Восстание Северина Наливайко - первый удар погребального колокола для Речи Посполитой

Глава 1

Прежде всего, вынужден огорчить уважаемого читателя – нижеприведённый текст является, по большей части, плодом игры ума автора (правда, в его оправдание, необходимо отметить, что игра эта опирается на реальные факты и события), а сделанные ниже выводы из тех фактов и событий, что признаны достоверными научным сообществом – в основном, являются результатом логических построений и анализа ситуации, к сожалению, практически никак не подтверждённым документально. Увы, события конца XVI века, имевшие место в русских воеводствах Польши и в Литве, оставили после себя крайне мало письменных свидетельств – что, впрочем, позволяет историку дать волю собственному воображению. Собственно, результатом чего и является означенная статья…

Начать полагаю необходимым с личности предводителя восстания (это важно, учитывая реалии XVI века), Северина (точнее – Семерия, или, по-церковному, Симеона) Наливайко, которого традиционная историография изображает «простым казаком», выбившимся из низов, и достигшим своего положения исключительно благодаря личным достоинствам; впрочем, есть и альтернативная точка зрения, адепты которой полагают Северина (будем называть его так, согласно традиции) Наливайко сыном князя Дмитрия Сангушко и Эльжбеты Острожской, племянницы некоронованного короля Литовской Руси, князя Василия (при совершеннолетии взявшего имя своего прославленного отца, Константина) Острожского. Вторая версия кажется мне более правдоподобной, и вот почему.

Трагическая судьба Эльжбеты (Гальшки) Острожской на Волыни и сегодня окружена целым ворохом легенд – многие из которых, при детальном изучении, оказываются вовсе не легендами….

Обычно Эльжбету принято считать племянницей Константина Василия Острожского – но это не совсем так. Дело в том, что отец Гальшки, Илья Острожский, и Василий были братьями не родными, а сводными, общим у них были лишь отец, князь Константин, триумфатор битвы при Орше – старший брат, Илья, был рожден в 1510 году первой женой Константина Острожского, Татьяной Семёновной, в девичестве княжной Ольшанской, младший же Василий – на шестнадцать лет позже, 12 февраля 1526 года, второй женой воеводы трокского и великого гетмана литовского, Александрой Семеновной, в девичестве – княжной Слуцкой. Так что Гальшка Острожская и князь Василий хоть и были родственниками, но все же не настолько близкими по крови, как обычно принято считать. Далее мы необходимость этого уточнения разъясним.

Эльжбета вышла замуж за князя Сангушко в сентябре 1553 года – за два месяца до своего 14-летия (родилась новобрачная 19 ноября 1539); отмечу, что гражданская дееспособность, согласно Статута Великого княжества Литовского, наступала у женщин с 13 лет (у мужчин - с 18 лет) и совпадала с минимальным возрастом вступления в брак (разд. VI, ст. 1 Статута ВКЛ), так что в данной ситуации Дмитрий Сангушко никаким педофилом не выглядел и законов не нарушал, что бы по этому поводу ни писалось позднее.

Тем не менее, брак этот был признан королем Сигизмундом II (Жигимонтом в литовской традиции) Августом незаконным, поскольку на него не было получено согласие одного из опекунов Гальшки – а именно, самого короля (два других опекуна, Василий Константин Острожский и Дмитрий Сангушко, по понятым причинам были согласны, мать, Беата Костелецкая, хоть и была против - ничего не решала).

Острожский и Сангушко были вызваны 5 января 1554 года на королевский суд в Кнышин, под Белостоком – но манкировали королевской волей; владетель Волыни просто пренебрег этим вызовом, князь же Дмитрий вместе с новобрачной решил бежать в австрийские пределы, где планировал укрыться в замке Роуднице-над-Лабой, принадлежащий тестю Василия Константина Острожского, Яну Тарновскому. Когда о побеге узнал король – Дмитрий Сангушко был немедленно подвергнут баниции, то есть лишения всей собственности, званий и должностей, и объявлен вне закона – то есть любой, встретивший его на своем пути, мог невозбранно лишить его жизни. На основании королевского указа в погоню за новобрачными бросился Мартын Зборовский с тремя десятками приспешников – впрочем, все сторонники князя Сангушко были уверены в провале этой карательной экспедиции, по всем расчетам новобрачные должны были достигнуть Роуднице намного раньше погони.

И вот здесь обнаруживается крайне любопытная деталь – беглецы, имея фору почти в две недели времени, тем не менее, были настигнуты погоней, благословленной королем, в местечке Лыса-над-Лабем, недалеко от Нимбурка. Почему они так непозволительно беспечно медлили? Жалкие семьсот километров от Влодавы до Нимбурка они едва смогли преодолеть за пять недель, когда даже не рысью, но шагом конный отряд проходит это расстояние максимум за двадцать дней! Они делали едва по двадцать пять километров в сутки – при том, что князь Сангушко прекрасно осознавал, что такое – не явиться на королевский суд, и чем это может закончится…

За эту легкомысленность князь Дмитрий заплатил самую высокую цену – подельники Мартына Зборовского долго и жестоко его избивали до тех пор, пока Сангушко не перестал подавать признаков жизни. После чего его тело было брошено преступниками на постоялом дворе местечка Яромерж, на кладбище которого позже и было захоронено. Надгробная плита с его могилы после сноса кладбища была вмонтирована в левый предел алтаря храма святого Микулаша в Яромерже, где находится по сию пору.

Но были ли задержки в путешествии новобрачных роковой ошибкой – или диктовались иными причинами? Вне всяких сомнений, эти причины были. И весьма существенные – Гальшка Острожская была беременна. Об этом на процессе над войтом Нимбурка, Адамом Кухтой (позволившем Мартыну Зборовскому захватить чету Сангушек), прошедшем в 1557 году в Праге, прямо сказал судья Иоахим Блатенский: «Эти люди (имелись в виду Мартын Зборовский и его подельники — авт.) осмелились напасть на князя Сангушко — безоружного, неодетого, на глазах его беременной жены — пренебрегая традициями Богемии и законами империи». К сожалению, документы суда в настоящее время разрушились от старости, и краткие выдержки из речи судьи известны лишь по воспоминаниям архивариуса городского музея Яромержа…. Но беременность Гальшки Острожской – это единственная реальная причина столь преступно медленного темпа их бегства, ставшей роковой причиной гибели князя Дмитрия.

