Волхв

Глава 1

Основано на реальных событиях.

1.

Мальчишка проснулся в полный темноте. От холода. Печь давно остыла, а в короткое шерстяное одеяло завернулась подобно кукле младшая сестра. Мальчишке было уже 12, почти мужик, поэтому он не стал тянуть одеяло на себя, но и мёрзнуть не было никаких сил.

Как можно тише он сполз с печи, и в кромешный тьме пробрался к низкой двери. Маленькую избу он знал как свои пальцы на руке, так что темнота не помешала ему отыскать подаренные отцом сапоги, тулуп и шапку.

Чуть слышно скрипнув дверью, мальчишка вышел на двор. Скоро утро, звёздное небо на востоке начало светлеть.

Мальчишка, а звали его Гостомысл, посмотрел на серую ленту реки и мрачные башни кремля за ней. Увидел он поблескивавший тусклым золотом купол Софийского собора и подумал, как хорошо было бы сейчас лежать в тёплой избе, такой тёплой, чтобы не нужно было бы отбирать у сестрёнки одеяло, и чтобы, когда проснёшься, ждали бы на столе горячие щи… Да чтобы там кроме капусты было ещё и мясо. Много. Свиного. Да с салом.

Голодно вздохнув, он поплотнее закутался в тулуп, и хотел было уже идти помочиться, как увидел во мраке фигуру.

«Упырь!», - страшная мысль вцепилась в горло холодными пальцами.

Дёрнулся к двери, и тотчас услышал окрик.

- Эй! Ты тоже слышал это? - спросил старческим голосом неизвестный из тьмы.

- Да, - пролепетал мальчишка, осознав, что его увидели.

Третьего дня он слушал как старая безумная и беззубая старуха целыми днями бесцельно сидящая на завалинке у дома Саввы Мельника, рассказывала про упыря. Мертвяк-самоубивец бродит ночами по улицам Новгорода, хватает мальчишек и пьёт у них кровь. Прытью он стремительнее волка, быстрее лисицы. И только именем Волоса можно защититься от этого исчадья смерти.

- Батюшка Волос! - выдохнул мальчишка, - Защити!

- Слышал, слышал, - протянул старик из тьмы, - и я вот слышал.

Упырь подошёл ближе.

Гостомысл хотел было рвануть дверь и скрыться в избе, но вовремя вспомнил, что перед упырями нельзя открывать дверей. Сам открыть не сумеет, но оставь хоть щёлочку, и он войдёт, и разорвёт всех. И мать, и маленькую сестру, и бабушку, болеющую уже третью седмицу. Отца дома не было, только он, Гостомысл, сегодня мужик и защитник дома.

Никак нельзя впускать в избу упыря.

- Кто ты? - вжимаясь спиной в дверь, прошипел Гостомысл. От страха голос не слушался.

- Сынок, - по-доброму сказал упырь, - ты же не просто вышел? Ты же слышал? Ты слышал зов? Тот самый, что и привёл меня сюда?

Упырь подошёл достаточно близко, чтобы Гостомысл смог разглядеть его в скудном свете звезд.

Невысокий старик, в рваном тулупе, без шапки. Растрёпанные седые волосы, козья бородка, мятое от морщин лицо.

- Зов? - спросил мальчишка.

- Голос, - протяжно сказал, почти пропел старик. - Старые боги зовут. Незачем свободному народу Великого Новгорода кланяться иноземному Богу, распятому на Кресте. Страшно забыть нам Господина, хозяина наших лесов, князя медвежьего, бога скотьева.

Старик осёкся, зашипел, оглянулся.

- Ты же слышал голос? - спросил он, - Зовёт. Зовёт…

И указал дрожащим пальцем в сторону Ильмень озера.

- Кто ты, дядька? – вновь спросил Гостомысл уже без былого страха. Это не упырь. Те, как известно, разговоров не разговаривают, те рвут плоть и пьют кровь. Да и батюшку Волоса господином своим не назовут.

- Волхв я, сынок, пришёл в Новгород из Ладоги Старой. И не просто так. Господин позвал сюда, дабы я прогнал с земли русской, из города славного, славянского, великого… и не кого-нибудь, а распятого Бога! – старик сделал страшные глаза, - Прогнать обратно к лживым грекам. Не нужен Он нам. Нам с родными богами хорошо. С теми, кому отцы наши и деды кланялись. В честь кого коров и коней мечом рассекали. Кому наши девы и жёны куриные головы бросали, прежде чем в огонь войти вслед за своими мужьями.

