Воспоминания

Введение

Вы когда-нибудь задумывались над тем, зачем мы живем? Отчего Бог дал нам жизнь, зачем? Какую ценность мы представляем, что нам суждено сделать на земле? Что значит жить?

Конечно, каждый подберет множество вариантов. Кто-то скажет, что жить - это трудиться на благо общества, делать полезное для других, совершенствуя мир. Другие станут утверждать, что жизнь - это понятие личное, и жить ее надо лишь для себя самого, как сам того хочешь. Третьи еще что-либо назовут. Но скажу вам следующее: не должно забывать про то, что жизнь надо прожить так, чтобы о тебе кто-то помнил. В наше время жизнь человека порой недооценивается, считается за ничтожную единицу среди миллионов. Но ведь мудрость гласит, что учитель продолжается в своем ученике. Необходимо поделиться своей мудростью, своим опытом с людьми, особенно младшего поколения: они не должны повторять твои ошибки, должны избежать их и найти наилучший выход из своего положения. Если тебя будут помнить, ты будешь жить. Хоть не во плоти, но в умах людей. Так завидую я великим: Аристотелю, Цезарю, Королю Артуру и другим людям, которые запомнились человечеству. В каком-то смысле, они бессмертны. Такое бессмертие приобретается огромными трудами, но оно того стоит. Лично я к такому уровню не стремлюсь, но, по крайней мере, хотел бы поделиться своим опытом в этой книге с вами, мои дорогие читатели.

На дворе стоит осень 1836 года. Я уже 6 лет после моего возвращения из Риги живу со своей семьей в Санкт-Петербурге, на Невском прошпекте. За это время у меня в жизни переменилось многое. У меня теперь своя семья: жена и сын, новый дом, отстроенный настолько красиво, насколько это было возможно. Роскошь мне позволило повышение до 5 ранга, то бишь статского советника: звания вполне почетного. Мы живем, ни в чем, слава богу, не нуждаясь. Мне довелось выехать за границу, и я побывал с женой в Берлине, Будапеште, Париже и Риме - прекрасных европейских городах.

То был вечер 2 октября. У моей дорогой супруги, Элины Вадимовны Радищевой-Северской, случился день рождения. Мы только вернулись с вечерней прогулки по Петербургу, как к нам сбежал по лестнице со второго этажа Коленька, мой пятилетний сынишка, смеясь и крича: "Не догонишь! Не догонишь!". За ним, переводя дух, гнался мой слуга Филька, молодой человек чуть младше меня, худощавый и вечно обеспокоенный жизнью своего господина. Тот самый Филька, который когда-то встретил моего друга Радецкого; играл со мной в бильярд, когда я жил спокойной холостяцкой жизнью.

- Ах ты, негодник! - Филька явно заметил нас только тогда, когда Коленька с криками "Мама! Папа!" бросился к нам в объятия. Элечка (буду называть дальше жену так) не удержалась от смеха, увидев подобную сцену. Я же взял Колю на руки, поправил на нем пижамку и с укором посмотрел на своего слугу, запыхавшегося и усталого.

- Что же, Николай Александрович не изволил заснуть? Удручающе, весьма, - сказал я Фильке, и обратился уже к сынишке, - Что же, ты, Коля? Отчего до сих пор не уснул?

- Я, папа, уже засыпал, но вдруг вспомнил, - тут он поднял указательный палец вверх, - про Бабайку. Он сидел в углу комнаты и смотрел на меня вот такущими глазами! Я позвал дядю Филю, и он прогнал Бабайку.

- Стул с вашим платьем, что Вы изволили положить вчера, - сказал Филька Элечке.

- А потом, - продолжал Коленька, - Бабайка вернулся и хотел меня съесть. Мне стало страшно, и я побежал прятаться. Но дядя Филя...

Далее следовал долгий рассказ про то, как Коля убегал от Бабайки, а Филька хотел его поймать и уложить обратно. В конце концов, побег от монстра превратился в догонялки. Я с усмешкой посмотрел на сына:

- Ну, а вот мы с мамой пришли. Теперь будешь спать?

- Буду, папа. Мне с вами не страшно.

Мы с женой сняли верхнюю одежду, попили на кухне вечернего чаю. Затем я пошел укладывать Колю, оставив Элечку пообщаться с Филькой.

По обыкновению, я прочитал сыну сказку, подал стакан молока на ночь, который он до сих пор не выпил, и собрался было уходить, как услышал от Коленьки такой вопрос:

- А ты боялся Бабайки, когда был маленьким?

Меня он заставил вспомнить мои детские годы. Я рассказал Коле, что Бабайку тоже боялся.

- Да, мне тоже было страшно. Но со временем я научился прогонять его. Надо просто подумать, что никакого Бабайки нет. Он этого особенно не любит, Коленька. Если ты прекратишь о нем думать, то он и исчезает. А в последствии он вообще перестанет тебя пугать. Зачем тратить силы на того, кто его не боится?

- Я попробую, папа. Спокойной ночи! - и он, как обычно, поцеловал меня в щеку, рядом с бакенбардой.

Я вышел из комнаты с облегченной душой. Сынишка спит, да к тому же и поделился с ним воспоминаниями. Я рассказал об этом Элечке, беседовавшей с Филькой в гостиной. Она с интересом выслушала все и ответила:

- Я думаю, Саша, тебе стоит попробовать вспомнить еще подобные истории. Подумай, какая отрада будет Коленьке получить на день рождения сборник воспоминаний своего отца. Уверенна, он прочитает его взахлеб! Ты же хорошо пишешь.

- А что, недурная мысль, надо отметить, - оживился я, продумав все перспективы, - Знаешь что? Сейчас же пойду и запишу первое, что вспомню! Чтобы потом не забыть...

Да уж: забывать то, что могло бы быть полезным, отнюдь неприятно.

- И все же, Саша, зачем ты так рано его укладываешь? Отчего не позже?

- Знай, Элечка, что засыпать поздно - это именно твоя отличительная черта. Я не хочу лишать тебя ее; по крайней мере, в кругу нашей семьи.

Она улыбнулась, я улыбнулся в ответ и сказал:

- Что же, у тебя два варианта: изволишь танцевать или спать?

- За кого ты меня держишь, - рассмеялась Элечка, - Филька, доставай гитару да сыграй что-нибудь веселенькое! - приказала она слуге, и, весело подмигнув мне, убежала в соседнюю комнату, где имела обыкновение танцевать перед сном.

Я, радуясь за свою любимую, пошел в спальню, где, усевшись за небольшой письменный столик, начал писать. Я открыл тетрадь и писал, писал, писал, слушая бренчание гитары на первом этаже. В итоге, дописав первый рассказ, я, сняв очки, улегся в кровать и почти тут же заснул, слушая какую-то веселую мелодию на гитаре, наигрываемую моим слугой, под которую танцевала (не знаю, до скольких часов ночи) Элечка.

Воспоминание 1

Думаю, многие в России сегодня помнят страшную войну 1812 года, унесшую столько невинных жизней. С тех пор прошло уже 24 года, но те события свежи еще в моем сознании и сознании многих российских семей, которые потеряли кого-либо из своих на той войне. В этом рассказе я хочу вспомнить именно те тяжелые года.

Тогда наша семья жила в Москве, и, узнав о начале войны России с Наполеоном, отец ушел на фронт в качестве полковника. Мне тогда было всего 6 лет, но я всегда был развит слегка наперед своего возраста, и понимал ту трагедию, которая постигла нашу семью. В тот день, когда отец, полковник Николай Радищев-Северский, прощался с моей матерью, захлебывающейся в слезах, и мной, откровенно смущенным и потерянным, он сказал нам: "Люблю вас, дорогие мои. Я могу не вернуться, но запомните: верьте в мое возвращение. Верьте до последнего, пока не узнаете достоверно, что я погиб. А ты, Сашка, слушайся маму, не озорничай, будь хорошим мальчиком." После этого он поцеловал на прощание маму, обнял меня и ушел. Ушел надолго туда, откуда мог не вернуться.

Через полчаса после его ухода уже и я, и мама вместе горько плакали. Наверное, никогда я не чувствовал того, что почувствовал тогда. К моему горлу буквально подошел комок, затрудняющий дыханье, из-за которого на глаза наворачивались слезы. Я весь горел, и в тот день мама даже обеспокоилась о моем здоровье: не заболел ли я от чрезмерных эмоций. Вызвали врача - тот сказал, что я совершенно здоров. Тогда я ушел в свою комнату, оставив маму готовить ужин. Впрочем, ужинать мне ни сегодня, ни даже завтра не хотелось. Я ходил везде и всегда задумчивый и пасмурный.

Когда пришло известие о том, что Наполеон со своим войском подходит к столице, мы переехали жить на некоторое время в Казань. Это был первый в моей жизни переезд. Я жил здесь уже в безопасности, далеко от столицы, хоть и не в лучших условиях. Отрадой мне послужили встречи с новыми друзьями. Их было двое: один - семилетка, татарин, имя которого я сейчас и не вспомню. Его мы просто звали Татарик, или Тарик. Он был довольно сообразительным мальчиком, неплохо сложенным и активным, крайне любознательным. Сам был из небогатой семьи сапожника. Второго мальчика звали Петруша: он был также чуть старше меня, очень общительный, инициативный и также, как и Тарик, до жути любознательный. Пожалуй, я в той компании был самым младшим, самым скромным и самым слабым - три "самых". Такой компанией мы собирались на улице, где жил Петруша. Сначала я, выходя из дома, говорил маме, во сколько предположительно вернусь, и шел уверенным шагом к дому Тарика, находившемуся совсем недалеко от нашего. Затем он выходил ко мне на встречу, и мы уже шли непосредственно к Петруше, ждать которого нам ни разу не довелось. В полном сборе мы шастали по Казани, заглядывали во все переулки и витрины магазинов, играли с другими ребятами.