Кстати, косвенно факт беременности и последующего благополучного разрешения от родов Гальшки подтверждает тот факт, что до сентября 1554 года она не появлялась на публике, проживая в уединении в доме матери в Познани. Впервые ее возвращение в свет задокументировано 15 сентября – на суде против Василия Константина Острожского, жалобу на которого она подала 18 марта этого года, обвинив в нападении на Острог и захвате имений. Авторство жалобы не вызывает никаких сомнений – Гальшка, находясь полностью под властью матери, вынуждена была целиком следовать ее воле. И на суде она дала показания, абсолютно не сходящиеся со всем тем, что происходило в период с сентября 1553 по февраль 1554 года – якобы, увезли ее из дома матери силой, что не Дмитрия Сангушко, а сына воеводы Зборовского собиралась назвать она своим мужем. Что князь Дмитрий был подлым насильником. И что Зборовский, убив его, отомстил за поруганную честь невесты своего сына. Такое лжесвидетельство можно оправдать лишь одним – новорожденный сын Гальшки и Дмитрия находился в доме Беаты Костелецкой, и Гальшка была вынуждена лгать под присягой – чтобы отвести от своего ребенка беду…

Но в декабре 1554 года Гальшка появляется на балу у Оссолиньских – с матерью; польское светское общество ошеломлено известием о том, что вдовая княгиня Сангушко – точнее, её мать – готовы благосклонно рассмотреть заявки претендентов на руку и сердце владетельницы половины Волыни. Ни о каком ребёнке от первого, неудачного, брака – ни слова!

Что естественно. Потому что к этому времени в семье подстаросты гусятинского, Никифора Наливайко появляется четвертый ребёнок – маленький Семерий, крещенный Симеоном – который, скорее всего, и был сыном Дмитрия Сангушко и Гальшки Острожской… Но почему в Гусятине?

Гусятин – как бы ни смешно звучало название этого городка – это прекрасно защищённая самой природой от каких бы то ни было набегов с юго-востока естественная крепость. С востока он прикрыт несколькими притоками Днестра, текущими в меридиональном направлении – Матеркой, Калюсом, Даниловкой, Ушицей, Тернавой, Смотричем – над каньонами которого, между прочим, стоит Каменец-Подольская крепость – широкой полосой Иванковицких лесов и, наконец, Збручем. С юга район Гусятина надежно прикрыт Днестром и Хотинской грядой, увенчанной на крайнем востоке хребта знаменитой цитаделью (известной каждому советскому человеку, как Ля-Рошель в бессмертном сериале о трех мушкетёрах, и «сыгравшей» роль крепости - или замка, в зависимости от того, что было прописано в сценарии - ещё во множестве советских фильмов). Более безопасного места в видах защиты от татарских набегов на Литовской Руси в те годы вряд ли можно было бы сыскать… Именно здесь рос и взрослел Северин Наливайко – будущий глава восстания, впервые поставившего под сомнение польскую принадлежность Литовской Руси.

Опустим этапы мужания Наливайко – остановимся лишь на двух фактах, которые безусловно подтверждают родство меж ним и владетелем Волыни, князем Василием Константином Острожским. В 1590 году Северин Наливайко становится сотником надворной хоругви Острожского замка – по сути, начальником личной охраны князя. На такую должность лишь бы кого, тем более – какого-то мутного «выходца и низов» в те годы не ставили, тем более грешить этим не мог князь Василий Константин Острожский, по воспоминаниям всех, без исключения, современников – «чрезвычайно хитрый лис», мастер интриги 80-го уровня и выдающийся умелец в деле укрытия правды; достаточно того, что по итогам восстания Наливайко с головы князя не упадёт ни единый волосок – хотя всем было понятно, кто реально стоял за организаторами этого восстания и на чьи деньги все это было затеяно… Старший брат Северина, Дамиан (Демьян), в 1592 году становится настоятелем церкви св. Николая в Остроге – домашнего храма князя Острожского, и одновременно – личным духовником его Милости Василия Константина. Предполагаю, что подобной чести Демьян удостоился, прежде всего, за доказанное на деле умение хранить тайну – для личного духовника качество более чем насущное!

Но всё это – лишь необходимая предыстория. А теперь – собственно к истории!

Внутриполитическая ситуация на землях бывшей Литовской Руси, в 1569 году волею её нобилитета, поддержанного местной шляхтой (это важно!), перешедших под руку польского короля, к началу 90-х годов XVI века крайне обострилась. И причиной этого обострения были … доходы от продажи в Европу украинской пшеницы. Точнее, необходимость, с точки зрения польских магнатов, их перераспределение.

Дело в том, что уже с конца XII в. – начала XIII века в Западной Европе начался процесс глобализации, выразившийся в резком росте внешней торговли. В результате, как указывал И.Валлерстайн, посвятивший этому феномену целую серию книг, в Европе начала формироваться глобальная рыночная экономика, которую он назвал «европейской мировой экономикой», лидерами которой стали Италия и Голландия, первая - в XIII-XV вв., а вторая в XVI-XVII вв. В то время эти две страны были основными центрами промышленности и торговли глобальной европейской экономики. Выиграли также Франция, Англия и Западная Германия – прежде всего, благодаря высокой плотности населения: во Франции она к 1550 году превышала 30 человек на квадратный километр, а в Италии и Голландии достигала 80 чел./кв. км. Именно в этих странах начался бурный рост промышленного производства – Польше же в этой новорожденной глобальной экономике отводилась роль аграрного придатка. Во-первых, ввиду наличия большого количества плодородных пахотных земель на юго-востоке, во-вторых – из-за чрезвычайно низкой плотности населения – даже в «старых» польских провинциях (Великая Польша и Мазовия) плотность населения в конце XVI в. составляла, по оценкам, 14-18 чел./кв.км., и чем дальше на Восток, тем она становилась ниже. По данным польских историков, в конце XVI в. плотность населения на Галичине (в воеводстве Русском с центром во Львове), после двухсотлетней польской колонизации (Галичина отошла Польше в 1344-1348 годах) составляла всего лишь 7-8 чел./кв. км., а на Волыни и Подолии - около 3 чел./кв. км. Плотность населения Брацлавского воеводства не превышала 2 человек на квадратный километр, а территории южнее Умани и за Днепром, южнее линии Черкассы-Полтава-Харьков - вообще назывались Диким полем – каковым, собственно говоря, они в конце XVI века и были. Польша в рамках возникшей глобальной экономики практически свернула развивавшиеся до того времени промышленные и ремесленные производства и стала специализироваться на производстве зерна, которое в XVI веке стала в больших объемах экспортировать в Западную Европу. Так, с конца XV в. по середину XVI в. объем экспорта зерна в Западную Европу из Гданьска, главного морского порта Польши, вырос в 6-10 раз

Эти два фактора – малонаселенность территории и обилие плодородных земель, помноженные на лавинообразный рост спроса на польскую пшеницу в Западной Европе – и стали тем фундаментом, на котором и строилось благополучие польских магнатов. Они же стали причиной всех тех политических потрясений, которые, в конечном итоге, и погубили Речь Посполитую…

Как известно, князья Острожские к середине XVI века владели едва ли не половиной Волыни, землями в Киевском, Подольском и Брацлавском воеводствах, и были некоронованными королями Литовской Руси – во всяком случае, в плане финансов. Получая доход со своей собственности, состоящей из более чем полумиллиона гектаров пахотных земель, 24 городов, 10 местечек и 670 сёл, деревень, застенков, хуторов - ежегодно они располагали суммой в 1.200.000 коп грошей литовских, что было сравнимо с бюджетом Великого княжества Литовского. И естественным желанием князя Василия Константина Острожского было – сохранить такое положение вещей на как можно более долгий срок.

