Вокруг ёлки. Энциклопедия новогодней мифологии

Введение

Речь пойдет о культе новогоднего праздника, о происхождении этого культа и связанных с ним персонажах. Ну и, конечно, о ёлке как о священном дереве этого культа. Ботанические аспекты здесь не рассматриваются («Гуляем мы под ёлкой, а может под сосной…»). Много материала на эту тему легко найти в интернете. Серьезная современная монография о ёлке появилась не так давно. Это книга доктора филологических наук Е. В. Душечкиной «Русская ёлка: История, мифология, литература». Однако европейские новогодние и рождественские персонажи там фактически не рассмотрены. При написании данной книги были использованы и научные издания: «Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы» и др. Часть материала взята в интернете.

Новогодняя традиция не может быть выделена в отдель­ную тему. Ёлку следует рассматривать в широком контексте зимних праздников (прежде всего — Рождества Христова), которые являются запутанным переплетением древних языческих обрядов (Святок) и христианских традиций. Здесь изложены становление даты Нового года, история культа ёлки, происхождение традиционных персонажей зимних праздников, которые выступают в роли дарителей подарков (Санта-Клаус, Дед Мороз, рождественские деды, гномы и другие), а также их антиподов (кнехт Рупрехт, Крампус и другие). Речь пойдет только о европейских традициях, в них много общего; азиатские новогодние праздники (и связанные с ними циклы) здесь не рассматриваются. История ёлки и новогодних праздников в России (и в СССР) изложена в отдельных главах и более подробно.

С зимними праздниками (а главные из них — Рождество и Новый год) связано огромное количество различных обрядов, ритуалов, обычаев и примет; всё это многообразие рассмотрено очень кратко. Традиционные блюда праздничного стола не описываются; изобилие этих блюд представлено в интернете и так вполне достаточно. На тему обрядов, примет и праздничных меню имеется обстоятельная книга: «Энциклопедия зимних праздников» (изд. Респекс, 1995 г.). Ёлочные игрушки упоминаются вскользь; для более подробного ознакомления с ними можно рекомендовать монографию доктора исторических наук А. Сальниковой «История ёлочной игрушки». За кадром останутся новогодние Голубые огоньки, связанные в нашем сознании с Новым годом. Главной темой будет новогодняя мифология, связанная с ёлкой и зимними дарителями подарков. Этот материал можно использовать при организации новогодних торжеств и детских праздников. Детям не так интересно, что и где принято есть за новогодним столом, что следует надеть к празднику и кто какую песню спел на каком канале; а вот разные новогодние персоны, которые приходят на праздник ёлки и приносят подарки (или грозят наказанием) будут для них интересны и поучительны. Эти персонажи описаны не бессистемно и хаотически («здесь — этот, а там — тот»), а в историческом плане, по ходу своего происхождения, развития и родства с другими персонажами — только так можно понять их адекватно.

Ниже приведен список литературы; это ключевые материалы, которые активно использовалась, в тексте на них делаются ссылки [в квадратных скобках]. Менее значимые источники и сборники фольклора указаны прямо в тексте. Создание полной библиографии по теме не входило в задачи автора. В книге содержится и материал из интернета.

Конечно, история ёлки нуждается в многочисленных красочных иллюстрациях; однако это привело бы к увеличению объема книги. Поэтому использованы только те рисунки, которые содержат ценную информацию, иллюстрируя тезисы текста.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. С. И. Селешников. История календаря ихронология. – М.: «Наука», 1972. – 224с.

2. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. – М.: «Наука», 1973. – 352с.

3. Календар­ные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Исторические корни и развитие обычаев. – М.: «Наука», 1983. –223с.

4. М. Забылин. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. – М.: 1880; репринт: М.: Книга Принтшоп, 1989.

5. Е. В. Душечкина. Русская ёлка: История, мифология, литература. – СПб.: «Норинт», 2002. – 416с.

2-е издание: СПб.: Изд-во Европейск. университета, 2012. – 360с.

6. Н. С. Шапарова. Энциклопедия славянских праздников. Календар­ные поверья и обычаи славян. – М.: «Астрель: АСТ, 2010. – 508с.

7. Е. Швидченко. Рождественская елка. Ея происхождение, смысл, значение и программа. С нотным приложением (для воспитателей, учителей и родителей). – СПб.: 1889. – 64с.

8. Русская поэзия детям. – Л.: Сов. писатель, 1989. – 768с.

9. Т. Б. Смирнова. Обычаи ряжения в календарных праздниках немцев Сибири.– Журнал «Археология, этнография и антропология Евразии», 2009. – Вып. 3, с. 128-134.

10. Якоб Гримм. Германская мифология, т.1. – М.: ЯСК, 2019. – 928с.

11. А. Н. Афанасьев. «Поэтические воззрения славян на природу». – 1865-1869 гг.; переиздано издательством «Индрик» в 1994 г.

12. Сравнительный указатель сюжетов: Восточнославянская сказка. – Л.: Наука, 1979. – 438с.

13. Сказочный сюжет «Снегурочка» и его интерпретация русскими писателями. – Елкина М. В. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук по специальности 10.01.09 – фольклористика. Омский гос. пед. университет, 2009. – 223с.

14. Праздник новогодней елки. – М.: ЦДХВД, 1936. – 32с.

2-е издание: Елка в детском саду. – М.: Учпедгиз-Наркомпрос, 1937. – 103с.

3-е издание: Елка. Сборник материалов к Новогодней елке для детей дошкольного возраста. – М.: ЦДХВД, 1938. – 64с.

15. Елка: Сборник статей о проведении елки. Под ред. Е. А. Флёриной, С. С. Базыкина. – М.: Учпедгиз, 1936. – 42с.

2-е издание: Ёлка. Сборник статей и материалов. Под ред. С. С. Базыкина и Е. А. Флёриной. – М.: Учпедгиз, 1937. – 93с.

16. А. Сальникова. История елочной игрушки. – М.: Новое литерат. обозрение, 2011. – 240с.

1. Европейский календарь. Становление даты Нового года

Понятие «Новый год» тесно связано с календарём. Испокон веков люди отмечали сезонные явления природы, которым приписывалось мистическое значение. Однако счет дней появился, когда возникла потребность учета промежутков времени, связанных с хозяйственной или административной деятельностью. Тогда и возник «Новый год», как дата обнуления счета.

Современный календарь называется «григорианским», или же «новым стилем»; но фактически речь идет о поправке к счёту дней юлианского календаря. Рассмотрим историю нашего календаря и становление даты Нового года [1-3]. В древности главными занятиями людей были земледелие и скотоводство, и годовой цикл привязывался к сельскохозяйственным работам; год начинался весной или осенью.

В древнейшем Риме (где берет начало европейский календарь) год состоял из 304 дней и содержал 10 месяцев (лунных циклов), которые охватывали период времени с начала весны и примерно до зимнего солнцестояния (так называемый «календарь Ромула», VIII век до н. э.); зимнее время (от солнцестояния до весны) вообще не учитывалось. Названия месяцев были образованы от латинских числительных; так, «октябрь» (October) — от слова «окто» — восемь, «декабрь» (December) — от слова «декем» — десять (в то время латинская буква С обозначала звуки «к» и «г»; буква G была введена позднее, в III веке до н. э., а «цекающее» звучание буква С приобрела уже в поздней латыни). К концу VIII в. до н. э. первые четыре месяца года получили свои имена; так, первый месяц (март) был посвящен грозному богу войны Марсу, четвертый месяц (июнь) — Юноне, супруге главного бога Юпитера. В более позднем календаре римского царя Нумы Помпилия (VII в. до н. э.) были добавлены два месяца: январь и февраль; календарный год насчитывал 355 дней: 4 месяца по 31 день, 7 месяцев по 29 дней и 28 дней в феврале (суеверные римские жрецы полагали четные числа несчастливыми и дали четное число дней только февралю). Такая длительность года соответствовала лунному календарю; лунный год (12 лунных месяцев по 29.53 дня) составляет 354.36 дней [1].

Первое число каждого месяца (новолуние) называлось словом «календы» (отсюда и «календарь»). Чтобы привести счет дней в соответствие с длительностью солнечного года, позднее был введен дополнительный месяц мерцедоний; он время от времени вставлялся в календарь по решению понтификов (жрецов) и помещался в феврале (который считался последним месяцем года), однако не в конце месяца, а между 23 и 24 февраля, чтобы вставной месяц был не так заметен богам [3]. А то мало ли что, вдруг кто-то из них обидится…

Первый месяц после зимнего солнцеворота (januarius) был назван в честь Януса, могущественного древнего римского бога небесного свода и всякого начала; Янус открывал ворота Солнцу:

— Все, что ты видишь, — земля, небеса, и моря, и туманы –

Власти моей подлежит,

крепко я это держу.

Все это я сторожу один на пространстве вселенной,

Круговращеньем всего

мира заведую я.

(Овидий, «Фасты», 1 января; перевод Ф. Петровского).

Бога Януса часто изображали двуликим: один лик был повернут вперед, в будущее, другой — назад, в прошлое. Посвященный Янусу праздник римляне отмечали 9 января. Однако начало года было перенесено на 1 января лишь в 153 г. до н. э. Это сделали, видимо, из политических соображений: дабы земледельцы, не отвлекаемые зимой на полевые работы, могли принять более активное участие в выборах римских магис­тратов, а магистраты (которые вступали в должность в начале года) успели подготовить к весне военные походы. В Древнем Риме год назывался именами двух консулов, избранных на этот год; списки консулов составляют историческую традицию и дошли до наших дней. Популярная ныне эра «от основания Рима» (ab urbe condita), которую часто используют историки, древними авторами почти не употреблялась; традици­онную дату «основания Рима» (753 г. до н. э.) ввел в оборот Марк Теренций Варрон лишь в I в. до н. э.

Месяцы сохранили свои названия, хотя «числовые» месяцы (начиная с квинтилия) уже не соответствовали счету месяцев в году.

Перенос начала года на зимний солнцеворот был воспринят и осмыслен римским обществом легко:

— Ты мне скажи, почему новый год начинается в холод,

Разве не лучше ему

в путь отправляться весной?

Все зацветает тогда, обновляется год в эту пору…

Это и надо бы срок

года считать новиной!..

— Солнцеворот — это день и последний для солнца, и первый:

Тут поднимается Феб,

тут начинается год.

(Овидий, «Фасты», 1 января; перевод Ф. Петровского).

Однако римские жрецы, ведающие календарем, злоупотребляли мерцедонием, перенося начало года по политическим и финансовым соображениям; они запутали дело до такой степени, что календарное начало года опережало естественную дату на три месяца. Календарь был упорядочен Гаем Юлием Цезарем. Как верховный понтифик, он ввёл новый календарь, разработанный александрийскими астрономами во главе с Созигеном. Это был уже солнечный календарь; число дней в месяцах регулярно чередовалось: нечетные месяцы имели 31 день, а четные — 30 дней. Чтобы число дней в году составляло 365, лишний день был вычтен из февраля, который получил 29 дней; но каждый четвертый год в феврале вставлялся еще один дополнительный день (между 23 и 24 числом, вместо мерцедония). Древние римляне не нумеровали числа месяца по порядку («первое число, второе»), как это делаем мы; они отсчитывали дни от трех опорных дат каждого месяца: календы – новолуние, ноны – первая четверть луны, иды – полнолуние. Вставной день назывался bissextus, т. е. «еще один шестой» день (до мартовских календ), а год с таким днем — bissextilis, отсюда и слово «високосный». Декабрь как четный месяц имел тогда 30 дней. Начало отсчета дней в новом календаре (1 января 45 г. до н. э.) было привязано Цезарем не к зимнему солнцестоянию, а к новолунию на пять дней позже: тогда луна была самым авторитетным хронометром. При этом к предыдущему году (46 г. до н. э.) были добавлены три пропавших месяца.

В честь Юлия Цезаря седьмой месяц года (квинтилий) назвали июлем. Позже, в честь принцепса Октавиана Августа (наследника Юлия Цезаря), получил имя и восьмой месяц (секстилий); а чтобы не обидеть августейшего принцепса, четный месяц август был удлинен до 31 дня; следующие месяцы также автоматически изменили число дней (в декабре получился 31 день). Регулярное чередование числа дней в месяцах нарушилось, а образовавшийся при этом «лишний» день года был вычтен из многострадального февраля, который теперь получил 28 дней… Если барон Мюнхгаузен из одноименного фильма хотел удлинить весну, то мудрые римляне сократили зиму…

Так был введен юлианский календарь («старый стиль»). В 325 г. н. э. на Никейском церковном соборе этот календарь был принят в тех странах, где господствовала христианская церковь [3]. Разница между средним юлианским годом (365 дней и 6часов) и реальным солнечным циклом (средний тропический год, 365 дней, 5 часов, 48 минут и 45 секунд) составляет всего 11 минут и 15 секунд, но из этой разницы складываются сутки за 128 лет. Чтобы устранить это накапливаемое расхождение и восстановить правильную дату Пасхи, Римский Папа Григорий XIII в 1582 г. внес поправку в юлианский календарь. Счет дней был приведен в соответствие солнечному циклу, но не на момент принятия юлианского календаря (45 г. до н. э.), а на время Никейского собора 325 г. н. э., когда была установлена дата христианской Пасхи. Календарь был сдвинут на 10 суток. Таким образом, набежавшие со времени Юлия Цезаря до Никейского собора три дня отставания не были учтены. И в дальнейшем года, кратные сотне (1700, 1800 и т. д.), не считались високосными, кроме лет, кратных 400 (1600, 2000 и т. д.), — эти годы остаются високосными. В странах с протестантской верой эта поправка к календарю была принята только к середине XVIII века, а в странах с православной верой принятие «нового стиля» затянулось до конца I мировой войны [1]. В России григорианская поправка была введена 31 января 1918 года. Однако православная церковь не приняла реформу (во избежание нового церковного раскола), поэтому «старый Новый год» к настоящему времени отстал от реального солнечного цикла на две недели. Видимо, «лучше разойтись с Солнцем, чем хоть в чем-то сойтись с Папой».

Такова история нашего календаря. Он имеет ясно выраженный, хотя и не вполне последовательный солнечный характер: год состоит из 52 недель (что составляет 364 дня) плюс еще один день; дни недели не связаны с числами календаря и каждый год сдвигаются на один день (в високосный год — на два дня).

Новогодних празднеств, как таковых, в Древнем Риме сначала не было. Окончание земледельческих работ знаменовали сатурналиями; это был веселый и буйный праздник, который отмечали с размахом целую неделю, с 17 декабря; ему отчасти подобны германский Йоль и европейские святки. В эпоху поздней античности почитание древних богов пришло в упадок; в моду вошли азиатские культы. Особенно популярен стал культ индоиранского солнечного божества Митры, которое часто отождествлялось с Солнцем. Во II–IV вв. н. э. митраизм в Риме был главным соперником христианства. Римский император Аврелиан, после побед на востоке, ввёл культ Непобедимого Солнца (Sol Invictus), учреждая бога Солнца как главного божества империи, и посвятил ему храм в 274 году. Это был главный официальный культ начала IV века. «День рождения Непобедимого Солнца» (Dies Natalis Solis Invicti) отмечался после сатурналий, 25 декабря — в день зимнего солнцестояния по юлианскому календарю на момент его принятия (в 45 г. до н. э.).

Желая перехватить инициативу, христианская церковь отнесла к этому дню рождение Христа. На каком основании Рождество было отнесено к зимнему солнцестоянию? В библии нет указаний на дату, но в Евангелии от Луки (2.8) упоминается о пастухах, которые были на поле и содержали ночную стражу у стада (ангел известил их о рождении Спасителя). Вряд ли пастухи стали бы ночевать зимой в поле. Видимо, дата Рождества вымышлена. Дескать, возрождение Природы происходит в момент Рождения Христа. Есть и другие «обоснования» даты Рождества. В III веке Рождество Христово отмечали 6 января, вместе с Богоявлением (ибо в этот день Христос явился как Бог). Потом эти праздники разделили. Дата Рождества Христова (25 декабря) была утверждена в 337 г. н. э. римским папой Юлием I. На Эфесском Соборе в 431 г. эта дата была узаконена. Видимо, христианская церковь пыталась таким образом вытеснить языческий культ Непобедимого Солнца; церковь указала, «кто есть Истинное Солнце». Впрочем, высказывалось и такое мнение, что 25 декабря стало праздником Непобедимого Солнца лишь в декабре 362 года, когда император Юлиан Отступник написал свой гимн Солнцу; но дата Рождества к тому времени уже установилась. Быть может, и сам праздник Дня рождения Непобедимого Солнца стал языческим ответом на присвоение христианской церковью сакральной даты зимнего солнцестояния. Однако к тому времени, из-за неточности юлианского календаря, день зимнего солнцестояния за прошедшие три столетия сместился на три дня (с 25 декабря на 22 декабря). А поскольку Римский Папа Григорий XIII, исправляя календарь, не стал учитывать эти дни (целью реформы было восстановление правильной даты Пасхи, установленной Никейским собором 325 г. н. э.), то зимнее солнцестояние перестало соответствовать дате Рождества Христова.

Несмотря на повсеместное использование юлианского календаря, дата Нового года в Средние века была изменена, причем по-разному в разных странах и в разное время. Церковь была против даты 1 января, разрывающей цикл рождественских праздников. Папская канцелярия Рима установила Новый год на Благовещенье (с 25 марта), но иногда применялся рождественский Новый год (с 25 декабря). Во Франции Новый год считали сначала с Благовещенья, а с XI в. — от Пасхи. В Южной Италии и Византии (а затем и на Руси) начало года отнесли к 1 сентября. В Германии дата Нового года была различной в разных землях (рождественской, благовещенской, пасхальной). И только в XVIII веке в Европе, с установлением нового стиля (григорианского календаря), была восстановлена прежняя дата Нового года (1 января).

В Шотландии Новый год был отнесен к 1 января в 1600 г., в Англии — в 1752 г., и празднование Нового года было включено в святочный цикл. Этот праздник в Британии очень популярен и отмечается так же ярко, как и Рождество, но (в отличие от него) имеет публичный характер, а не семейный.

Несколько слов о счете лет. Используемая ныне «новая эра» (от Рождества Христова) была введена в 525 году монахом Дионисием Малым, которому папа Иоанн I поручил составить новые пасхальные таблицы (ведь по разумению отцов церкви, главным назначением календаря является расчет правильной даты религиозных праздников, и прежде всего — Пасхи). В то время использовалась эра Диоклетиана (от 284 года н. э.). Римский император Диоклетиан был известен как нечестивый гонитель христианства, поэтому Дионисий Малый решил привязать года к дате «воплощения Христа». Эти новые пасхальные таблицы, одобренные папским престолом, и ввели в употребление эру «от Рождества Христова», которая была принята в католических странах Европы в VIIIвеке, а в XVII веке распространилась и на годы «до РождестваХристова», причем первый год «от РождестваХристова» следует сразу после первого года «до Рождества Христова», нулевой год отсутствует (понятие «нуля» тогда еще не было освоено в Европе).

В православных же странах Европы с VII–VIII века н. э. был в ходу византийский календарь, в котором год начинался 1 сентября, а счет лет велся «от сотворения мира», которое православными богословами было отнесено к 5509 году до н. э. на основе подсчета библейских генеалогий. Впрочем, католический Рим этих расчётов не признавал и относил сотворение мира примерно к 4000 году до н. э.

Упомянем в связи с этим и пресловутые звездные гороскопы, ставшие столь популярными. В астрологии считается, что созвездие, под которым родился человек (когда Солнце проходит через это созвездие в своем годовом движении по эклиптике), предопределяет его судьбу. Привязка знаков Зодиака к эклиптике была сделана еще вавилонскими жрецами в V в. до н. э., уточнена александрийскими астрономами в III в. до н. э. и с тех пор не менялась. Однако земная ось прецессирует (с периодом 26 тысяч лет), вследствие чего созвездия Зодиака за прошедшие двадцать веков изменили свое положение на небе. Число созвездий Зодиака, через которые проходит эклиптика, достигло 13 — между Скорпионом и Стрельцом вклинился Змееносец. Промежутки времени, в течение которого Солнце проходит через зодиакальные созвездия, существенно сдвинулись от установленных в астрологии дат; сейчас зодиакальные созвездия заходят на следующий знак Зодиака. Так, через созвездие Овен Солнце проходит с 19 апреля по 13 мая (а не с 21 марта по 20 апреля, как это было 20 веков назад), через Скорпиона — с 23 ноября по 29 ноября (а не с 24 октября по 22 ноября), через Змееносца — с 30 ноября по 17 декабря, через Стрельца — с 18 декабря по 18 января (а не с 23 ноября по 21 декабря), и т. д. Это порождает практические проблемы. Если, скажем, человек родился под Новый год, то по какому же знаку Зодиака ему составлять свой гороскоп: по Козерогу (как требует традиционная астрология) или по Стрельцу (под созвездием которого он реально был рождён)? А что делать тем несчастным, которые родились под созвездием Змееносца (с 30 ноября по 17 декабря)? Для них ведь вообще нет гороскопов! Но если людям морочат голову гороскопами, значит, это кому-то нужно. Бездумно навешивать ярлыки на людей согласно дате рождения куда проще, чем пытаться разбираться в людях по их поступкам.

2. Праздник Йоль – европейские святки. Хэллоуин

Традиция новогоднего праздника уходит корнями в глубокую древность и содержит в себе простой и важный смысл. Середина зимы (зимний солнцеворот) — это окончание и начало природного годового цикла. На древних людей осеннее сокращение дня производило мистическое впечатление, ведь солнце и свет — это жизнь. Начало удлинения дня люди отмечали торжественно, выражая радость и поддерживая процесс праздничными обрядами. А то мало ли чего…

Особенно торжественно зимний солнцеворот отмечался на севере Европы, где зимние морозы были наиболее суровы, а в северных областях Норвегии и Швеции наблюдалась долгая полярная ночь, когда солнце не восходит над горизонтом более суток. Этот праздник назывался Йоль или Юль; название произошло, видимо, от древне­скандинавского слова hjul — колесо и означало круговорот годового цикла (сравни английское wheel — колесо, круг; от англосаксонского hweol). Этот корень и сейчас сохранился в названии Рождества у северных народов: Jól в исландском, Jul в норвежском, шведском и датском, Yuil в шотландском, Yule в английском, Joulu в финском. Об этом древнем празднике еще в VI веке рассказывал византийский летописец Прокопий [4].

У англосаксонских племен Йоль начинался за ночь до зимнего солнцестояния (19 или 20 декабря, в зависимости от года) и длился 13 ночей, которые назывались «Ночи духов», в немецком их названии — Weihnachten. Эти ночи, от первого заката солнца и до последнего рассвета, — брешь между циклами, сакральный период. В эти ночи все Миры сходятся: боги нисходят на землю, тролли и эльфы беседуют с людьми, мертвые выходят из Нижних Миров… Важнейшая ночь праздника — это самая длинная ночь в году, во время которой духи становятся властителями в этом мире. В эту ночь зажигали «костер Йоля» и охраняли дом от злых духов; в эту ночь давались самые искренние клятвы и обещания. Верили, что в эту ночь не следует быть одному — ведь тогда человек остается наедине с мертвыми и духами Иного Мира… Заканчивался Йоль 1–2 января. Позднее этот языческий праздник совместился с христианским Рождеством и стал отмечаться от ночи на 25 декабря и до 6 января.

Праздник отмечался широко: жгли костры на полях, распевали языческие гимны. Дети ходили из дома в дом с подарками в виде гвоздики и яблок, которые лежали в корзинах из ветвей вечно­зелёных растений и стеблей пшеницы, посыпанных мукой. Яблоки означали солнце, ветви символизировали бессмертие, пшеница изображала урожай, а мука олицетворяла успех, свет и жизнь. Была традиция не отказывать в еде и подарках никому, кто стучится в твою дверь, ибо неизвестно, чем может обернуться отказ в это время.

Взрослые устраивали святочные карнавалы: рядились в маски, устраивали шествия демонов. Повсюду ходили веселые компании поздравляющих; устраивались гадания. Вот что об этом пишет в VI веке Цезарий Арльский (один из крупнейших церковных деятелей Меровингской Галлии): «Эти несчастные люди, среди которых много крещёных, надевают чудовищные маски, смотреть на которые стыдно и грустно… Некоторые из них одеты в шкуры с рогами; другие, надев звериные головы, радуются и ликуют, что они так преобразились, что они больше не кажутся людьми… Кроме того, они дарят друг другу дьявольские подарки. А некоторые деревенские жители, кроме того в этот праздник, накрывают столы с большим количеством еды, считая, что благодаря этому их столы будут так же обильны весь год».

Дома украшались (снаружи и внутри) ветвями вечнозеленых растений и гроздьями ягод, чтобы пригласить духов природы принять участие в празднике. Основными символами праздника Йоль были полено, венок и вечнозелёное дерево.

Церемониальному йольскому полену отводилось в празднике важное место. Это полено должно быть взято с земли владельца дома или принято в подарок, но не куплено. Установленное в камине, оно украшалось зеленью, поливалось сидром или элем, посыпалось мукой и поджигалось от куска прошлогоднего полена (который специально хранился для этого); оно горело всю ночь, потом тлело еще 12 дней, а затем торжественно вынималось. Материалом для йольского полена обычно служил ясень — священное дерево тевтонцев, ассоциируемое с мифическим древом Иггдрасиль (которое соединяет своими ветвями и корнями все девять миров скандинавской мифологии). Это был оберег дома, пламя отгоняло злых духов и объединяло всю семью у родного очага. Остатки или пепел йольского полена защищали дом от пожара целый год и приносили удачу, поэтому пепел полена хранили весь год как символ очищения и новой жизни.