И вот однажды произошла такая неприятная ситуация. День не задался уже в самом начале, когда мы узнали о том, что Москва начисто сожжена, и в том числе наш дом. Мама горевала и плакала, и я вместе с ней. Ведь денег на постройку нового дома у нас бы не нашлось, и это означало, что только чудо вытащит нас из Казани обратно домой. Так, горько размышляя о том, что же то теперь будет, я встретился с Тариком. Он, как обычно, засунув руки в карманы, вышел ко мне навстречу, насвистывая популярный тогда в Казани мотив. Я старался не показывать своего огорчения и сделал жалкую попытку улыбнуться, чем выдал себя зоркому глазу Тарика целиком и полностью.

- Эй, Саша, а ты чего такой грустный? Случилось чего?

- А ты газет не читаешь?

- Куда мне! Я и по-татарски читать не умею, не то, что по-русски. Да и родители неграмотные. А что пишут?

- Москвы больше нет.

Тарик понял трагедию, что приключилась со мной.

- Ладно, Саша, не переживай. Главное - ты живой, мама твоя жива, дом у вас есть. Жизнь продолжается, Саша.

Утешения Тарика подействовали на меня, и я успокоился, утерев напоследок скупую мужскую слезу.

Затем, болтая о разном, мы пришли к Петруше. Он был уже на месте, и поджидал нас, сидя на ступенях своего дома.

- Ах, вот вы где! Сколько ждать можно, ребята? Куда сегодня идем?

Тарик предложил сходить в булочную и купить там что-нибудь вкусненькое, благо дело деньги у него были. Мы единогласно согласились. По прибытие в булочную, наша компания не застала за прилавком продавца - грузного татарина с большущими усами. В тот момент я заметил во взгляде Петруши, что к нему пришла какая-то мысль. Он собрал нас всех в кружок и прошептал:

- А давайте стырим что-нибудь? Все равно продавца нет, да и не слышно, чтобы он тут был. Давайте! И деньги сэкономим, и пирожков с яблоком поедим. А тебе, Тарик, эчпочмак можно взять.

Тарик осуждающе посмотрел на Петрушу: наверное, и за идею, и за эчпочмак.

- Ты что, с ума сошел? А если нас поймают? Заберут и посадят в тюрьму, вот что будет. Ты этого хочешь?

- К тому же, - не преминул вставить и я своим писклявым голоском, - воровать грешно. Тебя Бог покарает, Петруша. Не учили тебя этому родители?

- Скучные вы какие-то. Иль струсили, а?

Это замечание задело Тарика, который тут же заявил, что он не трус, и даже эчпочмак для себя возьмет сам. Он уже явно рвался в бой. Я все еще колебался.

- Ты иди, Сашка, - сказал мне Петруша, - ты из нас самый младший, так что коли застукают, то не сильно ругать будут.

Я понял, что провести воровскую операцию предстоит именно мне и никому другому. Я начал убеждать себя: и правда? Тут никого нет, никто не увидит. К тому же, в это время сюда особо никто не заходит. Я собрался с духом и зашел за прилавок. На меня с восхищением и страхом смотрели мои товарищи: на то, как я застыл перед целым рядом разных сладостей и пирожков прямо у меня под носом; как я взял два эчпочмака, четыре пирожка с яблоком и пакетик; как я положил в этот пакетик всю свою добычу. Но тут спокойствие что-то нарушило. Я, получив затрещину сзади, упал на пол, больно ударившись рукой о полку. Затем послышались крики моих товарищей, видно, выбежавших из магазинчика. Вслед за этим я опомнился, привстал и увидел собственной персоной булочника-татарина. Он как-будто и не сердился.

- Ты как? Не сильно ударился?

Я не смог вымолвить ни слова от страха.

- Чего молчишь, как рыба? Тебя не учили, что воровать нехорошо?

- Учили... - только и получилось промямлить у меня.

- И что же? Зачем воровал? - продолжал свой расспрос булочник, убирая весь беспорядок, какой здесь теперь творился.

Я в ответ расплакался. Татарин посмотрел на меня даже с неким сочувствием.

- Верно тебя товарищи твои подослали: маленький ты еще, ругать тебя особо не буду. Но впредь учти: своруешь раз - и все. Жизнь под откос. Да, и извини, если слишком сильно ударил, - добавил он.

Я продолжал рыдать, что, видимо, надоело булочнику:

- Так, все, хватит плакать! Ты мальчик или девочка, в конце концов? Давай, успокаивайся. Пусть это останется в тайне между нами. А своим товарищам скажи то же, что и я тебе. Вот, держи.

Он протянул мне завернутый пирожок с яблоком. Я аж плакать перестал от удивления. Взяв пирожок, я тихонько поблагодарил булочника и, распрощавшись со мной, он продолжил уборку, а я поспешил уйти.

Вот такой вот случай тогда произошел. Его я запомнил на всю жизнь и извлек два урока. Первый - не суди человека по внешности. Как мы боялись этого большого, грозного и, казалось, вечно злого булочника. Оказалось, что это необычайно добрый и мудрый человек. Для меня он стал олицетворением добра в то время. А второй урок - не воруй. Есть такая заповедь, и ведь сам Бог научил нас этому, если верить Библии. Но все равно люди воруют. Нельзя, ни при каких обстоятельствах! Мелкое воровство может легко перерасти в крупное, и не стоит ничем искушать себя. На все зарабатывай честным трудом и имей совесть, мой читатель.

Воспоминание 2

Он вернулся, и мы радовались и его возвращению, и победам наших войск над французами. Я испытывал такое же сильное волнение, когда узнал о том, что папа едет домой, жив и здоров, как тогда, когда он уходил на войну. Но в этот раз я был необычайно рад и весел. Мы также плакали, но не от горя, а лишь от счастья. В тот день мы сперва устроили торжественный ужин в честь великого праздника в нашей жизни, который, надо сказать, мы отмечали затем каждый год, и отмечаем до сих пор. Это является уже некой семейной традицией. Отец на самом деле оказался хоть и жив, но не совсем здоров: из-за ядра, упавшего в расстоянии 2 метров от него, но, слава богу, не убившего, он почти оглох, и говорить с ним приходилось громким голосом, в то время как он пользовался специальной слуховой трубкой, купленной им еще в армии. Это было проблемой для нас, безусловно, но тот факт, что глава нашей семьи вообще остался жив, уже вызывает ощущение того, что жизнь удалась. К тому же, из-за глухоты его больше не могли призвать в армию, и поэтому ничто нас больше не разлучило бы, окромь смерти. Несмотря на свой недуг, он сумел рассказать нам о своей жизни в армии и в каких операциях и сражениях он участвовал, что вызывало у меня (на тот момент 7-летнего мальчика) огромный интерес и восхищение. Я рассказал всем своим друзьям о похождениях отца на войне. Впрочем, у большинства детей война также забрала родственников, и многие из них так и не вернулись. Да, война - воистину страшное творение Сатаны!

Итак, вернусь к основной линии повествования. Дело произошло в 1820 году, когда мне исполнилось 14 лет и мы жили уже в Петербурге - моем любимом российском городе, как я решил тогда для себя. На тот момент я учился в лицее, но не буду оглашать его точное название, ибо это не суть важно. Расскажу лучше о своем окружении. Я тогда уже не был тем маленьким, слабеньким и послушным шестилеткой, каким был в Казани с Петрушей и Тариком. Я пользовался авторитетом в своем классе, а особенно в компании, названной "Лицейские авантюристы", позже переименованной в "Лицейскую интеллигенцию". Ее основали собственно я и мой лучший лицейский друг Роберт Шварцбаум. Он был родом из Гамбурга, и приехал в Россию вместе с отцом, нашедшим здесь работу учителем немецкого и голландского языков в нашем лицее. Сам Роберт был очень интеллигентным и образованным мальчиком, обладающим отличительной чертой всех немцев - пунктуальностью и точностью. Шварцбаумы, собственно, научили меня немецкому и голландскому - моим первым иностранным языкам. Я мог почти свободно общаться с Робертом на его родном языке, что давало нам преимущество над другими учениками. Договоренность о создании "Лицейских авантюристов" была огласована всему классу на четырех языках: русском, немецком, французском и голландском. Сделано это было для того, чтобы все иностранцы, обучающиеся в классе, смогли правильно понять объявление, и также просто для придания торжественной и официальной обстановки. Надо отметить, что состав у нашей компании был неплохой: я - лидер, Шварцбаум - мой заместитель и правая рука, Белкин Трофим - душа компании, Погорельцев Иван - мозг компании, и Тришкин Роман, который ничем особо не выделялся, и вел себя словно тихая серая мышка.

"Авантюристы" не занимались какой-то особой деятельностью. Это была чисто формальная компашка, призванная собрать похожих людей в один кружок. Хоть она была небольшой, но однажды мы натворили такое, о чем хочу сейчас рассказать.