С этой точки зрения, понятна и объяснима поддержка, оказанная князем идее перехода Литовской Руси (воеводств Волынского, Киевского, Брацлавского и Подольского) из-под власти Великого княжества Литовского под руку польского короля – в этом случае устранялись таможенные барьеры на пути волынской и брацлавской пшеницы в Сандомир и Казимеж Дольны, из которых караваны грузовых барок по Висле сплавляли «украинское золото» в Данциг, из которого, в свою очередь, пшеничная река текла в Амстердам и Лондон. Плюс русские магнаты избавлялись от обязанности кормить вечно нищую и голодную Вильню, постоянно требующую уплаты налогов и службы в посполитом рушении. В то время как в Польше шляхта никаких налогов не платила, а воевало, по большей части, наемное («квартяное») войско, содержание которого оплачивал король за счет четверти («кварты») доходов от королевских имений, посполитое же рушение объявлялось крайне редко и в самом крайнем случае.

Позиции сторонников объединения с Польшей усилились в результате ряда неудач в Ливонской войне (1558–1583). С началом Ливонской войны обнажилась внутренняя слабость ВКЛ., его неспособность к борьбе даже за собственное существование. Реформы 1564–1566 гг. в интересах литовско-русской шляхты уже ничего не могли изменить – Великое княжество Литовское естественным образом готовилось завершить своё существование – что ещё больше подстёгивало сторонников перехода под власть Кракова, все более решительно поднимающих голову на Литовской Руси. За переход под руку польского короля высказался и его Милость князь Василий Константин Острожский, а также все воеводские сеймики Литовской Руси – после чего осталось лишь письменно закрепить факт этого перехода. Что и было сделано в марте 1569 года, когда Сигизмунд II Август издал универсал о присоединении непосредственно к Короне Подляшья и Волыни, а в мае — Киевщины и Брацлавщины. Киевский воевода князь Василий Константин Острожский, волынский воевода князь Александр Чарторыйский, винницкий староста Богуш Корецкий присягнули на верность Короне, но в специальном заявлении оговорили лояльность королевской власти сохранением своих прав, земельных владений и защитой православной церкви. Вдобавок к этому, 1 июля 1569 г. была подписана Люблинская уния – формально конфедерация двух независимых государств, реально же – «союз коня и всадника»: ВКЛ становилась «бледной тенью» Польши, в реальности во многом утратив суверенитет – что, впрочем, тогда не казалось чем-то трагичным, поскольку в плане экономики магнаты Литовской Руси получали блестящие бонусы.

И вот тут-то у Василия Константина Острожского и начались настоящие проблемы…

По словам В.О. Ключевского «с этого момента в этих областях стала водворяться польская администрация на место туземной русской, действовавшей при литовских князьях. Польская шляхта начала приобретать земли в Юго-Западной Руси в водворяла здесь польское крепостное право. Дворянство Юго-Западной Руси, по примеру польских землевладельцев, поработив русское крестьянское население своих земель, постепенно отчуждалось от своего народа и ополячивалось, сближаясь с польской шляхтой и вместе с ее привилегиями усваивая ее нравы, язык и веру». В принципе, князю Василию Константину было бы на всё это наплевать – если бы не одно «но». А именно – начала стремительно понижаться капитализация его бренда, как сегодня называют этот процесс. Вчера ещё он был некоронованный королем Литовской Руси, его слово изрядно весило и в Вильне, и в Кракове, он был уважаем и почитаем везде, где слышали его имя – а кем он стал теперь? Одним из? Причем далеко не самым богатым и уж тем более – далеко не самым уважаемым из магнатерии Короны! Для князя Василия это было хуже смерти.

К тому же алчные польские магнаты, как саранча, обрушившиеся на новоприсоединенные земли, все чаще и чаще начинали подвергать сомнению права собственности Его Милости на то или иное поместье. А это был удар уже не по престижу – а по гораздо более важному месту, по кошельку!

Польские магнаты с прямого разрешения короля начали колонизировать плодороднейшие, но малонаселенные земли Киевщины и Брацлавщины – поскольку они располагали достаточными средствами, чтобы организовать здесь оборону и возродить хозяйство. В Киевском воеводстве на собственность волынских князей — Острожских, Збаражских, Корецких, Чарторыйских, Вишневецких – что называется, «положили глаз» польские магнаты Потоцкие, Конецпольские, Калиновские, Любомирские, Ланцкоронские, не говоря уж о целой череде мелких захватов, осуществляемых «понаехавшей» польской шляхтой. На Брацлавщине польская шляхта среди землевладельцев стала преобладать уже к 80-м годам XVI века!

Его Милость князь Василий Константин в этой ситуации решил разыграть идеологический гамбит – для того, чтобы закрепить за собой право на последнее слово в любых спорах, касающихся прав собственности, и в целом по внутриполитическим проблемам воеводств русских - он решил взять на щит православную веру, сделавшись её истовым защитником от агрессивного давления католического костела, становящегося изо дня в день все более активным на доселе сугубо православной территории. Князь Острожский активно строит церкви, учреждает в Остроге училище, затем устраивает две типографии, в Остроге и в Дермани, а в 1580 г. печатает Библию, что имело очень важное значение в истории просвещения и письменности для русских земель Польши – в общем, делает всё, чтобы прослыть главным и единственным ревнителем веры православной на польской Руси.