Йольский венок плелся из вечнозеленых веток, с вплетением красных, белых, зеленых и золотых ленточек. Его ставили на камин, праздничный стол или другую поверхность на видном месте (но не на дверь). Венок служил символом годового цикла: белый цвет означал семя Бога, красный цвет — плодородие Богини, золотой цвет — свет Солнца, зеленый цвет — жизненную силу. Другими символами этого цикла были колесо с 8 спицами, гирлянды, вертящиеся колеса. Еще одним атрибутом Йоля являлся закрытый светильник с квадратным основанием, напоминающий сужающуюся к верху башню.

Важную роль в празднике Йоль играло вечнозелёное дерево, которое символизирует непобедимую силу жизни (обычно это ёлка, а также сосна). У древних германцев вечнозелёная ель была почитаемой царицей лесов; существовал обычай: на праздник Йоль идти в лес, украшать заранее выбранную ель свечами и цветными тряпочками, после чего возле нее совершались обряды [5]. Позднее еловые деревца стали срубать, приносить в дом, ставить на столе и украшать свечами, яблоками и сахарными изделиями.

В кельтской мифологии ель символизировала день зимнего солнцеворота («дерево рождения»). Кельты оставляли подношения под елью духам и эльфам, которые любили отдыхать на ветвях дерева. Другие северные народы также почитали ель в день зимнего солнце­стояния. Так, удмурты зажигали на ней свечи, украшали ее (серебром, золотом, шелком), совершали молитвы. Еловой ветви (положенной на пол) предлагали хлеб, мясо и питье [5]…

Таким образом, на севере ель издавна считалась священным деревом праздника начала годового цикла, который отмечался в самую длинную ночь года или в день зимнего солнцеворота.Так зарождалась традиция новогоднего праздника…

Традиции Йоля (игры, танцы, гадания, шествия ряженых) в Европе сохраняются и поныне, но теперь они привязаны к Рождеству. Однако не по всей Европе такие карнавалы проводились в середине зимы. В Британии главными праздниками древних кельтов были Бельтан (1 мая), когда стада отправлялись в горы на пастбища, и Самхейн (Samhein, «конец лета», 1 ноября), когда скот спускался с гор в селения и водворялся в стойла [2]. Такое деление года проводилось и в Центральной Европе в пастушеских областях. Празднование Самхейна было направлено на достижение благополучия людей, скота и посевов; в это время стремились заглянуть в будущее и почтить память предков. Ночью разжигали костры, вокруг них плясали и пели. Смысл этих действий состоял в том, чтобы помочь Солнцу вернуть утраченную силу и провести обряд очищения. Христианские миссионеры, не в силах бороться с народными традициями, стали наполнять их христианским смыслом (согласно инструкции папы Григория I). Кельтскому празднику Самхейн к VIII веку был навязан смысл Дня Всех Святых и всех душ, когда разговоры с умершими считались допустимыми. Два века спустя почитание языческих божеств сместилось в канун Дня Всех Святых (на 31 октября) и обрело мрачный смысл тёмного языческого праздника, связанного с поту­сторонним миром. Так возник хорошо известный ныне Хэллоуин — «Вечер Всех Святых» (All-Hallows-Even). Кельты верили, что ночь на 1 ноября — время разгула ведьм, колдунов и прочих сверхъестественных созданий; в это время можно наблюдать процессии фей, которые перелетают с одного холма на другой под музыку колокольчиков и рожков эльфов. Существовал обычай ритуального сжигания чучела ведьмы. Другим обычаем было шествие ряженых (феи, эльфы, гномы, тролли, ведьмы), которые пели песни, пугали прохожих и просили еды. Устраивались гадания. Таким образом, кельтский Хэллоуин аналогичен германскому Йолю, только привязан к другой дате. В настоящее время Хэллоуин празднуется как мистический и веселый праздник в Западной Европе и в Америке. Причины его возрастающей популярности: с одной стороны, упадок веры в Бога, с другой стороны — возврат к языческим истокам. Ну и, конечно, жажда разнообразных острых ощущений, особенно у молодежи. Однако подробное описание этого праздника уводит от новогодней темы.

Праздник, аналогичный Йолю, существовал и у славян: Святки (это слово значит «торжественный праздник»). Он будет описан более детально.

3. Русские Святки

Наблюдая, как с наступлением зимних морозов вся природа впадает в оцепенение, славяне уподобляли зиму смерти и всеобщей погибели. Зима считалась временем особого разгула нечистой силы; весна же почиталась воскрешением Природы. Страх перед тем, что за зимним умиранием не наступит весеннее воскрешение, угнетал людей с древнейших времен. Серединой зимы у славян считалось зимнее солнцестояние. Зима представлялась им одушевленным существом, злым и демоническим; ее слугами были снега и метели, вьюги и морозы. Она ходит в медвежьей шубе, кует под ногами воду, стучится по крышам избушек и заставляет топить печи. Для защиты от Зимы и сопровождавшей ее нечистой силы, а также для благопо­лучия и процветания, крестьяне отмечали пере­ломный момент зимы разными обрядами, которые включали в себя ритуальное возжигание огня, обходы и ряжения, обильные трапезы, гадания, ритуалы по изгнанию нечистой силы; у южных славян был обычай сжигать в очаге полено-бадняк. Некоторые обряды были связаны с культом предков: трапезы с призыванием и символическим кормлением умерших, рождествен­ские костры, к которым приглашали предков погреться. Святочные обряды славян изложены в энциклопедии [6], откуда и взят материал.

Святки (святые вечера) были самыми большими, шумными и весёлыми народными праздниками; они соответствуют священным ночам немецкого Йоля и восходят к глубокой древности; лишь потом на Святки наложились Рождественские торжества. Это многодневное веселье приходилось на время, когда крестьяне, обмолотив хлеб и закончив работы, могли отдохнуть. Святки праздновались две недели: от Рождества до Крещения (25 декабря — 5 января); этот период (именуемый также Колядой) разделялся на две половины. Первая половина, от Рождества до Васильева дня (1 января), включая и новогоднюю ночь, называлась «святыми вечерами» и посвящалась будущему урожаю, девичьим гаданиям о замужестве и т. п. Вторую половину Святок называли «страшными вечерами», «погаными днями» и т. п.; в это время устраивали ряжения и аналогичные обряды. В основе этих обрядов (имеющих языческую природу) лежали представления о том, что в зимний солнцеворот Природа умирает и возрождается; происходит сближение мира мертвых (Навь) и мира живых (Явь). Поэтому Святки (и особенно их вторая половина) считались апогеем разгула нечистой силы. В древности на зимний солнцеворот славяне чествовали своих языческих богов — как высших (небесных), так и низших (домашних духов-покровителей). Когда установилось христианство, пантеон языческих божеств был объявлен сонмом демонов, врагов рода человеческого. Функции высших богов были перенесены на христианских святых, тогда как низшие божества (вообще-то не враждебные людям) были провозглашены «нечистой силой». Вот почему активизация этой «нечисти» была приурочена именно к тому времени, когда ранее чествовали языческих божеств. В южнорусских областях полагали, что ведьмы, оборотни и черти лютуют уже в рождественский вечер; нечисть прилетает на землю, ведьмы скрадывают месяц и звёзды. Разгул «нечистых сил» никак не соответствовал святой и возвышенной атмосфере Рождественских празднеств, однако людей это не смущало. Активизацию нечисти объясняли тем, что якобы Бог, радуясь рождению сына, выпускает с того света покойников и нечистую силу гулять по белу свету до Крещения. Другое толкование заключалось в том, что до 6 января Христос остается некрещёным, поэтому тут и раздолье нечисти [6]. Эта нечисть была разнообразной: черти, ведьмы, колдуны, оборотни, кикиморы, домовые и т. д., кроме летних демонов (водяных, леших, русалок), зимой впадающих в спячку. Когда молодежь устраивала посиделки, нечистая сила проводила свои вечёрки в бане.

Кроме нечисти, на Святки приходили и души умерших предков (деды). Культ мёртвых был очень важен: славяне считали, что умер­шие помнят о своих потомках и заботятся о них. Хозяйки готовили поминальные блюда, за ужином поминали умерших родственников; их приглашали к столу, откладывали для них в миску еду и даже ставили ложки на стол для умерших в этом году. По окончании ужина с умершими прощались и почтительно их выпроваживали. Для обогрева умерших душ славяне разжигали ритуальные костры.

Святки считались сакральным временем, когда какие-то действия могли магически предопределить события будущего года или даже накликать беду; с этими представлениями были связаны многие обряды. К Святкам старались избавиться от всех незаконченных дел, долгов и болезней, в праздничный период производили уборку дома и сожжение ненужных вещей (нужные же вещи не отдавали никому). Производились гадания по разным приметам, а чтобы стимулировать плодородие, в определенные святочные дни обсыпали хозяев зерном и горохом, произносили благопожелания, обновляли огонь в очаге, жгли костры, окуривали домочадцев и скот, имитировали пахоту, обходя дом с плугом, обильно кормили домашний скот. На Святки нельзя было работать, охотиться, вести половую жизнь: дети, зачатые на Святки, могли стать колдунами или упырями; даже рождение ребёнка в это время было крайне нежелательным: дети, рожденные в праздник, будут неудачниками.

Особым ритуалом обеспечения благополучия были обходы домов (колядование) [6]. Собиралась группа из нескольких человек (или больше) и обходила дома (обычно вечером или ночью), исполняя благопожелания в форме песен-колядок, с музыкой и танцами. За это колядники требовали вознаграждения (деньгами или разной едой); жадным грозили различными бедами. Обычно этим промышляла молодежь, но иногда — взрослые и дети (в разных регионах традиции были различны). В древности все роли в такой группе были строго распределены, к обходу готовились заранее. У восточных славян такой организации не сохранилось, избирался только предводитель, хорошо знающий колядную обрядность. По большим сёлам ходили несколько групп, деля территорию между собой, чтобы ни один двор не остался без внимания. Колядование считалось необходимым элементом святочных праздников, иногда колядников поджидали как дорогих гостей и готовили для них специальное угощение. Когда христианство стало сливаться с язычеством, колядование стало терять свое ритуальное значение и перешло в славление Христа; в этом мероприятии стали принимать участие даже священники (охотно взимая за это вознаграждение).

Важным обычаем святочных ритуалов (и самым возмутительным, с точки зрения церкви) издревле были процессии ряженых (святочные маскарады). Рядиться могли и колядники, но вообще ряжение было частью ритуальных игр и бесчинств молодежи. Ряженые изображали животных, сказочных персонажей, представителей потустороннего мира и нечистых сил (смерть, покойников, чертей, ведьм, русалок и прочих страшилищ). Ряженые действительно стремились походить на своих персонажей: надевали личины, ходули, звериные шкуры, белые саваны, остроконечные шляпы, пачкали одежду и лицо мукой и сажей, носили метлы и бубенцы и т. д., и т. п.; это было круче, чем нынешний Хэллоуин. Маски, костюмы и прочие атрибуты ряжения готовили задолго до праздника. Часто ряженые (или просто молодежь) бегали по селу и бесчинствовали: затыкали трубы мусором (или заливали водой), подпирали двери домов снаружи, затаскивали на крыши домов телеги, завешивали бельем окна, рассыпали поленницы, мазали двери и дверные ручки навозом, пугали домочадцев страшными масками в окнах, били по стенам так, что иконы падали на пол, и т. д., и т. п. [6]; в общем, куролесили как могли. Когда набиралось достаточно денег, начинали праздновать и бражничать. Эти игрища шли из глубокой древности, но в христианскую эпоху получили новый смысл. Дескать, на Святки нечисть скитается по земле, и ряженые своими действиями отгоняли злых духов, давая им понять, что здесь уже действуют их представители, так что демонам здесь делать нечего, всё уже и так делается [6]. Ряженые также следили за тем, чтобы соблюдался запрет на работу в течение Святок, и наказывали нарушителей.

В городах ряженые вели себя чинно; там маскарад превратился в простое развлечение. Ряжение было очень популярно в народе, но церковь не одобряла эти древние обычаи, считая их грешным делом и непристойной забавой даже для молодежи. Это считалось и опасным: человек, изображавший злого духа, мог накликать на себя настоящую нечисть. В страшные маски покойников и демонов рядились обычно лишь самые отчаянные парни (и ни в коем случае ни девушки, ни дети). Такие роли часто разыгрывали по жребию. По завершении праздника ряженые должны были пройти обряд церковного очищения или окунуться в прорубь на Крещение [6].

Святки были важны в жизни всей семьи, но в народе считались преимущественно молодежным праздником. Кроме шумных гульбищ, на Святки устраивались посиделки и гадания. Незамужние девицы пытались узнать, хотя бы с помощью нечистой силы, выйдут ли они замуж, каким будет муж. Такие гадания считались делом нечистым и очень опасным; даже самая маленькая оплошность могла обернуться непоправимой бедой. Но это не останавливало девиц, желающих узнать про свою судьбу: они снимали с себя крестики, развязывали одежду, распускали волосы, из дома выходили не перекрестясь. Для гадания выбирались места нечистые: заброшенные дома и даже кладбища… Впрочем, часто ограничивались пограничными местами между своим и чужим миром (печь, угол дома, забор, баня и др.). Обряды гадания были весьма разнообразны [4, 6]. Часто гадали на своих вещах или на зеркалах.

Главным же событием Святок были посиделки (вечеринки) [6], для которых выбиралась специальная изба (или праздновали в разных домах по очереди). Эти вечёрки устраивались ежедневно (кроме кануна основных праздников: Рождества, Васильева дня и Крещения). Собирались в сумерки. Девушки прибирали дом, готовили угощение, наряжались. Затем приходили парни, иногда и другие односельчане. Обязанностью парней было освещение и добывание дров. Веселилась в основном холостая молодежь, прочие были пассивны. Надевались лучшие одежды; затевались разные игры, танцы, песнопения. Веселье затягивалось далеко за полночь; время от времени отправлялись гадать, колядовать, бесчинствовать, рядились в страшные маски. Часто ходили в гости в соседнюю деревню; если гость ухаживал за местной девушкой, то должен был поставить местным парням водку в качестве откупа, иначе могла возникнуть драка. Святочные игры часто имели мотив брака или половой связи; многие игры были неприличны и жестоки. Девушек могли бить, оголять им части тела. Так, игра «в блины» заключалась в том, что один из парней бил выводимых на середину избы девушек хлебной лопатой ниже спины («пёк блины»); в некоторых селах так наказывали девушек, опоздавших на посиделки. Эти обычаи коренились не в жестокости парней, а в древнейших обрядах стимуляции плодородия (типа, взрыхлить почву для посева). Игрищами обычно руководили ряженые. В русских селах была распространена игра «в покойника» (в умруна). Одного из парней наряжали в белое, натирали лицо мукой и клали на скамью, а то и в гроб, потом несли в избу, где шли посиделки, и матерно «отпевали» (брань служила оберегом от нечистой силы, предохраняя участников игры от последствий). При этом ряженые разыгрывали комические сценки, а девушек заставляли прощаться с «покойником», целуя его. После этого «покойника» уносили «хоронить», или же умрун оживал и гонялся по избе за девушками и детьми [6].

Следует признать, что наши предки веселились зело изрядно… И грань между Добром и Злом, между Праведным и Грешным была на Святках довольно зыбкой и часто нарушалась, якобы для того чтобы отогнать нечистую силу; но творимое зло нередко превосходило мнимое… Отношения с нечистой силой также были неоднозначными: с одной стороны, ряженые вроде бы отгоняли своими действиями злых духов, с другой стороны, могли, наоборот, навлечь их на себя. Такая двойственность порождалась тем, что древние божества, которые почитались ранее на зимний солнцеворот, были объявлены нечистью, а их культ был заменен почитанием Христа, что и привело к смешению понятий.

Ключевыми моментами Святок были Рождество (25 декабря), Васильев день (1 января) и Крещение (6 января). Вечер накануне Рождества (рождественский сочельник) отмечался на Руси издревле, с этим днем связано больше разнообразных обычаев и поверий, чем с самим Рождеством [6]. Спать в ночь на Рождество взрослым членам семьи не разрешалось. В некоторых селах был обычай: в сочельник или на Рождество возить на санях Коляду — девицу, одетую поверх платья в белую рубашку, и распевать:

Уродилась Коляда накануне Рождества,

За горою за крутою, за рекой за быстрою,

Ой, Коляда, Коляда, накануне Рождества!

Высказывалось мнение, что Коляда — это древнее святочное божество, типа римского Януса. Более вероятно, что это просто древнее название святочных праздников [4].

Позднее колядников стали вытеснять славильщики: миряне, ходившие по дворам и распевавшие рождественские гимны, славящие ново­рожденного Христа и Деву Марию (и, разумеется, взимавшие за это подношения — деньгами или продуктами). Позже (в начале XVII века) славильщики стали ходить с вифлеемовской восьмиконечной звездой и вертепом — переносным кукольным театром, в котором игрались представления на рождественские мотивы. Этот вертеп представлял собой двухъярусный живописно украшенный ящик с деревянными фигурками, управляемыми снизу через прорези в полу вертепа. В верхнем ярусе показывалось святое семейство, в нижнем — дворец царя Ирода (а позднее — сатирические сценки). В Европе такие представления разыгрывались «марионетками» — куклами, которые управлялись сверху нитями. Слово «марионетка» происходит от итальянского слова Marionetta — уменьшительное имя Девы Марии, и с тех пор означает куклу, управляемую нитями сверху. Театральная кукла в Италии еще называлась burattino (от buratto — грубая плотная ярко раскрашенная ткань, из нее делалось платье куклы); это слово вошло в название сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио. История куклы» ("Le avventure di Pinocchio. Storia d'un burattino"). Сейчас словом burattino в Италии называется перчаточная кукла, надеваемая на руку и управляемая кистью руки.

26 декабря праздновался как день рожениц и повивальных бабок.

На 1 января (по старому стилю — 14 января) приходилось сразу три праздника: Новый год, Васильев день (в честь святителя Василия Великого) и обрезание Господне (когда Иисус и получил свое имя). Как и в Рождество, с кануном праздника связано больше обычаев, чем на сам праздник. Полночь считалась переломным временем: канун имел репутацию времени нечистого, к нему приурочивали языческие ритуалы, а Васильев день был наполнен христианским благочестием. Праздник полагалось встречать весело и беззаботно. Праздничная трапеза обставлялась ритуалами [6]. На стол подавались каша (кутья), хлеб и свинина (святой Василий считался покровителем свиней). У восточных славян было принято приглашать к новогоднему ужину Мороза: «Мороз, Мороз, иди кутью (кисель) есть», а также души умерших предков. Бытовало поверье, что в Васильев вечер нечисть разбрасывает над водой волшебную нечуй-траву; этот вечер считался самым подходящим для гадания. А в полночь сатана может заплатить за черного кота в мешке неразменный рубль (который возвращается к хозяину) [6]. Утром Васильева дня колядники совершали особый ритуал посева зерна, призывая мифического Авсеня. Авсеневы песни аналогичны колядкам, но приурочены к Новому году. Возможно, что Авсень (Овсень) — бог, возжигающий солнечное колесо и дарующий свет миру. Есть и другое мнение: Овсень — это древний языческий бог весенних посевов [4], его чествовали сначала на 1 марта, потом на 1 сентября, а когда Петр I перенес Новый год на 1 января, празднование Овсеня перенесли на Васильев день [4].

Завершением Святок было Крещение (6 января; по старому стилю — 19 января). В канун Крещения повторялись многие обряды кануна Рождества, а с наступлением Крещения заканчивалось и время пребывания на земле душ умерших, а также нечисти. Считалось, что в ночь на Крещение вода становится святой, чудодейственной. Обычай умываться и купаться в освященной воде, раздевшись почти догола, был широко распространён у всех славян.

Крещение называли также Богоявлением, так как в этот день миру явилась Пресвятая Троица. У католиков Европы этот день не связан с очищением святой водой; у них это день памяти о поклонении Христу трех царей (волхвов), отчего эту дату называют Днём Трех Королей. Крещение считалось праздником столь же важным, что и Рождество, ибо только на Крещение Господь явил свою божественную сущность. Следующий день (7 января, день Иоанна Крестителя) примыкал к Святкам; на 8 января (Василиса зимняя, Емельян-перезимник) люди догуливали праздник и прибирались.

Таким образом, русские Святки в своих истоках во многом соответствуют древнему североевропейскому празднику Йоль. Но есть и отличия, ведь древнеславянские верования не совпадают с религией древних кельтов и германцев. Различны и атрибуты этих праздников. Так, ритуальное сожжение полена было в обычае у южных славян (и в Европе вообще), у восточных славян этого ритуала не было, как не было и ритуальных венков. В русской культуре роль таких венков выполняли ритуальные блины и праздничные караваи — символы круга и солнца. Их пекли на Рождество, ели сами и угощали ими колядников и даже скот, чтобы жирно и сытно отпраздновать перелом зимы. Не было у восточных славян и обычая украшать на Святки вечнозеленое дерево, этот ритуал возник лишь в XIX веке.

4. Рождественская ель в Европе

После крещения германских народов обряды почитания ели стали приобретать христианский смысл; ее начали использовать в качестве рождественского дерева и устанавливать на Рождество (в сочельник). Почему именно ель выбрали в качестве рождественского дерева? На эту тему существуют разные легенды. Вот самая романтическая. В рождественскую ночь все деревья отправились в Вифлеем, чтобы поклониться младенцу Иисусу. Первыми пришли высокие пальмы, растущие рядом. А с далекого Севера позже всех прибыла маленькая невзрачная ёлочка, которая рядом с величественными деревьями выглядела как замухрышка и комплексовала от этого. И вдруг (по воле Господа) на нее стали падать с неба звезды, и она засверкала сотнями огней… Не отсюда ли возникла сказка о Золушке?

Видимо, ель была заимствована протестантской церковью из древнего германского культа йольского дерева. Идею использовать ель как рождественское дерево приписывают реформатору церкви Мартину Лютеру, который якобы однажды увидел, как ярко звезды сверкают сквозь темные ветви елей, что напоминало ночь Рождества в Вифлееме.

В немецких рождественских гимнах ёлка упоминается с XVI в. («O Tannenbaum»), однако массовым культ рождественской ели в Германии стал лишь в XVIII веке (в основ­ном на протестантском севере и только в городах). Центром распространения ёлки были берега верхнего Рейна (Эльзас). Сначала ёлка была общественным мероприятием (корпо­ративом гильдий и цеховых организаций) и лишь потом переросла в семейный праздник. Уже к середине XVIII века культ ёлки установился, это видно из романа Вольфганга Гёте «Страдания юного Вертера» (1774 г.): «Он заговорил о том, как обрадуются малыши, и припомнил те времена, когда неожиданно распахнутые двери и зрелище нарядной ёлки с восковыми свечами, сладостями и яблоками приводило его в невыразимый восторг».

В Европе (и США) культ рождественской ели распространился в XIX веке; он был перенесен германскими эмигрантами, принцами и принцессами. Во Франции рождественскую ёлку попыталась привить невестка короля Луи-Филиппа I принцесса Елена Мекленбургская, поставив ель во дворце Тюильри в 1837 г., но обычай не прижился; ёлки распространились лишь после франко-прусской войны, благодаря беженцам из Эльзаса. В Англии традицию рождественской ели ввел муж королевы Виктории принц Альберт Саксен-Кобургский в 1840 г. В Австрии, Чехии, Венгрии и Скандинавии рождественские ёлки появились в первой половине XIX века, в Италии и Испании — в середине XIX века. В США первая рождественская ёлка в Белом доме была установлена в 1852 г.

Греки и южные славяне (югославы, болгары), только недавно освободившиеся от турецко­го ига, переняли ёлку позже и без особых восторгов. В Греции первая рождественская ель была наряжена в 1833 году, во дворце греческого короля Оттона в Навплионе, бывшем тогда столицей Греции. На Балканах ёлку ставят в основном в городах, причем на Новый год, а не на Рождество. Как ритуальное дерево зимних праздников, ёлка характерна для Се­верной и Центральной Европы; в Южной Европе украшают и другие деревья (в Греции — ветку оливы). Таким образом, не по всей Европе ель почитается как непременный атрибут Рождества. Таким атрибутом некогда было рождественское полено (бадняк); однако к концу XIX века этот древний обычай в некоторых странах стал исчезать, в связи с заменой открытых очагов и каминов закрытыми печами.

Рождественская ель была воспринята церковью далеко не сразу, поначалу многие пасторы ворчали, что своим мишурным блеском ёлка отвлекает от сути Рождества. Позднее ёлку стали ассоциировать с райским древом Эдема.

В роли рождественской ёлки обычно используют именно ель, ввиду ее совер­шенной пирамидальной формы и симметричного расположения ветвей. Однако нередко применяют и пихту, и можжевельник, и кедр.

5. Новый год и Рождественская ёлка на Руси

Слово «ель» происходит от общеславянского корня jedlъ (острый, колючий); дерево названо так по колючей хвое. Рассмотрим историю праздника ёлки в России, следуя классической монографии [5]. На Руси ель (и вообще хвойные) искони не пользовались ни любовью, ни почте­нием. Поэт Пушкин называл ель «печальным тавро северной природы». Вид ели и местá ее распространения связывались с лесной нечистью, слово «ёлс» было синонимом лешего. Ель ассоциировалась со смертью и переходом в потусторонний мир; еловые ветви и теперь часто используются на похоронах. Даже большевики отдали дань этой традиции, обсадив Мавзолей елями.

Новый Год на Руси издавна начинался 1 марта, как в древнейшем Риме. Затем (в 1492 г., на Первом московском соборе) православная церковь приняла решение о переносе Нового года на 1 сентября, следуя византийской традиции. Летоисчисление на Руси тогда велось от Сотворения Мира (5509 г. до н. э.).

