

Лермонтов с гордостью рассказывал об отряде «охотников» своему издателю А. А. Краевскому. Ему он, между прочим, подарил свой кинжал, которым однажды отбивался от трех горцев, напавших на него по пути из Пятигорска в Георгиевское укрепление. Благодаря быстроте своего коня Лермонтову удалось уйти от преследователей. Автор приводит этот эпизод в качестве иллюстрации, сколь свойственны были поручику смелость и хладнокровие.

4.

«Лермонтовский отряд», а именно так в экспедиции генерала Галафеева называли команду «охотников» под началом поручика, был, по выражению современника, «как блуждающая комета», в постоянном движении, то и дело вступая в стычки с врагом.

Вот и сегодня, когда ранним утром впереди засинел Гойтинский лес, через который предстояло проследовать войскам, Лермонтов приказал отряду выступать. Тактика мюридов была хорошо известна: устройство завалов, нападение из засад, внезапные налёты конницы. Особую опасность для русских представляли леса. Колонна войск следовала в вытянутом каре: посредине обоз, впереди и в тылу – авангард и арьергард. Самыми уязвимыми были боковые стороны каре.

Казаки вихрем надвигались на лес. Согласно бытующему на Кавказе преданию, Лермонтова всегда можно было отличить от других атакующих русских по красной шёлковой рубашке, но горцы в него никогда не стреляли, потому что он был Поэт, а убить Поэта большой грех.

Представляется, что это лишь красивый миф. Хотя бы, потому что последнее утверждение противоречит приведенному выше донесению генерала Галафеева. Но если автор и готов поверить в благородство горцев, то в утверждение, будто Михаил Юрьевич мчался в атаку в одной рубашке, да ещё в октябре-месяце, верится с трудом (хоть и ходила кавалерия в атаку налегке, без бурок).

Отличить же от других поручика можно было по белому коню под его седлом и белой холщовой шапке или фуражке – такой, какой мы видим на рисунке с профилем Лермонтова, сделанном в палатке его сослуживцем Д. П. Паленом 23 июля 1840 года.

Перед самым лесом конница резко отвернула вправо. Как и предполагал поручик, в лесу был сооружён завал, то есть заграждение из древесных стволов, за которым засел отряд «хищников». Молниеносность манёвра терялась из-за необходимости спешиться – в лесу на конях не поскачешь.

И всадники, ставши пехотой, кинулись на правый фланг мюридов. Впрочем, это была не просто пехота, которая сошлась в рукопашном бою с врагом. Даже свои, русские, называли лермонтовских «охотников» «головорезами».

Поручик – небольшого роста, сутуловатый, прихрамывающий – бился рядом со своими «головорезами», не уступая им в умении орудовать клинком и кинжалом. По командирской обязанности он не упускал из вида поля битвы, и потому, заприметив на своём правом фланге выделявшегося ростом Султанова, крикнул бывшему офицеру:

– Пётр Аркадич! Тесните к центру!

В самом деле, правый фланг, слишком растянувшись, рисковал оказаться рассеянным, тогда как надлежало ударить им по центру, чтобы выбить мюридов из завала и из самого леса.

Прошло ещё несколько минут яростного боя, и чеченцы дрогнули. Выскочив из завала, они бросились вон из леса, где их тут же настигла конница, оставленная командиром в засаде.

Впоследствии начальник кавалерии полковник князь В. С. Голицын докладывал по команде: «28-го октября, при переходе через Гойтинский лес, он (поручик Лермонтов – прим. авт.) открыл первый завалы, которыми укрепился неприятель, и, перейдя (...) вправо от помянутого завала, он выбил из леса значительное скопище, покушавшееся противиться следованию нашего отряда, и гнал его в открытом месте и уничтожил большую часть хищников (...)».

А через два дня лермонтовский отряд ждала схватка у реки Валерик.

5.

Военная судьба привела Михаила Юрьевича на эту реку во второй раз. В первый раз он участвовал здесь в сражении 11 июля 1840 года. Об этом событии им написано стихотворение, которое так и называется «Валерик». Оно широко известно, но не описанием битвы как таковой, а начальной, лирической его частью, обращённой к бывшей возлюбленной Варваре Александровне Лопухиной:

«Я к вам пишу случайно; право,

Не знаю как и для чего.

Я потерял уж это право.

И что скажу вам? – ничего!»

Эти и продолжающие их лирические строки, переложенные на музыку Микаэлом Таривердиевым, стали романсом, который в исполнении Сергея Никитина вошёл в кинофильм «Затерянная экспедиция» (некоторые думают, что это и вовсе романс из фильма «С лёгким паром»).

Но есть в стихотворении и другие строки:

«... И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко,

Как звери, молча, с грудью в грудь,

Ручей телами запрудили,

Хотел воды я зачерпнуть...