Была полночь. Мы договорились не засыпать до этого времени. Я привстал на кровати и потрепал Шварцбаума.

- Robert, steh auf. (Роберт, вставай.)

- Ich bin doch nicht eingeschloffen,(Да я и не засыпал.) - прошептал он, и далее мы перешли на русский.

- Остальные не спят? - спросил он.

Я тихонько обошел все кровати. Спал только Тришкин. Я решил, что в нашей затее он особо не пригодится, и потому будить его не стал. Белкин же и Погорельцев уже были готовы приступать к выполнению операции.

- Итак, господа, - начал я, - все мы помним, что сейчас мы одеваемся, но не как на парад, помните! Затем за мной тихонько идем, чтобы не разбудить никого, по коридору в кабинет географии.

Все быстренько и почти бесшумно оделись, и вот, я уже вел за собой по темному коридору трех человек, готовых последовать за мной хоть на край света, как я думал в те дни. Мы подошли к дверям кабинета географии.

- Заходим: только тихо, - приказал я.

- Не думаешь ли, что идея откровенно безумная? - спросил меня Погорельцев.

- Безумцы меняют мир, Ваня, - тихонько засмеялся я, и мы все окончательно вошли в кабинет.

На стене висела доска, над доской - портреты великих географов античности и средневековья, напротив доски - ряды парт.

- Итак, все делаем по плану. Погорельцев, Шварцбаум - снимаете карты, Белкин - пишешь сообщение на доске. Я займусь портретами.

Компания приступила к выполнению заданий. Ваня с Робертом начали аккуратно снимать карты, сворачивать их в рулоны и складывать за шкап, стоящий также напротив доски за рядами парт. Последней ушла за шкап карта Восточного Китая, уже обрезанная по уголкам какими-то хулиганами. Белкин Трофим вырисовывал на доске красивые буквы уже заранее договоренного сообщения. Он тщательно выводил каждый значок, каждую загогулинку, сильно нажимая на доску мелом. Я же снимал портреты великих один за другим, и на каждом вырисовал какие-нибудь усы или бороды, брови или бакенбарды. Даже подписи всякие делал. Так, увлекшись нашим занятием, мы все закончили и посмотрели, что у нас получилось. На доске красовалась надпись: "Если не поставите Погорельцеву зачет, то не видать вам счастья ни в чем!". Карты больше не висели на своих местах, а портреты великих были измалеваны до жути. Мы, порадовавшись содеянной работе, ушли обратно спать.

На следующее утро разразился настоящий скандал. "Кто это написал, негодники! - кричал Валентин Андреевич, - Кто, я спрашиваю? Кто тут такой добрый за Погорельцева заступиться решил?"

- Валентин Андреевич, - подал я голос, - успокойтесь, пожалуйста. Может, это сделал полтергейст? Увидел, как вы несправедливо обошлись с Ваней, не спросив у него до конца нужный урок, и пришел сюда, набедокурил.

- Какой еще полтергейст, Радищев-Северский? Что за вздор ты несешь? Не ты ли это со своей компашкой?!

- Нет, что вы! Мои товарищи разумные и послушные ребята. Мы бы не стали такое вытворять.

- Это они! - раздался с последней парты голос... Тришкина! - Это они! Я вчера видел, как они выходили в коридор, а до этого о чем-то шушукались.

Меня как громом ударило. "Тришкин - предатель! Тогда он, видно, не спал вовсе!" - осенило меня. Жаль, что слишком поздно.

- Ах значит так, Радищев-Северский... К директору всей своей дружной компанией, живо! - Валентин Андреевич метал громы и молнии, - и чтоб я вас больше на своем уроке всю следующую неделю не видел! Изучайте все сами, раз такие умные!

Я, Шварцбаум, Белкин и Погорельцев, как один, встали со своих мест. Я дал знак идти к директору.

Да, тогда получилась крайне неприятная история. Мы остались учиться в лицее лишь благодаря хорошей успеваемости. К тому же, родители обо всем узнали, и написали мне целую кучу гневных писем. Всю следующую неделю нам приходилось самим изучать материал, и мы ходили удрученные и пристыженные. Главную злобу я держал, конечно, на Тришкина. Такого подлого и низкого поступка, как выдать товарища, от него я никак не ожидал. Впрочем, сейчас я уже думаю, что в чем-то и мы были виноваты. Не выдать тех, кто совершает злодейство или шалость - значит поддержать их замысел. Этот вопрос и ситуация в целом непросты. Морали можно вынести также две: не выдавай товарища и не поддерживай злодея. А если сомневаешься, злодей человек или нет, то послушай свое сердце - оно может помочь. В то же время не забывай про здравый ум. Следует правильно осмысливать и оценивать свои поступки.

Воспоминание 3

Сие воспоминание будет скорее не поучительным, а просто повествующим историю из жизни. Но в конце мы разберемся: может, все же есть некий урок, который можно из этой истории извлечь? Ведь, как правило, жизнь нас в каждой ситуации учит чему-то, причем тут же проверяет полученное нами знание. Надо отметить, что не такова история. Как сказал один мудрец, история есть подобие надзирательницы: она ничему не учит, но строго спрашивает урок. К сожалению, исторические личности и события это действительно подтвердили. Что же, приступлю к основному повествованию: отойду же от философических размышлений, запутанных и смешанных.

На тот момент мне было уже 16 лет. В том возрасте во мне сформировались все необходимые для взрослого человека убеждения: политические, нравственные, моральные и прочее, и прочее, и прочее. Моими любимыми занятиями было изучение иностранных языков, риторики и сочинение: как поэзии, так и прозы. Свои первые стихи я написал первой любви, с которой я познакомился в театре и завел переписку. Периодически нам удавалось встречаться, но то была редкость. К сожалению, опыт мой оказался неудачным, и через какое-то время я осознал, что мне не суждено быть с этой особой. Переписку я забросил, стихи сохранил в черновиках. В то время у меня была очень красивая записная книжка, в которой я хранил все свои записи, сочинения, заметки и прочие интересные для меня и моего окружения сведения. Так вот она до сих пор хранится где-то в моей домашней библиотеке. Отмечу, что когда я открыл после долгого времени свои сочинения, то громко рассмеялся: настолько нескладными и странными были те стихи. Но тогда, когда я их писал, мне они казались чем-то воистину прекрасным. Впрочем, первый опыт всегда неудачный. Вы, читатели, смогли убедиться в этом хотя бы на моих примерах, упомянутых в этом абзаце. Но уверен, что и у вас в жизни было немало таких ситуаций.

Итак, то было краткое описание того, чем я занимался в то время. Я уже четвертый год учился в лицее. Мое окружение оставалось тем же: Шварцбаум, Погорельцев и Белкин. Везде мы неизменно появлялись вместе, причем у нас даже был особенный порядок: я шел впереди всех, сзади по правую сторону - Шварцбаум, сзади по левую сторону - Погорельцев, а четко сзади - Белкин. Он не обижался и ни разу не возмутился, почему его поставили именно на эту позицию, чем вызывал у меня несказанное уважение. Такой конструкцией мы появлялись везде, и рассоединялись лишь в классе, где рассаживались по разным местам. Такая была у нас дружная компания, которую на тот момент я переименовал уже в "Интеллигенцию". Что мне особенно нравилось в ребятах, так это их толковость и смекалка, соединенные с деликатностью и интеллигентностью. С ними я мог обсуждать чуть ли не все, что было возможно: политику, девушек, домашние заботы, науки и многое другое. Особенно отличался пылкостью рассуждений Белкин. Погорельцев занимал позицию слушателя, высказывающего свое мнение лишь по мере необходимости.

И вот однажды разговор наш зашел о любви. Мы разделились на два враждующих лагеря: в одном - я со Шварцбаумом, в другом - все остальные. Мы горячо обсуждали вопрос случайности или неслучайности любви.

- Я все же утверждаю, что любовь может быть случайной, - настаивал на своей точке зрения Белкин, - Поймите, это неконтролируемый процесс: сегодня любишь одну, завтра другую.

- У тебя позиция не совсем точная, - отвечал ему я, - Если ты не полюбил по-настоящему одну, значит, не она тебе предназначена. Значит, твоя любовь еще впереди, пойми.

- Ну так можно всю жизнь ждать, Северский. Так и умрешь, неприкаянный любовью, - ухмыльнулся Белкин, и повернулся к Погорельцеву, который не преминул с ним согласиться, - Ты что же, в фатум веришь?

- Да, как это ни удивительно для вас. Не во всех отношениях, но в этом вопросе фатум точно присутствует. Ведь если ты встретишь своего человека, то тебя с ним разлучат лишь расстояния и смерть, - убеждал я Белкина.

- Freunde (Друзья), мне наскучил этот вопрос, честно, - признался Шварцбаум.

- Да, - поддакнул Погорельцев, - только тебя, Северский, и тебя, Белкин, это интересует.

- Господа, но ведь вопрос действительно интересный, - засмеялся я, уразумев, что последнее слово оказалось за мной.

- Давайте лучше пари заключим какое-нибудь, - предложил Шварцбаум, - Zum Beispiel (Например), у меня есть идея: пускай Александр попробует проскакать на одной ноге без передышек до выхода на улицу и обратно. Через лестницу, как положено.

- А на что спорить изволим?