Но католические иерархи Польши не намерены отказываться от того, чтобы взять под контроль кассу православных церквей и монастырей – начинаются разговоры о необходимости восстановления «единства церкви», разумеется, под крылом Ватикана. Вновь гальванизируется идея Флорентийской унии, принятой в 1439 году и подписанной византийскими православными иерархами под давлением латинян – в напрасной надежде на поддержку католиков в деле защиты от турок. Защиты по итогу Константинополь не получил и через четырнадцать лет пал, а уния была забыта – но не всеми. Польский епископат решил выкопать её труп и навязать её догмы – в первую голову, главенство Ватикана – православным епархиям русских воеводств.

Своеобразным манифестом, положившим начало практическим шагам по введению Унии, стало сочинение Петра Скарги «О единстве Церкви Божией под единым пастырем», опубликованное в 1577 году. Скарга предлагал польским католикам вступить в переговоры с православными епископами и вельможами на территории Речи Посполитой с целью заключения локальной унии, не принимая во внимание позиции Константинопольского Патриарха, которому подчинялась Киевская митрополия. При этом Скарга считал возможным для православных сохранение своих обрядов при условии признания власти папы и принятия католических догматов.

Книга Скарги и писания папского посланца Антонио Поссевино подвигли князя Василия Константина на поддержку предполагаемой унии – он решил, что таким хитроумным манёвром останется духовным лидером Волыни и прилегающих земель, сохранит титул ревнителя православия и сможет уберечь свою собственность от алчности польских католических магнатов. Но на Литовской Руси нашлись другие люди, полагающие себя лидерами общественного мнения и первыми лицами предполагающейся Унии – таковыми оказались львовский епископ Гедеон Балабан, епископ луцкий и патриарший экзарх Кирилл Терлецкий, епископ турово-пинский Леонтий Пельчинский и епископ холмский Дионисий Збируйский. Случилось ранее неслыханное – ВСЕ православные епископы Литовской Руси во главе с митрополитом Киевским Михаилом Рагозой решили изменить вере отцов! 24 июня 1590 года епископы Луцкий, Холмский, Турово-Пинский и Львовский обратились к польскому королю Сигизмунду III с посланием, в котором выразили желание подчиниться власти папы как «единого верховного пастыря и истинного наместника св. Петра», если король и папа утвердят «артикулы», которые представят им епископы.

Довольно долго король не отвечал на послание епископов - ответ Сигизмунда последовал лишь в марте 1592 года. Одобрив ирредентистские планы епископов, король пообещал им, что они сохранят за собой свои кафедры, какие бы санкции по отношению к ним не предприняли патриарх Константинопольский или киевский митрополит. Лидеры измены получили гарантии суверена – и поэтому начали действовать смело и открыто. Хотя противодействие их замыслам и со стороны мирян, и со стороны иерархов, решивших сохранить верность вере отцов, было весьма чувствительным. Осенью 1592 года Львовское братство обратилось к Патриарху с просьбой созвать Собор с участием Патриаршего экзарха, на котором состоялся бы суд над епископами-перебежчиками. Собор состоялся, один из епископов – Гедеон Балабан – был отлучен от церкви, но на общий ход событий это повлияло слабо. Епископы-перебежчики в конце 1594 года собрались в Сокале; Кирилл Терлецкий, Гедеон Балабан, Михаил Копыстенский и Дионисий Збируйский составили и подписали «артикулы» — условия, обращённые к римскому папе Клименту VIII и польскому королю Сигизмунду III, на которых епископат Киевской митрополии готов был признать церковную юрисдикцию папы римского. После этого Кирилл поехал к митрополиту Михаилу Рагозе и убедил его также подписать этот текст.

Василий Константин Острожский, узнав об окончательной измене церковных иерархов, 24 июня 1595 г. издал свой манифест. В нем говорилось: «Я научен и убежден благодатию Божией, что кроме единой истинной веры, насажденной в Иерусалиме, нет другой веры истинной, но в нынешние времена, злохитрыми кознями вселукавого диавола, сами главные участники нашей истинной веры, прельстившись славою света сего, и помрачившись тьмою сластолюбия, наши мнимые пастыри, митрополит с епископами претворились в волков, и, отвергшись единой истинной веры святой восточной Церкви, отступили от наших вселенских пастырей и учителей и приложились к западным, прикрывая только в себе внутреннего волка кожею своего лицемерия, как овчиною лени тайно согласились между собой, окаянные, как христопродавец Иуда с жидами, отторгнуть благочестивых христиан здешней области без их ведома и принудить с собою в погибель, как и сами сокровенные писания их объявляют.

Дело идет не о тленном имении и погибающем богатстве, но о вечной жизни, о бессмертной душе, которой дороже ничего быть не может. Потому, опасаясь, как бы не остаться виновным перед Богом и перед вами, и, узнав достоверно о таких отступниках и явных предателях Церкви Христовой, извещаю о них всех вас, как возлюбленную мою о Христе братию. И хочу вместе с вами стоять заодно против врагов нашего спасения. В самом деле, что может быть постыднее и беззаконнее? Шесть или семь злонравных человек злодейски согласились между собою и, отвергшись пастырей своих, святейших Патриархов, из которых поставлены, осмеливаются властью, по своей воле, отторгнуть всех нас, православных, будто бессловесных, от истины и низвергнуть в пагубу...».

Но одними манифестами, как бы красиво и ярко они ни были составлены, войну не выиграть – князь понимал это более чем отчётливо. Поэтому его взор обратился на внучатого племянника, Северина Наливайко – как раз к этому времени закончившего свою полевую практику в роли командира казачьего полка.

Надо сказать, что на вольные хлеба Северин отправился за год до означенных событий, в апреле 1594 года – с должности командира надворной хоругви князь Острожский его уволил после подавления восстания Кшиштофа Коссинского. Но уволил очень странно – немедля после увольнения бывший хорунжий нанимает ватагу в четыре сотни сабель и с ней уже в мае-июне 1594 года совершает успешный (в плане добычи) набег на турецкие города Килию и Бендеры. Жалованье хорунжего вряд ли позволило бы Северину нанять даже десяток гайдуков – не говоря уж о полноценном кавалерийском полке, очевидно, что деньги на это были даны Наливайке князем Острожским – его протеже должен был обрести ореол лихого и удачливого предводителя вольных обитателей степей. Каковой он и приобрел – благо, поводов для этого в землях Дикого поля было изрядно.