(И зной, и битва утомили

Меня), но мутная волна

Была тепла, была красна».

В письме к А. А. Лопухину Михаил Юрьевич сообщал о некоторых подробностях этого боя: «У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их до 6 тысяч; и всё время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте - кажется, хорошо! Вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела пахло кровью».

Нынешнему читателю трудно представить, как в те времена вершился бой.

Известный военный историк и участник Кавказской войны генерал Р. А. Фадеев писал: «Кроме решительности удара, кавказские войска имеют на своей стороне то несомненное преимущество, что в главную минуту боя, когда управление становится невозможным и всё разом бывает поставлено на карту, каждая рота сделает посильное дело и не упустит никакой случайности, которою можно воспользоваться. Приказаний она не будет спрашивать. Не командир, так младший офицер, фельдфебель, старый солдат надоумят её. В такую минуту одна нравственная сила личности берёт верх (...)».

Это свидетельство даёт отчётливое представление, сколь значима была фигура офицера, находящегося в гуще боя, ибо он не только отдавал команды, но и одним только своим присутствием поднимал дух солдат.

Роль такого офицера не раз принимал на себя в том бою и поручик Лермонтов, хотя, главным образом, ему поручалось наблюдать за действиями войск и передавать им приказания начальника отряда. Казалось бы, зачем связному ввязываться в бой? Но в том-то и дело, что офицеры такого рода помимо всего должны были оказывать необходимое содействие для достижения победы, вплоть до принятия на себя обязанностей командира. Генерал Галафеев докладывал командующему войсками на Кавказской линии и в Черноморской области генерал-адъютанту П. Х. Граббе, представляя своего подчинённого к ордену Владимира 4-й степени с бантом: «Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда об её успехах, что было сопряжено с величайшею для него опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами. Но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».

Однако отвага поручика Лермонтова не всем пришлась по душе. Речь о той части офицерства, которое непосредственно не участвовало в баталиях, а лишь наблюдало со стороны за ходом боевых действий. Барон Л. В. Россильон, представитель Генерального штаба в отряде Галафеева, квартирмейстер 20-й пехотной дивизии, оставил такой отзыв: «Гарцевал Лермонтов на белом, как снег коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы. Чистое молодечество! – ибо кто же кидался на завалы верхом?! Мы над ним за это смеялись».

Отчасти объяснение, почему Лермонтов кинулся верхом на завалы, даёт он сам в стихотворении «Валерик»:

«Верхом помчался на завалы,

Кто не успел спрыгнуть с коня…

Ура — и смолкло.— Вон кинжалы,

В приклады! — и пошла резня».

Ну а кроме всего, атака завалов верхом вовсе не противоречила тактике ведения боя: штурм преград из стволов деревьев происходил в тесном взаимодействии пехоты и кавалерии, которая настигала и разила отступающего врага. Видимо, штабист-квартирмейстер не был об этом осведомлён.

А вот другой офицер – поручик-артиллерист К. Х. Мамацев не увидел никакой показной отваги в манёвре Лермонтова. Константин Христофорович хорошо запомнил момент боя при реке Валерик, когда к его орудиям, оказавшимся без прикрытия, подоспел для охранения Лермонтов с несколькими всадниками. С началом же штурма поручик верхом на белом коне бросился вперёд и исчез за завалом.

Исход «Валерикского» боя 11 июля 1840 года историки оценивают по-разному: одни считают, что верх одержали русские, другие приписывают победу мюридам, исходя из того, что экспедиционный отряд понёс значительные потери.

Как бы то ни было, чеченцы ретировались с поля сражения. Впрочем, на той войне отступление или бегство чеченцев не означало победу над ними.

Упоминавшийся уже историк Кавказской войны В. А. Потто отмечал, что та или иная территория была «нашей» лишь до того момента, пока на ней стояли русские войска. Но как только экспедиционный отряд уходил, она тотчас занималась противником. «Наш отряд, как корабль, прорезывал волны везде, но нигде не оставлял после себя ни следа, ни воспоминания».

Неудивительно, что местом сражения 11 июля – берегами реки Валерик, предлесьем, самим лесом – после баталии снова овладели мюриды. Отсюда они вновь напали на русские войска.

6.

Лермонтов со своим отрядом «головорезов» находился в арьергарде колонны, когда к нему подскакал Савельич – старый казак со шрамом во всё лицо от сабельного удара.

– Ваше благородие! Опять супостат насел!

Поручику не требовалось приказа начальства, он был волен действовать на свой страх и риск.

Отряд понёсся к берегу реки. Издали было видно, как всадники, замкнув в кольцо часть пехоты, кружат коршунами над добычей, обрушивая на головы несчастных удары своих клинков. Когда «лермонтовцы» подскакали, пехота была вся изрублена, а мюриды с гиком устремились к реке, чтобы переправившись на другой берег, скрыться в лесу.