Медленный поворот к новогодней ёлке начался при Петре I. Его указом от 10 декабря 1699 года вводились новое летоисчисление (от Рождества Христова) и новая дата начала года: 1 января. 20 декабря этот указ был усилен другим («О праздновании Нового года»), где в ознаменование «доброго начинания и нового столетнего века» предписывалось «учинить некоторые украшения из древ и ветвей сосновых, еловых и можжеве­левых», «а стоять тому украшению января по седьмой день того же 1700 года». Рекомендовалось всем поздравлять друг друга с Новым годом и столетним веком, учинить огненные потехи, стрельбу из пушек и мушкетов, зажигать огни из дров, или хворосту, или хотя бы в смоляных бочках. Вообще-то новый век начинался в 1701 году, но не будем придираться… Текст второго указа приведен в приложении I (в современной орфографии).

После Петра I традиция новогодних хвойных украшений так и не прижилась (кроме как в питейных заведениях). Однако еловые деревца и веточки все чаще становятся украшением зимнего пейзажа городов, подготавливая массовое сознание к рождественским елям.

Рождественская ель была завезена в Россию немцами в XIX веке. Сначала ее ставили немецкие переселенцы, которых в Петербурге скопилось немало. Первую рождественскую ель в императорской семье поставила Александра Федоровна, дочь прусского короля и супруга будущего императора Николая I [5]; это было в Кремле 24 декабря 1817 года. После коронации Николая Павловича ёлки в царской семье проводились ежегодно в Зимнем дворце. На Рождество 1828 года Александра Федоровна устроила первый детский праздник своим детям и племянницам. Каждому ребенку на столе установили персональную ёлочку, украшенную конфетами, золочеными яблоками и орехами, а рядом с каждой ёлкой были разложены подарки. Обычай устраивать праздник ёлки перешел в подведомс­твенные императрице учебные заведения; ёлку стали осваивать и другие дворянские семьи. Русь поначалу воспринимала этот культ как иноземный и по-прежнему отмечала Святки. Ни Пушкин, ни Лермонтов, ни их современники ёлку не упоминают, хотя пишут о святочных обрядах и маскарадах. Но к середине века столица буквально взорвалась ёлками за какие-то 10 лет. Уже накануне 1840 г. газета «Северная пчела» рекламировала продажу ёлок, «прелестно убранных и изукрашенных фонариками, гирляндами, венками». О ёлках пишут в журналах, издают книги («Щелкунчик» Гофмана, «Ёлка» Андерсена). Ажиотаж охватил почти все социальные слои столицы. Вот красноречивое свидетельство современ­ника [5]: «В Петербурге все помешаны на елках. Начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петер­бурге горят, блестят, светятся и мерцают елки в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя. Что и за праздник, коли не было елки?» (И. И. Панаев). Первую публичную ёлку установили в Петербурге в 1852 г. в Екатерингофском вокзале [7]. В богатых домах в качестве ёлочных украшений иногда использовались настоящие драгоценности. К концу 1840-х годов появились искусственные ёлки! Само слово «ёлка» стало обозначать праздник Рождества. К концу XIX в. появились во множестве и рождественские открытки, сначала без надписей, но на библейские темы.

Причины массовой ёлочной эпидемии вполне понятны. Дело тут не в подражании знати. Просто в больших городах маленький человек чувствует себя особенно одиноким и уязвимым. А так хочется чуда и тепла. Особенно зимой, когда темно и холодно… В древности эта неискоренимая потребность в чудесах удовлетворялась естественно. Чудо было везде: в тёмном лесу, в глубокой воде, в высоком небе… По мере развития знаний, чудо ушло, спряталось в дальние леса, за высокие горы… И на смену ему пришли Святки и другие народные традиции — заменители чудес. Но в городе Святки не могли стать массовым гулянием, как это было на селе, и человек затосковал… Христианство не смогло создать на Рождество ауру праздничного чуда. Ёлка вернула эту иллюзию, и люди вцепились в нее обеими руками. Это была не столько мода, сколько глубинные потребности человека в маленьком чуде, причем в гуманной и светлой форме. Не появись праздник ёлки — придумали бы что-то иное.

Из столицы ёлка быстро распространилась и по другим городам, а потом стала проникать и в помещичьи усадьбы. Здесь триумфальное шествие рождественской ели замедлилось: оно вступило в конфликт с традицией празднования Святок. Да и не каждому мелкопоместному дворянину праздник ёлки был по карману: требовались и украшения, и сласти, и свечи, и подарки для детей [5]. Однако уже в 60-е годы XIX века святочная ёлка, украшенная яркими свечами и блестящими игрушками, стала ежегодным торжеством помещичьих усадеб, причем на праздник приглашались и крестьянские дети, им тоже вручали подарки [5]. К концу XIX века ёлка полностью освоилась в России. Правда, в крестьянском быту она так и не успела прижиться. Лишь перед Революцией дети крестьян, видевшие ёлку в барских домах или участвовавшие в школьных ёлках, иногда сами устраивали себе праздник в какой-нибудь избе: наряжали срубленную ель тряпочками, конфет­ными обертками и свечами, а потом пели и плясали вокруг нее, приводя в недоумение своих родителей… В общем, процесс пошел.

Сначала ёлки утвердились как детский праздник, и только на один вечер (канун Рождества). Игрушки и подарки родители вешали прямо на ёлку, в отсутствие детей. Когда дети, сгоравшие от нетерпения, допускались к ёлке, они сначала замирали от восхищения и восторга, а потом дружно и с визгом набрасывались на ёлку, обрывая с ее ветвей игрушки и подарки. После этого опустошенное и изломанное деревце выбрасывалось во двор. Позже к ёлке стали относиться бережно, чтобы продлить удовольствие от общения с ней. Подарки начали складывать под ёлкой, чтобы не ломать ветвей, и ее пребывание в доме значительно удлинилось (порой — до конца января). Сначала ёлочки были небольшими и ставились на стол. Позднее, по мере возможности, стали ставить большие ёлки на пол. До вершины ёлки дети дотянуться не могли, поэтому туда вешали стеклянные игрушки, не предназначенные для детских игр. Вокруг большой ёлки можно было водить хороводы, играть, за ней можно было прятаться… Иногда ёлка прикреплялась к потолку (либо основанием кверху, свешиваясь вниз, либо просто подвешивалась на веревках). Это было связано с недостатком места (в маленьких избах, в тесных квартирах), но иногда было временной модой (в викторианской Англии).

Сначала ёлку украшали свечами (символ звёзд рождественской ночи), плодами (яблоки, цитрусовые, позолоченные орехи — символ райского древа) и символическими изделиями из теста. Позднее появились мишура, канитель, «дождик», блестки, гирлянды, цепи из фольги; это создавало игру света. Стали делать плоды из ваты и стеклянные игрушки: шары, бусы, сосульки, колокольчики и др. Из папье-маше лепили разные фигурки: ангелочков, животных, чертей, клоунов, всадников, воздушные шары, рождественские звезды и т. д. Тёмный ствол ёлки стали покрывать белой бумагой, тканью, «снегом» из ваты. Главная цель украшения ёлки состояла в том, чтобы вызвать восторг детей и создать ауру праздника. Верхушка ели венчалась обычно вифлеемовской звездой, ангелом или свечкой. Разнообразие ёлочных игрушек позволяло детям долго любоваться ими, а также находить знакомые по прошлым годам игрушки. Во многих семьях ёлку перестали украшать втайне от детей. Дети были приобщены к этому процессу, который превратился в прекрасный семейный ритуал. В продаже появились разные книжки-самоделки, типа «вырежи и склей». Изготовление ёлочных игрушек рекомендовалось родителям как приучение детей к рукоделию и развитию у них вкуса.

Позднее стали ставить ёлку и для взрослых, часто приурочивая ее к Новому году. Этот праздник мало чем отличался от святочных вечеров, балов и маска­радов, которые получили распространение еще в XVIII веке. Разукрашенная ёлка просто стала важной деталью интерьера. Электрические гирлянды лампочек вместо свечек в России впервые были использованы на празднике ёлки в зале Дворянского собрания в Петербурге в 1872 г.

Несмотря на очевидные успехи ёлочной экспансии в России, отношение к ней было отнюдь не однозначным. Приверженцы русской старины видели в ёлке очередное запад­ное новшество, посягавшее на национальную самобытность народных святочных обрядов. Многие просто брезговали ёлкой, как темным, мокрым и колючим деревом. Раздавались голоса и в защиту леса от вырубок. Активными противниками рождественской ёлки стали церковные власти, усматривавшие в ней явление иноземное, неправославное и языческое по своему происхождению, не соответствующее задачам воспитания. В православных храмах еловые деревца появились позднее, ненаряженные и незажженные, а в домах духовенства ёлка не устраивалась вовсе. Не имея возможности отменить ёлку, церковь рекомендовала ставить ее не на Рождество, а позднее (на второй день, а то и на Новый год), дабы не отвлекать внимание от сути праздника Рождества. В самом деле, яркая, нарядная ёлка с подарками была для детей куда более зрелищным событием, чем абстрактное Рождество с его постными песнопениями. Однако к концу XIX века праздник ёлки становится традиционным и воспринимается как исконный русский обычай. В больших городах ёлочные базары перед Рождеством стали обычным явлением; становится нормой устраивать общественные ёлки для детей и благо­творительные ёлки для бедных детей. Позиции ёлки не смогли поколебать даже антигерманские настроения в Первую мировую войну, направленные и против заимствованных у немцев ёлок; под предлогом борьбы с германским влиянием, Святейший Синод в 1916 году запретил устройство ёлок в гимназиях и школах.

Изменилось и отношение к ёлке как к дереву. Ранее ель отнюдь не вызывала эстетических переживаний. Вот типичное восприятие ёлки в ее допраздничный период (Ф. И. Тютчев, 1830 г.):

Пусть сосны и ели

Всю зиму торчат,

В снега и метели

Закутавшись, спят.

Их тощая зелень,

Как иглы ежа,

Хоть ввек не желтеет,

Но ввек не свежа.

Очень скоро ёлка стала восприниматься совсем иначе; у людей словно открылись глаза на ее достоинства. «Пирамидальная форма, прямой стройный ствол, кольцеобразное расположение ветвей, густота вечнозелёного покрова, приятный хвойный и смолистый запах — все это в соединении с праздничным убранством… способствовало превращению ее в образ эстетического совершенства, создающий в доме особую атмосферу — атмосферу присутствия ёлки» [5]. Ее стали называть стройной вечнозелёной красавицей. Представ перед детьми во всем своем праздничном великолепии, она вызывала восхищение и восторг, и это яркое детское впечатление сохранялось на всю жизнь. А висящие на ней сласти и лежащие под ней подарки, которые она щедро раздавала, превращали ее в существо почти одушевленное, в бескорыстную дарительницу [5], в добрую лесную фею, которая пришла к детям на праздник и принесла им «много-много радости».

Пережив в детстве не меркнущее со временем обаяние дивной ёлки, родители стремились воспроизвести это блистающее чудо для детей. Вот красноречивые воспоминания детских лет [5]: «…ярко освещенное дерево, увешанное подарками. Счастливые впечатления детства. Вот прошло много лет, и они не забываются, а на детском празднике, на елке, воспроизводятся с особой рельефностью»; «теперь переживаешь праздничную радостную настроенность вдвойне — и за себя, и за детей: вместе с ними переживаешь снова то, что так хорошо было в детстве»; «…райские птички, деды-морозы, девки-чернавки, яркие разноцветные стеклянные игрушки… причудливый, фантасти­ческий мир детского счастья, такой хрупкий и такой прекрасный, такой волшебно нереальный и в то же время теперь, через многие годы, кажущийся единственно реальным из всего, что было когда-то в жизни»…

Приложение I. Указ Петра I от 20 декабря 7208 (1699) года

Указ Петра I от 20 декабря 7208 (1699) года

О праздновании Нового года

Великий Государь, Царь и Великий Князь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец, указал сказать:

Известно Ему, Великому Государю, не только что во многих Европейских Христианских странах, но и в народах Славянских, которые с Восточною православною нашею Церковью во всем согласны, как: Волохи, Молдавы, Сербы, Далматы, Болгары и самые Его Великого Государя подданные Черкасы, и все Греки, от которых вера наша православная принята, все те народы согласно лета свои счисляют от Рождества Христова восемь дней спустя, то есть Генваря с 1 числа, а не от создания мира... и ныне от Рождества Христова доходит 1699 год, а будущего Генваря с 1 числа настанет новый 1700 год, купно и новый столетний век; и для того доброго и полезного дела, указал Великий Государь, впредь лета счислять в Приказах и во всяких делах и крепостях писать с нынешнего Генваря с 1 числа от Рождества Христова 1700 года.

А в знак того доброго начинания и нового столетнего века, в царствующем граде Москве, после должного благодарения к Богу и молебного пения в церкви, и кому случится и в дому своем, по большим и проезжим знатным улицам знатным людям и у домов нарочитых духовного и мирского чина перед воротами учинить некоторые украшения из древ и ветвей сосновых, елевых и можжевелевых, по образцам, каковы сделаны на Гостином дворе и у нижней аптеки, или кому как удобнее и пристойнее, смотря по месту и воротам, учинить возможно; а людям скудным каждому хотя бы по древцу или ветке на ворота или над хороминой своей поставить; и чтобы то поспело ныне будущего Генваря к 1 числу сего года, а стоять тому украшению Генваря по седьмой день того ж 1700 года.

Да Генваря ж в первый день, в знак веселия, друг друга поздравляя Новым годом и столетним веком, учинить сие: когда на большой Красной площади огненные потехи зажгут и стрельба будет, потом по знатным дворам Боярам, и Окольничим, и Думным, и Ближним, и знатным людям палатного, воинского и купецкого чина знаменитым людям, каждому на своем дворе из небольших пушечек, буде у кого есть, и из нескольких мушкетов или иного мелкого ружья учинить трижды стрельбу и выпустить несколько ракет, сколько у кого случится, и по улицам большим, где пространство есть, Генваря с 1 по 7 число по ночам огни зажигать из дров, или хворосту, или соломы, а где мелкие дворы, собравшись пять или шесть дворов, такой огонь класть или, кто захочет, на столбиках поставить по одной, или по две, или по три смоляные и худые бочки, и наполняя соломой или хворостом, зажигать; а перед Бурмистрскою Ратушею стрельбе и таким огням и украшению по их рассмотрению быть же.

6. Мифология вокруг русской ёлки

Будучи отторгнутым православной церковью, праздник ёлки стал самодовлеющим блистательным культом, который нуждался, однако, в идеологическом обосновании. Легенды протестантов, связывающие рождественскую ель с Лютером, в православной России не могли ни привиться, ни укрепить позиции ёлки. Поэтому сторонники ёлки стали возводить ее культ к народной мифологии. Этот процесс явно просматривается в рождественских выпусках педагогических журналов России последней трети XIX века, где печатались методики, рекомендации и сценарии праздника ёлки [5]. Это и помогло ёлке укорениться на русской почве.

В рамках новой мифологии, ёлка связывалась уже не столько с Рождеством, сколько с Новым годом, при этом сама ёлка стала трактоваться как посланница зимнего леса. Ёлку стали украшать ватой (имитация снега), блестками (имитация инея), грибами и прочими лесными атрибутами. Вокруг ёлки закружились «снежинки» — одетые в белые платьица девочки, поющие песенку «Мы белые снежинки…». На праздник ёлки к детям стали приходить лесные жители: белочки, ежики, зайчики, волки, медведи. Сценки с их участием (в том числе народные сказки типа «Теремок») стали на празднике ёлки обычным делом. Стали оформляться основные персонажи праздника: Бабушка Зима, Метелица, Снегурочка, Снежинки, персонифицированные Старый и Новый Год… Начали проводиться детские маскарады (в которых ранее участвовали только взрослые): дети приходили на праздник в масках зайчиков, мед­ведей и т. п. Праздник ёлки приобрел ярко выраженную атмосферу зимнего леса, весьма далекую от ореола Рождества. Религиозный момент был сведен к минимуму; ёлка стала считаться скорее святочным торжеством, чем рождественским [5]. Главный акцент праздника был сделан на самой ёлке. Этот праздник включал в свой репертуар зимнюю стихотворную классику, а также классические святочные тексты. Торжество в школе проходило в форме литературно-музыкального вечера. Игрались сценки, ставились народные сказки, делались живые картинки, сюжеты которых часто не имели отношения ни к ёлке, ни к зиме. Праздник ёлки в школах и детских приютах часто имел вид вполне светского мероприятия с образовательными и воспитательными целями. Шитье костюмов, изготовление ёлочных украшений, разучивание сценок и стихов, — считалось, что это благотворно влияет на детей и приучает их к труду.

К концу XIX века детская литература заполоняется сказками и рассказами о ёлке, лесных зверях и птицах. В них ёлка выступает как доброе магическое существо, оказывающее помощь людям, причем не только зимой. В литературе второй половины XIX века тема ёлки разра­батывалась очень активно. Ёлке отводилась роль магического предмета, который содействует счастливым событиям, помогая людям улаживать их проблемы. Популярный мотив таких сказок — рассказы об оживающих в рождественскую ночь ёлочных игрушках: о гусарах, уходящих на войну, о фарфоровых пастушках, испытывающих своих женихов, о пряниках, кормящих собой всех голодных, и т. д. [5]. Это были вариации на темы сказок Андерсена и Гофмана, оказавших огромное влияние на русскую литературу о ёлках.

Далеко не все рассказы о ёлке имели мажорный характер. Было написано и множество печальных произведений, которые в основном группировались вокруг двух главных тем [5].

Первая тема — «чужая ёлка»: плохо одетый голодный ребенок смотрит в окно на чужой праздник в богатом доме, и ему невыразимо грустно… Своей ёлки у него нет (не говоря уже о подарках), а дома ждет пьяный отец, который хочет наказать ребенка за случайно разбитую бутылку водки или потерянные деньги… В конце концов, ребенок так и замерзает у окна, глядя на ёлку мертвыми глазами… Первое извест­ное произведение на эту тему — баллада Ф. Рюккерта «Ёлка для ребенка на чужбине» (1816): ребенок-сирота бегает по улицам и заглядывает в окна домов, где сверкают ёлки… История заканчивается тем, что ангелы забирают ребенка на небо, на ёлку к Христу. Классическую трактовку этой темы дал Г. Х. Андерсен в рассказе «Девочка со спичками» (1845): девочка, продающая спички, босая и с непокрытой головой, не смогла продать в новогодний вечер ни одной спички; она знала, что отец за это прибьет ее, и стала жечь спички, чтобы согреться; ей стали мерещиться всякие видения… Так она и вознеслась к Богу… Эта тема, в разных ее вариациях, стала очень популярна; М. Горький зло иронизировал [5]: «В святочных рассказах издавна принято замораживать ежегодно по нескольку бедных мальчиков и девочек. Мальчик или девочка порядочного святочного рассказа обыкновенно стоят перед окном какого-нибудь большого дома, любу­ются сквозь стекло елкой, горящей в роскошных комнатах, и замерзают, перечувствовав много неприятного и горького» (1894 г.). Впрочем, не все такие рассказы имели печальный конец. Иногда замерзающего ребенка подбирал сердобольный прохожий.

Другая популярная тема — «Рождество глазами ёлки», восходящая к сказке Андерсена «Ель» (1844 г.). Типа, «в лесу родилась ёлочка, в лесу она росла», и вся такая грустная, тоскливая была… Скучала ёлка по блестящей мишуре, по всеобщему вниманию людей, не хватало ей ощущения праздника жизни… «И вот она нарядная на праздник к нам пришла», у ёлки от волнения вскружилась голова… Но и в пламени свечей, в блеске гирлянд, в центре внимания, ёлочка не ощущала себя счастливой; она боялась лишиться малейшего из своих украшений… И только оказавшись после праздника на свалке, ощи­панная и оборванная, затосковала перед смертью о своем родном лесе, столь нелюбимом в свое время… Сказка Андерсена глубоко аллегорична: неудовлетворенность тусклым настоящим, мечты о прекрасном светлом будущем, тоска о безвозвратно потерянном неоценённом прошлом… Разработки этой темы в русской литературе не столь глубоки по смыслу и более конкретны. Например, стихотворение О. А. Белявской «Ёлка» (1890 г.) [8]:

Елка зеленая, густоветвистая,

В пышный наряд убрана;

В пышном узоре роняет смолистые

Слезы беззвучно она.

Ноет в стволе ее рана глубокая,

Сердце ей точит печаль:

Леса родимого, леса далекого

Елке мучительно жаль.

Звездного неба пространство безбрежное

Там возвышалось над ней;

Стлались под нею ковры белоснежные

С синим узором теней.

Ветер ей пел свои песни свободные;

Сказки ей лес говорил;

Щедрый мороз ее ночью холодною

В жемчуг, в алмазы рядил.

Думает елка с тоскою глубокою:

«Лес мой родной, не видать

Мне тебя больше. Прости! Одинокою

Здесь суждено умирать».

А для чего?!» А вкруг елки шумливою

Дети собрались толпой.

Дышат весельем их лица счастливые,

Радостью блещут живой.

Елка задумалась. Утро весеннее,

Лепет зеленых ветвей,

Птиц на заре щебетанье и пение

Дети напомнили ей.

Радость их горе смягчила тяжелое.

Тайной отрадой полна,

Вспыхнула ярко огнями веселыми

В грустной неволе она.

Это малоизвестное произведение и глубже, и проникновенней популярного стихотворения «В лесу родилась ёлочка» детской писательницы Р. А. Кудашевой (1903 г.), на которое композитор-любитель Л. К. Бекман в 1905 г. сочинил музыку. Впрочем, мотив этой песенки слышен еще в немецкой студенческой песне 1819 года «Wirhatten gebauet ein stattliches Haus» («Мы построили величественный дом»). Более ясно этот мотив звучит в шведской рождественской песне 1898 года композитора Эмми Кёллер «Nu tändas tusen juleljus» («Зажигаются тысячи рождественских свечей»); желающие могут сами прослушать эту песню по ссылкам:

https://www.youtube.com/watch?v=89NFNG_nYf4 ,

https://www.youtube.com/watch?v=ucAzmUvDcWs ,

https://vk.com/search?q=Nu%20t%C3%A4ndas%20tusen%20juleljus

и вынести собственное суждение. Можно упомянуть и балет П. И. Чайковского «Щелкунчик» (действие I, картина 1, сцена 6: «Отъезд гостей»). Подробнее об этом можно прочитать в статьях на Дзене:

https://dzen.ru/a/Yc6y9_FufW6v9BSR ,

https://dzen.ru/a/Ycu3dCkBhWc7otpb .

Так была создана песенка про ёлочку, хорошо известная всем с детства. В ней содержатся основные образы ёлочной мифологии: лес, где родилась ёлка; Метель, поющая ей песенку; Мороз, укутывающий ее снежком; лесные зверушки (заяц, волк); старичок, везущий ее на дровнях из лесу на детский праздник, и, наконец, дети, радующиеся ёлочке. Что стало с любимицей леса после детского праздника — об этом здесь умалчивается… С тех пор появилось много других стихов и песен о ёлке, из которых только одна стала столь же популярной:

Маленькой ёлочке холодно зимой. Из лесу ёлочку взяли мы домой.

…

Бусы повесили, встали в хоровод, Весело, весело встретим Новый год!

З. Н. Александрова (1935).

Прелестная песенка… Что-то типа «бедная рыбонька вымокла в пруду; взяли мы рыбоньку на сковороду…».

Похожая тема — «Сказка о двух елках» (А. Н. Сальников, 1888 г.). На бугорке у дороги росли две ёлки. Одна из них, статная и красивая, была куплена богатой дамой; ее нарядили блестящими красивыми игрушками и редкими гостинцами, но особой радости пресыщенным детям она не принесла. Другая ёлка, маленькая и невзрачная, попала в бедную квартиру; «мятные пряники, золотистые грецкие орехи, мармелад да несколько яблок составляли все ее украшение». Но как счастливы были дети, получившие на Рождество ёлочку, «как весело было детям, какою радостью сияли их лица, каким огнем горели их глаза»!

Итоги развития праздника ёлки к концу XIX века подводит книжка Е. Швидченко «Рождественская елка. Ее происхождение, смысл, значение и программа» (1898 г.), рекомендуемая воспитателям, учителям и родителям [7]. Вот цитаты из этой редкой книжки — яркие и выразительные (в современной орфографии).

«В настоящее время обычай зажигать на святках елку для детей все более и более распространяется по России. Редкая школа даже по деревням и редкий частный дом в городах не устраивает в это время для своих детей елки. Все уже так привыкают к этому обычаю, что без елки святки — не в святки, рождественские праздники — не в праздники. И сколько радостей она приносит для детей, сколько восторгов, сколько разговоров! Уже одно заготовление материала для елки… способно занять…[детей] и доставить им громадное удовольствие в течение нескольких дней».

«Общее внимание, любопытство и радость усиливаются, когда елка привезена и ее начинают украшать, убирать. Посмотрите, с каким восторгом один клеит самый простой мешочек для конфет и пряников, другой подчищает и заправляет свечи, третий связывает бусы, четвертый прикрепляет игрушки, пятый сортирует… подарки».

«А в самый день „елочного праздника“ — кто опишет восторги детей?.. Как они пожирают елку глазами! Елка для них в это время — не кусок дерева, нет! — это красавица, которая так же живет и чувствует и радуется, как они, она живет вместе с ними и они с ней».

«Рождественская елка имеет для детей огромное значение. Она дает им столько удовольствий, что и выразить трудно. К тому же эти удовольствия — чистые, здоровые, самые благородные… Что можно предложить лучшего для детей?.. В продолжение одной или двух недель дети живут восторженной, повышенной жизнью… Этотобычай следовало бы поддерживать и распространять всеми способами».