В это время как раз разгоралась очередная война Австрии с Турцией – позже ставшая известной под названием Тринадцатилетней; Речь Посполитая поначалу в ней участия не принимала, но запорожским казакам – подданным весьма условным – запретить этого не могла, да, впрочем, и не хотела. К тому же австрийский император Рудольф II в конце февраля 1594 года просил, через собственного посла, правительство Речи Посполитой о том, чтобы оно не пропустило в Венгрию через свои владения турецких союзников - татар. Краков ничего на эту просьбу не ответил, но всё же решил не препятствовать своим казакам посодействовать австрийцам – разрешив цесарскому послу Эриху Ласоте отправится на Сечь и нанять вспомогательное войско среди запорожцев. 1 июля 1594 года Ласота переправился на Хортицу – как раз когда туда прибыли посланцы Наливайко, чтобы договорится о разделе сфер влияния с низовыми казаками. Цесарский посланец очень быстро оценил расклады, в тот момент существовавшие на Низу, и понял, что договариваться нужно не с коренными запорожцами, имевшими, условно говоря, «землю под ногами», а с казаками самодельными, не имевшими ни устойчивых источников дохода, ни признания властей, ни каких бы то ни было определенных перспектив – кроме яростного желания всё это обрести. То есть с Наливайко и его отрядом, к тому времени насчитывавшем около двух тысяч сабель. Со своей стороны, Наливайке было крайне выгодно наняться на цесарскую службу – в этом случае он обретал известный уровень легитимности, финансовую подпитку (впрочем, не столь уж серьезную – пять тысяч флоринов Ласоты, по большому счету, были суммой плёвой) и определенный авторитет у населения фронтира (каковым в те годы было пространство южнее линии крепостей Хотин - Каменец-Подольский – Брацлав - Бар – Умань – Чигирин), традиционно уважавшего сильных и успешных военных вождей, вне зависимости от отношения к ним центральной власти. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Ласота и Наливайко очень быстро подписали договор найма – Австрийская империя обретала вспомогательное казачье войско числом в двадцать пять конных сотен, Наливайко – признание императора в качестве военного вождя и союзника. Что в те годы очень дорого стоило….

Имея в кармане этот контракт, Наливайко обосновался в Брацлаве и в течении месяца собирал дань с окрестных шляхетских имений – под тем предлогом, что он готовит свой полк к вторжению в турецкие пределы и для успеха этого предприятия им нужны три вещи – деньги, деньги и ещё раз деньги. К чести его, надо отметить, что поборы продолжались недолго – как только на клич Наливайко сбежались все «злые людишки» из Брацлавского и Подольского воеводств, полк вспомогательной австрийской казачьей конницы в начале августа 1594 года пересек таки турецкую границу и напал на Килию и Тятин. Крепостей этих отряды Наливайко, конечно, не взяли – ввиду отсутствия артиллерии – но все равно поход оказался успешным: всего казаки сожгли более 500 турецких и татарских селений, захватил до 4000 турецкого и татарского ясыря обоего пола, более двух тысяч лошадей и с богатой добычей повернул назад, благо, турецкие войска ушли в Семиградье и дать отпор ватагам Наливайко было некому.

«Но на обратном пути он наткнулся, при переправе через реку Днестр, на семитысячный отряд войска с молдавским господарем Аароном во главе и, в схватке с ним, потерял большую часть своей добычи и нескольких казаков, за что, как пишет Заклинский в своей книге «Сношения цезаря Рудольфа II с казаками», свято поклялся отомстить коварному господарю. И точно, возвратясь в Брацлавщину, Наливайко вошел в сношения с Лободой и запорожцами и, в сентябре месяце 1594 года, предпринял второй поход против турок в Молдавию. У союзников было 12 000 человек казаков и 40 хоругвей с двумя цесарскими серебряными орлами на двух из хоругвей. Предводителем войска был Лобода, помощником его – Наливайко. Казаки переправились через Днестр под Сорокой и направились в Северную Молдавию. Прежде всего они сожгли крепость Цоцору; потом у Сучавы разбили господаря Аарона и заставили его бежать в Волощину, а сами переправились через Прут, напали на господарскую столицу Яссы, сожгли и ограбили ее, разорили несколько окрестных селений и потом благополучно вернулись назад.

Этот поход имел большое политическое значение в истории западных славян того времени: молдавский господарь Аарон после третьего вторжения казаков в пределы его княжества сбросил с себя зависимость турецкого султана, вошел в сношение с валашским господарем Михайлом и трансильванским князем Сигизмундом Баторием и вместе с ними перешел на сторону германского императора»[1]

Таким образом, благодаря Наливайко Рудольф II обрел новых союзников – что было весьма кстати, в эти дни турецкая армия взяла Тату и Эстергом, а Коджа Синан-паша осадил Комаром, от стен которого до Вены – всего 160 километров… Но вернемся к Наливайко и его ватаге.

На зимние квартиры его «вспомогательное австрийское войско» (на тот момент насчитывавшее менее тысячи сабель) стало в имении князя Острожского Острополе. В письме Кшиштофу Радзивиллу Его Милость писал по этому поводу: «Как Лобода, желая приязни со мной, вел себя спокойно относительно меня и моих подданных, так этот лотр Наливайко, отставши от других, в числе 1000 человек, гостит теперь в маетности моей Острополе, и кажется, что придется мне сторговаться с ним. Другого Косинского посылает на меня Господь Бог». То есть владетель половины Волыни, воевода киевский, легко выставлявший под королевские знамёна двенадцатитысячное войско – вдруг не может справится с десятью сотнями оборванцев Наливайко…. Крайне любопытная коллизия!

Но это не главное. Главное – в другом. Князь Острожский ведет яростную полемику со сторонниками унии – вернее, со сторонниками «неправильной» унии, не той, которую нарисовал себе Его Милость.12 июня 1595 года епископы-перебежчики и митрополит Михаил Рогоза публикуют «Соборное послание к папе Клименту VIII» - в ответ князь Острожский 25 июня обращается к православным Речи Посполитой с окружным посланием, в котором призывает их твёрдо держаться своей веры и не признавать епископов, согласившихся на унию с Римом, своими пастырями – которое поддерживают православные братства и многие приходы. Двое перебежчиков – Гедеон Балабан и Михаил Копыстенский - отказываются от участия в переговорах об унии и заявляют о своей верности православию. Князь Острожский обращается к королю с просьбой о созыве Собора для обсуждения сложившегося положения – в этой ситуации силовая составляющая дискуссии ему без надобности, более того – пребывание банды Наливайко в его имении дискредитирует князя в глазах краковских властей. Поэтому в начале августа «австрийское вспомогательное войско» снимается с биваков в Острополе и через Семиградье убывает в Венгрию, где в это время эрцгерцог Максимилиан бьётся с турками за Эстергом, а Иштван Добо из последних сил отстаивает Эгер. Ни Наливайко, ни его отряд Острожскому в Польше пока не нужны – и он отправляет его в Венгрию, посмотреть на настоящую войну, набраться опыта и завести нужные знакомства.