Старик бормотал, руки его тряслись, он шамкал ртом, в котором осталось два или три зуба. Он не был упырём, но то, что он говорил, было страшно.

- Великую силу дал мне скотий бог! - продолжал волхв, вскрикивая и дергаясь, словно постоянно пугался скрипучего звука собственного голоса, - Будущее прозревать! Дождям повелевать! Зерно в полях затворять! Мор насылать!

Внезапно он замолчал и, замерев, потянул носом, принюхиваясь.

- Скоро, - коротко бросил мальчишке волхв и стремительно пошел в сторону Ильмень озера.

2.

Утром Гостомысл затопил печь, и чтобы согреться наколол дров. Хотел было и воды принести от колодца, да вовремя вспомнил, что он уже совсем большой, мужик, и старший в доме. Не мужицкое это дело по воду ходить. Вот сейчас мать корову подоит, кур накормит, да и к колодцу сходит.

Вспомнив про кур, Гостомысл заглянул в курятник, достал из-под пёстрой несушки яйцо, испачканное помётом, ловким щелчком разбил с тупой стороны скорлупу и быстро высосал содержимое. Бросил опустевшее яйцо в кормушку, отёр о штаны руку и вышел на двор.

По улице шли Савва Мельник со старшим сыном.

- Голод, говорит, - большой, широкоплечий, с русым пушком нарождающейся бороды сын мельника что-то с негодованием рассказывал отцу, - дожди, говорит, лить будут всё лето, так что вся рожь в земле сгниёт.

Гостомысл понял, что говорят про волхва.

Из коровника вышла мать.

- Я по делам, - крикнул ей Гостомысл, и выскочил на улицу.

Где старик голодом стращает, Гостомысл понял сразу: к Хлебной площади шли мужики. Кто-то хмурый, а кто и улыбаясь, предвкушая редкое зимой развлечение.

Старик взобрался на сугроб и с надрывом, повизгивая, выкрикивал страшные проклятья.

- Покуда не вернетесь к отеческим богам быть на нашей земле бедам и горю! Горю нескончаемому и бедам страшным, лютым!

- Лютый какой, - усмехнулся кто-то в окружившей волхва толпе.

Старик всё ещё был без шапки. Мужику в люди без шапки выйти, как без штанов. Стыд. Но это вовсе не волновало волхва.

- Что князь наш грекам продался – то ему позор! Но вы-то, мужики, вы-то, зачем под ярмо лживым грекам пошли? Богов великих и славных, отцам и дедам нашим великую славу в походах даровавших, на Распятого променяли. Говорят ещё и жида! – старика от презрения скривило, он плюнул себе под ноги.

Гостомысл подошёл поближе. На площади собралось уже с полсотни мужчин и две старухи с девчонкой.

- Батюшка наш Волос, - продолжал волхв, - сказал мне, когда я в Ладоге Старой был, иди, говорит, иди в Новгород, град Великий, и скажи: Если не прогонят попов до сева – будет голод, какого не знала Русь. Не сожгут церквей до жатвы – будет мор. Не вернутся к вере отцов до зимы – не переживут ту зиму. И град некогда Великий сгорит, и по пепелищу будут бродить покрытые язвами и падающие от голода, тщетно взывая к греческому Богу…

Старик говорил все тише и тише, словно ни к кому не обращался, словно очередной раз, может быть сотый, пересказывал страшное проклятие самому себе.

- Не бойтесь попов! – закричал он внезапно, - Нет у них власти над вами!

- Так и не боимся, - крикнул кто-то с явной издёвкой в голосе.

- И князя не бойся, вольный город! – продолжал, надрывая горло волхв, - Деды ваши призвали князей из-за моря, а вы, их внуки, укажите их внукам, куда возвращаться.

- А это уже интересно, - шмыгнув носом, парень лет шестнадцати, стоящий рядом с Гостомыслом, поправил шапку и рванул в сторону дома сотского старосты.

- Люди! – заверещал волхв, но закашлялся. Суетясь, полез в рваную сумку, висящую на боку, достал что-то и запихнул в рот, - Забыли вы мудрость отцов ваших, - продолжил он, - знания, богами дарованные дедам вашим, променяли на мерзкие книги, заполненные неведомыми знаками, начертанными чёрной кровью морских тварей из Греческого моря. Князь детей ваших забирает и отдает попам в обучение. Поповских ублюдков не жалко, но ваших детей! Сыновей ваших книгами портят!