Описав, в какое именно время Рождества зажигают ёлки в разных странах Европы, Е. Швидченко замечает: «Нет никаких разумных оснований, хотя бы даже символических, избирать такое время для елки. Елка есть собственно святочное детское торжество, простое развлечение, и относить его специально к Рождеству трудно: елка ничем не напоминает нам рождение Спасителя, а по происхождению своему она — как мы видели –скорее „учреждение“ языческое, чем христианское».

Далее следуют выводы [7]: «Если заводить речь о том, куда надо относить елку, то очевидно, что ее с одинаковым основанием можно приноровлять к Новому году, как и к Рождеству… Не следует елку применять ни к Рождеству, ни к Новому году… а следует считать ее просто святочным торжеством вообще. Святки ведь представляют собою смесь элементов языческих и христианских, специально рождественских и специально новогодних».

«Устраивать елочное торжество накануне Рождества… торжество, оканчивающееся и пением и танцами, нам, православным, не пристало. Для этого с бóльшим педагогическим основанием можно избрать другой какой-либо день святочной недели… с 1-го дня Рождества и кончая Новым годом».

«Елочное торжество может и должно превратиться в торжество учебного и воспитательного дела в школе, и выразиться в форме литературно-музыкального вечера».

Называя вещи своими именами, можно сказать, что к концу XIX века в России сложился пост­христианский народный культ детской зимней ёлки, который, в отличие от европейской рождественской ёлки, еще до революции стал явно дрейфовать от Рождества к Новому году. А вскоре появилось и персональное божество этого культа: Дед Мороз. Многие воображают, что Дед Мороз — это антирождественская выдумка большевиков. Конечно, это не так. Даже в толковых словарях выражения «Дед Мороз» и «Рождественский Дед», «Елочный Дед» трактуются как синонимы. Откуда же он пришел к нам на ёлку?

Поначалу подарки детям просто складывались под ёлкой, и дети понимали, что это подарки от родителей. Дети, конечно, знали, что на ёлке они получат подарки, и ждали их с тем же нетерпением, что и ёлку. Позднее подарки стали приписывать приходящему на ёлку таинственному дарителю. Роль такого дарителя не мог играть Санта-Клаус, его культ еще только создавался. Образ Рождественского деда, приходящего к детям на ёлку с подарками, Россия выработала самостоятельно. Но прежде чем излагать его биографию, рассмотрим его европейских коллег.

7. Европейский даритель святой Николай и его свита

В разных европейских странах издавна существовали свои тради­ционные персонажи — дарители подарков, которые были связаны с разными зимними праздниками, приходили в разное время и, в своем большинстве, отношения к ёлке не имели. Весь этот паноптикум представляет собой довольно пеструю и сложную мозаику. Во многих изданиях (даже с виду серьезных) этот вопрос излагается вульгарно: дескать, в каждой стране «свой Дед Мороз»; иногда даже рисуют «таблицу соответствия» — как зовут Деда Мороза в разных странах. Это все равно что сказать: «В исламе тоже есть свой Христос, его зовут Аллах; а индийского Христа зовут Буддой»… Следует ясно понимать, что Дед Мороз — это образ уникальный и не имеющий прямых европейских аналогов (ну разве что кроме немецкой госпожи Метелицы). А кто же тогда зимой дарит подарки детям в Европе?

Зимние дарители подарков в Европе могут быть разделены на три основные группы: святой Николай (со своей свитой), рождественские деды (или гномы) и зимние ведьмы (или феи).

Главным дарителем детских подарков в Европе издавна был святой Николай (прообраз Санта-Клауса), его день — 19 декабря (6 декабря, по старому стилю; Никола зимний); этот день почти по всей Европе считается веселым детским праздником. Святой Николай был реальным архиепископом Миры, города древней Ликии, жившим в III веке (как полагают, с 29 июля 270 г. по 6 декабря 345 г.). Легенды приписывают ему бескорыстные добрые дела, помощь бедным и несчастным. Так, бедному соседу, который собирался отдать трех своих дочерей в наложницы, Николай подбросил три мешочка золота, чтобы сосед мог выдать дочерей замуж. Своим небесным заступником св. Николая избрали моряки, пекари, купцы, заключенные. Большую популярность он снискал как защитник детей. Почитание Николая как святого началось довольно рано, уже при византийском императоре Юстиниане I (527-566 гг.). В мае 1087 г. мощи св. Николая перевезли из склепа города Миры (который тогда находился под турецким владычеством) в город Бари (на юге Италии).

В Германии в X веке в кёльнском соборе ученикам церковно-приходской школы на день памяти св. Николая (6 декабря) стали раздавать лакомства. С XII века день св. Николая стал в Европе днем благотворительности и подарков. Культ святого Николая особенно популярен в северных странах Европы (Скандинавия, Германия, Нидерланды, Бельгия), где его праздник имеет едва ли не большее значение, чем Рождество. Причина этого, видимо, в том, что день св. Николая наложился на культ чествуемого когда-то в это же время древнегерманского бога Вотана.

В канун праздника святой Николай ходит повсюду. Он высок ростом, носит длинную седую бороду, одет в белую сутану; на его плечи наброшена красная епископская мантия, а на голову водружена высокая красная митра, в руках у него золо­той посох. Он ездит на белом коне (или на осле), и его сопровождает свита ряженых (святочного происхождения). В Австрии в эту свиту входит Nikolaus-frau — молодая красивая девушка в белой одежде с напудренными распущенными волосами, перехваченными золотым обручем. Святой Николай и его свита обходят все дома. Он беседует с детьми об их поведении за год, перечисляет их хорошие и плохие поступки, затем прощается и уходит. На ночь дети выставляют к камину башмаки. Ночью святой Николай ездит по крышам домов на коне, а его слуги спускаются в каждый дом по дымоходу и кладут подарки (на камин, на подоконник, в башмачки). Дети заранее пишут Николаю записки о желаемых подарках и оставляют еду (на окне или у камина). Подарки получают и взрослые. О Санта-Клаусе речь пойдет ниже.

Раньше зимние дарители подарков не только одаривали хороших детей, но и наказывали плохих; вспомним хотя бы сказку «Морозко». Сам св. Николай был «добрым дядей» и раздавал подарки «хорошим детям». Но в его свите был и «злой дядя», который наказывал «плохих детей». В Нидерландах таким антиподом является Черный Питер (Zwarte Piet). Это персонаж более позднего происхождения; поначалу у св. Николая слуг не было. Видимо, этот образ восходит к каким-то народным традициям. Популярным он стал после 1850 года, когда Ян Схенкман (учитель из Амстердама) написал детскую книгу «Святой Николай и его слуга» («Sint Nikolaas en zijn Knecht»), в которой св. Николай приплывает в Голландию на пароходе из Испании (которая долгое время была метрополией Нидерландов). Его слуга считался то мавром, освобождённым св. Николаем, то дьяволом, которого св. Николай победил и подчинил, то трубочистом с перемазанным лицом (ведь подарки доставлялись через грязные от сажи дымо­ходы). В этом образе отразилась вековая борьба испанцев с маврами.

Поначалу Черный Питер выглядел высоким, тощим, с тёмными волосами и бородой; символизировал испанцев (или пиратов) и носил большой мешок, куда складывал «плохих» детей, чтобы увезти их в Испанию. Им пугали непослушных детей («Вот придёт Чёрный Пит и заберёт тебя»). Позднее Черный Питер избавился от негатива и стал просто слугой св. Николая, который помогает раздавать подарки. У него тёмное лицо, черные кудрявые волосы, золотые серьги и ярко-красные губы; одет он в костюм с короткими штанами, чулки и берет с большим пером. Он носит с собой книжку, куда записаны плохие и хорошие поступки детей. У него есть ещё свой мешок, но в нем лишь маленькие конфетки, которые он разбрасывает в толпе. К концу XIX века на празднованиях стали выступать несколько Чёрных Питов.

На рис. 1-2 представлены старые открытки, изображающие св. Николая и Черного Питера, а на рис. 3 — современная фотография праздничной процессии. Надпись на открытках гласит: «Привет от св. Николая» (обратите внимание на коленопреклоненную позу детей).

Рис. 1. Святой Николай

Рис. 2. Святой Николай

Рис. 3. Святой Николай и его свита (мавры)

Уже во второй половине XX века, в связи с мигрантами, возникла дискуссия о персоне Пита, в которой обсуждался черный цвет кожи и статус слуги; это считается проявлением дискриминации. В 2013 году ООН усмотрела в традиции Черного Питера признаки расизма; якобы этот образ оскорбляет африканцев как второсортных людей. Однако подавляющее большинство населения в Нидерландах выступает за сохранение традиционного характера Черного Пита как элемента культуры. Дело дошло до демонстраций противников Черного Питера и контрвыступлений радикальных националистов. Миграционный кризис в Европе значительно усугубил это противостояние.

Святой Николай — общеевропейский даритель подарков, а вот его антиподы в разных странах различны. Черный Питер популярен в Нидерландах и Бельгии. В Германии роль «злого дяди» играет кнехт Рупрехт (Knecht Ruprecht). Это высокий старик с длинной бородой в остроконечной шляпе; в его руках мешок и розги; его одежду обычно украшают колокольчики (или другие гремящие предметы). Иногда он подпоясан металлической цепью красного цвета; такая цепь на морозе покрывается инеем и выглядит весьма зловеще. Его одежда может быть оторочена мехом; раньше он носил длинный плащ с большим количеством карманов. В мешке подарков не было, туда складывались непослушные дети; если в мешке не было места, дети укладывались в карманы. Понятно, какой ужас охватывал ребенка при мысли, что в каком-то кармане осталось место и для него… Впрочем, это были всего лишь угрозы; «плохих детей» кнехт Рупрехт бил прутиком и награждал сомнительными дарами (луковицы, куски угля, палки и камни), тогда как «хорошие дети» получали от св. Николая орехи, фрукты, сласти. Такой гость в канун праздника сомнителен, и со временем, чтобы не портить детям торжество, Рупрехт стал добрее и сам начал раздавать подарки. Его внешний вид изменился к лучшему: страшный плащ с карманами уступил место красочному кафтану. А затем кнехт Рупрехт стал просто помощником св. Николая. Этот дуэт ежегодно появляется в домах добропорядочных немцев. На рис. 4 изображена эта неразлучная пара; надписи поясняют, что св. Николай жил 1500 лет назад, был епископом и заботился о детях, а кнехт Рупрехт встречается в некоторых местах, тёмен лицом и называется также Ганс Муфф, Ганс Трапп, Крампус (о двух последних весьма интересных персонажах подробнее рассказано ниже).

Рис. 4. Святой Николай и кнехт Рупрехт

Кто такой кнехт Рупрехт и откуда он появился — неясно; у него темное прошлое, восходящее к язычеству. Возможно, он (под именем Hruodprecht) был в свите древнего германского бога Вотана, день которого приходился на 6 декабря; возможно, это слуга из свиты Хольды (см. главу 12). В письменных источниках он появляется в XVII веке, как фигура рождественского карнавального шествия в Нюрнберге; ему даже посвящены стихи и песни. Иногда его возводят к священнику Руперту из XI века, но гремящее одеяние Рупрехта и его отношение к детям не вяжется с обликом священно­служителя; скорее, кнехт Рупрехт напоминает сборщика налогов, который за неуплату долгов готов и детей взять в залог. В некоторых рассказах Рупрехт сначала был батраком, в других — подкидышем, которого св. Николай воспитывал с детства. Возможно, это просто архетип слуги. Во всяком случае, кнехт Рупрехт олицетворял какое-то языческое начало, но потом стал просто экзотическим персонажем свиты св. Николая, как и его аналог Черный Пит. Иногда «кнехт Рупрехт» переводят на русский язык как «рыцарь Рупрехт», это нелепо; «рыцарь» в немецком языке — это «Ritter», а кнехт — это слуга, помощник.

Во Франции святого Николая сопровождает Пэр-Фуэттар (Père Fouettard — «папаша Хлыст»). Он похож на кнехта Рупрехта: у него черная борода, он одет в длинную коричневую шубу и подпоясан цепью; в руках у него кнут, розги или веник и мешок для «плохих» детей (рис. 5). Этот персонаж восходит к жуткому средневековому злодею XII века, который убивал детей с целью грабежа. Святой Николай воскресил детей, а злодея сделал своим помощником, в наказание за грехи.

Рис. 5. Пэр-Фуэттар

В Эльзасе, Лотарингии и на юго-западе Германии встречается еще один похожий персонаж: Ганс Трапп (Hans Trapp); у него длинная густая борода, остроконечная шляпа (или капюшон), цепи на поясе и палка (или розги) в руках (рис. 6); он может побить непослушных и плохих детей. По легенде, это был злой и алчный богач, который начал водить дружбу с дьяволом и за это был отлучен от церкви, а потом изгнан в лес. Однако он не угомонился и стал похищать детей. Господь внял мольбам похищенных и поразил Ганса молнией. Но, с помощью дьявола, раз в год (под Рождество) злодей может явиться в наш мир, чтобы умыкнуть нескольких малышей.

Рис. 6. Ганс Трапп

Ганс Трапп имеет реального прототипа. Это рыцарь Ганс фон Трота, который жил в конце XV века на юго-западе Германии. Он действительно был отлучен от церкви, из-за спора с аббатством за земельное владение и замок. Конфликт обострился и дошел до папы римского (а это был Александр VI Борджиа). Однако на папский суд Ганс фон Трота не явился, а ограничился письмом, в котором заявлял о верности догматам римской церкви, но позволил себе обвинить папу в безнравственности. В ответ папа предал его анафеме. В конфликт вмешались император Максимилиан I и пфальцский курфюрст. В 1503 году Ганс фон Трота мирно скончался в своем замке, а вскоре анафема была отменена посмертно. После смерти фон Трота стал персонажем местных легенд, и под именем Ганса Траппа вытеснил в этой области кнехта Рупрехта и Пэр-Фуэттара, переняв их образ.

Итак, кнехт Рупрехт, Ганс Трапп и Пэр-Фуэттар — это троица похожих тёмных злодеев, просветленных благотворным влиянием святого Николая и вошедших в его свиту; они популярны в Западной Европе (Германия, Франция). В альпийском же регионе и около него (в Южной Баварии, Австрии, Чехии, Венгрии, Словении ив некоторых северных областях Италии) роль злого спутника святого Николая играет страшный Крампус. Это рогатое и косматое звероподобное чудище демонического вида. Он покрыт шерстью, обычно бурой или черной, у него раздвоенные копыта и козлиные рога; из пасти свисает длинный острый язык. Короче, сущий дьявол. В изолированных альпийских областях появилось множество разновидностей Крампуса; его имя и вид различаются в разных местностях (Kramperl, Klaubauf и др., у судетских немцев даже Hörnernickel — «рогатый Николай»). Он носит колокольчики, цепи и розги, и для большего эффекта потрясает цепями; розгами он стегает «плохих» детей. Цепи символизируют оковы на дьяволе (или предназначены для детей). Считалось, что когда Крампус находит капризного ребенка, он засовывает его в свой мешок и уносит в пещеру, чтобы съесть на рождественский ужин. В более старых легендах Крампус уносит детей в свой жуткий замок, а потом сбрасывает в море.

На рис. 7 — 13 представлен Крампус в роли похитителя детей, как его изображали раньше (последний рисунок — современная маска). Обратите внимание на «детский поезд», рис. 9. Надпись на рисунках: «Привет от Крампуса».

Рис. 7. Крампус – похититель детей (старые картинки)

Рис. 8. Крампус – похититель детей (старые картинки)

Рис. 9. Крампус – похититель детей (старые картинки)

Рис. 10. Ужасы Крампуса

Рис. 11. Ужасы Крампуса

Рис. 12. Ужасы Крампуса

Рис. 13. Крампус. Современная маска

Казалось бы, что общего может быть у такого жуткого чудища с добрым святым Николаем? Однако они образуют довольно дружную пару (см. рис. 14-15), причем св. Николай даже не пытается спасти детей от страшного Крампуса!

Рис. 14. Крампус и святой Николай на старых открытках

Рис. 15. Крампус и святой Николай на старых открытках

Крампус — это языческий персонаж, упоминания о нем можно найти ещё в дохристианском германском фольклоре. Его имя производят от немецкого слова Krampen — коготь. По другой версии, имя Крампуса происходит из старых немецких диалектов Австрии от баварского слова «Krampn» — нечто мёртвое, высохшее. Крампус олицетворял зимних духов; его появление в начале зимы предваряло наступление долгого, холодного и тёмного времени года. По другим поверьям, Крампус — это древний рогатый бог плодовитости, потому он может и напасть на женщину со вполне недвусмысленными намерениями. Стегание же розгами играло важную роль в языческом обряде инициации. Если заглянуть в античность, то Крампус по внешнему виду похож на сатира или древнего бога лесной природы Пана. Поскольку Крампус популярен на юге Европы и является людям в начале зимы, а не в ее разгар (на Рождество), то можно заключить, что этот образ восходит скорее к древнеримским сатурналиям, чем к североевропейскому Йолю. Возможно, альпийский Крампус является синтезом античных сатиров и йольских козлов.

В христианское время крампусы стали олицетворением чертей и прочей нечистой силы. Святая инквизиция преследовала участников этих мистерий; за участие в них можно было угодить на костер. Поэтому этот обычай существовал только в глухих, труднодоступных в зимнее время местах. Однако образ Крампуса сохранился в народе, и к XVII веку он утвердился в зимних празднествах как спутник св. Николая. В XX веке католическая церковь и некоторые политические партии в Германии и Австрии наложили запрет на Крампуса. Лишь к 1960-м годам ему было позволено вернуться в свет. Он стал китчевой, фольклорной фигурой; люди усмотрели в нем способ восстановить языческие традиции. Сейчас в альпийском регионе Крампус является неотъемлемым персонажем зимних праздников. Людей в костюмах этого страшного чудища можно встретить на улицах во время рождес­твенских гуляний; 4–6 декабря проводится праздник «Крампусиана» (типа Хэллоуина): молодежь надевает наряд Крампуса и бродит по улицам, пугая детей цепями. Впрочем, целью таких гуляний является не столько стремление наказать плохих детей, сколько возможность самому побыть плохим и страшным. Святой Николай обзавелся целой свитой жутких крампусов (рис. 16-17), которые могут устроить шествие и без него (рис. 18). Образ Крампуса набирает популярность в Северной Америке и в Италии. Таким образом, хотя святому Николаю в эпоху господства христианства и удалось подмять под себя Крампуса, но в последнее время он выходит из повиновения и восстанавливает свою языческую силу, подобно тому как Хэллоуин отрывается от праздника Всех Святых.

Рис. 16. Святой Николай и его свита крампусов (современные маски)

Рис. 17. Шествие крампусов, со святым Николаем

Рис. 18. Шествие крампусов, без святого Николая

В Швейцарии св. Николай (Клаус) появлялся в сопровождении процессии ряженых в экзотические маски, которые переняли его имя (клаузы). Эти клаузы, видимо, имеют дохристианское происхождение, поскольку их шествия могли происходить не только на 6 декабря и даже без св. Николая [2], см. рис. 19. В свите св. Николая также могли находиться кнехт Рупрехт или Пэр-Фуэттар.

Рис. 19. Клаузы (Швейцария)

Подводя итог рассмотрению св. Николая как зимнего дарителя подарков, следует отметить, что никакого отношения к Рождеству (и тем более к ёлке) он сначала не имел; позднее его к этому празднику притянули за уши. Что же до разных спутников из его свиты, то они, в основном, являются персонажами древних языческих святок; после введения христианства они получили статус олицетворения тёмных сил, были пристегнуты к популярным местным легендам, включены в свиту св. Николая как его злые антиподы, но под его благотворным влиянием стали просто его помощниками, назначение которых в том, чтобы помочь святому Николаю раздать подарки, развлечь людей на праздник и пощекотать им нервы своим экзотическим видом. Главный антипод св. Николая — это кнехт Рупрехт и ему подобные персонажи (Пэр-Фуэттар, Ганс Трапп); в Нидерландах это Черный Пит (мавр из Испании), а на юге, в альпийских регионах, — это Крампус (персонаж дохристианских святок).

8. Реформация. Кристкинд и Пельцникель

Итак, культ дарителя подарков св. Николая установился в Европе в XII веке; свита св. Николая сформировалась гораздо позже, где-то в XVII веке. Все эти мистерии проводились в начале зимы и никакого отношения к Рождеству не имели, а рождественской ёлки тогда еще не было. Но в XVI веке в Германии грянула Реформация. Ее цель состояла в том, чтобы упростить излишнюю обрядность религии и упразднить громоздкую церковную пирамиду, которая обходилась слишком дорого и закрепощала внутренний мир людей. Естественной мишенью реформаторов стал культ святых и их мощей; был взят курс на библейские первоистоки. Короче говоря, «ближе к Богу!».

Культ св. Николая также был существенно потеснен; протестанты отменили его чествование, но детский зимний праздник запрещать не стали, а совместили его с Рождеством. Как уже упоминалось, введение рождественской ёлки приписывается Мартину Лютеру; он учредил и нового зимнего дарителя подарков детям на Рождество: Христос-дитя Кристкинд (Christkind). Обычно этот персонаж трактуется как Иисус-младенец или его посланник, который дарит детям подарки в память о дарах, полученных им при рождении. По другой версии, Кристкинд олицетворял детей, которые приходили к колыбели младенца Иисуса и приносили ему подарки. Изначально Кристкинд был ребенком (его часто изображала девочка), который дарил подарки на Рождество «хорошим детям»; «плохих детей» он не наказывал, но и подарков им не давал. С распространением ёлки подарки стали класть под нее. Возможно, на становление образа Кристкинд повлияли представления о святой Катерине и святой Люции. Св. Катерина — покровительница женщин, ее день приходится на 25 ноября (это в Европе) и знаменует приход зимы; на Руси этот день (7 декабря) также весело праздновали как начало зимнего периода (Катерина-санница). Святая Люция — это девушка в белой одежде и в короне со свечами, ее день — 13 декабря (о ней подробнее позже).

А что же устрашающая свита св. Николая? Она никуда не делась, теперь она сопровождала Кристкинд в его (её) рождественском вояже. Более того: в связи с опалой св. Николая, его функции отчасти принял на себя кнехт Рупрехт. Изменение его статуса видно из стихотворения Т. Шторма «Кнехт Рупрехт» (1862):

С улицы, из леса я прихожу; Должен вам сказать, что Рождество близко. Повсюду на верхушках елей Я видел золотые огоньки. И наверху, из небесных врат, Смотрел удивлённо младенец Иисус, И когда я брёл через дремучий бор, Позвал меня звонкий голосок: «Рупрехт, старый подмастерье, Шире шаг и поторапливайся! Свечи пора зажигать, Небесные врата раскрылись, Стар и млад должны Отдохнуть от житейской суеты; И завтра я спущусь на землю, Ведь снова должно наступить Рождество!» Я ответил: «О, дорогой Господь, Моё путешествие почти закончено. Я должен лишь зайти в этот город, Где только хорошие детки.» «Твой мешочек при тебе?» Я ответил: «Мешочек здесь; Яблоки, орехи и миндаль Нравятся послушным деткам.» «И розги тоже при тебе?» Я ответил: «Розги здесь; Но только для плохих детей, Для тех, кто ссорится.» Младенец Иисус сказал: «Это справедливо. Так иди с Богом, мой верный слуга! Свечи пора зажигать…» С улицы, из леса я прихожу; Должен вам сказать, что Рождество близко. Ну-ка, скажите, как мне понять: Где хорошие дети, а где скверные дети?

(Перевод А. Жижина)

Таким образом, кнехт Рупрехт стал заправским «Дедом Морозом», хотя и не вполне самостоятельным: работал по предписаниям свыше (отметим напоминание младенца Иисуса о розгах). Этот обычай, однако, укоренился лишь у протестантов; католики же в Германии по-прежнему чтили св. Николая (и его свиту) на 6 декабря. Деление Германии на отдельные земли закрепило параллельное существование обеих традиций, и лишь в конце XIX века, после объединения всех германских земель, зимние дарители получили дальнейшее развитие. Однако рассмотрим образ Кристкинд и его свиту на отечественном материале. В XVIII–XIX веках в Россию хлынул поток переселенцев из Германии; они поселились в Поволжье, Причерноморье, в северо-западных губерниях, переселились в Сибирь и принесли с собой немецкие рождественские традиции своего времени. В отрыве от родины эти традиции застыли и позволяют увидеть культ Кристкинд в его ранней стадии.

Зимние праздники у переселенных немцев описаны в статье Т. Б. Смирновой «Обычаи ряжения в календарных праздниках немцев Сибири» [9], см. также [2]. Главных зимних праздников у них два: Рождество и Новый год. На Рождество приходит Кристкинд. В разных местах он выглядит немного по-разному; он одет в белое платье, на голове венок или корона, на лице — тюль или покрывало (чтобы быть неузнанным; у него нет возможности нацепить усы и бороду, как у Деда Мороза). В этой роли выступали и юноши, и (чаще) девушки; иногда их сопровождали помощники (тоже в белом). Кристкинд ходит по домам; взрослые дают ему подарки, которые он передает детям. Его сопровождает свита ряженых, главный из которых — Пельцникель (Pelznikel), «Николай в меху». Это суровый бородатый старик в шубе мехом наружу, на голове — шапка, лицо разрисовано; обут в валенки или сапоги, но на обеих ногах обувь разная. Пельцникель опоясан красными цепями, которые громко волочатся по полу; в руках он держит крышки от кастрюль, производя дополнительный шум; в карманах у него — «угощение»: лук и чеснок. Очевидно, это местный аналог кнехта Рупрехта, освященный именем св. Николая (подобно тому как Хёрнерникель — это Крампус под именем того же Николая). Таким образом, св. Николай мог объединяться со своим антиподом.