- А на 10 щелбанов от победителя проигравшему и обеденный компот.

Компот у нас любили все, поэтому условия понравились каждому.

- Но позвольте: я не согласен участвовать в этом один. Пускай кто-то будет состязаться со мной. Например, ты, Белкин. Заодно решим наш дискуссионный вопрос, - заявил я Трофиму.

- Что ж, я согласен. Проигравший тот, кто первый опустит ногу на пол или же упадет. Роберт, разбей!

Мы с Белкиным пожали руки, и Шварцбаум разбил наше рукопожатие.

- Что же, предлагаю начать сейчас же! - заявил я, и уже в скором времени мы стояли, готовые к состязанию. Три, два, один! Мы поднялись на одну ногу и поскакали, обгоняя для чего-то друг друга, под зорким глазом судьи - Погорельцева.

Вначале все шло хорошо. Несмотря на пот, проступивший на лбу, и тяжелое дыхание, я допрыгал до входа, умудрившись проскакать даже лестницу. В обратный путь я отправился под ободряющие возгласы товарищей. Не радовался лишь Белкин, который отстал немного на лестнице, и вынужден был прилагать все усилия, чтобы не упасть от усталости. Я же продолжал свое продвижение по коридорам лицея. Оставалось немного до финиша, но тут я, воодушевленный предстоящей победой, налетел на какого-то лицеиста, спешившего на занятия. Он неожиданно появился из-за угла, и мы столкнулись. Отлетев в сторону, я упал на бок, а лицеист, быстро оправившись, побежал дальше.

- Это куда ж ты так торопишься? Не видишь, люди соревнуются? - закричал я ему, но тому уже было все равно.

Вот я и проиграл: плакал мой компот. Да и 10 щелбанов от Белкина - не самое приятное. Я пал духом и встал лишь из-за приличия, дабы также показать, что я в порядке и не пострадал в этой неожиданной катастрофе. Я подошел к Погорельцеву, который следил за мной - опережающим. Затем к нам подошел Шварцбаум, сопровождающий Белкина - отстающего. Но его с Робертом не было. Он сообщил нам такую весть:

- Господа, я не знаю, что и думать: Белкин упал на лестнице. Кажется, не повредился.

- Ведь я тоже упал, - сказал я, и мои слова подтвердил Погорельцев.

- Кто же первее?

- Господа, я считаю, что это мы уже не узнаем, ибо ни один из нас не может точно утвердить этот факт, - рассудил Шварцбаум.

- А что с Белкиным?

Шварцбаум вспомнил, что оставил Трофима лежать на лестнице, с которой он никак не хотел вставать в знак протеста. Мы направились всей компанией туда и обнаружили Белкина стоящим с преподавателем литературы Владимиром Афанасьевичем, которого мы называли неофициально Фанасичем.

Завидев нашу компанию, он подошел к нам лично, ведя рядом с собою Белкина, явно пребывающего не в лучшем настроении.

- Это что же вы делаете в неурочное время, негодники? Ну взрослые люди, а ведете себя, как дети. По этому поводу очень метко отозвался в вашу сторону...

Далее можно не продолжать его долгий и поучительный монолог, который заставил нас тысячу раз пожалеть о заключении на самом деле бесполезного пари, в котором никто не выиграл, но и никто не проиграл. Компоты оставались при своих хозяевах, а лбы наши были спасены от болезненных щелбанов. На обеде после урока французского мы обсуждали колониальную политику Великобритании, а также вспомнили эпоху Столетней войны. В общем, на такой нейтральной ноте оканчивается рассказ.

Не считаю, что воспоминание это очень уж нравоучительное и серьезное. Оно просто повествует о шалостях лицеистов и их беспечности в зрелые годы. Но что можно все-таки извлечь из этого рассказа? А вот что: никогда не следует прыгать на одной ноге по лестнице, а также внимательно смотреть по сторонам. Если же отнестись к этому серьезней, то необходимо сохранять бдительность даже в моменты триумфа. Ведь именно так проигрывали великие полководцы, овеянные славой побед и опьяненные их сладостью.

Воспоминание 4

Что такое первая любовь? Я говорю сейчас именно о любви - настоящей, когда ты восхищайся человеком и готов ради него на любые безумства. Да, возможно я преувеличиваю это понятие в данном случае до идеалов из любовного романа и в настоящей жизни такое чувство невозможно. Но примем это за идеал и будем рассматривать чувство, хоть в малой степени похожее на указанное.

Так вот, речь пойдет о настоящей первой любви. Что это, как ее можно описать? Один писатель в своем произведении указал, что первая любовь есть сущая нелепость. И хоть эта точка зрения никак в той книге не подтверждается, но я считаю, что так оно и есть. Мало кому удается сохранить первую любовь или даже связать с ней свою жизнь. Как правило, люди оставляют ее, либо обретя новый жизненный опыт, либо начисто все забыв и продолжив свои похождения, как я это называю. Что же: в этом воспоминании я расскажу именно о своей первой любви - как я к этому пришел и как от этого ушел, что за этим последовало и что я вынес для себя из этой истории.

Ее я встретил впервые, как уже писал, в театре. Буду называть ее N. В тот вечер мы, 16-летние лицеисты, пошли в театр на некую оперу, название которой я не считаю необходимым здесь указывать. Мы пришли, расселись по своим местам. Мне досталось одно из самых лучших мест, с которого был виден почти весь зал. Я в хорошем расположении духа ожидал начала представления, периодически то перекидываясь несколькими словами с приятелями (Шварцбаум сидел рядом, а Погорельцев и Белкин - сзади), то бросая взгляд на вход в зал, наблюдая за прибывающими. Они были разнообразной наружности, разнообразного нраву: то кучка дам пройдет, то кавалер, то компания солдат и офицеров. Я уж было потерял интерес к сему однородному процессу и приготовился смотреть представление.

- Саша, как считаешь: Белкин на первом акте сдуется или дотерпит до второго? - поинтересовался у меня сзади Погорельцев, - мы с ним поспорили просто, хочу узнать мнение окружения по этому вопросу.

- Ваня, посмотрим: не мешай. Вот уж и опера скоро начнется, а у тебя голова ни пойми чем забита, - ответил я ему с легким упреком в халатности, не присущей, кстати, его нраву.

И тут мой взгляд по привычке опять упал на вход, и мне предстало великолепное зрелище. Легкой, но при этом величественной и грациозной походкой, в зал вошла прекрасная незнакомка в сопровождении уже стареющей, но не менее приятной дамы. Незнакомка была одета не шикарно, но выглядела в своем платье просто изумительно. У нее были темные волосы, немного вьющиеся, убранные в косу, и очень милое личико с прекрасным носом (что, прошу заметить, немаловажно). Я бы мог дать ей самой лет 15-16, а ее спутнице - 45. Ну,может, 50. Они проследовали во второй ряд и сели рядом друг с другом, начав обсуждать что-то: возможно, интерьер зала - этого мне узнать уже не суждено. Я воззрился на незнакомку и не мог перестать за ней следить, не заметив начала представления. Меня одернул Шварцбаум:

- Эй, приятель: сцена там, - он указал пальцем на сцену, куда начали выходить уже первые актеры, - Ist alles normal? (У тебя все нормально?)

- Ja, alles ist normal, entschuldigung (Да, все нормально, извиняюсь), - опомнился я, и мы начали смотреть оперу. Но насколько не интересно было действо на сцене, мои глаза постоянно стремились к незнакомке. Так я протерпел до антракта, и, как только занавес закрылся, я вскочил с места и поспешил к выходу в холл, чтобы там перехватить незнакомку и хотя бы соизволить познакомиться с ней.

Я пробрался через толпу к выходу и ждал ее. И вот, незнакомка вышла из зала, к моему счастью, без спутницы. Я заметил в ее руках бинокль, и, приблизившись, якобы случайно толкнул ее. Бинокль полетел вниз и упал на пол. Она, бросив "Ой, извините", нагнулась, чтобы подобрать его, но я сказал ей: "Нет, Вы меня простите, позвольте" и поднял бинокль за нее. Отдавая ей эту вещицу, я встретился с ней взглядами и приметил, какие у нее прекрасные глаза, так дополняющие теперь ее образ в моем сознании.

- Позвольте, не стоило утруждаться, - сказала она мне, покраснев.

- Не стоит смущаться: я лишь выполнил долг джентльмена, - ответил ей я и спросил, - могу ли я угостить Вас в буфете. Там готовят отменные эклеры.

- О, я знаю: мы с матушкой ходим в этот театр уже не первый год, и посещаем буфет довольно часто, - она улыбнулась.

- Вы, верно, образованный и культурный человек, раз ходите сюда так часто. Мне очень приятно общаться с такими людьми, как Вы, - я подвел к этому моменту вполне удачно, - Меня зовут Александр Радищев-Северский, я лицеист, мне 16.

- Что ж, - усмехнулась незнакомка, - меня зовут N. N., я дочь капитана N-ва, мне 16.

- Так уж дочь самого капитана N? Мне очень приятно с вами познакомиться, - на самом деле, морское дело интересовало в такой же мере, как вышивание бисером.

Так я и познакомился с моей первой любовью. Мы тогда пошли в буфет, где на свои деньги я купил нам эклеров. Затем вернулись в залу, где расстались на время второго акта. Она обещалась обязательно познакомить меня со своей матушкой - той самой своей спутницей. Меня же встретил Шварцбаум.