- Это кого ты ублюдком назвал? – из толпы вышел богатырского телосложения Никола, сын попа Лаврента, - Это я тебя сейчас попорчу, - Попович сдвинул шапку на затылок и пригладил чёрные усы огромным как наковальня кулаком.

- Книги! - старик в ненависти брызнул слюной и в бессильной ярости сжал кулаки. Понимал ли он, что единственным ударом Никола Попович отправит его к прадедам - неизвестно, но не показал страха. - Заморочили вас греческие книги! Сожгите их!

Николу схватил кто-то за рукав, он было дёрнулся, буркнув: «Не трожь, зашибу», но оглянулся и опустил кулак.

- Не надо, зашибёшь же, - за рукав его держал поп Лаврент, прозванный Греком.

Гостомысл знал, что греком поп не был. Так называли его за чёрные волосы, доставшиеся от матери, родом булгарки. Гостомысл знал, что поп родился и вырос здесь, на Торговой стороне, был двоюродным братом Саввы Мельника и внуком той самой безумной старухи, рассказывающей всем про упырей и прочую навью нечисть. Поп был маленьким, едва ли в половину собственного сына, длинный поповский кафтан и огромная чёрная борода скрывали его болезненную худобу. Рассказывали, в детстве он постоянно болел и ни на какую работу был не годен, но в книжности преуспел и стал попом.

- Вот он! – взвизгнул волхв. – Предатель рода! Хватайте его, родичи!

Но никто своего попа хватать не спешил. Лаврента знали все, а кто таков этот кричащий с сугроба старик – в том ещё разобраться следует.

Толпа загудела, пришла в движение. На площадь верхом въехал староста в кафтане с серебряными пуговицами и в шапке, расшитой речным жемчугом.

- Кто тут бунт затевает? – спросил он грозно.

- Кто? – спросил волхв, спрыгнул с сугроба и рванул прочь, зайцем мечась из стороны в сторону.

Толпа расступалась перед ним то ли из страха перед неведомыми силами, которыми он грозил городу, то ли наоборот, просто не видя в нем преступника, достойного суда и наказания.

- Погань языческая христиан смущала и местью ложных богов пугала, - прогудел Никола Попович, обернувшись к всаднику. И добавил, подумав, - Мухоморов, поди, сушеных нажрался.

- И что столпились? – спросил сотский староста, - Вроде не торговый день.

3.

На следующий день волхв появился на другом конце. Недолго думая, Гостомысл побежал туда.

Старик выкрикивал всё те же страшные угрозы городу. В толпе смеялись и зубоскалили.

- А медведь твой где?

- Что злой такой? Русалки давно не ласкали?

- Утопили в Волхове мы твоего идола!

- Не пугай, не из пугливых!

- Да напился он с утра, поганый!

«И не боятся ведь», - подумал Гостомысл.

Мор, голод и пожар, обещанные волхвом, его нешуточно пугали. Сам он почти не помнил, но мать рассказывала, что лет пять назад в Новгород пришла старуха и принесла проклятье болезни. Её связали и бросили в Волхов. Всплыла. Задом кверху. Значит точно – ведьмой была. Но и после смерти старухи люди продолжали болеть и вымирали целыми улицами. Тогда умерли и два его старших брата, сестра, девица уже сосватанная сыном кузнеца, и все родичи матери…

Глаза старика пылали ненавистью, он потрясал воздетыми над головой кулаками.

- Сдохните все! Сдохните, медвежьим богом клянусь! Год вам остался! – захлебывался в крике волхв.

Кто-то бросил в него снежком. И тотчас в волхва полетели десятки снежных снарядов. Один, видимо слепленный богатырской рукой, а оттого ставший твердым как камень, угодил старику прямо в лоб, опрокинув тщедушного волхва навзничь.

Оставив кряхтящего старика лежать на дороге, мужики и мальчишки расходились.

Остался один Гостомысл. Дождавшись пока улица опустеет, мальчишка подошел к волхву и протянул руку.

- Сынок? – в глазах волхва Гостомысл увидел узнавание, - Ты же веришь мне?

Гостомысл промолчал.

Сжав протянутую руку, волхв крякнул, поднялся.

- Ведь ты слышал в ночи голос батюшки Волоса, - волхв уже не спрашивал, он знал наверняка.