Отряд во главе с всадником на белом коне помчался в погоню. Форсировав реку, «охотники» в стремительной скачке настигли врага и отсекли его от леса. Началась рубка.

В прямом столкновении двух кавалерий одна всегда отворачивает в сторону.

Так было и здесь: мюриды пытались спастись бегством, увернувшись от боя, казаки – поразить как можно больше «хищников».

Из донесения начальника кавалерии полковника князя Голицына, который здесь уже цитировался: «30 октября при речке Валерик поручик Лермонтов проявил новый опыт хладнокровного мужества, отрезав дорогу от леса сильной партии неприятельской, из которой малая часть только обязана спасением быстроте лошадей, а остальная уничтожена...»

В виде краткого отступления хочется обратить внимание читателя на слог этого – и не только этого – документа. Судя по всему, русскому офицерству была не чужда изысканность письменной речи. Воистину, не только шпагой, но и пером... Вот, например, как хорош в своих мемуарах выдающийся русский военачальник генерал А. П. Ермолов: «Все шли ускоренным шагом. Генерал-лейтенант Лавров, командующий пешей гвардиею, должен был пробудить летами усыплённую живость, чтобы явить нужное по обстоятельствам проворство».

Участие Михаила Юрьевича в экспедиции в Малой Чечне подытожил в том же донесении князь Голицын: «(...) поручик Лермонтов командовал охотниками, выбранными из своей кавалерии, и командовал отлично во всех отношениях; всегда первый на коне и последний на отдыхе, этот храбрый и расторопный офицер неоднократно заслуживал одобрение высшего начальства».

Экспедиция закончилась 6 ноября, когда отряд Галафеева вернулся в крепость Грозную, а 9 ноября отряд выступил в новый поход.

Участие Лермонтова в этом походе вышеупомянутый князь Голицын оценивал так: «Отличная служба поручика Лермонтова и распорядительность во всех случаях достойны особенного внимания и доставили ему честь быть принятым господином командующим войсками в число офицеров, при его превосходительстве находившихся, во всё время второй экспедиции в Большой Чечне с 9-го по 20-е ноября».

По окончании второй экспедиции Лермонтов оставил командование отрядом «охотников» и отправился в станицу Ивановскую (восточнее Темрюка на территории современного Краснодарского края), где стоял его Тенгинский полк. Последний Новый год своей жизни Лермонтов встретит в кругу офицеров этого полка. Подполковник Данзас, друг Пушкина и его секундант на дуэли, за участие в которой был сослан на Кавказ, добился назначения Лермонтова в свой батальон. 31 декабря 1840 года приказом по полку Михаил Юрьевич был зачислен «налицо» в 12-ю мушкетёрскую роту.

7.

Тогда-то и пришло разрешение на отпуск, о котором принялась ходатайствовать его бабушка (не сам опальный поручик!) ещё несколько месяцев назад.

Однажды, желая узнать о результатах этих хлопот, Лермонтов наведался в штаб командующего войсками в Ставрополе.

Одетый строго по форме, Михаил Юрьевич вошёл в канцелярию штаба.

– Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов, – представился он старшему адъютанту – армейскому прапорщику.

– Прошу садиться, – указал тот на стул.

Невозможно было не заметить пристального, более глубокого, чем того требовали обстоятельства, взгляда адъютанта.

– Вы не изволили учиться в Московском университете?

– Да, учился.

- А не помните ли вы студента Якова Костенецкого?

Теперь Лермонтов пристально всмотрелся в лицо прапорщика.

– Ах, это вы! – узнал Михаил Юрьевич студента, рядом с которым нередко сидел на лекциях.

Но это, собственно, и всё, что сближало их, тем более, что Костенецкий был на два курса старше Лермонтова.

Михаил Юрьевич, покинув стены университета, чтобы поступить в Юнкерскую школу, не мог знать, что Костенецкий станет участником тайного общества, за что по решению военного суда его определят в солдаты с лишением прав дворянства. Как и многие из высланных на Кавказ, он воевал рядовым и за проявленную отвагу был произведён в офицеры, стал адъютантом командующего.

Встреча старых знакомых всегда сквозит теплинкой (отчасти это и встреча с собой прошлым), даже если в своё время их отношения не отличались близким приятельством.

Так было и сейчас.