- Ты, смотрю, уже знакомства заводишь? Неплохо, Саша, отнюдь.

- Она, между прочим, дочь капитана N.

- Серьезно? Крайне интересно.

Далее мы смотрели второй акт, и под конец представления я только и думал о том, что о N. Я отпросился у приятелей на несколько минут и отошел к ней. N. познакомила меня со своей матерью, Катериной Петровной, которая оказалась действительно крайне приятной и общительной женщиной.

- Что же, Александр, нам пора уходить.

- Да, позвольте, и мне нужно идти к своим товарищам.

- Мы бы могли завести переписку с вами, - предложила N., - если Вам угодно.

- Конечно! С радостью сделаю это. Лишь скажите Ваш адрес.

Она назвала свою улицу и номер дома и мы попрощались, как старые друзья. Никогда мне не удавалось еще так быстро сблизиться с человеком.

После этой нашей первой встречи в театре я часто ей писал. Писал о разном, но всегда интересовался ее самочувствием, самочувствием ее матери и отца, капитана N. Так продолжалось все лето и всю осень. Нам даже удавалось встречаться. Обычно мы гуляли по мостовой, затем заходили в какое-либо кафе. Прогулки были достаточно однотипны, но мне они доставляли огромное удовольствие, и на каждую встречу с ней я спешил, как на праздник. Она мне позволяла все, что угодно, но только не поцелуй в губы, чего я так добивался. В своих письмах я не уставал напоминать N., что люблю ее, на что она, конечно, отвечала подобающим вниманием. У меня даже складывалось ощущение взаимных чувств. Но спустя несколько месяцев наших встреч и переписки, я начал замечать, что ведет моя N. себя все более скрытно и недоверчиво. И вот однажды (я помню, что это было 29 февраля) я встал, умылся, оделся и готов был идти на занятия, как мне пришло письмо от нее. Я, как обычно, поспешил его скорее прочитать. Разорвав же конверт и пробежав глазами письмо, я уперся взглядом в те страшные слова, каких боялся в последнее время больше всего: "Я тебя, Саша, люблю, но не могу допустить, чтобы слово это было употреблено в романтическом смысле", - писала она: "Ты очень приятный человек, и если ты хочешь, чтобы мы были друзьями, то я ничего не имею против. Но мне ни в коем разе не следует принимать тебя за своего кавалера... "

Далее я не стал ничего читать. Я просто разорвал письмо на мелкие кусочки, выбросил их в окно и, не в состоянии ступить и шагу, сел на свою кровать. В тот момент мир изменился для меня. Я мог позабыть о всех своих надеждах и мечтах, связанных с N. Мне больше не имеет смысла добиваться ее внимания: все кончено.

Так я провел в размышлениях, казалось мне, час или даже два. Но за мной забежал Шварцбаум, и сказал, что мне срочно нужно идти в кабинет, иначе не пустят. Мне ничего не оставалось, как пойти на занятия с тяжестью и горем на душе.

В последствии я, конечно, поделился моим горем с приятелями. Мы хорошо обсудили этот вопрос, и после этого я вынес для себя определенные правила, зафиксировав их в своей записной книжке. На дату "29.02.1822" я записал следующее: "Вот и наступил тот долгожданный день: день свободы! Ура, camarades (товарищи)!" Именно так поменялось мое мнение об этом вопросе. Меня больше не тяготили мысли о том, что я обязан стараться ради кого-то и ломать голову. Моя жизнь намного облегчилась. Теперь я действительно свободен!

Сейчас я вспоминаю те дни и думаю: разве же это была любовь? Какое-то там - пустой звук! Но на самом деле это была любовь. Только она была не простой. То была первая любовь, а это уж, мои читатели, совсем другое дело. Это та сущая нелепость, которая учит нас, и мы должны извлечь максимум для себя из ее урока.

Воспоминание 5

Многие с трудом прощаются со старым, отступают от устоев и норм, зафиксированных временем. Изменения в жизни могут нанести человеку удар, который может привести, в свою очередь, к психологической травме. Мне, к счастью, не удалось испытать таких серьезных перемен. Но в тот день, о котором я сейчас поведу речь, мне казалось, что я выхожу во взрослую жизнь: у меня столько вариантов путей, и ты не знаешь даже близко, к чему каждый может привести. В такие моменты нужно решиться сделать первый шаг: шаг к лучшей жизни. Как сказал один мудрец: "Если перед тобой стоит выбор - да или нет, то выбирай да: если даже и получится ерунда, то ты, по крайней мере, попытался". Хоть такой шаг сделать не всегда просто, но надо приучить себя к этому. Гораздо хуже будет, если ты упустишь данный тебе судьбой шанс.

Был 1824 год. Мне 18 лет, и сегодня я стану другим человеком. По мнению моих родителей, да и моего тоже, выпускной является чертой между тобой ребенком и тобой взрослым. Когда ты получаешь диплом об окончании лицея, ты становишься человеком другого сорта, который сам волен решать, кем ему быть и куда идти. Таковым скоро стану и я. Через час у нас начнется торжественная линейка в актовом зале, на которой директор произнесет свою речь, а после будет вручение дипломов и банкет для выпускников. Сейчас мне уже должно было собираться: одеть парадную форму, причесаться, умыться, привести себя в опрятный вид в целом. Я пошел умываться и причесываться. Посмотревшись в зеркало, я приметил, что у меня скоро вырастет неплохая бородка с усами. Но о бородке и усах я не мечтал, поэтому также побрился, оставив только бакенбарды. Вернувшись в комнату, я начал одеваться в парадную форму, так как уже скоро за нами придут. Надел свою любимую рубашку и великолепный мундир, даже не забыв прицепить воротничок. Воспользовавшись гребешком и причесав челку на правую сторону, я посмотрел, как дело обстоит у моих приятелей. Шварцбаум уже давно был готов и стоял при таком же параде, как и я:

- Guten Morgen, Sascha!(Доброе утро, Саша!)

- Доброе, Роберт. Ты как: волнуешься?

- Да, изрядно, - он нервно улыбнулся, выказав тем самым свое волнение.

- Что же, хочешь здесь остаться до сих пор?

- Ну, на первую пору да. А потом уж посмотрим: может, на родину подамся.

Я, надо сказать, планировал ехать работать за границу: куда-нибудь в Пруссию или Голландию, по юридическому или дипломатическому направлению. Затем я мог бы вернуться в Россию с репутацией опытного работника, имевшего практику за границей.

Так мы стояли и беседовали, но тут к нам присоединился Погорельцев.

- Господа, никто не видел этакий узелок из черных ниток?

- Ты что же, Ваня, коллекционируешь узелки?

- Не смешно, - уже разозлился Погорельцев, - Не видели?

- Нет, не видели. А что за узелок-то? Талисман какой?

- Вот догадливый же человек! - воскликнул в отчаянии Погорельцев, - Да, мой талисман. Я его всегда в кармашке ношу. Уже не раз он мне помогал, а теперь его нет.

- Ладно, не переживай. Главное, насладись сегодняшним днем: возможно, последний раз, как мы с тобой вместе, - я похлопал Ваню по плечу, - А твой талисман мы сегодня вместе поищем, если тебе так прям очень надо.

- Да ладно, не утруждайтесь: невелика потеря, - вдруг приободрился Погорельцев, - сделаю новый!

Мы не знали, из чего он собирается сделать новый талисман и только подивились про себя его суеверности.

Вот наступил час, когда нас пришли забрать в актовый зал на проведение торжественной линейки. У меня и моих приятелей аж дух захватило от мысли, что настал этот момент.

В зале стояли лицеисты, которым предстояло сегодня изменить свою жизнь. Мы были среди них. Так все стояли в рядах полчаса, и наконец к нам вошел директор и поднялся на трибуну. Это был старенький человек невысокого росту, лет шестидесяти, с седеющей бородой. Он прочитал нам торжественную речь, которую мы слушали с замиранием сердца, на последних нервах. И представьте, какое оглушительное "ура" разнеслось по залу, когда директор закончил свою речь и дал разрешение на выражение эмоций. Я тоже кричал, и в ушах звенело от этого крика, оглушающего всех присутствующих в этом зале. "Ура" прозвучало три раза, как на параде. Затем шла церемония вручения дипломов. Когда назвали фамилию "Радищев-Северский", я гордо выступил из рядов лицеистов и бравым шагом прошествовал к директору, лично вручающему дипломы. Он пожал мне руку, сказал напутственные слова и вручил долгожданный диплом. Теперь я был официально выпускником ****-ого лицея, и сложно описать, какие эмоции, какое волнение я испытывал в ту минуту.

Когда я возвращался к своим ребятам, я увидел в рядах лицеистов тех, с кем все это время учился. Что же теперь с ними будет, куда занесет их жизнь, смогут ли они реализовать себя? Этого я, к великому сожалению, узнать не мог.

- Мои поздравления, Саша! - сказал мне Шварцбаум, очередь которого еще не наступила. То же самое в своих формах мне сказали Белкин с Погорельцевым, уже получившие свои дипломы.

Затем был великолепный банкет с песнями, стихами и вкуснейшей едой. Такое торжество мне довелось пережить в следующий раз только на балу в Берлине, куда я приехал уже на работу и был приглашен туда знатным бароном, отмечающим свое пятидесятилетие.