Но Гостомысл ничего не слышал ночью. Ему просто захотелось тогда до ветру.

- Пойдем, сынок. Пойдем, я расскажу тебе, как уберечь город от гнева отеческих богов. Родных защитить от мора… Маму, - он заглянул в глаза мальчишке, - сестрёнку…

И Гостомысл пошёл.

Они оставили за спиной Торговую сторону и направились к лесу. Снегопадов давно не случалось, и шли они по узкой, вытоптанной волхвом тропе.

На опушке леса, прямо под корнями старого как сам мир дерева скрывался вход в крошечную землянку.

- Входи, сынок, - старик спустился через узкий лаз в свое потаённое жилище, - сейчас я лучину засвечу.

Вскоре в очаге затеплился огонь. Закружилась голова, слезились глаза, выходить из землянки через щель не плотно закрытой двери дым не спешил.

- Ведослав имя мне, - сказал, словно доверяя великую тайну, волхв, - а тебя как зовут?

- Гостомысл, - просто ответил мальчишка, - Лексеев сын.

- Лексеев? – голос старика стал жёстким, почти злым, - Имя не наше. Отец твой что, христианин?

- Да, - сказал, пожав плечами, - он кормчий у купца Антона Кривого, а тот всех своих крестил. И товарищей, и гребцов, и домашних. «Не пущу, - говорит, - на свои ладьи никого, кто в веру истинную не крестился».

- «Истинную», - старик скривился как от внезапной зубной боли. – А сам ты? – в его голосе Гостомысл услышал и страх и надежду, - Крещёный?

- Нет. А зачем? Отцу всё равно кого Господом называть. Христа, Перуна или Вотана. А на ладью купца Кривого мне рано пока. Но вот скоро я стану совсем большим, сильным, - Гостомысл заулыбался светлым мечтам, - и с отцом на одной ладье буду ходить. И в Киев, и к шведам, и даже до Царьграда.

- Не быть тому! – не громко, но решительно сказал волхв. – Ты голос батюшки нашего Волоса слышишь, а что это значит? Значит, избрал он тебя. Значит, быть тебе волхвом.

Покопавшись в большом плетёном из лыка коробе, старик достал замотанный в тряпицу хлеб, немного вяленого мяса и, вынув спрятанный под тулупом нож, отрезал сначала себе, а потом Гостомыслу по щедрому ломтю.

- Ешь, - приказал он, - и слушай.

Он рассказывал о медвежьем князе, хозяине леса, об огненном псе, толкающем по небу солнце, о старухах, распорядительницах смерти, об упырях и русалках – не знающих покоя мертвецах. О необходимых жертвах и как правильно выбрать бревно для идола, о символах, читаемых в облаках и звёздах, о заклинаниях, о тайной силе трав и грибов.

- Стар я, - сказал, наконец, волхв, - ученик мне нужен. А то сгинет вера дедов и прадедов твоих, и тогда не только в Новгород, но и во все земли славянские, в земли русские придёт мор, глад и смерть.

Ведослав опустил руку в сумку, всё ещё висевшую на боку, достал что-то и сунул в рот.

- А теперь иди, - устало сказал старик.

Гостомысл вышел из мрака землянки в яркий февральский день.

- Мухомор? – спросил себя мальчишка, шагая по тропе. Только сейчас он понял, что волхв достал из сумки засушенную шляпку гриба. Красно-коричневую, с мелкими белыми пятнами.

4.

Вечером Гостомысл встретил попа Лаврента. Поп стоял около своей деревянной церкви и, задрав голову, зачем-то смотрел в небо. Гостомысл тоже посмотрел вверх.

«Знаки читает в облаках», - понял он.

Подойдя к попу, Госпомысл снял шапку, поклонился и сказал:

- Доброго вечера, дядька Лаврент.

- И тебе не болеть, - поп нахмурился оттого, что не мог вспомнить, чей мальчишка перед ним, а знал он всех на этом конце Торговой стороны.

- Что там? – спросил Гостомысл, кивнув вверх, - Что облака говорят?

- Да как же они говорить могут, если у них языка нет? – хмыкнул поп.

- Ну, - Гостомысл пожал плечами, - знаки какие.

А потом нашёлся.

- Так и книги ваши тоже без языка, но о чём-то же с вами говорят.

- Говорят, - согласился поп.

- И что там?

- В небе или в книгах?