Лермонтов удивился бы (а, может, и сам Костенецкий!), узнай, как его университетский знакомый отзовётся о нём в будущих мемуарах: «(...) он был вовсе не симпатичная личность, и скорее отталкивающая, нежели привлекающая, а главное, в то время, даже и на Кавказе, был особенный, известный род изящных людей, людей светских, считавших себя выше других по своим аристократическим манерам и светскому образованию, постоянно говорящих по-французски, развязных в обществе, ловких и смелых с женщинами и высокомерно презирающих весь остальной люд, которые с высоты своего величия гордо смотрели на нашего брата армейского офицера и сходились с нами разве только в экспедициях, где мы, в свою очередь, с презрением на них смотрели и издевались над их аристократизмом. К этой категории принадлежала большая часть гвардейских офицеров, ежегодно тогда посылаемых на Кавказ, и к этой же категории принадлежал и Лермонтов, который, сверх того, и по характеру своему не любил дружиться с людьми: он всегда был едок и высокомерен, и едва ли он имел хоть одного друга в жизни».

Оставим на совести мемуариста правдивость характеристики, данной им, в сущности, малознакомому человеку, однако последние его слова не имеют ничего общего с действительностью.

Впрочем, до мемуаров было ещё далеко, а пока Лермонтов спрашивал своего старого знакомого:

– Хотелось бы знать, что отвечено военному министру по запросу относительно меня? Я осведомлён, что такой запрос был направлен нашему командующему.

– Сию секунду распоряжусь.

Вскоре принесли две бумаги.

– Вот запрос, – сказал Костенецкий и прочёл первую бумагу, в которой было сказано, что государь император, вследствие ходатайства бабки поручика Тенгинского полка Лермонтова Елизаветы Алексеевны Арсеньевой об отпуске его в Санкт-Петербург для свидания с нею, приказал узнать о службе, поведении и образе жизни означенного офицера.

– Что же вы будете отвечать на это? — спросил Лермонтов

– А вот вам и ответ, — сказал адъютант и начал читать вторую бумагу.

К концу чтения он заливался смехом, понимая, что бумага эта сочинена писарем, исходившим из похвального желания не утруждать начальство составлением ответа на малозначимый, по его разумению, запрос.

«Поручик Лермонтов служит исправно, ведет жизнь трезвую и добропорядочную и ни в каких злокачественных поступках не замечен».

Михаил Юрьевич смеялся вместе с Костенецким.

– Ох уж эти штабные писари! Однако было бы недурно ответить министру этими же самыми словами! – пошутил он.

– Разумеется, так всё оставить нельзя, – отвечал Костенецкий, – но смысл аттестации, уверяю вас, будет сохранён.

Слово своё адъютант сдержал, и министру был послан самый лестный отзыв, в ответ на который и был разрешен Лермонтову отпуск в Петербург.

Но когда? Лишь в конце года! 11 декабря 1840 года военный министр А. Н. Чернышев сообщает командующему Отдельным Кавказским корпусом генерал-адъютанту Е. А. Головину о том, что «император по всеподданнейшей просьбе Арсеньевой, бабки поручика Тенгинского пехотного полка Лермонтова, повелеть соизволил: офицера сего, ежели он по службе усерден и в нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в Петербург сроком на два месяца».

14 января 1841 года Лермонтову выдаётся отпускной билет, и он выезжает из Ставрополя в Петербург. Летом он вернётся на Кавказ, но принять участия в боевых действиях не успеет: 15 июля на дуэли он падёт от выстрела своего однокашника по Юнкерской школе Николая Мартынова.

8.

Сколько же времени воевал поручик Лермонтов?

С 6 июля по 20 ноября 1840 года, то есть четыре с половиной месяца.

Следует учесть, что сюда же входят периоды его краткосрочного лечения на Кавказских Минеральных Водах.

В письме А. А. Лопухину от 12 сентября 1840 года из Пятигорска Лермонтов сообщал: «Я теперь вылечился почти совсем и еду с вод опять в отряд в Чечню...».

Кому-то могут показаться странными эти поездки для принятия ванн в перерывах между военными действиями. Неужели молодому офицеру так необходимо было лечение? Представьте, да! Пятигорские врачи констатировали, что поручик Лермонтов «одержим золотухою, цинготным худосочием, сопровождаемыми припухлостью языка и ломотою ног». Также они указывали на то, что «приостановка лечения и неблагоприятные условия бивачной жизни могли повлечь пагубные последствия для здоровья».

А вот что сообщает о своих недугах сам Лермонтов (из письма к С. А. Раевскому): «Простудившись дорогой, я приехал на воды весь в ревматизмах; меня на руках вынесли люди из повозки».

Итак, четыре с половиной месяца. Много это или мало?

В походе поручик Лермонтов не знал передышки – всё время в седле, всегда готовый мчаться в атаку. Будни его протекали в неимоверном напряжении сил, которые иссякали так, будто он проживал срок, много больший, чем отмерялся календарём.

Недаром один день участия в боевых действиях засчитывается за три.