В свиту ряженых входили мужчины и женщины в вывернутых наизнанку одеждах и с крашеными лицами; они тоже шумели и гремели. В рождественский вечер или ночью ряженые ходили по селу и пугали людей, причем не в шутку. Так, Пельцникель мог заставить кусать его цепи (а ведь на морозе губы могут прилипнуть к железу!). Вместо Пельцникеля могли являться его аналоги: Люцер, Полтерклаус или сам кнехт Рупрехт; все эти персонажи олицетворяли злые силы. Днем ряженые подходили к дому и звонили в колокольчик или стучали в двери и окна. Дети ждали и, услышав шум, произносили заклинание: «Кристкинд, приходи, сделай меня счастливым, чтобы я на небо попал». Кристкинд входил в дом со словами: «Слава Иисусу Христу!», на что дети отвечали: «В вечности, аминь!». Затем дети должны были прочитать молитву или стих, который они заучивали к Рождеству, а Кристкинд дарил им подарки (игрушки, сласти), которые клал на тарелку. Если ребенок не мог ничего рассказать, Кристкинд бил его прутиком; однако за малыша могли вступиться родители, и он тоже получал подарок. Непослушных детей Пельцникель угрожал побить цепями и унести в лес в мешке. В итоге и «плохие» дети могли получить подарок, но после испытаний.

Святой Николай сибирских немцев не навещал, зато Кристкинд приходил и к лютеранам, и к католикам. А к меннонитам (течение протестантов) приходил Вайнахтсман — Рождественский Дед (о нем ниже), который никого не наказывает, а только дарит подарки.

После недельного затишья в новогоднюю ночь опять шло веселье, ходили ряженые; персонажи те же, что и на Рождество (Кристкинд и др.). Молодежь всячески дурачилась. Мужчины выходили из дома с ружьями и в полночь стреляли в воздух.

Но вернемся в Германию. В начале XX века протестантские рождественские обычаи (рождественская ёлка, Кристкинд) стали приживаться и у католиков. Кристкинд уже трактуется иначе: это ангел, посланный Богом. Он и выглядит как ангел: белое платье, позолоченные крылья и золотистые длинные кудряшки, на голове — золотая корона, зубцы которой имеют вид перьев. Его изображает девушка, которую сопровождают маленькие ангелы. В Нюрнберге Кристкинд является традиционным рождественским персонажем. Раньше его изображали актрисы, а с 1969 г. исполнительницу роли Прекрасного Ангела выбирает жюри; претендентке должно быть 16-19 лет, рост — от 160 см; она должна уметь ответить на вопросы и прочитать стихи. У нее очень плотный график: посещение детских садов, школ, благотворительных учреждений, больниц, церквей и открытие знаменитой рождественской ярмарки. Кушать, краситься и переодеваться приходится в микроавтобусе. Этакая рождественская Снегурочка.

На рис. 20-23 показан Кристкинд в процессе своего развития, как его изображали на старых открытках и как он (она) выглядит сейчас.

Рис. 20. Кристкинд на старых открытках

Рис. 21. Кристкинд на старых открытках

Рис. 22. Кристкинд в наше время

Рис. 22. Кристкинд в наше время

У протестантов же, напротив, Кристкинд стал играть меньшую роль в рождественских праздниках и был вытеснен Рождественским Дедом; в Германии его называют «Вайнахтсман». Рождественские деды образуют особую группу зимних дарителей подарков в Европе. Их происхождение различно. Некоторые из них — поздние персонажи, которые стали популярны лишь в последнее время, тогда как другие восходят к седой древности, к дохристианским временам. Но прежде чем говорить о них, рассмотрим эволюцию образа святого Николая в Америке.

9. Санта-Клаус

В Америку святого Николая завезли голландцы, основавшие в 1650-х годах поселение Новый Амстердам (ныне — Нью-Йорк); от голландского имени святого Николая (Sinter-Кlaas) и произошло имя Санта-Клауса. А затем его светлый образ творчески развили янки (которые, как известно, не церемонятся с европейским культурным наследием). В результате святой Николай не просто поменял имя, но и радикально переформатировал свой образ. Из высокого строгого старика он превратился в этакого пузатенького живчика, который посещает детей на Рождество, разъезжает в санях, запряженных оленями, и вообще является не христианским святым, а живущим на Севере эльфом.

«Повивальным дедом» Санты считается Клемент Кларк Мур, преподаватель восточной и греческой литературы в Колумбийском университете. В 1822 году, накануне Рождества, он написал для своих шестерых детей сказку в стихах, в которой главную роль играл Санта-Клаус (никогда и нигде до этого не выступавший в роли сказочного персонажа). В этой сказке Санта изображен добрым эльфом, который проникает в дом через дымоход и кладет подарки детям в чулки, вывешенные у камина. Вот как описывает его Клемент Мур:

…Играя в гляделки со снегом искристым,

Луна озаряла сиянием чистым

(Я так и застыл у окна в изумленье)

Чудесные санки и восемь оленей.

За кучера – бойкий лихой старичок.

Да-да, это Санта – ну кто же ещё…

Раздался на крыше грохочущий звук —

Диковинных звонких копыт перестук.

Скорее, скорее к камину! И вот

Наш Санта скользнул прямиком в дымоход.

Одетый в меха с головы и до пят

(Весь в копоти Санты роскошный наряд!),

С мешком, перекинутым через плечо,

Набитым игрушками – чем же ещё!

Сияют глаза, будто звёзды в мороз,

Два яблока – щёки и вишенка-нос.

Улыбка – забавней не видел вовек!

Бела борода, словно утренний снег.

И сразу дымком потянуло табачным:

Он старую трубку посасывал смачно,

А кругленький толстый животик от смеха

Как студень дрожал – доложу вам, потеха!

Забавный толстяк – просто эльф, да и только!

Не выдержав, я рассмеялся до колик…

(перевод Ольги Литвиновой)

Дети узнали в этом персонаже слугу Мура, упитанного и веселого голландца. Санта-Клаус Клемента Мура разъезжает по воздуху на санях, которые везут восемь оленей (см. рис. 24). От чего в воздухе отталкиваются олени — это не уточняется. Филолог Мур, с учетом происхождения Синтер-Клааса, дал двум оленям голландские имена, которые потом были германизированы. Канонический список оленей Санты: Blitzen — «Молния», Comet — «Комета», Cupid — «Купидон», Dancer — «Танцор», Dasher — «Стремительный», Donner — «Гром», Prancer — «Скакун», Vixen — «Резвый»; в 1939 году появился девятый олень Рудольф с большим и блестящим носом.

Рис. 24. Караван Санты

Клемент Мур написал это стихотворение для своих домашних и не собирался его публиковать, он положил рукопись в стол. Но один из друзей Мура без его ведома отнес текст сказки в газету Sentinel небольшого американского городка Трой (Troy), штат Нью-Йорк, где и напечатали произведение Мура в канун Рождества 1823 г. под названием «Ночь перед Рождеством, или визит святого Николая». Успех сказки был ошеломительным. Газеты и журналы стали дружно перепечатывать стих, а вскоре появились и отдельные его издания. Так Клемент Мур неожиданно для себя стал классиком американской литературы, а Санта-Клаус вошел в повседневную жизнь миллионов американцев. Первое изображение Санта-Клауса, ставшее широко известным, создал в 1862 году карикатурист Томас Наст. Он поселил Санту па Северном полюсе и добавил ему список хороших и плохих детей (по другим данным, на полюсе Санту поселил Джордж Вебстер в своих стихах в 1869 году). В течение 24 лет Томас Наст рисовал Санту для обложки популярного журнала «Harper’s Weekly». Эти обложки пользовались огромным успехом; во время Гражданской войны А. Линкольн даже попросил Наста нарисовать Санту вместе с северянами. Санта Томаса Наста был еще черно-белым. Красную шубу сказочному деду подарил в 1885 г. издатель Луис Пранг. Северный полюс не слишком удобен для проживания, и в 20-х годах XX века Санта-Клауса поселили в Лапландии (официально его там прописали только в 1984 году по решению ООН).

Практичные американцы еще в XIX веке разработали не только вопрос о том, кто приносит детям подарки, но и откуда он их берет. Так возникло представление о мастерской Санта-Клауса, в которой гномы трудятся над изготовлением детских игрушек.

Мастерская Санты

В 1930 г. компания «Кока-Кола» придумала рекламный трюк — художник из Чикаго Хэддон Сандблом изобразил Санта-Клауса в красно-белых цветах кока-колы. Прототипом Санта-Колы был друг художника Лу Прентис. Такова история Санта-Клауса, американского Рождественского Деда. Иногда упоминается и жена Санты (миссис Санта-Клаус, рис. 25), но ее образ еще не сформировался; в разных произведениях ее именуют по-разному, а чаще упоминают без имени.

Рис. 25. Мистер и миссис Санта-Клаус

В начале XX века Санта-Клаус с триумфом вернулся в Европу, поддерживая и стимулируя национальных рождественских дедов. В Британии (где культ св. Николая был выражен слабо) Санта и вовсе слился с местным Рождественским Дедом. В Нидерландах же Санта-Клаус чествуется наравне со св. Николаем, там «два Деда Мороза» (точнее, два разных святых Николая).

Такова головокружительная загробная карьера Мирликийского архиепископа…

10. Европейские рождественские деды

Главными дарителями подарков детям на Рождество в Европе являются рождественские деды (в Скандинавии — рождественские гномы). В основном, это фигуры довольно абстрактные и позднего происхождения, простая персонификация праздника. Должен же кто-то дарить детям подарки и возглавлять рождественскую свиту. Эти персонажи восходят отчасти к св. Николаю, но содержат и элементы языческих образов. Особо популярными они не были, но когда св. Николай в образе Санта-Клауса победоносно вернулся в Европу, это придало рождественским дедам новый импульс.

Очень древним является английский Рождественский Дед; его называют «старый Отец Рождество» (Old Father Christmas). История этого персонажа весьма интересна. Отец Рождество был известен в Англии с XV века и восходит отнюдь не к св. Николаю, а к языческим традициям. Как сообщают английские хронисты, в древности местные кельты праздновали ночь перед зимним солнцестоянием — Модранехт (Modranecht — «материнская ночь»). Позднее, когда на Британские острова вторглись скандинавы, они привнесли в этот праздник свои традиции и название Юль. Христианское Рождество было совмещено с этим праздником, поэтому традиции Юля (веселиться и пировать) перешли на Рождество. В большей части Англии архаичное слово Yule было заменено на Christmas к XI веку, но в некоторых местах «Юль» сохранился как диалектизм. Рождественский персонаж, возвещавший о рождении Христа и призывающий народ пировать, просуществовал на протяжении всей эпохи Тюдоров и Стюартов. Его называли «сэр Рождество», «Рождественский Лорд», «Принц Рождество» и даже «Капитан Рождество» (со словом Christmas), но закрепилось имя «Отец Рождество»; он возглавлял пиршества и развлечения в больших домах, университетских колледжах и придворных гостиницах. Этот персонаж был наряжен в штаны, чулки, тесный камзол, высокую шляпу с брошью, носил длинную тонкую бороду, дубинку, рюши, белые башмаки, шарфы и подвязки, завязанные крест-накрест. Ему приходилось бороться с протестантами, не пускавшими его в церковь. Когда пуритане взяли власть в свои руки, празднование Рождества было вообще запрещено специальным парламентским актом на протяжении 15 лет (1644 г. — 1660 г.), наряду с другими церковными праздниками. Даже выпечку рождественского хлеба протестантская церковь считала преступлением.

После Реставрации в 1660 году рождественские праздники были возрождены. К концу XVIII века Отец Рождество стал обычным персонажем в рождественских святочных маскарадах. В книге Томаса Херви «Книга Рождества» (1836 г.) его явление описывается так: «Старый Отец Рождество во главе своей многочисленной и шумной ватаги мог скакать на своем козле по улицам города и переулкам деревни, но он спешивался, чтобы посидеть несколько минут у очага каждого человека, а кто-нибудь из его веселых сыновей отделялся, чтобы посетить удаленные фермерские дома или показать свои веселые лица у дверей многих бедняков». На иллюстрациях книги Отец Рождество изображен как белобородый волшебник, одетый в длинную мантию и увенчанный остролистом (рис. 26). Его дети: Ростбиф (сэр Филей), верный оруженосец (или держатель бутылки) Сливовый Пудинг и другие весельчаки. Отец Рождество ежегодно появлялся в рождественских народных пьесах на протяжении всего XIX века, его внешний вид определялся местными обычаями. Таким образом, Father Christmas был святочным персонажем и занимался празднествами для взрослых; он не имел отношения ни к детям, ни к ёлке, не дарил подарков. Лишь в викторианскую эпоху, по мере того как Рождество превращалось в семейный праздник, ориентированный на детей, Отец Рождество занялся раздачей подарков. Первые свиде­тельства того, что ребенок писал письмо Отцу Рождеству с просьбой о подарке, относятся к 1895 году.

Рис. 26. Древний английский Отец Рождество.

В 1850-х годах американский Санта-Клаус проник в Англию, и Отец Рождество стал перенимать его одежду: длинное платье (синего, зеленого, коричневого или белого цвета), отороченное белым мехом; венец остролиста заменялся капюшоном (рис. 27). Со временем костюм Отца Рождество стал красным. Он стал носить маленькую ёлку, украшенную яркими подарками и конфетами. Однако до конца XIX века Отец Рождество и Санта-Клаус различались, даже в 1890-х годах Отец Рождество еще появлялся иногда в своем старом облике. В процессии на выставке «Олимпия» 1888 г. шествовали и Санта-Клаус, и Отец Рождество, а между ними — Красная Шапочка и другие детские персонажи. Различия между ними почти исчезли в первые годы XX века, и сейчас «Отец Рождество» и «Санта-Клаус» просто синонимы.

Рис. 27. Поздний английский Отец Рождество.

Надписи: «Счастливого Рождества» и «Веселого Рождества»

Другие европейские рождественские деды имеют не столь древнее происхождение. Немецкого Рождественского Деда зовут Вайнахтсман (Weihnachtsmann, буквально — «рождественский человек», от слова Weihnacht — «святая ночь», так немцы называют Рождество). Это старик с белоснежной бородой и в очках; он одет в красную куртку с белым мехом, на голове носит красный колпак; короче, выглядит как Санта-Клаус и, видимо, сформировался под его влиянием. Приходит он вместе с Кристкинд (см. рис. 21) в сопровождении свиты ряженых. Первые упоминания о нем относятся лишь к XIX веку.

У Вайнахтсмана есть своя резиденция в Химмельпфорте (земля Бранденбург), куда можно приехать к нему в гости. В специальное почтовое отделение туда приходят письма от детей из разных стран. В Германии есть и другие филиалы рождественской почты, но этот — самый популярный. Ответы Вайнахтсман пишет более чем на десяти языках (в том числе и русском), отвечая детям на их языке. Немецкие дети очень ждут прихода Вайнахтсмана и готовят угощение не только для него и Кристкинд, но и для его ослика. Ослику дети оставляют сено в деревянном башмачке, а для Вайнахтсмана ставят на стол тарелку сладостей. Утром дети находят желанные подарки.

Во Франции на Рождество приходит Пэр-Ноэль (Père Nоёl — «Папаша Рождество»). Раньше он имел вид высокого старика с белой бородой, в широкополой шляпе и с посохом в руках (см. рис. 28). Он ходил по домам и спрашивал у родителей, были ли их дети послушны. В некоторых провинциях, а также во французской Швейцарии можно встретить Рождественскую Даму (Dame de Nоёl) [2], о ней писала Марина Цветаева. В Эльзасе рождественские подарки разносит младенец Иисус (Petit Jésus), но во Франции этот образ не получил широкого распространения.

Рис. 28. Пэр-Ноэль

В сохранившихся текстах имя Пэр-Ноэля впервые упоминается в Комическом журнале для серьёзных людей от 23 декабря 1848 года. Оно фигурирует у писательницы Жорж Санд, в её книге «История моей жизни» (1855 г.). Пэр-Ноэль — довольно поздний персонаж, особой популярностью он не пользовался. Но если в Англии Санта-Клаус потеснил Рождественского Деда и слился с ним, то во Франции он дал новый импульс Пэр-Ноэлю, который принял его вид: бодрый белобородый старик, одетый в красно-белый полушубок и такую же шапку, подпоясанный кожаным ремнём и обутый в чёрные сапоги. Он ходит пешком и без помощников, хотя иногда его сопровождает Пэр-Фуэттар (о нем см. выше).

Церковь отреагировала на усиление Пэр-Ноэля весьма негативно, объявив его языческим персонажем, заставляющим людей забывать об истинном смысле праздника. В 1951 году в Дижоне было проведено публичное сожжение Пэр-Ноэля перед городским собором. Дижонская церковь назвала его «узурпатором и еретиком» и написала по этому поводу: «Это был не аттракцион, но символический жест… Ложь не может пробудить религиозное чувство в ребёнке и никак не является средством воспитания. Для нас, христиан, праздник Рождества должен оставаться праздником рождения Спасителя». Епископат поддержал эту акцию и выпустил заявление, в котором говорилось: «Пэр-Ноэль и ель допускаются в публичную школу, хотя они являются наследием языческих обрядов, связанных с культом Природы и не имеющих никакого отношения к христианству». Однако муниципалитет Дижона не согласился с действиями клерикалов: он разместил фигуру Пэр-Ноэля на крыше мэрии. В 1962 году французский министр почт и телекоммуникаций Жак Маретт организовал в главном офисе Почты Франции секретариат Пэр-Ноэля, отвечающий на письма детей. Первым «секретарём Пэр-Ноэля» стала педиатр Франсуаза Дольто — сестра министра Маретта. В 1967 году секретариат Пэр-Ноэля был переведён в почтовое отделение города Либурна. Поток писем на имя Пэр-Ноэля рос; почта Франции завела для него портал на своем сайте.

Стоит упомянуть швейцарского Рождественского Деда: это Пэр-Шаланд. Он выглядит как старик с длинной белой бородой, одетый в красную шубу и в островерхий колпак. Пэр-Шаланд ездит на осле и несёт за спиной мешок с подарками (орешки и другие лакомства), которые он кладет в детские башмаки или в корзину, спускаясь по печной трубе. Имя Шаланда восходит к латинскому слову «календы»; считается, что он возник в эпоху Реформации; по другим данным, персонификация Пэр-Шаланда относится лишь к XX веку. В наше время он вытесняется Пэр-Ноэлем и Санта-Клаусом.

В Италии также есть свой Рождественский Дед (Babbo Natale — «Отец Рождество»). Он похож на Санта-Клауса и также ездит на санях, запряженных оленями. По-видимому, это довольно поздний персонаж, скопированный с Санта-Клауса. Однако более популярной дарительницей подарков является фея Бефана, о ней рассказано ниже.

В северной Испании, в стране басков и в регионе Наварра, роль Рождественского Деда исполняет национальный герой Оленцеро (Olentzero). Его имя выводят из баскских слов onen «добро» и zaro «время», так что «Оленцеро» означает «время добра» или «время добрых дел», это калька с испанского названия Рождественской ночи (nochebuena — «Добрая ночь»). Первое письменное упоминание об Оленцеро принадлежит Лопе де Исасти в XVII веке.

Оленцеро имеет вид добродушного угольщика или бедного деревенского старика с трубкой во рту и посохом в руке, одетого в местную традиционную домотканую одежду: черный берет, штаны, рубашку и лапти на завязках (рис. 29). Это крупный мужчина с серо-седой бородой. У него при себе фляжка с хорошим испанским вином, чтобы согреться долгими ночами, когда нужно разносить подарки. Этот чернобородый толстяк, перепачканный в саже, спускается с гор в полночь 24 декабря, когда жгут рождественское полено, чтобы погреться у праздничного костра и оповестить жителей о рождении Христа. Обычно он становится главным героем рождественских гуляний и приносит детям подарки. По преданию, одна добрая фея нашла в лесу младенца, назвала его Оленцеро и наделила его силами добра, а затем отдала пожилой бездетной паре, жившей в лесу. Он вырос, возмужал и стал угольщиком, помогал отцу, а также любил вырезать игрушки из дерева. Когда его родители умерли, Оленцеро остался жить в лесу в одиночестве. Когда ему становилось совсем грустно, добрый угольщик собирал сделанные игрушки в мешок, грузил их на осла и отправлялся в город, чтобы раздать свои поделки детям-сиротам, подарки он оставлял на подоконниках и балконах. Маленькие жители были счастливы получить заветный подарок от Оленцеро, а тот был доволен, что смог доставить радость детям. Он стал чаще ездить к детям, рассказывал интересные истории и сказки, которые в детстве слышал от своего отца. Но однажды случилась беда: во время сильной грозы загорелся дом, где жили дети-сироты. Оленцеро увидел зовущих на помощь детей и бросился их спасать. Ему удалось вынести из горящего дома нескольких детишек, но когда он снова забежал внутрь, на него рухнула деревянная балка. Оленцеро погиб. Но в этот момент снова появилась волшебная фея и дала ему вторую, вечную жизнь, чтобы он мог и дальше делать игрушки и дарить их детям. С тех пор каждую зиму, 24 декабря, Оленцеро ходит по городам и дарит подарки самым маленьким, а те поют ему песни. Существует и другое предание: Оленцеро происходит из древнего племени басков-великанов «джентилаков»; он был первым, кто узнал о рождении Иисуса Христа и принес эту весть людям. Оленцеро посвящены баскская народная рождественская песня «Olentzero joan zaigu» («Оленцеро от нас ушёл») и два испанских мультфильма. В последнее время Оленцеро появляется в сопровождении своей жены Мари Доминги, она упоминается в одной из традиционных баскских песен (см. рис. 29).

Рис. 29. Оленцеро и Мари Доминги

Итак, поначалу рождественские деды не имели отношения ни к детям, ни к ёлке; они просто возвещали о приходе Рождества. Лишь в XIX веке они частично перетянули на себя роль зимних дарителей детских подарков у св. Николая в Европе, но не вытеснили его совсем. Некоторые рождественские деды слились с Санта-Клаусом, другие стали национальными аналогами Санты. Во многих странах детям дарят подарки как Рождественский Дед, так и св. Николай (каждый в свое время). В Нидерландах Санта-Клаус чествуется наравне со св. Николаем, в Бельгии тоже «два Деда Мороза»: валлоны чтят Синтер-Клааса, а французы — Пэр-Ноэля. В самой Франции популярны как св. Николай, так и Пэр-Ноэль. Отметим, что (в отличие от св. Николая) рождественские деды подвергались гонениям: в Англии — со стороны протестантов, во Франции — со стороны клерикалов.

Рассмотрим дарителей подарков в Восточной Европе. В Чехии и Словакии зимой подарки сначала приносит местный св. Николай (Святой Микулаш). Он приходит в ночь на 19 декабря, одет в длинную красную шубу, высокую шапку, а в руках у него посох, за спиной он носит короб. У доброго волшебника много разных друзей: трубочист, крестьяне, гусары, даже Смерть, но главные спутники — белоснежный Ангел и лохматый Чёрт (рис. 30), которые подсказывают старцу, кому из малышей подарить апельсин, яблоко или конфету, а кому — кусочек уголька или картофелину. Ангел носит список послушных и хороших детей, которые прилежно учились и помогали родителям, а Чёрт — список с фамилиями детей-проказников. Однако маленькие озорники научились обводить Святого Микулаша вокруг пальца — если спеть ему песенку или рассказать стишок, добрый старичок растрогается и вручит заветный подарок.

Рис. 30. Св. Микулаш, Ангел и Чёрт (рисунок Йозефа Лады)

Второй «Дед Мороз» (Ежишек — Исусик, младенец Иисус) посещает дома в Рождество, 25 декабря. Его никогда никто не видел, он скрытно подбрасывает подарки в дома детей, но о своем визите сообщает перезвоном колокольчиков, которыми в Чехии и Словакии украшаются ёлки и дома.

В Польше подарки принято дарить 24 декабря, в канун Рождества. Главным дарителем подарков является св. Миколай, однако есть и другие дарители. В Западной Польше это Юзеф, в сопровождении гвяздоров, «звездных людей» (от польского слова gwiazda — звезда), в Малопольше — ангелочек, на юго-западе Польши — это gwiazdka — «первая звёздочка» в небе (в честь Вифлеемовской звезды, указавшей трем волхвам дорогу к новорожденному Иисусу), на юге Польши (в Силезии) — это сам младенец Иисус (Dzieciątko). В Верхней Лужице Иисуса сопровождал Румподих — аналог немецкого кнехта Рупрехта. К православным полякам все еще приходит и старый добрый Дед Мороз (Dziadek Mróz).

Жители Балкан (югославы, болгары, греки) освободились от турецко­го ига не так давно и меньше прониклись европейскими традициями. У южных славян в советское время русский Дед Мороз потеснил западных рождественских дедов, но в последнее время сдал свои позиции…

В Болгарии Рождество (Коледа) отмечается 25 декабря, однако празднества начинаются еще 20 декабря (на Игнатов день), когда (по болгарской рождественской народной песне) Богородица начала рожать Сына. В Рождество заканчивается пост и начинаются «грязные дни», когда активизируется нечистая сила; нечисть бесчинствует в течение 12 дней (аналог русских Святок). Из-за демонов и злых духов люди соблюдают множество запретов: не выходят на улицу до первых петухов; женщины не делают женской работы: шитья, плетения, прядения, стирки. В канун Рождества наряжают ёлки. В Сочельник болгары дарят друг другу подарки. Детям подарки приносит Дядо Коледа, который выглядит как Санта-Клаус: длинная белая борода, круглые очки, красный кафтан и штаны. Дядо Коледа приходит в сопровождении эльфов и гномов, которые раскладывают подарки около ёлки или оставляют их на подоконнике. Презенты получают только те дети, которые вели себя в прошлом году хорошо. Взамен Дядо Коледа просит спеть песню или рассказать стихотворение.