Гостомысл снова пожал плечами.

- О чём книги говорят?

- Обо всём, - просто сказал поп.

- О чём, всём?

- О всемогущем Боге, Который создал небо и землю, и всё, что в них.

- Всё? – перебил Гостомысл.

- Всё, - улыбнулся поп, - и моря и реки с рыбами, и леса и животных в них. И людей.

- А что ещё говорят? – Гостомысл спрашивал как маленький ребёнок, разбрасывая торопливые вопросы, а ведь ростом был почти такого же как и поп Лаврент.

- О том, что Бог любил созданных им людей, но они предали его любовь и были наказаны.

Поп помолчал, видя нетерпение мальчишки.

- Наказаны болезнью и смертью. Но Бог не хотел смерти грешников, но чтобы они обратились и живы были. А поэтому дал Бог людям Закон, чтобы научить их жить по-людски. Когда же они научились, пришел к ним Сам.

- Бог? – переспросил Гостомысл.

- Бог, - кивнул поп. – Да, Сам Бог пришёл к людям. Он жил с ними. Он учил их любви. Он обещал их исцелить от смерти.

- Как это исцелить от смерти? – недоверчиво переспросил Гостомысл.

- Вот так, - поп вновь улыбнулся и погладил длинную бороду, - Бог не хотел, чтобы люди жили в голоде и холоде, в болезни и страдании, во тьме невежества и нечистоте. Но более всего Бог не хотел, чтобы люди, его любимые творения, сходили в смерть и ад. Он хотел для них вечной жизни в Небесном Иерусалиме. В городе, где нет ни болезни, ни слёз, ни воздыхания, но жизнь бесконечная.

Поп Лаврент последние слова почти пропел, и поднял глаза к небу.

Гостомысл тоже посмотрел в небо, ожидая увидеть там город в облаках.

Но города он не увидел.

- И у него не получилось? – Гостомысл воззрился наивными голубыми глазами на попа.

- Почему же? Получилось, - почему-то поп стал строгим, чёрные его густые брови сошлись над переносицей. – Бог принес Себя в жертву. Люди схватили Его и прибили железными гвоздями ко Кресту. Но Он простил их. И умер. И спустился в ад, - поп говорил жёсткими короткими фразами. – И победил смерть. Он воскрес в третий день, как и было предсказано древними пророками.

- Об этом говорят ваши книги? – спросил Гостомысл.

- Это главное. Но книги говорят и о том, что все люди умрут. Князья и холопы, бояре и бабы, мальчишки и старики… Все, - поп Лаврент сказал страшные слова, но лицо его почему-то просветлело. – А все верующие в Истинного Бога будут воскрешены в последний день, и будут вечно царствовать с Ним, с Богом, в Небесном, - поп показал пальцем вверх, - Иерусалиме.

Гостомысл нахмурился. Его сжигало знание, полученное днём от волхва Ведослава в таинственном мраке землянки.

- А как же боги наших прадедов? Они дадут нам…

Поп с интересом посмотрел на мальчишку.

- Они дадут нам вечно царствовать с ними?

- Нет, - поп горько усмехнулся, - они могут предложить только вечность адского пекла, - прикрыв глаза, хмурясь в попытке вспомнить давно прочитанное в своих книгах, поп произнёс негромко, но с силой, как власть великую имеющий: - «Неверных же, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь – в озере, горящем огнём и серою. Это смерть вечная».

- Но… - хотел возразить Гостомысл, однако не успел.

Откуда ни возьмись появилась девчонка, она поклонилась попу и сказала:

- Отец, матушка просит к столу, благословить пищу, что Бог послал.

Гостомысл узнал девочку. Лисаветка, поповна. Красивая, румяная, большеглазая, да ещё и проворная как кошка.

Увидев её, у Гостомысла из головы мгновенно вылетели и прадедовы боги, и тайна мухоморов, и Распятый Бог, и озеро огненное, горящее серою. Как дурачок он заулыбался во все зубы. Едва заметно улыбнулась ему и Лисаветка.

5.

Много дней Ведослав ходил по концам Торговой стороны и выкрикивал страшные проклятья Новгороду, если город не вернется к отеческой вере. У старого волхва появились сторонники. Они ходили за ним, слушали его речи, грозились побить зубоскалов, выкрикивали «Да! Вера дедов! Батюшка Волос защитит! Правда!».