Но пребывание Наливайко и его полка на венгерском театре военных действий не было долгим – приняв участие во взятии Эстергома и получив от эрцгерцога Максимилиана III (того самого, который за семь лет до этого, в январе 1588 года, попытался силой сесть на польский престол, на был разбит у крепости Бычина и год просидел под замком в Бендзинской цитадели, в результате для того, чтобы его освободить, Австрией были окончательно признаны права Польши на владение Спишем) большую войсковую хоругвь и устные заверения в самой искренней дружбе, Наливайко покидает Венгрию. Потому что его полк понадобился Его Милости князю Острожскому….

Дело в том, что 28 июля 1595 года король Сигизмунд отклонил просьбу князя Острожского о созыве церковного собора, предложив православным повиноваться своим епископам. В привилеях от 30 июля и 2 августа 1595 года Сигизмунд III обещал содействовать укреплению власти униатских епископов над паствой – но на сторону православных братств и приходов встал патриарший экзарх Никифор. 17 августа 1595 года он обратился с посланием к епископам и православным Киевской митрополии. Епископов он призывал покаяться — если же этого не произойдёт, то Никифор предлагал православным не признавать архиереев-униатов своими пастырями и прислать к нему кандидатов для утверждения на епископские кафедры. Епископы-перебежчики оказались в тяжелой ситуации – формально будучи частью Константинопольской патриархии, они оказывались в ситуации утраты легитимности. Чаша весов начала клонится в пользу Его Милости князя Острожского и его группировки – но епископы-перебежчики прибегли к крайним мерам.

В ноябре 1595 года Кирилл Терлецкий и Ипатий Поцей отправились в Рим. Папская курия полностью воспользовалась ситуацией - акт «подчинения» Киевской митрополии Риму состоялся 23 декабря 1595 года, когда западнорусские епископы, поцеловав туфлю понтифика, принесли присягу повиновения Римскому престолу «по форме, предписанной для греков, возвращающихся к единству Римской Церкви», заявив от имени западнорусского духовенства и паствы о полном принятии католицизма как догматического и церковного учения, включая определения Тридентского собора. Ни о каком сохранении каких-либо особенностей православного вероучения не было и речи – но зато это обеспечило поддержку польского короля Сигизмунда III, который предписал местным органам власти подавлять выступления противников унии.

Епископы-перебежчики, таким образом, вышли из переговорного процесса и попросту «сдали» свои епархии под власть Ватикана – что переводило ранее исключительно теологическую, идейную дискуссию о путях развития западнорусского православия в область публичного и жёсткого противостояния между сторонниками и противниками унии. Князь Острожский понял, что никакие разговоры и увещевания более не имеют смысла – и призвал из Венгрии своего внучатого племянника с двумя тысячами его головорезов, чтобы объяснить епископам-перебежчикам и их пастве всю пагубу такого их предательства. Наливайко со своим полком вернулся на Русь - и в течении двух месяцев провёл карательную экспедицию по имениям и городам сторонников унии, точнее, безусловного подчинения православных приходов Польши власти Рима.

Но затем происходит странное – вместо того, чтобы продолжать громить маёнтки епископов-перебежчиков и их сторонников среди шляхты на территории Польши (Волынь была её частью) – Наливайко вместе со своими приспешниками (число коих к ноябрю достигло двух с половиной тысяч человек, организованных в пять полков) переходит границу Литвы (напомню, что Речь Посполитая была конфедерацией двух государств, Великого княжества Литовского и короны Польской) и, сначала пройдя огнем и мечом приприпятские земли (Петриков, Слуцк, Жабер, Копыль), затем, 30 ноября 1595 года, занимает Могилёв, где и стационирует две недели – без очевидной цели.

Осмелюсь предположить, что могилёвское «сидение» войска Наливайки все же преследовало цель, и довольно важную – вождь восстания (точнее, его фундатор, Его Милость князь Острожский) предполагал вступить в переговоры с нобилитетом Литвы и добиться от него поддержки в некоем предприятии, суть которого можно лишь предполагать. Косвенно это подтверждает тот факт, что в начале декабря в Быхов – местечко в одном дневном переходе от Могилева – прибывает канцлер ВКЛ Лев Сапега, каштелян Виленский Иероним Ходкевич и новоизбранный архиепископ витебский и полоцкий Григорий, сменивший безусловного противника унии Нафанаила Селицкого, преставившегося 22 ноября 1595 года. Что делать трем первым лицам Княжества в заштатном Быхове? Точно – не подготовкой к штурму Могилёва: сбором посполитого рушения и мобилизацией войск ведал, как известно, великий гетман литовский Кшиштоф Радзивилл – который и подошёл к Могилеву с наспех собранными полутора тысячами бойцов (хотя Баркулабовская летопись твердит о восемнадцати тысячах пеших и конных – но реальная цифра все же на порядок меньше) к 14 декабря. Где было литовское войско эти две недели (как известно, впервые отряды Наливайко и литовские хоругви едва не схлестнулись под Слуцком 22-23 ноября)¸ что делало и почему на дорогу от Слуцка до Могилева ему потребовалось 14 дней – история умалчивает, точнее, хроники утверждают, что это время было потрачено на сбор посполитого рушения. Предполагаю, что эта пауза потребовалась руководству ВКЛ для переговоров с Наливайко – и отнюдь не об оставлении последним Литвы…

Исходя из того, что 15 декабря войска Кшиштофа Радзивилла начали движение к стенам Могилёва – очевидно, что переговоры эти ничем позитивным не завершились, и руководство ВКЛ решило ясно и недвусмысленно показать казакам, что более оно их в пределах Литвы терпеть не намерено. На Буйницком поле состоялась вялая перестрелка между литовским войском и полками Наливайко – после чего бунтовщики в образцовом порядке двинулись на юг, к польской границе. Особо ретивые командиры хоругвей попытались атаковать идущие рысью полки казаков – но тут же получили отпор, а хорунжий Униговский, возглавивший атаку – был убит. Другой хорунжий, Буйвид, был умнее, и просто сопроводил своей хоругвью казачьи полки до Рогачёва, Петрикова и Речицы, в оправдание своего бездействия посылая донесения Радзивиллу о том, что мятежники уходят в образцовом порядке.

Итак, Речица. Ключевой момент восстания Наливайко.

До 21 января 1596 года это восстание было обычным в те годы рокошем, каковым время от времени грешило ¾ шляхетства Короны, и за который обыкновенно оно не несло никакой ответственности. После этой даты рокош Наливайко стал ГОСУДАРСТВЕННЫМ ПРЕСТУПЛЕНИЕМ, сепаратистским мятежом, который надлежало подавить любыми возможными способами в самое кратчайшее время, невзирая ни на какие издержки, любой ценой.