Во время социализма (с 1944 г. по 1989 г.) Рождественского Деда сменил Дед Мороз (Дядо Мраз), которого сопровождала Снегурочка (Снежанка). В отличие от Рождественского Деда, носил он не легкую курточку, а теплую шубу, и разъезжал в санях, запряженных тройкой лошадей, а не оленями. Дед Мороз раздавал детям подарки, но не в рождественскую ночь, а в новогоднюю. Потом (с 1989 г.) все стало возвращаться на круги своя, однако многие болгарские дети и сейчас еще получают подарки не только от Дядо Коледы на Рождество, но и от Деда Мороза на Новый год.

В Румынии и Молдавии Рождественского Деда зовут Мош Крэчун (Дед Рождества). Он носит красный овечий тулуп и высокую шапку из овечьего меха (папаху), на ногах у него сапожки-постолы, а вместо мешка — национальная двойная сумка. Его сопровождает маленький ручной барашек. Мош Крэчун был бедным пастухом. По румынской легенде, он приютил Деву Марию, а когда она родила, добрый пастух одарил ее и ребенка сыром и молоком. По молдавской легенде, Мош Крэчун вечером просто укутал мать и новорожденное дитя своим кожухом во время снежной вьюги, а утром ушел, оставив им свой кожух. С тех пор Мош Крэчун с ангелами следит с небес за тем, как ведут себя дети, и записывает в большую книгу хорошие и плохие поступки. Накануне зимних праздников Дед Крэчун загружает в сани подарки для тех детей, у которых плохих поступков нет или совсем мало, и отправляется к ним в гости. В советские времена его стали звать Мош Джерилэ (Дед Мороз), и он стал приходить к детям на Новый год. В XXI веке румыны вернули изначальное имя своему щедрому старику. Своего дома Мош Крэчун не имеет, он приходит из глубинных лесов.

А вот в Сербии Рождество празднуют на 7 января, как и в России. Главный персонаж праздника — Божич Бата (Божић Бата), который приносит подарки детям в оставленный ими накануне вечером чулок. Он дарит шоколадки, фрукты, орехи и разные игрушки. Божич Бата живёт в горах и ездит на санях, запряженных двумя конями: чёрный Вран (Ворон) и белый Соко (Сокол). Он одет в сербский народный костюм: зелёные штаны, чёрные или красные носки, кожаная обувь и шерстяная шапка (рис. 31); по виду — Рождественский Дед. Его имя не вполне понятно. «Божич» — это Рождество («сын божий»), а что значит «бата»? Эпитет младенца Иисуса? Или это слово означает «наступление, приход»? На этот счет высказываются разные точки зрения. В рождественских песнях поётся: «Божић, Божић бата на обоja врата» (Рождество стучит во все двери).

Рис. 31. Божич Бата

Новый год в Сербии стал официальным праздником лишь после II мировой войны. Покровителями праздника являются Дед Мороз (Деда Мраз) и Снегурочка (Снегулица). Сербский Дед Мороз одевается так же, как его российский собрат или как Санта-Клаус. Сербы празднуют и старый Новый год. Но главным семейным праздником остается все же Православное Рождество.

В Греции роль зимнего дарителя подарков играет святой Василий (Агиос Василис), день которого приходится на 1 января (дата его смерти). В новогоднюю ночь он посещает дома христиан, проникая в них через дымоход, поэтому ему на столе оставляют еду под иконами.

Святой Василий Кесарийский — современник св. Николая, один из основателей греческой Православной Церкви. Его тоже изображали бородатым стариком в красно-белом одеянии. Он был очень высоким и худым, с бледной кожей, короткими черными волосами и длинной черной бородой с проседью; его высокий лоб изрезан глубокими морщинами. Таким образом, св. Василий напоминал св. Николая и совсем не походил на толстенького розовощекого Санта-Клауса. Но в последнее время он стал уподобляться Санте (должно быть, отъелся на сникерсах и кока-коле). Св. Василий приходит с Севера; это позднее наслоение: в народных песнях поется о «Василии, приходящем из Кесарии». Его подарки детям сопровождаются просьбой св. Василия к ребенку жить по-христиански — то есть по христовым заповедям, по совести, любить других больше, чем себя (рис. 32). Таким образом, св. Василий — это скорее Рождественский Дед, чем Дед Мороз, хотя и приходит на 1 января. Новый год в Греции — это семейный праздник.

Рис. 32. Святой Василий

Рождествов Греции празднуют 25 декабря, по новоюлианскому календарю (на который Элладская церковь перешла в 1924 году). Этот календарь практически совпадает с новым стилем, и непереходящие праздники (привязанные в дате) празднуются по новому стилю, тогда как переходящие праздники (такие как Пасха) отмечаются по старому стилю. Рождество в Греции праздновалось не столь торжественно, как в других европейских странах. Но в последнее время рождественские ёлки становятся в Греции все более популярными; на Рождество стал захаживать и Санта-Клаус.

Кроме рождественских дедов, в Европе чествуют еще и трех волхвов (магов), которые принесли дары Иисусу. В Средние века сложилась традиция считать их восточными царями (Балтазар, Каспар, Мельхиор, рис. 33). Эти персонажи участвуют в рождественских празднествах католиков, особенно в Испании; однако подарки детям они приносят в день Богоявления (на Крещение), этот день называют также «Днем Трёх Королей».

Рис. 33. Три Короля

11. Скандинавские рождественские гномы

В Скандинавии живут в основном протестанты, однако и там день св. Николая (19 декабря) празднуется как детский праздник. Мужчина с белой бородой в одежде епископа ездит на коне (или осле) с мешком подарков за спиной; в мешке орехи, сушеные фрукты, варежки.

Рождество (Jul) в Скандинавии празднуют очень торжественно и с размахом; святочные обычаи многочисленны и разнообразны [2]. Устраиваются маскарады, шествия ряженых. И конечно же, детей посещает Рождественский Дед (фактически — Рождественский гном). Кто это и откуда он взялся?

Древние люди, не располагая знаниями об окружающем их мире, имели по-детски наивные представления о природе; они полагали окружающие их объекты живыми и наделяли некоторыми душевными свойствами такие явления природы, как реку, молнию и т. д., подобно тому как домашние кошки считают пылесос живым существом. По мнению древних, за каждым материальным объектом стоял какой-то дух, с которым можно строить отношения. Вот откуда взялись лешие, водяные, домовые и прочие мистические обитатели природы, которые после христианизации были объявлены мелкой нечистью. Кроме того, какую-то связь с людьми сохраняли и души умерших предков (деды). Эти первобытные верования, через которые прошли все народы мира, имелись и в древней Скандинавии. Скандинавы верили, что рядом с ними проживают многочисленные «маленькие существа», с которыми следует строить добрососедские отношения. Это «бытовые гномы», они живут в домах, амбарах и прочих местах и постройках; их нужно отличать от британских дворфов и германских цвергов — подземных карликов (рудокопов и ремесленников), копящих свои сокровища. Бытовые гномы бывают разные: лесные, дворовые, домовые, судовые (обитают на старых деревянных шхунах) и даже церковные (таких мало; гномов раздражает колокольный звон). Скандинавские бытовые гномы аналогичны славянским домовым, овинникам и другим мелким духам, обитающим рядом с людьми. В англосаксонском фольклоре им соответствуют брауни (brownie), хобгоблины (hobgoblin, не путать с гоблинами, живущими в подземных пещерах) и домовые кобольды (kobold ; но есть и подземные кобольды — духи-хранители подземных богатств, соответствуют цвергам и дворфам). Всё это многообразие европейских карликов в русском языке выражается единственным заимствованным словом «гном», обозначающим подземного жителя, обладающего тайными знаниями; в русском фольклоре «гномов» не было. К Рождеству имеют отношение только скандинавские гномы.

В Швеции бытовых гномов называют «томте», от слова tomt — участок для дома; т. е. томте — это «земляной», обитатель земельного участка, где стоит дом. В Дании таких гномов называют «нѐсе», в Норвегии — «нѝсе» (видимо, от древнескандинавского слова niðsi –«маленький родственник», дух предков). Встречаются и другие имена (tomtenisse, tomtegubben, tunkall и др.); все эти названия означают «дух места» или «хранитель селения». Томте (ниссе) обычно выглядят как маленькие пожилые мужички, ростом от нескольких дюймов до 90 см, часто с окладистой бородой, одетые в обычную одежду фермера, состоящую из шерстяной туники, подпоясанной на талии, бриджей до колен и чулок. По характеру они схожи с домовыми: если с ними хорошо обращаться, они защищают семью и домашних животных от зла и несчастий, а также могут помогать в домашних делах и работе на ферме. Но они вспыльчивы, особенно когда их обижают, и могут причинять пакости нерадивым хозяевам (красть предметы, калечить и убивать домашний скот). Это существа древние, привязанные к месту своего обитания. Рождественских гномов как таковых не было. Но когда рождественские подарки детям вошли в обычай, на домовых гномов и была естественно возложена миссия доставки подарков, которые дети находили дома, других дарителей изобретать не стали. По норвежской легенде, впервые подарок ребенку был сделан в 1580 году, когда некий ниссе бросил в тарелку девочке две серебряные монетки. Зимой 1836 года датский художник Константин Хансен устроил рождественскую вечеринку в Риме и украсил свою студию бумажными ниссе. Вскоре в известном датском журнале появилась статья о необычной вечеринке. Эта идея понравилась; так ниссе были привязаны к Рождеству, и появился Рождественский гном Юлениссен, который распространился по всей Скандинавии. О конечной букве -н: в скандинавских языках суффиксы ‑en, -n — постпозитивные артикли определенной формы; здесь они означают, что речь идет о конкретном Рождественском ниссе, а не о гномах вообще.

В Швеции его называют Юльтомтеном (Jultomten), что значит «Рождественский гном». В языческие времена шведы верили, что их дома, сады, леса и поля заселены маленькими гномиками, которых время от времени надо задабривать, чтобы они помогали людям трудиться. В Сочельник гному полагался горшочек рисовой каши, в которую часто клали миндаль (рис. 34). Каша выставлялась на порог, и утром шведы смотрели, понравилось ли гному угощение? Пустой горшочек означал, что шведы угодили своему «соседу», и он будет благосклонен к ним следующий год. Позже Юльтомтен стал похож на Санта-Клауса (был «сантифицирован»), только слегка горбат, у него синеватое добродушное лицо с большим шишковатым носом. Сейчас он живет возле городка Мора в деревне Томтеланд (Санта-парк, или, точнее, «Страна гномов»). Там обитает много волшебных существ — тролли, феи и эльфы, а также весёлая ведьма, даже Снежный Король со своей Снежной Королевой! У каждого из них есть свой домик, куда можно зайти, всё посмотреть и сфотографировать, и даже поучиться магии. Самое главное в парке — это, конечно, дом Юльтомтена. Там есть кабинет доброго гнома, спальня и гостиная. А рядом находится Мастерская, где маленькие эльфы создают рождественские подарки. Можно всей семьей попробовать вкусной выпечки в мини-кафе или запастись сладостями в кондитерском магазинчике. Подарки детям Юльтомтену помогают развозить олени, лоси и прочие животные, а также другие рождественские Юлениссе (рис. 35, 36). Свои подарки они оставляют на подоконнике. Иногда упоминают рождественского гномика Юльниссара, но это, видимо, просто недоразумение: Julnissar — это множественное число в неопределенной форме от Julenisse.

Рис. 34. Угощение домовому гному на Рождество

Рис. 35. Юльтомтен до сантификации

Юльтомтен после сантификации

Рис. 36. Юлениссен

В Норвегии свой Рождественский гном — Юлениссен (Julenissen). Ниссе — это гномы, они живут повсюду и тайно помогают людям, если их угощать рисовой кашей и пивом. Но ниссе легко обидеть, и тогда они могут проказничать. Рождественский гном Юлениссен появился в конце XIX века; он живет в маленькой лесной избушке, где целый год мастерит подарки, которые затем развозит в большом мешке на санях, запряженных лисами (рис. 37). Пока домашние заняты праздничным столом, он тоже хлопочет по дому, следит за младенцами, помогает хозяйке, смотрит за детьми — слушаются ли они маму, хорошо ли учат уроки. Юлениссен одет как сказочный гном: на нём красные чулки, деревянные башмачки, серые штанишки до колен, свитер (иногда с красными полосками) и красный колпачок. У него появилась жена — Ниссемур (мама-домовой). Она помогает мужу, вяжет ему носки и шапочки. Одета она традиционно: в серо-красную одежду (рис. 38).

Рис. 37. Древний Юлениссен (Норвегия)

Рис. 38. Юлениссен и Ниссемур (Норвегия)

В XX веке у Юлениссена появился свой собственный особняк (в городке Савален; это популярный горнолыжный семейный курорт на берегу озера, в 290 км от аэропорта Осло). В доме Юлениссена, в его кабинете, собраны письма и рисунки от детей со всего мира. Здесь можно увидеть волшебную машину, трансформирующую желания детей в подарки, и праздничную ёлку, украшенную сосками, которые прислали малыши (когда дети взрослеют, они посылают свои соски Юлениссену и получают взамен специальный диплом). Там же есть почта, откуда можно отправить открытку с собственным штампом Юлениссена, и магазин рождественских сувениров. Гном знает, как порадовать детей: он расскажет множество интересных историй, в зале угощений ребятишек ждут вкуснейшие пирожки из печи и горячий шоколад; гном познакомит с ламой, лошадками и милыми овечками; можно принять участие в сафари на собачьих упряжках.

В Дании главным рождественским персонажем тоже поначалу был Юлениссен. До 1858 года он оставался холостяком, потом у него появилась жена (тоже ниссе). Однако после II мировой войны в Дании появился еще один Рождественский Дед — Юлеманден (Julemanden, «Рождественский человек», калька с немецкого Вайнахтсмана). Он похож на Санта-Клауса: с белой бородой, в красной шапке, несет мешок с подарками за плечами. С приходом зимы Юлеманден садится в свои волшебные сани, запряженные козлами (священные животные древнего скандинавского бога-громовержца Тора) и ездит по городам Дании. В Сочельник 24 декабря он привозит детям рождественские подарки, но не кладет их под ёлку, а прячет; чтобы найти подарок, иногда приходится перевернуть весь дом! После раздачи подарков дети водят хороводы вокруг ёлки. В Дании Юлеманден подмял под себя Юлениссена и стал «старшим» Рождественским Дедом, тогда как Юлениссен оказался его помощником (рис. 39).

Рис. 39. Юлеманден и Юлениссен (Дания)

Итак, древние скандинавские гномы раньше подарков не дарили и вообще не имели отношения ни к детям, ни к ёлке; они сами ждали подношений на праздники, как и всякие божества (хорошо хоть не стали нечистью). Позднее гномы подобрели и начали дарить подарки детям. В XIX веке, когда Рождество приняло характер домашнего детского праздника и по Европе зашагали рождественские деды, их функции в Скандинавии были возложены на бытовых гномов.

Рождественский аврал гномов

Следует упомянуть еще об одном популярном в Скандинавии рождественском персонаже: это козёл Юлебукк (Julebukk в Норвегии, Julbock в Швеции). Его имя обычно переводят как «рождественский козёл», но правильнее называть его «йольским козлом», к Рождеству он был притянут за уши (ну или за рога). Это персонаж скандинавских святок, священное животное древнего бога-громовержца Тора, он занимал важное место в праздновании древнего Йоля и в маскарадах ряженых. Когда христианская церковь наложила Рождество Христово на древний праздник, старые йольские обряды попросту слились с рождественскими празднествами, древние божества стали святочной нечистью. Как ни боролась церковь с традициями ряжения, одолеть их так и не смогла (см. главу 3 «Русские Святки»). По всей Скандинавии на Рождество молодые ряженые ходили от фермы к ферме, играли и пели рождественские песни, получая еду и напитки в награду. Одна из групп всегда была одета как козлы, иногда с маской, сделанной из соломы. В течение XIX века старая традиция постепенно изменилась: «рождественский козёл» стал дарить подарки, а не получать (рис. 40). К концу XIX века функцию дарителей перехватили ниссе, а Юлебукки остались почетными рождественскими персонажами. В наше время рождественский козел является декоративной фигуркой из соломы, перевязанной красными ленточками, его кладут под ёлку в качестве украшения или ставят на стол. Более крупные фигуры воздвигают на городских улицах незадолго до Рождества. Традиционно огромного соломенного козла сооружают в шведском городе Евле (Евльский козёл), но обычно его сжигают или разрушают хулиганы, которых иногда ловят и штрафуют. Хотя козла и пропитывают огнеупорным раствором, и забором ограждают, но попытки поджечь козла стали неофициальной традицией; как правило, это удается. 17 декабря 2021 года Евльский козёл был сожжён в 30-й раз.

Рис. 40. Рождественский козел

Евльский козел

Несколько слов о финском Рождественском Деде. Хотя финны и не входят в индоевропейскую семью народов, они жили в составе Швеции и переняли у шведов «рождественских козлов»; у финнов этот козёл был в единственном числе (Йоулупукки). Позднее на землю Суоми пожаловал Санта-Клаус, и произошел трудный процесс его прорастания через рождественского козла. Йоулупукки стал одеваться как Санта, приобрёл человеческий облик, но долго носил козлиные рожки. На старых финских рисунках изображен забавный рогатый Санта. Позднее финский Санта полностью вытеснил из себя козла, но имя его сохранил. Сейчас Йоулупукки живет в Лапландии, на горе Корватунтури, обзавелся женой Муори (Muori, «старая хозяйка»). И если не стоит соотносить нашего Деда Мороза со св. Николаем, то тем более нелепо отождествлять его с рогатым финским Йоулупукки: кто же наставил рога Деду Морозу? В русских Святках козлы занимали почетное место, но никакого отношения к Морозу не имели. Быть может, к этим святочным традициям и восходит детская страшилка:

Идёт коза рогатая за малыми ребятами,

Кто каши не ест, молока не пьет, –

Забодает, забодает, забодает!

Правда, филологи считают, что текст этой страшилки весьма искажен: дескать, было: «идет хазар рогатый за малою ребятой». Вот только археологи утверждают, что рогатые шлемы носили скандинавы (да и то в ритуальных церемониях), а не хазары. В самом деле, одним ударом по рогу легко сбить такой шлем с головы. Во всяком случае, поведение козы из этой страшилки вполне укладывается в роль «злых духов» рождественской свиты.

На рисунках 40-43 изображены образы Йоулупукки в процессе его развития, взятые из финских источников. На рис. 42 Йоулупукки варит в котле мальчиков, которых он приносит к себе домой в мешке; финская надпись под рисунком гласит: «Старый добрый Йолупукки у своего рождественского котла». Такой вот Санта-Крампус (есть и другие древние рисунки этого монстра). Не нам учить финнов, кто их должен поздравлять на Рождество; теперь Йолупукки любит детей уже не в кулинарном смысле слова; однако у кого из новогодоведов («знатоков» новогодних традиций) повернется рука написать под таким рисунком: «Финский Дедушка Мороз»?

Рис. 41. Йоулупукки древний

Рис. 42. Злой Йоулупукки

Старый Йолупукки

Рис. 43. Йоулупукки и Муори

Итак, в европейских странах на Рождество подарки детям дарит какой-либо рождественский персонаж: либо местный Рождественский Дед, либо вытеснивший его Санта-Клаус (переродившийся из святого Николая в языческого эльфа), либо (в Скандинавии) Рождественский гном. В ряде стран различные рождественские дарители существуют совместно: в Германии это Вайнахтсман и Кристкинд, в Дании — Юлеманден и Юлениссен, в Южной Европе — рождественские деды и Дед Мороз. В одной Польше можно насчитать пять рождественских дарителей (что не удивляет; вот это плюрализм!). И это не говоря о св. Николае, который остается самостоятельным дарителем детских подарков (правда, не на Рождество, а на свой день — 6 декабря). Есть еще свита ряженых, со своими традиционными персонажами. Между тем, список зимних дарителей подарков отнюдь не исчерпан — есть еще зимние феи и ведьмы, а также другие нетрадиционные персоны…

12. Зимние феи и ведьмы

Как уже говорилось, две недели после Рождества (святки) — время разгула нечистой силы. Часть нечисти входят в свиту св. Николая или рождественских дедов; сейчас это забавные безобидные персонажи. Но рассказ о зимних праздниках будет неполон, если не упомянуть о других известных европейских персонажах, которые не входят в свиту указанных дарителей, а имеют самостоятельный характер или даже выступают в роли дарителей подарков.

Популярным зимним дарителем в Скандинавии является святая Люция. По преданию, это сицилийская христианка, дева и мученица, осужденная за веру и принявшая жестокую смерть (III век; рис. 44).

Рис. 44. Св. Люция Сиракузская, дева и мученица

Но ее культ (уходящий в глубь веков) имеет более глубокий смысл. Имя Люции происходит от слова lux — свет, а ее день (13 декабря) по старому стилю приходился на зимнее солнцестояние. Считалось, что это самый тёмный день года. Святая Люция с горящими свечами на голове и ее помощники рассеивали ночь и несли людям свет и тепло. Для северных народов Германии и Скандинавии это было особенно актуально, поэтому там культ святой Люции был весьма востребован. Возможно, св. Люция слилась с языческим духом, приносящим свет, счастье и благословение в самое тёмное время года [2]. В Германии во время Реформации (XVI–XVII века) культ святых и особенно святого Николая был запрещен; появилась идея заменить доброго старика на младенца Иисуса, который дарит подарки на Рождество, его обычно изображала девочка в белом платье (Кристкинд). Это новое веяние проникло и в протестантскую Скандинавию. Однако там в это время был в ходу еще юлианский календарь, и Рождество по новому стилю было близко ко дню св. Люции по старому стилю. Кристкинд не смог вытеснить из Скандинавии св. Люцию, а лишь усилил ее образ: она взяла на себя его функцию дарителя подарков и отчасти переняла его облик; ее стали изображать в виде девочки в белом платье в венке со свечами. Святая Люция стала дарителем рождественских подарков (Рождественской девой, см. рис. 45). Ее светлый образ повлиял и на Кристкинд, лучезарная корона которой уж очень напоминает венок св. Люции (см. рис. 22-23). Таким образом, в Скандинавии XVIII века возникла конкуренция дарителей рождественских подарков: святая Люция, гномы Юлениссе и козёл Юлебукк. Рождественский козёл как даритель удержался только в Финляндии, но и оттуда позднее был вытеснен Санта-Клаусом. После принятия в Швеции нового стиля (в середине XVIII века) день св. Люции сместился с самого тёмного дня; языческий смысл праздника был утрачен, ее образ ослаб. Функцию рождественских дарителей перетянули на себя гномы, но св. Люция сохранила роль дарителя подарков на свой день (13 декабря). К началу XX века ее праздник стал выходить из быта, но потом возродился и стал очень популярным, причем скорее официальным, чем домашним. Праздник стал массовым и сопровождается шествием по украшенным улицам. В 1927 годы в Стокгольме был проведен конкурс, на котором выбрали шведскую Люцию, было проведено первое шествие Люции, после чего праздник постепенно стал общенациональным. День св. Люции пришел и в Финляндию в 1930 году, когда Люцию выбирали уже в Хельсинки. В современной Швеции и Финляндии святая Люция символизирует красоту и милосердие (как и Кристкинд в Германии). Ее образ считается воплощением духовной чистоты. Ее костюм — длинное белое платье, перевязанное красной ленточкой, а на голове у нее венок со свечками (рис. 46). Белое платье обозначает невинность и чистоту, красный пояс — мученическую смерть, венок — нимб, символ святости, а горящие свечи — символ путеводного света.

Рис. 45. Св. Люция - Рождественская дева

Рис. 46. Шествие святой Люции

Праздник святой Люции (13 декабря) в Швеции и Финляндии — важная составляющая рождественских традиций. Раньше в этот день носили белые одежды, пекли традиционную выпечку и пели песни. Торжества начинаются утром в семье и продолжаются в детских садах, школах и на работе. В день св. Люции происходит церемония выборов и коронации Люции. В Стокгольм и в Хельсинки съезжаются Люции со всей страны; из них голосованием выбирается главная Люция. Обычно это светловолосая девушка 17-23 лет, но в последние годы цвет волос уже не имеет большого значения, да и пол тоже; были случаи, когда в школах на роль Люции выбирали мальчика (ну что тут скажешь, веяние времени)… Шведская коронация Люции проходит в национальном музее Скансен, финская — в главном соборе Хельсинки. Избранницу наряжают в белое платье и надевают ей на голову венок из горящих свечей (сейчас часто используют свечи на батарейках), затем начинается торжественное карнавальное шествие. Люцию сопровождают девушки со свечами в руках, см. рис. 46, а также видео:

https://www.youtube.com/watch?v=i2-Q_ObdE-4;

https://vk.com/search/video?q=Christmas%20-%20Santa%20Lucia%20Sweden&z=video-48873537_456239067 .

Они поют Luciasången (песня о Люции, Sankta Lucia) и раздают крендельки луссекатты с изюмом и шафраном, которые, как правило, пекут сами (lussekatter в переводе — это «кошки Люсии»). Целый год избранница занимается благотворительностью, навещает людей в домах престарелых и других социальных учреждениях. Девушка становится известной и популярной. Сыграть роль Люции — большая честь, об этом мечтает каждая девушка. В школах выбирают свою Люцию и устраивают праздник с пением гимнов. Люция на рассвете посещает дома, разнося кофе и печенье на подно­се. Ее сопровождают дети, одетые в белое, со свечами и звездами в руках. Лакомства получают даже домашние животные. Праздник отмечается с большим подъемом; ночью никто не спит, в домах горит свет. В семьях роль Люции обычно исполняет младшая дочь, она угощает своих родных шафранными булочками и кофе. В организациях и пред­приятиях этот праздник отмечается коллективно. Стоит отметить, что шествия Люции и ее свиты — это перерожденные и облагороженные традиции древних святочных шествий ряженых.