Гостомысл старался побыстрее сделать все мужицкие дела по дому и бежал слушать своего тайного учителя, потом шёл с ним в землянку и приобщался древней мудрости. Он расспрашивал волхва о русалках, мавках и упырях, о старухах, распорядительницах смерти, и аде. Ему очень хотелось услышать о царственном бессмертии, столь же уверенные, наполненные силой и властью слова какие он слышал от попа Лаврента. Но Ведослав говорил о другом.

- Русалки, - отвечал, словно отмахиваясь от назойливой мухи в летний ленивый полдень, - ну да, мертвяки такие. Утопленницы. Самоубийцы, или по какой другой причине водами поглощенные… рыбами, раками да водяными поеденные…

Узнавая о великой силе цветов папоротника, собранных в ночь Новолуния, да о запретных песнях, какие надо петь, вырезая идола, Гостомысл всё чаще ловил себя на мысли, что речи волхва темнее мрака его землянки. И столь же зловонны. Он уже почти решил, что завтра не придет к учителю, но тот словно прочитав его мысли, сказал, строго посмотрев прямо в глаза мальчишке:

- Завтра я тебе дам самое тайное, самое страшное, самое древнее знание. Вечером в заходящем солнце.

Ночью Гостомысл спал плохо. Он ждал нового дня, ждал лучей вечернего солнца. «Жаждал и алкал» - и где он только услышал эти слова? – тайных и страшных и древних знаний.

В тот день, совсем почти весенний, Ведослав взобрался на чью-то телегу на Хлебной площади и кричал, нервно подёргивая козлиной своей бородкой.

- Князя Киевского боитесь? Вы? Сыны Великого Новгорода! Вашим дедам и прадедам стыдно за таких трусов! Да и кого? Кого вы боитесь? Его уже едва не пожрал батюшка Волос, оборотившись медведем. Вы забыли? А всё почему? Так не нашего он роду!

- Рюрикович он, - крикнул кто-то.

- Мать-то его из страны заморской, Англией прозванной! - возражал Ведослав, - А есть ли страна такая за морем, или морок то один и мать его мавка?

В толпе многие заулыбались.

- Ты в Новгороде, старик! Город наш заморской торговлей живет. Про Англию ты в Ростове или Чернигове заливай. Не тут! – сказал мужик с широкими плечами и сильными руками моряка.

- А жена его, - продолжал Ведослав, посасывая и пожёвывая редкими зубами кусочек мухомора, - жена его! Княгиня-то тоже не из нашего рода. Богов славянских не чтущая и силы предков русских не ведающая! Шведка! Ингверсдоттен, дочь Стенкусонна… - сказал он, коверкая имена, и склюнув себе под ноги, - И дочерей, как знал, раздал в страны далёкие, неведомые, запредельные! В пасть упырям, где и место им. Одну венграм в королевы, трёх за Северные моря, как говорят, тоже в королевы. К шведам, норвежцам и датчанам. Да то кто проверит?

- Проверить нетрудно, - засмеялся кто-то из моряков.

«Зря он на князя так, - подумал Гостомысл, - князь хоть и далеко, да посадник близко. Вон в кремле сидит», - и посмотрел на пузатые деревянные башни и купола соборов за замёрзшей рекой.

- А хуже всего то, что бабка его из Царьграда! Царевна какая-то греческая, из народа лживостью и хитростью прославленного! – продолжал кричать Ведослав, - Заморочила она и сына своего, и внука. Внушила им веру греческую, чуждую, бессильную! Оттого и мы ослабли…

- Что ж прям так и «бессильную» веру? – зло спросил Никола Попович, стоящий недалеко от Гостомысла.

- Бессильную! – заверещал Ведослав, обмусоленный кусок мухомора вылетел из его рта.

- А у твоих поганых богов есть сила-то? – Попович вцепился обеими руками в собственный пояс, словно опасался, что не удержится, и прилетит его кулак в морщинистое лицо волхва.

- Велика сила отеческих богов! – закричал Ведослав, запустив руку в сумку, на ощупь выбирая очередной кусок мухомора.

- Ну, покажи, - велел кто-то сильным, властным голосом.

Гостомысл обернулся в попытке рассмотреть, кто же это сказал.

- Посадник, - выдохнули несколько мужиков из толпы.

Посадник верхом на коне, в сопровождении четырех ближних бояр, тоже конных. На всех плащи и шапки с соболями, цареградский узорчатый шёлк, речной жемчуг, золото, серебро на поясах и ножнах. На груди посадника тончайшей работы крест с Распятым на нём Богом.