Автор не может утверждать, что такое правило существовало для исчисления военной выслуги в описываемое время, но это сути не меняет.

Поручик Лермонтов, несомненно, был храбрым, умелым воином.

Другое дело, что награды обходили его стороной.

Впрочем, есть в этой фразе намёк на случайности, игру судьбы, тогда как в действительности за всем стояла монаршая воля.

Как отмечалось выше, за сражение при Валерике он был представлен генералом Галафеевым к ордену Владимира 4-й степени с бантом. Однако это представление было изменено командующим Отдельным Кавказским корпусом генерал-адъютантом Головиным на орден, статусом ниже, – Станислава 3-й степени. Причина: поручик прежде не имел наград. Но и этого ордена он не удостоился.

«Из Валерикского представления меня вычеркнули, – с грустью пишет Лермонтов Д. С. Бибикову в конце февраля 1841 года, – так что я не буду даже иметь утешения носить красной ленточки, когда надену штатский сюртук».

Граф Клейнмихель сообщал генералу Галафееву:«(...) наше высокопревосходительство изволили ходатайствовать о награждении, в числе других чинов, переведённого 13 апреля 1840 года за проступок из л. -гв. гусарского полка в Тенгинский пехотный полк, поручика Лермонтова орденом св. Станислава 3-й степени, за отличие, оказанное им в экспедиции противу горцев 1840 года. Государь император по рассмотрении доставленного о сём офицере списка не позволил изъявить монаршего соизволения на испрашиваемую ему награду. При сём его величество, заметив, что поручик Лермонтов при своём полку не находился, но был употреблён в экспедиции с особо порученною ему казачьею командою, повелеть соизволил сообщить вам, милостивейший государь, о подтверждении, дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своём полку».

Были и другие ходатайства.

Так, 9 декабря 1840 года генерал Галафеев обращался по команде с личной просьбой перевести Лермонтова в гвардию – как офицера, проявившего в боях против горцев «отменное мужество».

24 декабря 1840 года командующий кавалерией полковник князь Голицын подал рапорт генералу Граббе о награждении поручика Лермонтова золотой саблей с надписью «За храбрость».

В свою очередь, генерал Граббе 3 февраля 1841 года представляет Лермонтова к награждению золотой полусаблей. Зная строй мыслей высшего петербургского начальства, он вынужден прибегнуть к уловке: полусабля, в отличие от испрашиваемой Голицыным сабли, была оружием исключительно пехотных офицеров, которым и являлся поручик Тенгинского полка, и значит ни один «скалозуб» не смог бы узреть, будто представление посягает на нарушение незыблемых правил.

Однако ни сабля, ни полусабля не были ему пожалованы.

9.

Формально у Лермонтова было две вины.

Первая состояла в том, что он сочинил крамольное стихотворение «Смерть поэта», которое разошлось в списках по всему Петербургу.

В наказание корнета лейб-гвардии Гусарского полка Лермонтова приказом от 25 февраля 1837 перевели «тем же чином в Нижегородский драгунский полк», который находился на Кавказе. По установившемуся порядку перевод из гвардии в армейский полк совершался чином выше, а отступление от этого порядка являлось своего рода унизительным довеском к наказанию.

Хотя, справедливости ради, следует отметить, что наказание это не являлось чем-то из ряда вон выходящим: офицеров наказывали и строже, как это видно на примере Султанова или Дорохова.

21 марта 1837 г. прапорщик Лермонтов выехал из Петербурга в Москву, а 10 апреля ­в Ставрополь для прохождения службы на Кавказе.

По воле случая первая опала длилась недолго.

21 сентября 1837 года в Геленджике император проводил парадный смотр войск, в котором участвовали и нижегородцы. Николай I имел обыкновение прощать разжалованных и провинившихся, если оставался доволен выправкой полков. Так случилось и в этот раз. И хотя Михаил Юрьевич до полка не доехал (в пути он простудился и был вынужден лечиться от ревматизма сначала в Ставропольском госпитале, а затем в Пятигорске на водах), государь приказал перевести «прапорщика Лермонтова в Гродненский лейб-­гвардии гусарский полк корнетом».

Лермонтов был восстановлен в гвардии, правда, в Петербург не возвращён.

Вскоре по прибытию (26 февраля 1838 года) в Гродненский полк, который дислоцировался в Новгородской области, состоялся высочайший приказ (9 апреля 1838 года) о переводе, а, точнее, о возвращении, корнета Лермонтова в столичный лейб-гвардии Гусарский полк.

Итак, через год с небольшим опала Лермонтова закончилась.

Далее были: производство в поручики, парады, дежурства, балы, светские салоны, разводы полка...

Упомянем, что история, рассказанная Скабичевским («однажды он явился на развод с маленькою <...> саблею»), относится именно к этому, относительно спокойному, периоду жизни Лермонтова.