Святая Люция популярна и у себя на родине, в Италии. К слову, музыку к песне Sankta Lucia записал итальянский композитор Теодоро Коттрау в 1848 году по мотивам народной неаполитанской песни (в которой поется о красочном прибрежном местечке Санта Лючия на берегу Неаполитанского залива). Вскоре песня распространилась по всей Европе, она была популярна и в СССР в исполнении Робертино Лоретти. Песня дошла и до Швеции, где ее текст был написан заново; в шведской песне поется именно о св. Люции: «…но гонит мрак ночей пламя её свечей, Санта Люсия, Санта Люсия…» (перевод Алексея Клоковского). Вот перевод шведской песни, взятый из Википедии:

Санкта Люсия, В чудном мерцаньи, В зимнюю ночь дари Света сиянье! Нас унося в мечтах, Словно на крыльях, Вспыхнет твоя свеча, Санкта Люсия. Нас унося в мечтах, Словно на крыльях, Вспыхнет твоя свеча, Санкта Люсия.

В белом ты к нам вошла, Дева святая, О Рождестве Христа Напоминая. Нас унося в мечтах, Словно на крыльях, Вспыхнет твоя свеча, Санкта Люсия. Нас унося в мечтах, Словно на крыльях, Вспыхнет твоя свеча, Санкта Люсия.

День св. Люцины был значимым праздником у западных и южных славян (но не у восточных). Ее культ имел двойственный характер. Дни с 13 декабря по 24 декабря назывались ведьмиными днями, а день памяти св. Люцины считался одним из самых темных и страшных дней года. В народных традициях ведьмовская сущность Люции проявлялась сильнее, чем ее святость; во многих местах она считалась самой главной ведьмой, которую не смог убить даже огонь (поверье возникло из предания, что св. Люцию безуспешно пытались сжечь за приверженность христианству). Считалось, что она наводит порчу на людей и скот, отбирает молоко у коров, душит людей по ночам и т. д. Согласно поверьям западных славян, ведьмы в Люцкин день собирают ночью свои шабаши. С этим днем был связан ряд запретов и обрядов (так, нельзя было одалживать что-то из дома, женщинам запрещалось работать и ходить в гости). Магическим способом защиты от злых сил и ведьм было совершение на Люцкин день ритуальных бесчинств, имитирующих действие нечистых сил; по домам ходили ряженые. Такое отношение к светлому образу св. Люции удивляет; однако кое-где и св. Николая смешивали с кнехтом Рупрехтом или Крампусом.

В Австрии святая Люция была не столь популярна; ее образ не был однозначным: это была то красивая женщина в белой одежде с длинными волосами, то страшная старуха. После григорианской реформы самым коротким днем стало 21 декабря — день св. Томаса (св. Фомы); на этот день и была сдвинута мистика самой длинной ночи. Этот день в Австрии еще в дохристианские времена считался роковым и связывался не со светом, а с каким-то демоническим существом, которое позднее получило имя Томерль (Thomerl) [2]. Он приносил людям несчастья и беды, а иногда и смерть. Страх перед ужасным Томерлем был настолько велик, что люди опасались даже выходить на улицу, а детей вообще не выпускали из дому. Томерль появлялся с наступлением темно­ты, а темнеет в эти дни рано. В руках у него была Книга смерти. Невидимый, он бесшумно проникал в дом и искал себе жертву. Томерль внимательно оглядывал всех, а по­том указывал на кого-то и заносил его имя в свою ужасную Книгу. Это значило, что в будущем году именно этому человеку уг­рожает болезнь или даже смерть. Можно было запереться от Томерля на замок, но это не всегда помогало: он мог проникнуть через дымоход, а кроме того, у него имелись огненные вилы, которыми он мог снести любые замки. Но если установить перед запертыми две­рями крест-накрест вилы и метлы, тогда Томерль войти в дом не сможет. То же самое следовало делать и перед дверями курятника и хлева со скотиной. Если все эти меры не помогали и Томерль все же входил в дом со своей страшной Книгой и даже успевал внести в нее имя, даже и тогда у человека оставалась надежда: он мог откупиться. Хозяева заранее пекли особое печенье и запасались яйцами, которые Томерль очень любит. Оценив рвение хозяев, Томерль смягчался и стирал из своей Книги вписанное имя. Таким образом, Томерль был дарителем наоборот: не раздавал подарки, а брал взятки.

Жуткого Томерля представляли по-разному. Иногда это было чудовище с девятью головами или с одной гигантской головой, которая за­крывала все туловище. Иногда эта голова све­тилась, как огненная. У него был большой рот с зубами, как у людоеда, и во рту торча­ли двенадцать трубок. Иногда Томерль появлялся в виде старика с двойной бородой: его белая (или черная) бо­рода была разделена на две половины (рис. 47). Он был закутан в темный плащ или мех, на голове — широкополая шляпа, в руках — суч­коватый посох. Древние легенды гласят: вид его был так ужасен, что его страшился даже сам чёрт.

Рис. 47. Жуткий Томерль

Многие шутники 21 декабря ря­дились такими Томерлями. Они надевали на себя шкуру и голову свиньи и бегали по де­ревне, пугая детей. Разнообразные Томерли возглавляли целое шествие из масок. Одни ряженые насаживали на палки долбленые светящиеся тыквы, напоминавшие об огнен­ной голове Томерля. Другие надевали на се­бя немыслимые костюмы и маски, привязы­вали бороды, лишь бы было пострашней и посмешней. Специальные резчики готовили эти маски из дерева, коры и древесных кор­ней. Участниками маскарада обычно были холостые парни, которым не страшна темная сила. Шествия ряженых вообще характерны для австрийской зимней обрядности. К счастью, страшный Томерль не был общеевропейским монстром, его культ был распространен только в Австрии.

Другие зимние феи (персонажи рождественских святок) не столь лучезарны, как святая Люция, но и не столь ужасны, как Томерль. Самой известной из них является германская Хольда (Holda, Hulda, Holle). Считается, что в древности она была покровительницей сельского хозяйства и женских ремёсел. Другая ее ипостась: госпожа зимних бурь. О снеге говорят, что это летят перья, когда госпожа Холле взбивает свою перину; а когда она стирает свою одежду, на землю идет дождь; белые облака — это развешанное ею белье; туман, парящий над горой, может быть дымом от огня очага Хольды; а серые длинные облака ползут по небу, когда она ткёт свои полотна.

Ее имя возводят к немецкому слову «huld» — благосклонная, милосердная, любезная; но это, видимо, всего лишь эпитет; истинное имя затерялось в глубине веков. Древние люди избегали называть божества по имени, чтобы не накликать беды, и часто именовали их иносказательно. Так, на Руси страшное лесное чудище аркт называли «медведем» («ведающем о мёде» или «медоедом»), «хозяином тайги»; слово «медведь» так и закрепилось, тогда как древнее название аркт позабылось; слово «Арктика» (местность под созвездием Большой Медведицы) греческого происхождения.

Самое раннее письменное упоминание о Хольде встречается в декретах Бурхарда Вормсского (богослова X века), написанных примерно в 1010 году. Он пишет, что женщины, обманутые дьяволом, в определенные ночи выезжают на неких животных в сопровождении сонма демонов, принявших образ женщин; их предводительницу зовут Хольдой. Ежегодное шествие Хольды выпадает на время святок (между Рождеством и Крещением). Она несет на спине котомку с золой и хочет знать, были ли дети послушны и трудолюбивы в течение года; послушных она одаривает, а непослушных наказывает. Слугу Хольды, закутанного в плащ, называли Hollepeter или Ruprecht.

Народная сказка XVI века, записанная теологом и поэтом Эразмом Альбером, сообщает об «армии женщин» с серпами в руках, которых послала госпожа Хольда. Вплоть до XVI века сохранялся обычай оставлять на ночь угощение для свиты фрау Холле. Для этого пекли специальную булку в виде плетеной косы — Hollenzopf, «косу Холле». Ее оставляли на ночь на улице, чтобы Холле ее благословила, а затем высохший хлеб использовали для лечебных целей в течение года.

Эта древняя богиня может выглядеть то как сияющая красивая блондинка, то как злобная старуха. Живет она в горных пещерах и среди старых деревьев. Вход в ее царство может быть доступен через колодцы. Иногда ее можно увидеть рядом с горными тропами или реками, в одиночку или в сопровождении фей и кроликов с факелами. Она может быть Королевой эльфов, а может быть Королевой ведьм. Хольда играет важную роль в немецком фольклоре и суевериях. В бурные ночи ее часто можно услышать, она пролетает в небе в свите духов и ведьм. В народных сказках Хольда фигурирует как высшее существо, доброе к людям; она вознаграждает прилежных хозяюшек и наказывает ленивых. Тем, кому не хватает сил управиться с работой по дому, она может помочь: когда мать засыпает от усталости, Хольда качает ее колыбельку с ребенком. Полагают, что Хольда является ипостасью скандинавской богини Фригг, которая тоже была богиней атмосферы и облаков, а также покровительницей домашнего очага и домохозяек.

Наиболее известное воплощение легенд о Хольде — сказка братьев Гримм «Фрау Холле» (в русском переводе — «Госпожа Метелица»). Ее сюжет аналогичен сказке «Морозко». Мачеха принуждает падчерицу прыгнуть в колодец, чтобы найти там случайно оброненное веретено. Девушка попадает в подземный мир, оказывает помощь тем, кто в ней нуждается и, в конце концов, попадает к госпоже Метелице, старой страшноватой женщине с добрым сердцем. Девушка должна каждый день вытряхивать холодные перины госпожи Метелицы, из-за чего на всём белом свете идёт снег. Потом ее отпускают домой, наградив золотом и вернув веретено. Позавидовав рассказу девушки, ее ленивая сводная сестра идет той же дорогой, но отказывает нуждающимся, а ее работа у госпожи Метелицы никуда не годится. Ленивица получает в награду опрокинутый котёл со смолой, которая пристаёт к ней на всю жизнь.

Таким образом, Хольда была типичной языческой богиней, и отнюдь не демонической, а справедливой, благосклонной и, видимо, красивой, как все богини; на рис. 48 Хольда изображена в своем дохристианском обличьи, с венком из свечей, который позднее стал атрибутом святой Люции; милая богиня со зверушками… Но после принятия христианства ее превратили в старую ведьму, опасную для людей.

Рис. 48. Германская Хольда

В скандинавской мифологии есть персонаж с похожим именем: горная или лесная дева Хульда или Хульдра (Hulda, Huldra, от слова hulja — скрывать); она выглядит то как молодая и прекрасная, то как старая и страшная. Ее особенностью является коровий хвост, который она тщательно скрывает. Существует поверье, что если хульда обвенчается в церкви, она потеряет свой хвост и станет обычной женщиной. Хульда добра к мужчине, который добр к ней, они могут жить вместе долго и счастливо, про такие случаи сложены истории. Если же мужчина разлюбил свою жену-хульду и хочет вернуться обратно к людям, она может предстать перед ним в образе уродливой женщины и навредить ему. Якоб Гримм в своем фундаментальном труде «Германская мифология» считает скандинавскую Хульду покровительницей скотоводства и ставит под сомнение ее родство с германской Хольдой [10]. В самом деле, они явно различны по своему статусу: хульда — это мелкая нечисть типа нимфы или русалки, тогда как Хольда — это божество, а то и богиня. Возможно, хульды — лишь девы из свиты Хольды.

В скандинавской мифологии есть еще одна богиня, которую иногда сопоставляют с германской Хольдой: это страшная Хель, Хелла (Hel, Hella) — владычица мира мёртвых, древняя богиня смерти (рис. 49). Это дочь бога Локи, сестра волка Фенрира; она живет в глубокой подземной тьме. Якоб Гримм возводит ее имя к немецкому слову Höhle — пещера; он не проводит соответствий Хель с Хольдой. Их имена имеют разное происхождение, да и прозвище «Хольда» не очень-то подходит владычице мира мёртвых, но внутренняя близость очевидна. Хольда — богиня снежных бурь, ее дни выпадают на святки; но именно в это же время происходит сближение мира живых с миром мёртвых, владычицей которого является Хель. Ее царство — холодная подземная тьма; от ее имени и произошло слово hell — преисподняя. Наши представления об аде восходят к библейским описаниям мира мёртвых, по которым ад — это геенна огненная (где умерших еще и терзают); ведь для обитателей Ближнего Востока самое страшное явление природы — это убийственная жара. Для северных же народов самое страшное — это мертвенный холод, у них загробное царство олицетворяется холодной тьмой, где мертвых не мучают (а павшие в бою герои попадают в скандинавский рай — Вальхаллу, но это уже другая тема). Холодная темень зимнего солнцестояния — это время Хель. Однако не следует отождествлять хтоническую богиню Хель с зимним божеством Хольдой (и тем более с лесной девой хульдрой); имеющийся материал по скандинавской мифологии таких оснований не дает: если про Хель там написано ясно, то Хольда вообще не упоминается (если только она не скрыта в образе другой богини). Как божество смерти и царица подземного мира, Хель соответствуетславянской Моране; Хель и Хольда в германской мифологии связаны примерно так же, как Морана и Зима в русских сказаниях.

Рис. 49. Хель – владычица мира мёртвых

В родстве с Хольдой находится и загадочная Берхта или Перхта (Berchta, Perchta); ее имя означает «блистательная, благородная, сияющая» и, видимо, указывает на связь со снегом. Берхта, как и Хольда, надзирает за пряхами. Когда-то она была благой богиней, как и Хольда; Конрад Данкроцгеймский пишет о ней в «Именослове» (1435 г.): «Идет добрая Бехта с большой свитой». Во многих других случаях эту богиню тоже описывают как добрую и благосклонную; эти представления коренятся в древних временах. Но позднее ее стали представлять в виде кошмарного чудища, которым пугали детей (рис. 50, 51). Для Берхты характерен длинный нос (возможно, железный). Берхта появлялась на святки после Рождества в южных областях Германии (Швабия, Эльзас, Бавария), а также в Австрии, Швейцарии и Чехии, тогда как в северной Германии ту же роль играла Хольда, более приятная на вид; Берхта была демонизирована христианством куда больше, чем Хольда. Якоб Гримм в «Германской мифологии» указывает [10], что Берхта — это южный вариант Хольды: они обе заведуют женскими ремеслами и следят за соблюдением йольских праздников, правят эльфами и цвергами, их сопровождают ночные девы и ведьмы; обе поощряют хороших и наказывают плохих и ленивых. Однако тождество Хольды и Берхты все же нельзя считать доказанным, хотя их близость несомненна. Перхты и в наше время являются традиционными персонажами австрийских и баварских праздников и шествий ряженых, рис. 52. Первые такие процессии зафиксированы еще в VI веке нашей эры (Perchten); традиция сохраняется и в наши дни (в основном как развлечение для туристов), однако даже местные жители часто путают Перхту с Крампусом.

Рис. 50. Перхта из Зальцбурга

Рис. 51. Перхта (современная маска)

Рис. 52. Шествие Перхт

Вообще, именно в приальпийском регионе (Южная Германия, Австрия, Чехия) обитают самые жуткие зимние монстры (Крампус, Томерль). Здесь у святого Николая отрастают рога (Хёрнерникель), Хольда принимает вид страшной Перхты, и даже лучезарная Люция становится ведьмой. Прямо обитель зла!

Еще одна зимняя фея, которую можно поставить в этом ряду — это Бефана (Befana, Befania), очень популярная в Италии. Ее имя восходит к названию праздника Богоявления (Epifania, на Руси этот праздник называется Крещением). Бефана ходит по домам с 1 по 6 января и приносит хорошим детям сласти, игрушки и другие подарки, а плохих награждает лишь потухшими углями и чесноком. Особо замученным домохозяйкам волшебница помогает в уборке. Фея Бефана разъезжает на ослике, навьюченном тюком подарков (рис. 53), которые кладет в детские ботиночки у входа; двери она открывает волшебным золотым ключиком. По другой версии, Бефана летает на метле и проникает в дом через печные трубы (или ее приносят звезды).

Рис. 53. Фея Бефана старая

Рис. 54. Фея Бефана юная

По легенде, Бефана отказалась посмотреть на младенца Иисуса, когда ее звали (была занята), и с тех пор, искупая свой промах, дарит подарки детям. Таким образом, зимой итальянские дети получают подарки дважды: на Рождество от Баббо Натале и на Богоявление от Бефаны. Выглядит она как типичная европейская ведьма: страшная старуха с бородавками, крючковатым носом и выступающими зубами. На голове у нее обычно остроконечная шляпа, на плечах — длинный плащ. Однако часто ее изображают как приятную старушку или даже молодую женщину (рис. 54; надпись на итальянском: «Поздравления всем от Бефаны»). Существует обычай: в ночь на 6 января оставлять на камине небольшой бокал вина и блюдце с едой для Бефаны. В ее честь исполняются песни-бефанаты, ряженые певцы требуют от ее имени подарков, щедрых они благословляют, а скупым посылают проклятия. Несомненно, под уродливой маской Бефаны скрывается какое-то древнее языческое божество (родственное Перхте); позднее ее христианизировали, привязали к Эпифании и поручили ей дарить подарки.

Центр национальных гуляний в день Богоявления находится в Урбании (это коммуна в Италии), где каждый год со 2 по 6 января проходит массовый слет Бефан. Энергичные шустрые старушки ходят на ходулях и показывают акробатические номера, перемежаемые концертами и фейерверками. По историческому центру проносят гигантский носок для подарков и длинный шарф любви, связанный в благотворительных целях. Бефаны всех мастей встречают маленьких гостей на всех этапах маршрута: от Улицы игрушек через Дворик вкуса до Площади шоколада. И все это — под звуки искреннего смеха и эффектно разлетающихся мыльных пузырей.

Слет Бефан

Таковы главные зимние феи и монстры континентальной Европы. Однако для полноты картины следует упомянуть об экзотических персонажах местного значения.

13. Исландские Йольские шалопаи и каталонские каганеры

Перенесемся в далекую Исландию. В горах этого маленького острова обитает чудовищная великанша, людоедка Грила (Grýla), рис. 55. Иногда ее представляют в виде лисы с пятнадцатью хвостами. Время от времени она спускается с гор к людям и наполняет мешок непослушными детьми, чтобы потом сварить их в котле. Ими она лакомится за ужином и кормит своего мужа, уже третьего по счету, по имени Леппалуди (Ленивый Муж), страшного на вид, но лентяя и лежебоку. Именно Грилой в Исландии пугают малышей, которые плохо себя ведут. Страшная Грила известна в Исландии издавна; ее имя упомянуто в Младшей Эдде, написанной в XIII веке. До XVII века образ Грилы не был связан с Рождеством. Но в эпоху Реформации католическую церковь стали подавлять, начался религиозный разброд; произошло частичное возрождение языческих традиций (в частности, йольских традиций). Грилу стали считать матерью Йольских парней (Йоласвейнаров), число которых колебалось, но сейчас составляет 13, соответственно йольским «Ночам духов». Все они живут в горной пещере, вместе со своим питомцем — ужасным чёрным Йольским Котом (Jólakötturinn), огромным как бык. Перед Рождеством Грила брала большой мешок и отправлялась искать непослушных детей, а Йольский Кот заходил в селения и бродил по ночам, поедая тех лентяев, кто не соткал себе к святкам шерстяную обновку. Позднее Йольский Кот ограничился похищением праздничных угощений. В 1746 г. был издан декрет, запрещающий использовать образы Грилы и Йоласвейнаров в качестве детских «страшилок». Естественно, этот закон проигнорировали.

Рис. 55. Исландская Грила и ее котел

Сказания о Гриле нашли отражение во многих рассказах, стихах и песнях исландских писателей. Так, в книге Йоуханнеса «Йоль идёт» (1932 г.) рассказывается, что Грила растёт, если дети плохо себя ведут, а из-за послушных детей может похудеть и сгинуть с голоду. Дети Грилы тоже когда-то были кровожадны и злы, как мать. До начала XX века «братва» считалась злобными троллями, доставляющими немало хлопот обитателям «ледяной страны»; они появлялись в селениях за две недели до Рождества, 12 декабря, и начинали всячески вредить — воровали скот и еду, били посуду, устраивали бардак в доме, а то и похищали детей. Чтобы не быть съеденными, исландские ребятишки весь год вели себя хорошо и слушались родителей. Но со временем образы Йоласвейнаров стали скорее забавными — теперь это озорные гномы-шутники, они появляются поочередно на протяжении 13 дней перед Рождеством и кладут подарки в ботинки, оставленные детьми на подоконниках, а для непослушных у них припасены кусок угля, картофелина или камень. Каждый из них остается на 13 дней, а потом они поочередно уходят. У каждого из них есть имя и свои привычки (в основном они хотят стащить что-то съедобное); их имена и повадки были составлены в 1862 г. собирателем фольклора Йоном Арнасоном. Фольклорные традиции, связанные с Йоласвейнарами, окончательно определились где-то к 1930-м годам. Во второй половине ХХ века шла активная американизация Рождества, с внедрением Санта Клауса. Но исландские Рождественские парни дружно встали стеной и отстояли свою Исландию от натиска Санты.

На рис. 56-58 изображены Йоласвейнары в порядке их появления. Ниже перечислены их имена, с приблизительным переводом.

Первым 12 декабря приходит Стекьярстёйр (Жердяй-из-овчарни; Sheep-Cote Clod), он тайком высасывает молоко у овец, и вообще изводит их.

Рис. 56

Затем 13 декабря заявляется Гильягёйр (Остолоп-из-канавы; Gully Gawk), снимающий пенку со свеженадоенного молока. Обычно он прячется во рвах и канавах, ожидая возможности забраться в хлев и стащить молоко.

Рис. 56

14 декабря подкрадывается третий шалопай — коротышка Стувюр (Обрубок; Stubby). Он крадёт тарелки, чтобы съесть оставленный на них черствый хлеб.

Рис. 58

15 декабря появляется Твёруслейкир (Ложколиз; Spoon-Licker). Этот парень постоянно голодный и худой от недоедания; он ворует немытые ложки, чтобы их облизать. Отличается высоким ростом и длинным языком.

Рис. 56

16 декабря детей навещает Поттаслейкир (Горшколиз; Pot-Licker), подчищающий грязные горшки и кастрюли.

Рис. 56

17 декабря появляется Аскаслейкир (Мисколиз; Bowl-Licker). Он прячется под кроватями, ожидая, что кто-нибудь поставит туда миску с едой для ночных перекусов, крадет ее и вылизывает. На картинке изображена askar — исландская деревянная миска с крышкой.

Рис. 56

Седьмым 18 декабря приходит Хюрдаскеллир (Дверехлопатель; Door-Slammer) и начинать вредничать. Неизвестно, что он ищет в доме; может, просто хочет помешать спать, но по ночам он топает и хлопает дверями (рис. 57).

Рис. 57

19 декабря наведывается Скиргаумюр (Пожиратель йогурта; Skyr-Gobbler), чтобы тайком полакомиться скиром (исландский йогурт).

Рис. 57

20 декабря в коптильню залезает Бьюгнакрайкир (Колбасный вор; Sausage-Swiper) и прячется там в стропилах, чтобы стащить колбасы, коптящиеся к Рождеству.

Рис. 57

21 декабря Глюггагайир (Подглядывающий-в-окна; Window-Peeper) начинает в эти окна высматривать, что бы такого ценного из дома можно было украсть; этот тип ворует уже не еду, а вещи.

Рис. 57

22 декабря Гауттатевюр (Нюхач-дверных-проемов; Doorway-Sniffer), парень с большим чутким носом, начинает вынюхивать, не испекли ли еще рождественский хлеб; за ним-то он и охотится.

Рис. 57

23 декабря Кеткроукюр (Мясной Крюк; Meat-Hook) пытается через печную трубу своровать своим крюком мясо, которое готовят в доме к празднику.

Рис. 57

Ну и 24 декабря последним заявляется Кертасникир (Свечной Воришка; Candle-Stealer), который пытается украсть рождественские свечи (рис. 58), то ли для того, чтобы осветить ими своё жилище в горах, то ли для того, чтобы просто съесть их (раньше свечи делались из сала и были съедобными).

Рис. 58

На последнем рисунке 58 изображены родители этого большого йольского семейства: Леппалуди и его жена Грила.

Рис. 58

В общем, Йоласвейнары ведут себя как буйные домовые. С той, однако, разницей, что приходят они лишь на святки, и у каждого своя специализация. Такие вот рождественские шалопаи.

Перенесемся в Уэльс. Там сохранился персонаж «Мари Луид», или «Серая кляча»; он связан с проводами старого года. Мари Луид (рис. 59) представляет собой череп лошади, насаженный на палку, с черепа свисают пёстрые ленточки; белая простыня полностью закрывает «Серую клячу». В глаза пугалу вставляют пуговицы, а вместо ушей крепят рукавицы. Зомби-лошадь ходит по домам в сопровождении пяти-шести человек и уговаривает хозяев впустить себя, напоить и обогреть. Цель же хозяина дома — не поддаться на уговоры Мари Луид и не пускать ее, пеняя на худой год и низкий урожай. Уговоры и отказы должны происходить в стихах на потеху публике. Сейчас это выглядит довольно безобидно, но проглядывают жутковатые черты древних традиций.