После всего этого мы вышли из лицея и теперь могли отправляться по домам и больше сюда не возвращаться. Мне было горько расставаться со старыми товарищами, с которыми я прожил столько лет.

- Что ж, господа, вот и прощаемся, - начал я свою маленькую речь, которую должен был произнести как глава общества, - Мне крайне тяжко осознавать, что, может, мы больше уже не увидимся. На этот счет предлагаю завести переписку, чтобы не потерять друг друга. Что о хорошем, то желаю вам найти себя в жизни, работать где хотите и делать это с удовольствием. Главное, помните друг о друге и обо мне: чем смогу - помогу, если надо будет.

Под конец речи я уже еле сдерживался, чтобы не заплакать, и все же пустил скупую мужскую слезу. В таком же состоянии находились и все остальные. Так и заканчивалась наша светлая лицейская эпоха, которой мы после выпускного так дорожили.

Я ехал к родителям, где меня ожидал торжественный ужин. На подъезде к дому я заприметил, что все окна горели. Выйдя из экипажа и расплатившись с кучером, я вошел в холл, где меня встретили мать и отец, вне себя от счастья и гордости.

- Ну, что - тебя можно поздравить, верно я понимаю? - спросил меня отец, пожал мне руку и мы обнялись на радостях.

Так завершается для меня тот день. Не знаю точно, что еще написать в заключение, так как основную мысль истории я обозначил в самом начале. Но повторюсь просто еще разик, коротко и ясно: не бойтесь расставаться со старым, ведь впереди вас ждет еще много всего неизвестного и интересного, и не упускайте шанс.

Воспоминание 6

Я, признаюсь честно, в молодости просто обожал различные посиделки, собрания и вечеринки. Ну отчего же их не любить? Ведь это прекрасная возможность отведать вкуснейших блюд, познакомиться с новыми людьми и просто отдохнуть от ежедневной суеты и рутины. Но вечеринки могут быть совершенно разными. Например, вас могут пригласить в какой-нибудь приличный клуб в Петербурге, где вы поиграете в карты, пообщаетесь с людьми, отведаете яств и в хорошем расположении духа, слегка воодушевленный уйдете восвояси. Другой вариант - вечеринка в Москве. Там обстановка будет посвободней, и вы можете даже позволить себе потанцевать и побольше выпить. И, наконец, местом для вечеринки может стать какой-нибудь городок под Киевом, где вы вольны напиться и проснуться на следующий день в стоге сена, весь растрепанный и побитый. Спрашивается: какой из этих вариантов считать наилучшим? Это, конечно, зависит от самого человека. Кто-то может предпочитать хорошую попойку, а кто-то - интеллигентные посиделки с разговорами о политике и финансах. Кому-то нравится пуститься в авантюру, а кому-то - сохранять стабильное спокойствие. И хоть я предпочитаю последнее, но однажды я вынужден был поехать в село под Киевом в гости к своему дяде, Кириллу Владимировичу, по случаю его дня рождения. И вот та-то вечеринка запомнилась мне, пожалуй, на всю жизнь. О ней я сейчас и поведу речь, а мораль из этой, может, бессмысленной истории, мы постараемся найти в самом конце.

/Хочу предупредить, что история эта слишком длинна для одного рассказа, поэтому она будет размещена в этой книге в двух частях. (примечание автора)/

Тогда мне только исполнилось 20 лет. Я возвращался из недолгой командировки в Берлине. Мой путь лежал в Петербург. На подъезде к Пскову я начал читать какой-то роман, который прихватил с собой, но от этого лишь заснул. Проснувшись, я заметил, что столица уж недалеко, и я узнавал знакомые ландшафты и пейзажи. По приезду в город, тогда еще зимой, я расплатился с кучером подальше от окончательного места прибытия, дабы прогуляться по морозному Петербургу. Я уже говорил, кажется, что мне даже нравится этот мороз. По мне так это лучше невыносимой жары, какая бывает на юге летом. Я шел по городу и вдыхал морозный воздух, такой бодрящий и приятный. Везде была гололедица, и на тротуарах лежал снег, в котором игрались компанией ребятишки. Я не удержался, чтобы не взять снежок и кинуть его в одного из мальчишек. Снежок влетел ему в спину, он от неожиданности повернулся, чтобы посмотреть, кто это был, но я сделал непринужденный вид и продолжал идти по улице, будто ничего не было. В душе я не мог удержаться от смеха, какой обычно наблюдается у детей, когда они что-то натворили и радуются своей шалости.

Вот, я уже подходил к дому, постукивая по мостовой новой тростью, которую купил в Берлине и которая до сих пор мне, кстати, служит верой и правдой. Я заприметил уже издалека, что у меня дома гости, так как в окнах горел свет. Кто были эти гости, мне было известно. Еще до своего отъезда из Берлина я договорился в письме с родителями, что они будут ожидать меня в моем же доме. Как было видно, моей просьбы они действительно послушались, что вызвало у меня необычайную радость. Подходя к дому, я проверил почтовый ящик, в котором лежало несколько писем. Я взял их и засунул за пазуху, дабы в своей комнате ознакомиться с каждым. Я постучал тростью снизу по двери, и на той стороне сразу началось какое-то движение. Открыла мне мама, вся светящаяся от счастья:

- Здравствуй, Сашенька, родненький! Как я рада тебя видеть!

- Я тоже, маменька.

Мы обнялись на радостях. Затем я поздоровался с отцом, который стоял немного в стороне и ждал, пока мама освободит меня из своих объятий.

- Здравствуй, Саша! Сколько тебя не было - все ждали, когда вернешься.

Мы также обнялись, я снял шинель, а отец заприметил мою трость:

- О, а это что же? Из Берлина, верно? - он взял трость и повертел ее в руках, осматривая со всех сторон и взвешивая, - Хорошая вещь, однако.

Я вкратце рассказал уже в прихожей историю покупки трости. Мама подивилась, насколько дорогой оказалась моя покупка, на что я ответил: "Раз я покупаю дорогие вещи, значит, я могу себе это позволить."

Затем мама пригласила нас всех к столу, накрытому праздничными блюдами. В центре стояла огромная жареная индейка. Это блюдо мы готовили крайне редко и по особым случаям. Благо дело, возвращение сына из первой в его жизни командировки было именно таким событием. Мы приступили к еде, во время которой родители расспрашивали меня о моей командировке. У отца наготове лежала слуховая трубка. Он вдруг взял ее в руку, повертел и сказал мне:

- Сынок, мы с мамой приготовили для тебя сюрприз к твоему приезду. Завтра мы...

- Едем в гости к твоему дяде на день рождения! - закончила за него мама, за что поймала на себе укоряющий взгляд отца.

Меня такая новость необычайно заинтересовала:

- Позвольте уточнить, а где живет нынче дядя? Кирилл Владимирович, верно ведь?

- Да, - ответил мне отец с прислоненной к уху трубкой, - Он раньше жил в Киеве, но теперь переехал в село N, что под "стольным градом". Место прекраснейшее, говорят. "Красивое малороссийское местечко, чарующее и сладостное", как писал в своем письме к нам твой дядя. Не правда ли, поэзия? Приглашал к себе на свой день рождения. Познакомишься со своими двоюродными братьями: они чуток младше тебя, Коля и Вовочка. Думаю, с ними ты еще как поладишь.

Мне стало крайне любопытно поехать в Малороссию, где я отродясь не был. Я был наслышан о тех краях много разного, но никогда не видел их воочию. Теперь же мне предстояла, пожалуй, незабываемая поездка.

- Крайне интересно! С удовольствием поеду навестить дядю. А что же насчет писем? Вы их не доставали?

- Мы без тебя не смотрели, верно, - сказала мама, - Мало ли: вдруг что личное!

- Вот и правильно, маменька.

Я закончил есть, поблагодарил за вкусный обед и ушел в комнату читать письма. Многие из них были различными счетами, а одно, между прочим, было от Кирилла Владимировича, который приглашал меня на свой день рождения. Он в своем письме спрашивал меня о здравии, делах и работе, а также непосредственно меня завлекал приехать к нему на вечеринку. Я ухмыльнулся и отложил письмо дяди в общую кучу: родители, однако, обогнали его, раньше рассказав мне обо всем.

На следующий день мы уже собирались в дорогу. Я собирал свои вещи сам, как подобает взрослому и уже почти полностью самостоятельному человеку. В мой дорожный саквояж ушли предметы гардероба, две книги на случай задержек в пути, записную книжку, карандаш, личные деньги. Через час или два мы были полностью готовы и вызвали экипаж, в котором нам предстояло проехать немалое расстояние от Петербурга до села N под Киевом. Меня очень тянуло в дорогу. Главным образом мне хотелось изучить малороссийское наречие, пользуясь его носителями в той местности. Я был уверен, что найдется какой-нибудь мужичок из народа, который согласится меня ему научить. Так, думая о предстоящем торжестве, встрече с двоюродными братьями и изучении Малороссийского края, я ехал и ехал сначала по городу, а затем по длинной дороге, ведущей далеко-далеко, в новые земли.

Воспоминание 7 (6-2)

- Ну, здравствуй, дружище! Сколько лет, сколько зим?