Но, очевидно, претила поручику жизнь без потрясений.

Как тут не вспомнить его же строки:

«А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!».

18 февраля 1840 года состоялась дуэль Лермонтова с сыном французского посла и одновременно атташе посольства Эрнестом де Барантом. В основе неприязненных отношений между поручиком и атташе лежало соперничество из-за женщины: оба добивались расположения то ли красавицы-вдовы Щербатовой, то ли госпожи Бахерахт, жены секретаря русского консульства в Гамбурге, – по этому поводу нет определённости не то что у современных историков, её не было и у современников Лермонтова. Как и следовало ожидать, соперничество их закончилось дуэлью.

Это стало второй виной Лермонтова.

Дрались за Чёрной речкой, на шпагах. Как только скрестили оружие, у шпаги Лермонтова переломился конец, а Барант успел слегка поцарапать ему грудь. Поединок продолжили на пистолетах. Барант промахнулся, поручик же, не желая более кровопролития, выстрелил в сторону. На том дуэль была окончена, и, возможно, всё обошлось бы без последствий, но поползли слухи, которые дошли до командира лейб-гвардии Гусарского полка генерал-майора Плаутина. 10 марта 1840 года Лермонтова арестовали за «недонесение о дуэли» и поместили на гауптвахту.

Он был предан военному суду, который 5 апреля 1840 года предложил для высочайшего утверждения два решения: «подсудимого поручика Лермонтова разжаловать в рядовые впредь до отличной выслуги» или «наказать выписанием в армию тем же чином и шестимесячным содержанием под арестом в крепости».

Командир Отдельного гвардейского корпуса, то есть шеф всей российской гвардии, великий князь Михаил Павлович по поводу этого приговора военно-судной комиссии изложил следующее мнение: «Сверх содержания его под арестом с 10 прошедшего марта выдержать ещё под оным в крепости в каземате три месяца, и потом выписать в один из армейских полков тем же чином».

Наконец, 13 апреля 1840 года Николай I начертал на докладе по делу Лермонтова: «Поручика Лермонтова перевесть в Тенгинский пехотный полк тем же чином (...)».

Как видим, из всех возможных наказаний император избрал наименее суровое.

Вообще-то, следуя букве закона, за дуэль можно было поплатиться не только разжалованием в рядовые, но и лишением титула, дворянства и всех прав состояния и даже ссылкой в каторгу.

Однако на всё была воля монаршая. Иногда государь проявлял к дуэлянтам поразительное снисхождение, и случай с Лермонтовым ещё не вершина его мягкосердия.

Так, например, отставного майора Мартынова, который на дуэли 15 июля 1841 года убил поручика Лермонтова, император повелел «посадить в киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию». А бывших на этой дуэли секундантами «титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной тяжелой раны».

К слову сказать, Эрнест де Барант вообще никакой ответственности за участие в дуэли с Лермонтовым не понёс. Хотя, чему удивляться: к иностранцам у российских властей всегда был особый подход.

Уместно здесь вспомнить и француза Дантеса, бывшего вообще-то офицером русской гвардии, которого после дуэли с Пушкиным из гвардии уволили и выслали за границу.

И всё же решение императора о смягчении участи поручика Лермонтова выглядело как акт милосердия.

Но было ли это милосердием на самом деле?

Подсказку даёт тот исторический факт, что в апреле 1840 года упомянутый Тенгинский полк находился на Черноморской береговой линии и в числе других войск участвовал в ожесточённых боях по её защите. Возведённая между Анапой и Поти по инициативе Николая I, эта линия была одним из самых нелепых военных предприятий царя. Её укрепления, по замыслу императора, должны были пресекать снабжение горцев морским путём. Однако форты сами очень скоро оказались блокированными. Ко всему гарнизоны одолевали малярия и цинга. За девять месяцев 1839 года из 200 рядовых и унтер-офицеров роты тенгинцев, составлявшей гарнизон форта Лазаревского, в живых осталось только 108 человек, остальные погибли от болезней. Укрепления подвергались постоянным нападениям. С февраля по март 1840 года были взяты приступом форты Лазаревский, Вельяминовский, Головинский, Михайловский. О сдаче последнего император получил известие 9 апреля, а 13 апреля начертал резолюцию о переводе Лермонтова, хорошо зная, в каком отчаянном положении воюет Тенгинский полк. И на обложке дела написал ещё одну резолюцию: «Исполнить сегодня же».

Такое вот милосердие...

Как известно, отправившись в ссылку, Лермонтов оказался не в полку, а в экспедиции генерала Галафеева, о чём Николай I узнал, видимо, только из представления поручика к ордену Станислава 3-й степени.