Что же произошло в Речице?

Наливайко пишет письмо королю Сигизмунду III. Он и раньше грешил эпистолярными упражнениями на высочайший адрес (например, по поводу своего участия во взятии Эстергома, когда он писал: «Не имея дома дела, а праздно жить не привыкши, мы, по письму к нам христианского цесаря, пустились в цесарскую землю, где не за деньги, а по собственной охоте рыцарской прослужили немало времени; но, узнав, что седмиградский воевода заводит свои козни против коронного гетмана, не захотели оставаться больше в той земле и не посмотрели ни на какие подарки», или пытался оправдаться за бесчинства его войска в Луцке – дескать, город им был разорён, из-за того что польские шляхтичи «били и мучили хлопят, паробков и нескольких товарищей наших или на приставах, или на пути к своим родителям»), но это было письмо было особенным. Наливайко просто и без ненужных реверансов потребовал у Сигизмунда выделить часть территории Польши, лежащей «между Бугом и Днестром, на татарском и турецком шляхах, между Тягинею и Очаковом, на пространстве 20 миль от Брацлава, где от Сотворения мира никто не обитал», под казацкую автономию – где никаких польских законов никто бы не соблюдал, никаким польским властям бы не подчинялся и никакой польской юрисдикции над собой бы не признавал. Это было бы практически независимое казачье государство, в котором правил бы гетман (на роль которого Наливайко, естественно, предназначала себя) а в Сечи он предлагал «держать лишь помощника гетмана. После всего этого Наливайко обещал королю держать в полной покорности всех стационных казаков; новых лиц, приходящих к ним, или вовсе не принимать, или же возвращать назад, обрезав им предварительно носы и уши; всем баннитам безусловно отказывать в приеме в казацкое войско; не требовать стаций с Украины, а посылать за покупкой муки и боевых снарядов только в города Белоруссии. Для начала всего этого Наливайко просил от короля 2000 человек людей и, кроме того, сукон и денег в такой мере, как платится татарам или королевским жолнерам». По предположениям некоторых историков, тест речицких универсалов составлял либо старший брат Северина, Демьян Наливайко, либо находящийся при казачьем войске католический епископ Киева Иосиф Верещинский – которому, скорее всего, и принадлежит идея Русского княжества, завуалированно обрисованная в письме Наливайко королю.

Это был манифест об отделении. Такие вещи ни в каких государствах, даже таких сомнительных, как Польша, не прощаются. И Сигизмунд III принимает решение силой покончить с Наливайкой и его армией – не стесняясь более ничем, тем более, что мятежники, помимо всего прочего, являлись силовой составляющей антиуниатской оппозиции, возглавляемой Его Милостью князем Острожским. Выбить из рук хитроумного владетеля Волыни этот инструмент – было не менее важным, чем на корню пресечь поползновения Наливайки к автономии, от которой к провозглашению независимого княжества Русского – меньше, чем один шаг…

После Речицы отряды Наливайко отправляются зимовать на Волынь, в местечко Степан, по случайному стечению обстоятельств - имение князя Острожского, откуда весь февраль совершают набеги на маёнтки епископа Кирилла Терлецкого, одного из «отцов» унии, князя Семашко и некоторых других вероотступников, в том числе и на Жаберский замок князей Вишневецких – впрочем, без особого успеха. К началу марта к войску Наливайко присоединяется атаман Шаула со своими казаками – очевидно, что лидеры восстания предполагают после «установления шляха» (то есть когда подсохнут дороги) соединенными силами (каковых к этому времени насчитывается более двух тысяч сабель) предпринять какие-то решительные действия. Неизвестно, впрочем, какие именно – потому что после речицких универсалов Наливайко король Сигизмунд III решил задавить мятеж – во избежание его разрастания на территориях, доселе мирных; он отправил приказание своим гетманам «рушить против них войско и поступать с ними как с государственными неприятелями». Вместе с этим приказанием король послал, в конце января 1596 года, свой универсал волынской шляхте с извещением об отправлении против казаков коронного войска и с приглашением соединиться с этим войском против общих врагов.

Приказание короля и коронного гетмана Станислав Жолкевский получил 28 февраля, находясь вместе с коронным войском у стен Цецоры. Сразу двинутся на Волынь он не мог – войска были изнурены длительной осадой, непогодой, отсутствием жалованья и скверным питанием. Жолкевский вынужден был просить великого гетмана коронного, Яна Замойского, о срочной присылке жалованья за три месяца, продовольствия и конного ремонта – без чего двинуть армию из Молдавии на Волынь было решительно невозможно. Но поскольку это Польша – подкреплений и денег Жолкевский не получил, и вынужден был 10 марта начать поход в самых невыгодных условиях – при этом отряды Наливайко, перезимовав на благодатной Волыни, не знали недостатка ни в продуктах, ни в фураже, ни в конном ремонте. Чего им действительно не доставало – так это огнеприпасов: ни пороха, ни свинца в волынских селах было не достать днём с огнем. Поэтому Наливайко решил скорым маршем уйти с Волыни на Брацлавщину, где в крепостях Брацлаве, Баре и Лабуне имелся изрядный запас пороха для пушек, которые Наливайко захватил в Слуцке и Могилеве (общим числом в 50 единиц, не считая двух сотен пищалей и более тысячи фузей ручного боя). Отряд же Шаулы ушел на Литву – временно оставив Наливайко. На Брацлавщину же направился и Жолкевский; численный перевес был на стороне коронных сил (более семи тысяч квартового войска и не менее двух тысяч шляхтичей посполитого рушения – последние, впрочем, более впечатляли своим видом, нежели боеспособностью, тогда как у Наливайки было менее двух тысяч бойцов), но казаки превосходили польское войско количеством огнестрельного оружия. Поэтому первые схватки меж казаками и поляками имели не ясно выраженные результаты. Все же после ряда мелких стычек Наливайко понял, что его казаки против квартового войска не устоят, и решил уходить к Днепру, ближе к Сечи – к тому же надеясь на соединение с отрядом Григория Лободы, который квартировал недалеко от Белой Церкви. Соединенные силы двух казачьих отрядов насчитывали бы около шести тысяч сабель, но совсем не имели пушек – весь тяжелый наряд Наливайко бросил, переправляясь через речку Синие Воды, спасаясь от Жолкевского.