К нам на встречу из неплохо отстроенного для села дома вышел мой дядя. Его я видел, пожалуй, лишь в совершенном младенчестве, и потому сейчас для меня этот человек был совершенно новым. Я заприметил, что одет он был по-домашнему, в старомодную одежду, какую я находил обыкновенно в детстве у отца в вещах. Его лицо светилось от счастья, и к нам он приближался с распростертыми объятиями. Мне даже стало неловко от такой приветливости, хоть я и ценю это качество в людях. Вообще по дороге отец рассказывал мне, что человек мой дядя весьма дружелюбный, милый и добрый, поэтому бояться его ни капельки не стоит.

- Здравия желаю, кавалерия! (Верно, дядя служил в молодости кавалеристом)

Отец с дядей обнялись. Видно было невооружённым глазом, что отец выше дяди Кирилла Владимировича на порядок, и в этом пошёл, верно, в моего дедушку, кой славился высоким ростом. На его фоне дядя казался маленьким человеком, хоть он и не был низкорослым мужчиною.

После отца дядя обнял маму.

- Катерина Петровна, как рад Вас видеть у себя! Позвольте вашу руку.

Он чисто символически поцеловал маму в руку, они обменялись несколькими словами и настала моя очередь. Дядя бросил на меня многозначительный взгляд.

- Надо же, как вырос-то! Как вырос!

- Здравствуйте, дядя...

Он не дал мне закончить, обняв так крепко, как я точно не ожидал, и пожав мне затем руку.

- Вот же повезло тебе, Коля! Славного парня вырастил, - от этих слов я не мог остаться равнодушным. Мне все больше нравился дядя.

- А тебе, что ли, не повезло? - спросил отец, не отрывая трубки от уха ни на секунду.

- Да что уж там! Хорошие ребята, но ленивые, однако... Никак не усажу делом заниматься.

- Ну, это дело поправимое, не волнуйся.

- А что же мы стоим на улице-то? Темнеть начинает. Пройдёмте внутрь, прошу... - и мы всей компанией - дядя, отец, мама и я - пошли в дом.

Надо сказать, что изнутри он был менее привлекателен, чем снаружи. Древнее сооружение еще прошлого века, обустроенное как обычный летний домик. Я не являюсь поклонником этой эстетики, хоть и понимаю, насколько ей восхищен мой дядя "из народа".

В сенях нас встретили те самые "хвалёные" Коля и Вовочка. Оба были примерно одного роста, белокурые, как отец, с носами и глазами матери (в этом я убедился, когда дядя представил нам свою жену Людмилу Сергеевну, мою тётю). На вид то были приличные ребята, которым я бы мог дать на вид 15 и 16 лет.

- Это вот мои парни. Прошу, Саша, знакомься! - дядя пригласил меня тут же отойти в сторону к этим господам.

Выяснилось, что старшего зовут Колей, ему 17, а младшему, Вовочке - 15, как я и думал. Пока что наше знакомство этим и приостановилось. Скорее всего, из-за стеснения, с которым постоянно я сближался с людьми.

Впрочем, не буду вникать в подробности и расскажу сейчас всё вкратце. После знакомств и приветствий дядя пригласил всех за стол, который накрыла тётя. За столом показали свои "манеры" мои новые знакомые - Коля постоянно перебивал старших, а Вова открыто показал свое отвращение к еде - вкуснейшей курице, печеной с яблоками. Мне было странно видеть такое поведение от уже вполне взрослых людей, которые, по идее, должны были уже учиться где-либо. (Как я выяснил, они учились в сельской гимназии) В общем, не понравились они мне. После ужина нам предложили посмотреть на закат, кой "в Петербурге навряд ли мы увидим". Закат был действительно восхитительным. После этого мы отправились спать. Мне досталась маленькая комнатка рядом с кухней. В кровати нельзя было толком растянуться в полный рост, поэтому мне, уставшему после долгой дороги, пришлось спать скрючившись. Так, мы провели здесь ночь под лай собак за окнами.

На следующий день дядя изъявил за завтраком желание показать свои владения и проехаться до пруда, который был в нескольких вёрстах от его дома.

- А что: неплохая идея, кавалерия, - согласился с ним отец.

- Свежим воздухом подышим, - прибавил я, с нетерпением ожидающий теперь прогулки рядом с замерзшим прудом и зимним лесом.

На сборы у нас ушло не так уж много времени. Всей оравой мы погрузились в сани дяди и поехали на пруд, под разного рода разговоры о природе и теплой зиме этого года.

Дорога шла через лес, что меня слегка насторожило. Хотя картина была воистину великолепна: на деревьях лежало снежное покрывало, и мои кузены на ходу хватали снег, лепили "снаряды" и кидали в деревья, отчего снег с них красиво осыпался, вызывая карканье ворон в округе. Это очень раздражало тётю, которая несколько раз грозила, как могла, своим сыновьям. Но разве ж они её слушали? Тогда я, как старший, пригрозил им сам. Коля посмотрел на меня так, словно я чужой, и огрызнулся, что-то буркнув под нос. Я не хотел разбираться, что он именно сказал, ибо главное, что после моей угрозы они перестали бросать снежки. Тётя благодарно на меня посмотрела.

Но тут случилось неожиданное. На дорогу вышел из леса какой-то мужик в полушубке. На первый взгляд, у него ничего не было с собой, и мне показалось действительно странным, что он здесь вообще появился.

- Эй, с дороги! - крикнул в его адрес дядя, но тип не ушел. Вместо этого он, видно было, волнуясь, выхватил из-за пазухи мушкет и навел его на дядю, ведшего сани. Дядя, увидев наставленный на него мушкет, закричал: "Не тут-то было, гадёныш!" - и вызволил из-за своей уже пазухи свой мушкет(!) Меня хватил шок от такого поворота. Дядя с ловкостью выстрелил в бандита первым и, видимо, ранил в плечо. Бандит закричал от боли и выронил мушкет, упав на снег. Дядя остановил сани. Услышав выстрел, который был, впрочем, ожидаем, тётя с мамой упали на пол саней и завизжали. Я защитил их, прикрыв сверху, в то время как Коля выпрыгнул из саней и с криками побежал по заснеженной дороге назад в село. Вову я успел удержать, но старший брат на мой зов не откликнулся.

Пока я проводил спасательную операцию, на дорогу выбежали выручать товарища еще трое грабителей. Отец схватил свой мушкет, который носил с собой на подобный случай, и выстрелил в одного, убив одним попаданием в голову. Да, в стрельбе моему отцу равных не было. Остальные грабители поняли, что деваться некуда - жертвы вооружены двумя хорошими стрелками. Поэтому они предпочли убежать обратно в лес, ругая "наших" разными некультурными словами, которые стыдливо писать в книге. А "наши" преследовали их выстрелами в воздух.

До пруда мы решили не ехать, а вернуться в дом и выпить чаю, дабы успокоиться после случившегося и прийти в себя. За чаем мы, мужчины, обсуждали это событие.

- Однако, ты в хорошей форме, Коля. Как ты того в голову, ух!

- Да ладно, всегда же был таким - таким и остаюсь, - отец хлебнул чаю и обратился ко мне, - А ты, Саша, тоже не промах. Похвала тебе моя за скоординированные действия. Ну, и молодец, что панике не поддался! Вёл себя, как настоящий мужчина.

- А вы уж меня извините, - попросил у нас прощения дядя, - Неловко вышло, что в первый день - и такое! Ну сами ж, думаю, понимаете: Малороссия - все хотят нажиться на халяву. Тут такое явление не часто, но и не редкость. Соберутся мужики, оружия наберут - и грабят проезжающих.

- Но мы ведь не промахи, кавалерия - носим же оружие. Нам такие ребята не страшны.

Я узнал, что у отца с братом была общая черта - оба, оказывается, носили при себе оружие. Ту же черту перенял и я. При себе я всегда держал револьвер, что не раз меня спасало в подобных ситуациях.

Что касается Коли и Вовы, то последний не мог долго прийти в себя, а Колю мы на обратном пути подобрали - уставший и измотанный, он спал сейчас у себя. Женщины же успокоились и пили с нами чай, причитая и хуля грабителей.

Вот, пожалуй, и всё. Что можно извлечь из этой истории? Никогда не поддавайтесь панике. Паника - главный враг человека. Следует постоянно сохранять разум и следовать согласно здравому смыслу, а не рефлексам и животным чувствам. Главное помнить, что ты в первую очередь человек, могущий сделать, что захочет. То, что нас отличает от животных - это умение размышлять, думать, осознавать. Не стоит отступать от этих начал, данных нам.

Воспоминание 8

В этом рассказе я вспомню не менее важное событие в моей жизни. Этот рассказ я посвящу своей жене, урождённой графине Э. В. Волковой. Пожалуй, именно под таким именем она навсегда останется ещё надолго в моей памяти. Потому что именно с Волковой, а не Радищевой-Северской, я когда-то познакомился, давным-давно. А вот как это было - о том повествование. Сомневаюсь, что из этого рассказа можно будет вытянуть какой-либо урок для себя, так что пока просто читайте, не вдаваясь в подробности.