Выше приводилась выдержка из сообщения графа Клейнмихеля, которым генерал Галафеев уведомлялся об отказе императора в испрашиваемой награде. Но далее граф извещал о не менее важном: «его величество повелеть соизволил, чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку». А тенгинцам предстояло участвовать в кровопролитной «убыхской экспедиции», настолько кровопролитной, что командование вынуждено было, начав её, вскоре прекратить.

Согласитесь, складывается стойкое впечатление, что Николай I никак не желал видеть Лермонтова в числе здравствующих своих подданных.

Чем же, однако, вызвал он подобное отношение монарха? Не похоже, чтобы причиной были те две вины, к тому же искупленные.

Принято говорить в связи с этим о влиянии на императора его окружения, о бенкендорфах, нессельроде и прочих. «Вы, жадною толпой стоящие у трона!», – могли ли они простить это презрение к ним поэта?!

Однако не только, говоря штампом прошлых лет, «правящая верхушка николаевской России» ненавидела Лермонтова, к этому добавлялась неприязнь со стороны августейшего семейства: известно, что и брат императора, великий князь Михаил Павлович, и дочь, великая княгиня Мария Николаевна, были враждебно настроены к поэту.

Но, сдаётся, Николай I вовсе не походил на человека, которому можно было навязать свою точку зрения. А если он и внимал своему окружению, то это был, скорее, случай, когда зёрна падали на благодатную почву.

Его нелюбовь к Лермонтову была осознанной и логичной.

Похоже, поначалу отношение императора к Лермонтову сводилось лишь к осуждению без оттенка враждебности. Да чего там! Ознакомившись со стихами корнета Лермонтова «Смерть поэта», Николай I «велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он». Какая уж тут враждебность! В итоге, положив, наверно, для себя, что за крамольными строками стихотворения стоит порыв мятежного духа молодого человека, он сравнительно легко простил его: опала длилась чуть больше года.

Однако время изменило мнение царя: дерзкого взгляда своего Лермонтов-поэт не утратил, а у Лермонтова-писателя стал он циничен и зловещ. Этот человек превратился в разрушителя моральных устоев общества, и, значит, стал идейным противником государя.

«Я дочитал «Героя» до конца, – пишет император жене о романе Лермонтова «Герой нашего времени», – и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое преувеличенное изображение презренных характеров, которое имеется в нынешних иностранных романах. Такие романы портят характер. Ибо хотя такую вещь читают с досадой, но все-таки она оставляет тягостное впечатление, потому что в конце концов привыкаешь думать, что весь мир состоит из подобных людей, у которых даже лучшие, на первый взгляд, поступки проистекают из отвратительных и фальшивых побуждений. Что должно из этого следовать? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего пребывания на земле? Ведь и без того есть наклонность стать ипохондриком или мизантропом, так зачем же поощряют или развивают подобного рода изображениями эти наклонности! Итак, я повторяю, что, по моему убеждению, это жалкая книга, обнаруживающая большую испорченность её автора (...). Счастливого пути, господин Лермонтов, пусть он очистит себе голову (...)».

Да, император воспринимал роман Лермонтова как то, что мы называем теперь «чернухой». Отношение к подобного рода произведениям всегда неоднозначно: кто-то считает их вредными, депрессивными, служащими к утверждению зла и пороков, другие видят в них правдивое отражение действительности или, точнее, той её стороны, от которой многие стараются отвернуться.

В данном случае ясно одно: не важно, как относился к «Герою нашего времени» критик Виссарион Белинский, важно, как относился к этому роману царь.

Письмо было написано государем в июне 1840 года, то есть, когда Лермонтов направлялся во вторую ссылку на Кавказ, и это придаёт последней фразе из приведенного отрывка зловещее звучание.

В сущности, участь Лермонтова была решена: воевать в самых опасных местах, не ожидая почестей и наград, – и только слабая надежда на выход в отставку по ранению.

Но для этого требовалось ещё, чтобы Господь оставил ему жизнь.

10.

В последнее время Лермонтов постоянно думал об отставке.

Вот его слова при прощании с В. А. Сологубом перед отъездом на Кавказ (по окончании того самого отпуска, который выхлопотала ему бабушка): «Однако ж, я чувствую, что во мне действительно есть талант. Я думаю серьезно посвятить себя литературе. Вернусь с Кавказа, выйду в отставку, и тогда вместе давай издавать журнал».

Думается, именно поэтому Лермонтов так стремился к отставке, а вовсе не потому что, как утверждают некоторые исследователи, он тяготился военной службой.

В подтверждение этому обычно приводятся слова самого Лермонтова о «двух ужасных» годах учёбы в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

Слова эти взяты из письма Лермонтова к сестре Алексея Лопухина Марии Александровне Лопухиной от 23 декабря 1834 года, то есть месяц спустя после окончания Школы. Выпущенный корнетом в лейб-гвардии Гусарский полк, он служил в Софии – предместье Царского Села. Туда приехал его друг, и он «едва не сошел с ума от радости».