Ведослав не испугался. Вскинул горделиво подбородок, так, что бородка копьём нацелилась в посадника.

- Всё могу силой лесного бога! – уже не кричал как раньше, теперь волхв говорил не столько громко, сколько сильно, - Попы ваши сказки рассказывают, что Бог их воду в вино обращал, по воде ходил и будущее предрекал. Так? И я могу!

- И воду в вино? – спросил посадник.

Гостомысл подумал, что вина Ведослав не пил никогда, а может и не нюхал даже. Откуда здесь, в Новгородской земле вино? Это что-то из-за далеких Южных морей, с жарких островов, где никогда не бывает снега. С земли сказочной, но существующей. Там отец гостомыслов сейчас. В большом, по-настоящему Великом «как десять, а то и все двадцать наших Новгородов, сынок» Царьграде.

- Могу! – коротко бросил волхв.

- И по воде ходить?

Ведослав на мгновение задумался.

"Велика ли хитрость по воде ходить?" , - подумал Гостомысл, поглядев на скованный льдом Волхов.

Ведослав тоже посмотрел на реку и едва не рассмеялся:

- Могу и по воде!

- Интересно, - посадник улыбнулся и погладил гриву коня, - а будущее предсказывать?

Ведослав заметно выдохнул с облегчением.

- Уже давно я в твоем городе, посадник, давно предсказываю ему скорый мор весной, сгнившее на полях зерно летом и могучий как гнев русских богов пожар осенью. Пожар столь страшный, что никто впредь не назовёт твой город иначе, как Великое Пепелище.

Посадник повернулся к одному из своих бояр, седому и благообразному витязю.

- Слышал?

- Силён, поганый, - седобородый боярин насмешливо покачал головой. Он, очевидно, не поверил страшному пророчеству.

- Мор, говоришь? Пожар? - посадник обернулся к волхву. – Не сам ли поджечь хотел?

- Гнев богов сожжёт! – поспешно отвечал Ведослав.

- Богородица защитит, - негромко сказал поп Лаврент Грек.

Посадник кивнул, словно соглашаюсь со своими тяжёлыми мыслями.

- Так то ты про далёкое будущее говоришь. Весна, да, скоро, а лето - когда ещё? Кто знает, доживёшь ли, чтобы проверить. Может врёшь, поганый.

- Не вру! Лесной бог мне обещал. Сам! – и Ведослав со значением поднял узловатый палец.

- Проверим. Ты мне лучше вот что скажи, своё-то будущее ведаешь? Господь наш Иисус Христос сказал Своим ученикам, апостолам, что распнут Его и в третий день воскреснет. И пришёл день, распят был и в третий день воскрес. А ты что про своё будущее скажешь? Что с тобой завтра будет? А на третий день?

Ведослав не задумываясь, и даже с восторгом, выпалил:

- Нынче вечером жертву буду батюшке Волосу приносить. Козла и чёрного петуха. Ночью петь буду и плясать, радуясь приобретённому ученику. А на третий день на Софийскую сторону пойду, архиепископу вашему скажу, что пришло время убираться обратно к своим грекам.

- Так владыка-то из наших, из новгородских, - буркнул себе под нос Никола Попович.

- Что ж, давай проверим, - посадник тронул коня и подъехал к телеге, на которой стоял Ведослав. – Козла, говоришь?

Быстрым, годами выученным движением посадник вынул из драгоценных ножен меч. Молнией сверкнула сталь, отсекая лохматую седую голову. Тонкая стариковская шея с выпирающим кадыком расцвела красным цветком. Волхв рухнул, а голова его покатилась к ногам Гостомысла.

Потухшие, мёртвые глаза смотрели на мальчишку, в них тот увидел ужас. И огонь... горящего серой озера.

- Врёшь ты, волхв, - сказал посадник, повернул коня к боярам. - В этом врал и в другом тоже.

6.

Гостомысл сидел за столом. В одной руке деревянная ложка, в другой - кусок хлеба. Он смотрел в плошку, полную каши, но перед мысленным взором стояли мёртвые глаза Ведослава.

Врал посаднику волхв.

А ему, Гостомыслу?

Во всём?

"Проверю", - решил для себя Гостомысл, и принялся за еду.

В первое Новолуние после Равноденствия он пойдет в лес за цветками папоротника.