К последней декаде марта 1596 года диспозиция сложилась такой – отряды Наливайко отаборились в Корсуне, Лобода – в Киеве, в Киев же шел Матвей Шаула с припасами, взятыми на Литве. Ежедневно силы мятежников увеличивались за счет притока добровольцев – впрочем, более годных для грабежей и разбоев, чем для регулярной войны. Коронное войско Жолкевского стояло в Виннице, также каждый день прибавляясь за счет резервных хоругвей и сотен посполитого рушения из Волынского, Русского, Подольского и Киевского воеводств. К началу апреля у Жолкевского под рукой было не менее восемнадцати тысяч сабель¸ против восьми тысяч у Лободы, Наливайко и Шаулы – что уже позволяло гетману планировать наступательные действия против казаков.

Битва между поляками и казаками состоялась 25 марта 1596 года при Триполье – после чего отряды Лободы, Шаулы и Наливайко перешли на левый берег Днепра; в войске, где имелось три вождя, естественным образом возникло противоборство: сторонники Наливайко предлагали идти на низ, в Сечь, где будет легче дать отпор Жолкевскому; казаки Лободы и Шаулы полагали возможным просить прощения у поляков, повинится и, получив позволение властей – вернутся к прежней жизни. После того, как Жолкевский выдвинул условия, на которых казаками может быть получено прощение (выдача Наливайко и всех его сторонников, выдача пушек и пороха, выдача знамен, в первую голову - штандарта, полученного от австрийского эрцгерцога) – последние отвергли их и двинулись на Переяслав. Жолкевский беспрепятственно переправил через Днепр своё войско, заметно усилившееся за счет полков Потоцкого, присланных в помощь из Польши, и отрядов посполитого рушения с Волыни.

Сборное казачье войско тем временем достигло Переяслава. Здесь начались дрязги и споры: часть казаков, примкнувшая к восстанию из соображений «пограбить и набрать ясыря», предлагала остаться в Переяславе и повинится перед Жолкевским; иные, бывшие сторонниками Шаулы, предлагали отойти в степь и там устроить «скифскую» войну; третьи же, начавшие поход вместе с Наливайко и верные ему – требовали уходить на московскую сторону, к пограничным московским крепостям Гадячу и Ромнам. Последнее мнение победило – и казачье войско, обременив себя огромным обозом с семьями и имуществом, двинулось от Переяслава к Лубнам. Именно этот обоз и стал тем камнем, который, будучи привязанным к шее утопленника, гарантирует ему безусловную смерть…

Гетман Жолкевский, будучи военным профессионалом и отлично разбираясь в психологии казаков, послал вслед тянущемуся по бескрайней степи огромному обозу два конных полка и, совершив полком Юрия Струся обходной манёвр, запер казачье войско в урочище Солоница. Главные силы поляков 24 мая приняли под свои знамена в городе Переяславе литовское войско, приведенное к нему князем Богданом Огинским – и объединенные силы Речи Посполитой двинулись к Лубнам. Казаки решили оборонятся – но очень быстро идея сдачи на милость Жолкевского возобладала среди сторонников Лободы и Шаулы.

Две недели продолжалась облога. Лобода и его сторонники уже во весь голос предлагали сдачу – в результате чего сам Лобода был убит сторонниками Наливайко, но это уже ничего не решало. В конце концов, казаки пошли на условия Жолкевского, и согласились выдать главных своих вожаков – Наливайко, Шаулу и Шостака; разные источники по-разному трактуют конец восстания, но все сходятся в одном – казаки сдали предводителей, которые были затем казнены в Варшаве: шестеро атаманов – немедленно по прибытии, а Наливайко – 21 апреля 1597 года, после длительного следствия, которое, надо отдать должное вождю восстания, так и не добилось от него признания в том, что истинным «отцом» этого рокоша был Его Милость князь Василий Константин Острожский….

Какие выводы можно сделать из событий 1594-1596 годов на Руси и Литве?

Представляется довольно вероятным, что рокош Наливайко был задуман и профинансирован князем Василием Константином Острожским – ему требовалось сохранить статус-кво на Волыни и в целом в русских воеводствах Польши; Люблинскяя уния подорвала его положение «некоронованного короля Литовской Руси», а готовящаяся церковная уния могла окончательно похоронить (и похоронила, кстати!) его «первородство» в делах духовных – из надежды и опоры православного христианства превратив в идеологического изгоя.

Вполне возможно, что вторжение войска Наливайки в Литву преследовало цель добиться от нобилитета Великого княжества Литовского поддержки усилиям князя Острожского остановить подготовку унии и разрушить планы польских магнатов на окончательное втягивание земель бывшей Литовской Руси в польское экономическое и конфессиональное пространство.

Предполагаю, что так называемые «речицкие универсалы» Наливайко, в которых он, по сути, требует от Сигизмунда III предоставления независимости территориям Польши, лежащим на границе с Турцией и Крымом – это его сугубо личная инициатива, на которую его подвигло окружение – брат Демьян и католический епископ Киева Иосиф Верещинский, после неудачной попытки заручится поддержкой нобилитета ВКЛ.

Возвращение отрядов Наливайки на Волынь и пребывание их в имениях князя Острожского было мерой вынужденной – Наливайко, видимо, пытался уговорить Его Милость князя Василия Константина возглавить провозглашение суверенного Русского (Киевского) княжества. Не добившись согласия князя, Наливайко принимает решение попытаться самостоятельно сделать это – опираясь на казачество и деклассированный элемент, в изобилии имеющийся на фронтире.

Эта попытка очевидно провалилась – прежде всего, из-за негодных средств: качество человеческого материала, составлявшего основу отрядов Наливайко, было крайне низким, вдобавок к этому необходимость «самоснабжения» неизбежно делала даже из самых убежденных защитников православия разбойников и грабителей – причем в самое короткое время; а разбойники никогда не бывают хорошими солдатами. Польская регулярная армия всегда била казачьи отряды – даже при условии численного и огневого превосходства последних; регулярная армия, даже такая сомнительная, как польская – всегда одерживает верх над добровольческими ватагами, не важно, из кого они состоят – из идеалистов с пламенными сердцами или откровенных грабителей и насильников. Атаманщина всегда и везде уступает государству – эту аксиому подтвердило и восстание Наливайко.

К сожалению такие же ошибки, как и Наливайко, через пятьдесят лет совершит Богдан Хмельницкий…

Цикл передач о восстании Наливайко можно посмотреть здесь: https://icloud4.tv/vosstanie-nalivajko/

https://icloud4.tv/vosstanie-nalivajko-part-2/

[1] Дмитрий Яворницкий История запорожских казаков. Борьба запорожцев за независимость. 1471–1686. Том 2