«(...) я поймал себя на том, что разговаривал сам с собою, смеялся, потирал руки; вмиг возвратился я к прошедшим радостям, двух ужасных лет как не бывало (...)».

Но есть ещё и такие написанные им же строки. Они из письма к А. М. Верещагиной (конец октября 1832 года), где недавний студент Лермонтов досадует, что ему не зачли в Петербургском университете два года учёбы в Москве, «ибо во всех университетах проведена реформа», и теперь «к трём невыносимым годам прибавляют еще один (...)».

«Два ужасных» года в Юнкерской школе, «три невыносимых» в Университете...

Стоит ли придавать значение этим эпитетам? Разве не проглядывает в них обычное школярство?! Вспомните себя в юные годы! Не вздыхали ли вы тяжко утром 1 сентября? Не утомляла ли вас школьная рутина? Или кто-то думает, будто двести лет назад было иначе? Ещё в Средние века ваганты шутливо называли своего брата странствующего студента «мучеником науки».

Вот и Лермонтов восклицает в письме от 4 августа 1833 года к уже упоминавшийся М. А. Лопухиной: «Мы возвратились в город, и скоро снова начинаются наши занятия; одно лишь меня ободряет — мысль, что через год я офицер!».

Но и там же он пишет: «Я не подавал о себе вестей с тех пор, как мы отправились в лагерь, да и, право, мне бы это не удалось при всём моём желании. Вообразите палатку длиной и шириной в 3 аршина и высотой в 2,5 аршина, занятую тремя людьми и всем их багажом, всеми их доспехами, именно: саблями, карабинами, киверами и проч., и проч.; погода была ужасная, дождь не прекращался, так что часто два дня подряд мы не могли высушить одежду, и однако эта жизнь не вызывала во мне отвращения (…)».

Кому-то слышится здесь ропот Лермонтова на судьбу, которую он связал с военной службой?

По поводу сделанного им выбора у исследователей существуют различные точки зрения: кто-то утверждает, что причиной поступления в Юнкерскую школу послужило нежелание Лермонтова начинать заново курс в Санкт-Петербургском университете, кто-то полагает, что на него повлиял двоюродный дядя Алексей Григорьевич Столыпин, служивший в лейб-гвардии Гусарском полку.

На это прямо указывает М. А. Лопухина в письме к Лермонтову от 12 октября 1832 года: « (...) если я не ошибаюсь, это решение должно было быть вам внушено Алексеем Столыпиным, не правда ли?».

Различные взгляды на этот вопрос не отменяют и той точки зрения, что Лермонтов избрал военную службу из благородного порыва стать защитником Отечества.

« (...) сколько раз вы говорили мне, – пишет М. А. Лопухина в том же письме, – что если бы вспыхнула война, вы бы не захотели оставаться безучастным. Ну вот, вы, так сказать, брошены судьбой на путь, который даёт вам возможность отличиться и сделаться когда-нибудь знаменитым воином».

Как видите, в подкрепление того или иного утверждения всегда отыщется соответствующая цитата.

А настоящим воином Лермонтов стал! Отчаянно храбрым, удивлявшим своею удалью, не боявшимся ни тягот войны, ни самой смерти – неотлучной её спутницы.

«Я вошел во вкус войны и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям этого банка, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными».

Этими словами и закончит автор свой очерк – словами из письма Лермонтова к Алексею Александровичу Лопухину, тому самому, который в начале этого повествования читал жене другие, написанные Михаилом Юрьевичем, строки: «может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем».

Чему, увы, никогда не суждено было случиться.

Послесловие

Автор по возможности избегал упоминания географических названий, описаний местности, маршрутов движения войск и других подробностей, свойственных военно-исторической литературе.

Во-первых, потому что это произведение к разряду таковой не относится, а, во-вторых, чтобы не уводить внимания читателя от основной цели, которую преследовал автор: представить образ Лермонтова-воина.

Написано множество трудов, посвящённых Лермонтову-поэту, а также тех, что можно объединить под одним условным названием «Лермонтов и ...» (его возлюбленные, современники, царь, светское общество и т.д.).

Произведения, посвящённые офицеру Лермонтову, встречаются довольно редко. Так уж сложилось, что эта сторона жизни нашего замечательного поэта не вызывала, да и поныне не вызывает у публики особого интереса. Обычно о его военной службе упоминается вскользь, да притом ещё в негативном свете: мол, тянул, несчастный, лямку через силу.

О том, что это было далеко не так, автор и постарался убедить, написав очерк, который вы только что прочитали.