После злосчастного происшествия в селе N под Киевом я пробыл с семьёй в Малороссии ещё месяц. Затем, распрощавшись со всем моим тамошним окружением: дядей Кириллом Владимировичем, тётей Людмилой Сергеевной, двумя своими кузенами Колей и Вовой, а также Петром - молодым человеком, обучающим меня малороссийскому наречию - я вернулся в Петербург, чтобы ожидать новой командировки. То была уже весна, месяц март. Но в столице ещё было мёрзло, а порой слякотно. Немало важное событие произошло в России - к власти после смерти всеми нами любимого Александра Благословенного пришел Николай Павлович, из-за чего март казался ещё более холодным. Родители решили свернуть по дороге из Киева на Москву, где жили теперь в новом купленном доме. С ними я, конечно, вёл переписку - одно единственное, что доставляло мне первое время радость. Но жизнь моя стала какой-то серой и однообразной. Тогда я впервые испытал себя холостяком, живущим в одиночестве. Я закупился в книжной лавке книгами, которые должны были также меня занимать. Главным образом, моим фаворитом был Пушкин, творчество которого я читал чуть ли не постоянно. Но чтение также не могло полностью скрасить мою жизнь. Я начал писать, но писал всякую ерунду, которой в результате топил камин.

И вот мне пришло в голову посетить какой-нибудь бал. Это сулило мне не только веселье, но и возможность найти объект восхищения, воздыхания. Да, так он мне был необходим в то время. Ты как бы находишь в нем смысл части твоего существования. Поэтому я начал искать подходящий бал. Таковой был найден - назначенный на **-е марта в **-м доме. Что же, теперь от меня требуется только прийти туда, и, возможно, в моей жизни хотя бы что-то изменится. В последствии я убедился, что так оно и было, да ещё в какой степени...

В тот знаменательный день я спокойной, величественной походкой, подражая государю, вошёл в зал. На мне было великолепное одеяние - лучшее, что я смог у себя найти. На моём носу сидели привычные уже мне очки, которые я начал носить относительно недавно по письменным рекомендациям врача, и я мог чётко разглядеть всех присутствующих в зале. Тут были люди всех возрастов, но в основном молодые, также, как и я, ищущие любви и веселья. Я посмотрел направо. Там стояло несколько групп людей. Первая состояла из статных офицеров, отстранившихся от молодняка и обсуждающих серьёзные политические темы. Другая была собрана из кавалеров примерно моего возраста, разодетых в модные одежды и мундиры. Третья группа носила характер той, в которой собираются дамочки и легкомысленные девушки, обсуждающие последний писк моды и бытовые темы. Что ж, теперь я посмотрю налево. Там стояла лишь такая же группа кавалеров, которые, как я слышал, обсуждали какую-то хорошенькую даму. Я не стал вникать в их подробности и решил создать свою группу. Но мне нужен был хотя бы один собеседник для начала разговора. Я принялся его искать и нашел в итоге её. Я не знал ещё, кто она такая и что из себя представляет. На вид то была девушка примерно моего возраста. Внешность я описывать в подробностях не буду, если позволите, ибо это не имеет большого значения. Она только недавно зашла в залу и, верно, тоже нуждалась в собеседнике. Я подошёл к ней и начал издалека:

- Добрый вечер, Frau (госпожа)! Позвольте представиться: меня зовут Александр Радищев-Северский.

- Bonne soir, monsieur (Добрый вечер, месье)! Волкова Элина, приятно познакомиться.

- Взаимно, - меня удивило, как сразу и легко пошла эта Волкова на контакт, - А по отчеству Вас как, если не секрет?

- Вадимовна, monsieur.

- Что ж, Элина Вадимовна, не хотите ли присесть вон там? - я указал на стулья по левой стороне зала.

- Что же, приму Ваше приглашение, - и мы сели на стулья, стоявшие рядом. Я чувствовал, как у меня от волнения бьётся сердце. Я сам шёл на контакт с человеком(!).

- Позвольте узнать, Вы из Петербурга?

- Oui, monsieur... Мне, конечно, любопытно, отчего Вы выбрали именно меня для распросов, - она рассмеялась. Такого счастливого и искреннего смеха я не слышал уже давно.

- Возможно, это Предзнаменование...

- О, Вы верите в Предзнаменование?

Волкова видимо оживилась при этом слове. Видимо, это была верно подобранная тема, так как на неё мы рассуждали где-то час. Велись вполне культурные дебаты, которые выказали должную интеллектуальность графини (как я выяснил от неё самой) и смешанную с ней в одном флаконе легкомыслие (в хорошем смысле этого слова) и общительность. Она явно умела поддерживать разговор: стоило беседе угаснуть, то она снова подкидывал идею для размышлений, пусть даже пустяковую. Но эта искра снова разжигала пламя разговора. Хороши те люди, которые умеют "высечь" такую искру в подобные моменты.

- Не хотите ли потанцевать? - спросил я графиню, когда заиграла музыка и пары выстроились для танца.

- Не откажусь, - она мило улыбнулась и мы пошли в центр залы, также приготовившись к танцу.

- А знаете, танцевать я всегда любила.

- Верно, у Вас это хорошо получается? Ибо я не особый поклонник танцев - мне они отчасти чужды. Но в случае с Вами я могу сделать исключение.

Мы начали танцевать, и Волкова действительно показала свое мастерство. Я по сравнению с ней был вто́рой, которая "вторила", как могла, всем её движениям - движениям примы.

- Вы занимаетесь танцами? - спросил я её, когда выдалась спокойная минута.

- Ну, как сказать, занимаюсь: особенно я люблю заниматься этим перед сном, - она снова рассмеялась. Я ещё не знал об этой её забавной привычке, поэтому шутки оценить полностью не смог.

Мы прекрасно провели вечер: танцевали, беседовали, обсуждали. Я многое узнал за тот вечер о Волковой, но ещё многое мне предстояло узнать. Под конец бала, когда всем нужно было идти по домам, нам надо было расстаться.

- А знаете: приходите ко мне в гости! - вдруг предложила она, - Я недавно научилась готовить курицу с "жидкостью". Точно не знаю, как это назвать. Но блюдо очень вкусное.

Я посмеялся и ответил, что непременно зайду к ней, благо дело адрес уже знаю и время у меня имеется.

На такой веселой ноте мы распрощались.

В тот день, как я уже говорил, я встретил человека, с которым мне через 5 лет предстояло связать свою жизнь. И я не жалею, что встретил эту девушку и завел с ней тогда беседу. Без неё моя жизнь была бы совершенно иной. Тогда существование наполнилось красками, и жить стало гораздо веселее.

Не знаю, что за урок можно отсюда извлечь. Пожалуй, нужно усвоить то, что нельзя упускать свой шанс. Когда-то я уже писал такую мысль, что если стоит выбор между да и нет, то выбирай да - пусть выйдет ерунда, но ты попытался.

Н.Э.В.,

Посвящается.

Заключение

Итак, вот и подходит к концу моё повествование. Очередная книга, которую мне хватило духу дописать. Но перед тем, как сказать вам, читатели, "до свидания", я бы хотел подвести итоги книги, обобщить основные мысли и, собственно, заключить эту историю.

Сперва напомню, для кого я эту книгу писал. Несколько недель назад (а именно столько у меня ушло на написание этого сборничка) я набросал введение, в котором обозначил историю возникновения идеи написания книги. Как вы, может быть, помните, но в первую очередь это произведение я планировал написать для своего сына Коленьки, дабы подарить его ему на 14 день рождения. Возможно, я слишком переборщил со сроками: ведь сейчас Коленьке всего 5(!). Но есть такая проблема у многих людей: придумаешь что-то, появится в голове замечательная идея - и тут же вскоре исчезает. И чтобы предотвратить эту трагедию, следует немедленно записать или рассказать кому-то, что тебе пришло на ум. Лучше, конечно, записать, дабы можно было передать свою идею через поколения. Именно этот путь я всегда избираю. Поэтому книгу я начал писать именно тогда, когда появилось вдохновение, идея - обобщая, мысль. Её я поспешил зафиксировать на бумаге. Может, если бы этого не сделал, то не было бы этой книги.

Отвечу на возникший, может, у читателей вопрос: зачем же я обращаюсь на протяжении всей книги именно к ним, а не к Коле, или же почему вообще не воздерживаюсь от обращений? Ответ мой таков: не обращаюсь я к Коле лишь из-за того, чтобы не сделать эту книгу чрезмерно личного характера, похожую на некое письмо. К тому же я рассчитываю, что книгу эту будет читать не только мой сын, но и другие люди, заинтересованные в этом.

Наконец, хотел бы я отметить, кому книга посвящается. У меня уже обычай делать это в конце каждого своего произведения. Я решил, что посвящаю сие произведение двум людям: моему сыну, Н. А. Р.-Северскому, и моей жене - Э. В. Р.-Северской-Волковой. Проще говоря, посвящаю его своей семье. Но также хочу упомянуть здесь всех тех, о ком я рассказывал в своих воспоминаниях. Ибо эти люди непросто отложились в моей памяти. Они присутствовали рядом со мной в самые запомнившиеся и поучительные моменты моей жизни (хоть и не все рассказы здесь поучительные, как я ни искал в них урока). Эти моменты я изложил здесь, сделав людей, перечисленных на страницах моего произведения, отчасти бессмертными. Ибо, как говорится, что написано пером, не вырубишь и топором. Я надеюсь, что эта книга сохранится в библиотеке моего сына и будет напоминать ему о том, что его отец не сидел, сложа руки. Он сидел, держа в руках перо и творя.

"Учитель продолжается в своём ученике."

Жене и сыну, посвящается.

"Отступление - все лица, названные в книге и не имеющие прототипов в реальной жизни, являют собой собирательные образы"