Рис. 59. Мари Луид

Таким образом, рождественские персонажи совсем недавно имели довольно жуткий вид и были способны напугать даже взрослых, а не то что детей. Однако среди них есть и комические образы. Например, испанские фекальные персонажи, весьма популярные в Каталонии и близких местностях (Арагон, Андорра). Уже не раз упоминалось рождественское полено, этот обычай вышел из общеевропейской традиции. Но в Каталонии он, напротив, был персонифицирован до гротеска. Еще недавно это было просто бревно, которое сжигали в домах и которое дарило людям свет и тепло, а главное — ощущение праздника (пепел от сожженного бревнышка хранили как защиту от молний, невзгод и т. д.). Теперь же это рождественский даритель подарков по имени Тио де Надаль (Tió de Nadal — «рождественское полено»), рис. 60. Он имеет вид забавного бревнышка на четырех ножках (или только двух передних) с милой мордашкой на переднем торце и в каталонском головном уборе (красная шапочка барретина). Его приносят в дом 8 декабря, в день непорочного зачатия Девы Марии, и дети ухаживают за ним до Рождества, «подкармливая» чем попало и накрывая на ночь одеялом. Перед ним ставят миску, куда складывают кожуру от фруктов и от картофеля, скорлупу от орехов, яиц и т. п. Ведь чем больше заботишься о нем, тем больше подарков он принесет. В день Рождества, который дети ждут с нетерпением, проводят ритуал получения подарков: нужно усердно побить это бревнышко (палками, прутиками или хотя бы деревянными ложками), напевая специальные песни, чтобы оно могло быстрее выложить свои сюрпризы. Затем дети поднимают одеяло и находят там подарки. Тио де Надаль не выдает крупных подарков (их приносят Пэр-Ноэль или Три Короля), только сласти, орехи, фрукты, вафли, безделушки, — то, без чего Рождество немыслимо. Непослушные дети вместо сладостей получают черный сахар. Фокус в том, что между песнями дети уходят в другую комнату, чтобы помолиться или просто «порепетировать» новые песни, что дает родителям возможность подкладывать под одеяло Тио каждый раз всё новые подарки. Это продолжается до тех пор, пока Тио не выложит луковицу или головку чеснока, что означает исчерпанность процесса.

Рис. 60. Кагатио

Все это, конечно, очень мило. Нет другого дарителя зимних подарков, за которым бы дети столь трогательно ухаживали. Если бы не один пикантный момент: свои подарки Тио де Надаль выдает… «накладыванием». В просторечии его так и называют: Кагатио, что дословно значит «какающее полено». И многочисленные песенки, которыми сопровождается избиение Кагатио, вполне однозначны, типа: «Какай, какай, Тио де Надаль, вкусными конфетами, они сладки и мы съедим их все до одной». Этот рождественский персонаж очень популярен в Каталонии; в каждом доме в рождественские праздники обязательно найдется свой Кагатио, пусть даже самых маленьких размеров. Странная рождественская традиция… Однако фекальные мотивы, видимо, являются сакральной составной частью менталитета каталонцев. У них есть еще одна забавная традиция на Рождество: покупка каганеров — фигурок человечков, справляющих большую нужду; само слово «каганер» (caganer) переводится как «какающий» (грубо говоря — серун). Фигурка выглядит вполне натуралистично: на корточках, со спущенными штанами и кучкой на земле. К Рождеству такие фигурки прячут в доме, а задачей гостей и детей является найти каганеров. Ибо тому, кто обнаружил такую фигурку и будет держать её в течение года на виду (дома или на рабочем месте), обязательно будет везти. Каганер в доме на Рождество считается символом удачи. Таким образом, каганер — это не просто прикол, а магический амулет. Обычно каганеров делают из гипса и раскрашивают (и этим заняты десятки мастерских).

Традиция рождественских каганеров в Каталонии популярна с XVII века. Обычно эти фигурки изображали каталонских крестьян в традиционных одеждах и в красной барретине, символизируя процесс удобрения плодородной земли. Но с 1940-х лет в этой же позе стали изображать и других популярных персонажей: чертей, монахов, святых, Санта-Клауса, а также разных знаменитостей: исторических лиц, президентов всех стран, членов испанской королевской семьи и даже (страшно сказать!) Римского Папу (рис. 61-62); однако местная католическая церковь относится к этому вполне толерантно. Своими каганерами каталонцы по-большому переплюнули брюссельского писающего мальчика. В 2005 году Барселонский городской совет не включил каганеров в список изображений на рождественские праздники, ссылаясь на действующий запрет справлять природную нужду в публичных местах в Барселоне, ведь каганеры становятся образцом плохого поведения; это спровоцировало настоящий скандал в каталонском обществе: звучали обвинения в национальном давлении на каталонцев и наступлении на каталонские традиции.

Рис. 61. Каганеры

Рис. 62. Каганеры

Трудно понять, как подобного рода традиции совмещаются с возвышенной атмосферой Рождества Христова, блистательной магией рождественской ёлки или даже с мистическими ужасами Йольских таинств. Как говорится, «их нравы»…

* * *

Итак, традиции европейских зимних праздников многочисленны и разно­образны. И было бы наивно полагать, что во всех странах «свой Дед Мороз», только называется он по-разному. Напротив, Дед Мороз — это один из немногих языческих дарителей зимних подарков детям (похожий на немецкую Госпожу Метелицу).

Ситуацию с европейскими дарителями можно понять лишь по ходу ее развития. В континентальной Европе, где христианство прочно утвердилось еще в первом тысячелетии, языческие традиции были забыты, а древние языческие божества превратились в страшных монстров (и чем ближе к папскому престолу, тем страшнее). В начале второго тысячелетия, в связи с гуманизацией общества, в Германии появился первый даритель подарков (святой Николай). Он вобрал в свою свиту всяких чудищ, которые сначала наказывали плохих детей, но потом, под его благотворным влиянием, подобрели и сами стали раздавать подарки. Потом грянула Реформация, и на место святого Николая были назначены другие дарители подарков (Кристкинд, Рождественские деды), которые стали приходить на Рождество, но не смогли вытеснить святого Николая из католических стран… Всё смешалось в доброй старой Европе… Особенно мучительно процесс становления зимнего дарителя подарков проходил в Финляндии, где Рождественскому деду пришлось долго прорастать через йольского козла.

В северные страны (Скандинавия, Исландия) христианство пришло позже, ко второму тысячелетию, и не успело полностью вытеснить язычество. А тут еще и Реформация… В роли зимних дарителей подарков там утвердились местные языческие существа, родственные домовым: гномы в Скандинавии, Йоласвейнары в Исландии. В Дании Рождественский Дед Юлеманден сумел потеснить рождественского гнома Юлениссена; зато в Северной Германии сохранилась память о фрау Холле, которая не дарила подарки на праздники, но вознаграждала за хорошее поведение.

При естест­венном развитии событий, Рождественский Дед и стал бы, наверное, главным святым ёлочного культа в Европе, тем более что по мере своего развития праздник Рождества стал перетягивать на себя традиции детских подарков. Однако этот образ просто не успел достаточно развиться. С одной стороны, с ним конкурировали более традиционные дарители зимних подарков (св. Николай, фея Бефана и др.). С другой стороны, его сильно потеснил Санта-Клаус (языческое перерождение св. Николая в Америке), который приплыл из-за океана на волне кока-колы; в нем и объединились образы Рождественского деда и св. Николая. Если в Англии он полностью поглотил местного Рождественского деда, имеющего свою долгую историю, то в других странах он скорее стимулировал местных национальных дарителей подарков (рождественских дедов и гномов) и передал им свой вид. И только в далекой Исландии бравые Йольские парни все же сохранили свой языческий вид; правда, они облагородились и подобрели, но всё же совершенно не похожи на Санту.

14. Дед Мороз

Итак, в европейских странах существовали свои традиционные зимние персонажи — дарители детских подарков, которые были связаны с разными зимними праздниками, приходили в разное время и, в своем большинстве, прямого отношения к ёлке не имели. Поэтому образ своего Рождественского Деда, приходящего к детям на ёлку с подарками, Россия выработала самостоятельно.

Сначала эта роль приписывалась младенцу Христу, как и в ряде других европейских стран. Изредка это бывали Старый Рупрехт (немецкая традиция, 1861) или дедушка Николай (1870), но эти персонажи не прижились [5]. Быть может, потому, что день святого Николая (6 декабря) отстоял от Рождества слиш­ком далеко. На Руси Николай Чудотворец почитался как самый близкий к Господу святой. Ему приписывалось множество функций и посвящались различные обряды, но зимним дарителем подарков он не стал. Уже говорилось, что в России ёлка не была принята православной церковью, поэтому сторонники праздника ёлки были вынуждены отойти от церковной темы. Поиск Рождественского Деда на Руси велся среди обитателей леса, а не христианских святых.

Сначала Рождественский Дед был просто безымянным святочным старичком, кото­рый принес детям ёлку: видимо, аналог реального мужичка, срубившего в лесу ель для барских детей, которые могли видеть его из окна (»…Везет лошадка дровенки, на дровнях старичок; срубил он нашу ёлочку пол самый корешок…»). Он посе­лился на ёлке в виде игрушки (седобородый, краснолицый от мороза старик в шубе и лаптях, с мешком в руках), потом вырос в размерах и стал большой главной игрушкой, которую ставили под ёлку. Такие рождественские старики, обсыпанные инеем, установленные в окнах кондитерских и игрушечных магазинов, становятся обычным явлением городского пейзажа [5]. Его фигуру отливали из гипса и продавали в магазинах вместе с ёлкой (им также активно торговали уличные мальчишки). Позднее (в 80-х годах XIX века) на празднике Рождества появились ряженые старики, дублирующие стоящую под ёлкой игрушку. Иногда эти старики приезжали в больших санях, запряженных медведем, и привозили детям ёлку (конечно, это были дети весьма состоятельных родителей). Рождественский старик стал неотъемлемым персонажем праздника ёлки, сохраняя при этом и дух Святок. Однако это был пустой образ; сверкающая ёлка требовала более ярких персонажей.

На роль дарителей ёлки стали пробоваться более интересные личности: «старички-кулачки» (русифицированные гномы), лесной Дед Ёлкич (ёлкин дух), Зима, Мороз… Домовые в роли дарителей в России не прижились. Культ гномов был у нас не столь популярен, как в фермерской Скандинавии, да и локомотивом продвижения зимнего дарителя были городские литераторы.

Популярным зимним персонажем конца XIX века был Дед Ёлкич (ныне совершенно забытый); он фигурирует во многих произведениях. Вот, например (Ф. К. Сологуб, 1906 г.):

Ёлкич в ёлке мирно жил,

Ёлкич ёлку сторожил.

Злой приехал мужичок,

Ёлку в город уволок…

Фаворитами рождественского кастинга стали Зима и Мороз, как яркие зимние персонажи, известные по русским сказкам. Проба Зимы на эту роль описана у В. А. Соллогуба («Бабушка Зима», 1872 г.):

Снегом улица покрылась…

Вот уж и сама

В гости к нам заторопилась

Бабушка Зима.

Вся под белой пеленою

Елочку несет,

И, мотая головою,

Песенку поет:

«Дети, к вам, на радость вашу,

Елку я несу,

Елку эту я украшу,

Лакомств припасу.

Будут всякие игрушки,

Мячики, коньки,

Избы, куклы, погремушки,

Звери и волчки.

А коль есть шалун, проказник,

То скажу я вам,

Что такому я на праздник

Ничего не дам».

В славянской народной традиции Зима (см. энциклопедию [6]) представлялась одушевленным существом, злым и демоническим. В сказках и легендах она описывалась по-разному. Обычно она имела вид высокой старухи с клюкой и в снежном саване. Иногда ее представляли сияющей властной правительницей в ледяной короне и снежной мантии, с холодным и высокомерным лицом (типа Снежной Королевы); тогда ее величали «Зима-княгиня», «Зима-царица». Но такой образ Зимы — поздний, видимо, он появился уже в XIX веке. Иногда Зиму изображали невестой в белом покрывале. Полагали [6], что в конце ноября — начале декабря Зима прилетает или приезжает с севера в сопровождении своих слуг и помощников: вьюг, метелей, бурь, холодным ветров и морозов. С их помощью Зима сковывает землю ледяными оковами, затемняет небо снежными облаками и тучами, остужает жар солнца и заставляет его тускнеть. С 12 декабря она ходит в медвежьей шубе, стучится по крышам избушек, будит баб и заставляет топить печи. Идет по лесу — сыплет из рукава иней, идет по реке — кует ногами воду. Зима была подходящей кандидатурой на роль хозяйки рождественской ёлки, аналогом германской фрау Холле, но ей, видимо, не хватило литературной поддержки. Ее вытеснила более сильная и лучше проработанная в литературе фигура Мороза. Это могло произойти только в России. Ну в самом деле, что такое зима в Европе? Слякоть, метели, снег… Так, балов­ство… Это немца можно испугать Госпожой Метелицей, но не русского… А вот Мороз — это круто! Мороз — это лютая стужа, он ведь и насмерть заморозить может… В седой древности его иносказательно называли Корочуном и считали связанным с загробным миром. Предположительно, слово «мороз» происходит от слова «мор» — смерть, так что «добрый Дед Мороз» — это оксюморон. Однако Дед Мороз никого в котле не варил, как это делал Крампус (с одобрения святого Николая), не хлестал детей розгами, как это делал кнехт Рупрехт (имея на то санкцию ангельского Кристкинда), и даже не занимался мелким хулиганством, как исландские Йольские парни.

Зимний Мороз (у белорусов – Зюзя) представляли (см. [6]) в виде старика небольшого роста со снежно-белыми волосами и длинной седой бородой; ходит в теплой белой одежде, носит с собой железную булаву. Бóльшую часть зимы Мороз проводит в лесу, но иногда заходит в села, предвещая жестокую стужу. Когда Мороз гневается, он ударяет булавой, отчего трескаются стены домов, стволы деревьев и сама земля. Дыхание Мороза насылает стужу; иней и сосульки – его слезы и замерзшие слюни, поэтому крестьяне опасались сбивать с изб сосульки, боясь, что Мороз осерчает и всех переморозит.

Аналогичный персонаж был и в скандинавской мифологии: эльф Йокуль Фрости («ледяная сосулька»), сын ётуна Кари (великана, который персонифицировал ветер). Его описывали как старика, но иногда как подростка или мужчину средних лет, при этом он был невидим для человека, его нельзя было коснуться или услышать. Это был дружелюбный и веселый персонаж, но если его спровоцировать, он мог убить своих обидчиков, засыпав их снегом. В Скандинавии морской климат с мягкой зимой, поэтому Йокуль Фрости был скорее забавным шалуном, который холодным зимним утром рисует узоры на окнах и щиплет конечности в холодную погоду. Впоследствии он перекочевал в англо-саксонский фольклор под именем Джека Фроста. Конечно, это гораздо более слабая фольклорная фигура, чем наш Дед Мороз. Однако русский фильм «Морозко» вышел в Америке именно под названием «Джек Фрост», более подходящего имени не нашлось.

Мороз издавна занимал важное место в сознании русских людей. Они и боялись его, и уважали. В канун Рождества старший в доме выходил на порог сеней и приглашал Мороза похлебать киселя, а также просил не морозить посевы. В Белоруссии поселяне накануне Нового года оставляли на ночь на столе в миске несколько ложек кутьи, чтобы умилостивить Зюзю. Мороз издревле был персонажем русских сказок; в известной сказке «Морозко» он выступает в роли справедливого лесного дарителя, вознаграждая за хорошую работу и карая за плохую.

Есть и другая сказка, где Мороз выступает в роли дарителя (см. [11], гл. VI), менее известная. Посеял мужик гречу; она взошла. Как-то раз вышел мужик в поле — греча прибита, примята. Воротился домой, рассказал жене, а она ему: «Это Мороз натворил; ступай, найди его и взыщи убытки!». Мужик пошел в лес, долго блуждал и вышел на тропинку; привела его эта тропинка к ледяной избушке; стоит изба — вся снегом усыпана, сосульками убрана. Постучался в дверь, вылезает из нее старик, весь белый. Это был Мороз; он дарит мужику скатерть-самобранку. Но скатерть у мужика похитили, и во второй раз Мороз дарит ему дубинку-самобой, с помощью которой мужик наказывает своих обидчиков и возвращает скатерть-самобранку. Впрочем, это редкий вариант сказки; в основном варианте в роли такого дарителя, который компенсирует нанесенный им ущерб, выступает Северный Ветер [11].

В середине XIX века образ Мороза был подвергнут изощренной литературной обработке: сказка В. Ф. Одоевского «Мороз Иванович» (1840), поэма Н. А. Некрасова «Мороз, Красный Нос» (1863) и многие другие произведе­ния. В сказке Одоевского Мороз Иванович живет в ледяном доме, а спит на перине из пушистого снега. Заботясь о природе, он покрывает снегом озимые всходы; попечительствуя о людях, стучит в окошки, чтоб «не забывали печей топить да трубы вовремя закрывать». Рукодельницу за хорошую работу он одаривает «горстью серебряных пятачков», однако и Ленивицу не замораживает (как Морозко старухину дочь в сказке), а лишь проучивает, дав ей вместо серебра сосульку. Наиболее ярко образ Мороза прорисован в поэме Некрасова; этот канонический текст приведен в приложении II, вместе с более поздним стихотворением Марии Клоковой. Вот как представляли себе Мороза! Многие литературные тексты попали в школьные хрестоматии, педагогические пособия по проведению праздника ёлки. Естественно, что именно Мороз укрепился в сознании русских людей как хозяин зимнего леса, приносящий детям ёлки и подарки. От святочного старичка под ёлкой до Мороза был всего один шаг. Кроме того, его стали ассоциировать с приходящим в сочельник Дедом (умершим родителем, предком). Вот почему он получил уважительное прозвище «Дед Мороз» (а не Старик Мороз). Это имя в начале XX века стало общепринятым и прослеживается во многих литературных произведениях. Вот, например [8]:

…На окошках, Дед-Мороз,

Разбросай хрустальных роз;

Легкие виденья,

Хитрые сплетенья…

М. А. Пожарова, «Заклинание Зимы», 1909 г.

В приложении II приведены отрывки из других дореволюционных стихотворений: «Сиротка» (С. А.Есенин, 1914), «Рождественский Дед» (А. В. Смирнов, 1917), «Дедушка Мороз» (К. В. Лукашевич). По этим материалам можно конкретно проследить формирование образа Деда Мороза как Рождественского Деда, который приносит детям подарки на ёлку; очевидно, что его канонический образ вполне сформировался в России еще до Революции (а не был выдумкой большевиков). Более того, тогда же утверждается мнение об «исконности», древности этого образа [5]: «Дедушка-мороз… внезапно появляется в зале и так же, как сто или двести лет назад, а может быть, и тысячу лет назад, вместе с детьми совершает танец вокруг елки, распевая хором старинную песню, после чего из мешка его начинают сыпаться детям подарки» (Русская речь, 1909, № 354).

Однако и Зима не была забыта; ее выдали замуж за Деда Мороза. Итак, светлые образы зимней ёлки, с ее подарками, и Деда Мороза, как хозяина зимнего леса, активно развивались во второй половине XIX века параллельно и независимо, а к концу XIX века произошло естественное отождествление святочного старика, приносящего детям ёлку, с Дедом Морозом. А уже во втором десятилетии XX века Дед Мороз (до этого фигура умозрительная) стал появляться на ёлках и живьем (пока еще не на домашних ёлках, а на общих праздниках). При этом произошло существенное перерождение его образа: если раньше Дед Мороз приносил и ёлку, и подарки, проникая в дом незаметно и так же незаметно уходя, то теперь он уже не приносит ёлку детям, а наоборот, проверяет, готовы ли хозяева к празднику, есть ли в доме ёлка, и просит прочитать ему стишок или басню, а потом уже лично вручает подарки (без подвоха в виде луковиц и углей). Таким образом, культ Деда Мороза вполне сложился еще до Революции. Санта-Клаус к этому времени только начал осваивать Европу, и вытеснить Деда Мороза из России у него не было шансов. Его бы приняли в штыки и православная церковь, и многочисленные сторонники уже набравшего свою зимнюю силу Деда Мороза. Санта-Клаус был для России чужим, непонятным и, главное, уже не нужным.

Итак, если Санта-Клаус = св. Николай + Рождественский Дед, то Дед Мороз = Дед + Мороз + святочный старик. Как говорится, две большие разницы… Зиме не хватило совсем немного, чтобы стать главным персонажем праздника русской ёлки.

Несмотря на репрессии 20-х годов и последующую реабилитацию Деда Мороза (об этом ниже), его канонический образ не претерпел существенных изменений на протяжении всей советской истории. И только после перестройки, под влиянием общей американизации нашей жизни и появления большого количества китайских Санта-Клау­сов, эти образы стали смешиваться в сознании людей. Впрочем, в последнее время в публицистике и в интернете подчеркивается не столько внешнее сходство Деда Мороза и Санта-Клауса, сколько их различие (см. рис. 63-65). Напомним, в основном:

1) Санта-Клаус носит легкий кафтан красного цвета не ниже колен, подпоясанный поясом с пряжкой, и такого же цвета штаны; Дед Мороз одет в теплую длинную шубу до пят, подпоясанную (необязательно) кушаком, так что вопрос о штанах даже не встает; цвет шубы может быть разным (красный, синий, белый), но шуба обычно украшена серебряными или золотыми витыми узорами;

2) Санта-Клаус носит башмаки с пряжками (иногда — сапоги), Дед Мороз — валенки или сапоги;

3) Санта-Клаус носит легкомысленный конический колпачок с помпончиком, Дед Мороз — теплую зимнюю шапку без помпончиков;

4) Санта-Клаус часто носит очки, а в руках обычно держит свечку, фонарик или колокольчик (на рис. 63 у него в руках — книжка-список хороших мальчиков и девочек); Дед Мороз не носит очков, а в руках у него — мешок с по­дарками и его волшебный посох (иногда — ёлка);

5) Санта-Клаус разъезжает на оленях и проникает в дом через дымоход, Дед Мороз ездит на русской тройке и входит через дверь.

Рис. 63. Классический Санта-Клаус Хэддона Сандблома, 1931 г.

Рис. 64. Санта-Клаус с подарками

Рис. 65. Дед Мороз

В последнее время образ Деда Мороза стал брендом, его поселили в Великом Устюге и отвели ему офис. В этой ситуации он, имея финансовую поддержку, уже не уступит своей территории Санта-Клаусу. Однако есть опасность другого рода. Как-то автору довелось читать изданную в Устюге книгу о происхождении Деда Мороза; там он возводится (довольно путано) к одному из былинных богатырей… От такой псевдомифологии глаза на лоб лезут. Будем надеяться, что канонический русский образ Деда Мороза сохранится.

Приложение II. Литературный образ Деда Мороза

Мороз, Красный Нос. Н. А. Некрасов (1863 г.)

Не ветер бушует над бором,

Не с гор побежали ручьи, –

Мороз-воевода дозором

Обходит владенья свои.

Глядит — хорошо ли метели

Лесные тропы занесли,

И нет ли где трещины, щели,

И нет ли где голой земли?

Пушисты ли сосен вершины,

Красив ли узор на дубах?

И крепко ли скованы льдины

В великих и малых водах?

Идет — по деревьям шагает,

Трещит по замерзлой воде,

И яркое солнце играет

В косматой его бороде.

…

Забравшись на сосну большую,

По веточкам палицей бьет

И сам про себя удалую,

Хвастливую песню поет:

— … Метели, снега и туманы

Покорны морозу всегда,

Пойду на моря-окияны,

Построю дворцы изо льда.

Задумаю — реки большие

Надолго упрячу под гнет,

Построю мосты ледяные,

Каких не построит народ.

Где быстрые, шумные воды

Недавно свободно текли,

Сегодня прошли пешеходы,

Обозы с товаром прошли.

Люблю я в глубоких могилах

Покойников в иней рядить,

И кровь вымораживать в жилах,

И мозг в голове леденить.

На гóре недоброму вору,

На страх седоку и коню,

Люблю я в вечернюю пору

Затеять в лесу трескотню.

Бабенки, пеняя на леших,

Домой удирают скорей.

А пьяных, и конных, и пеших

Дурачить еще веселей.

Без мелу всю выбелю рожу,

А нос запылает огнем,

И бороду так приморожу

К вожжам — хоть руби топором!

Богат я, казны не считаю,

А всё не скудеет добро;

Я царство мое убираю

В алмазы, жемчуг, серебро…

Дед Мороз. М. П. Клокова (1941 г.)

Ночью в поле снег летучий, тишина.

В темном небе, в мягкой туче спит луна.

Тихо в поле. Темный, темный смотрит лес.

Дед Мороз, старик огромный, с елки слез.

Весь он белый, весь в обновах, весь в звездах,

В белой шапке и в пуховых сапогах.

Вся в серебряных сосульках борода,

У него во рту свистулька изо льда.

Вышел в поле синеглазый Дед Мороз,

Стал он сразу выше елок и берез.

Зашагал он в снеговую темноту,

Ледяную держит дудочку во рту,

И свистит себе холодным ветерком.

В поле тихо. Белый снег лежит кругом.

Все снежинки по сугробам улеглись, Все снежинки огонечками зажглись.

Белый дед. И. Деркачев (1883 г.)

Снег идет и веет, заметает след,

С полною корзиной ковыляет дед,

Деточкам на елку кукол он добыл,

Дедушка, спасибо, нас не позабыл!

Сиротка. С. А. Есенин (1914 г.)

— … О дитя, я видел, видел,

Сколько слез ты пролила,

И как мачеха лихая

Из избы тебя гнала.

А в избе твоя сестрица

Любовалася собой

И, расчесывая косы,

Хохотала над тобой.

Ты рыдала у крылечка,

А кругом мела пурга,

Я в награду твои слезы

Заморозил в жемчуга.

За тебя, моя родная,

Стало больно мне невмочь,

И озлобленным дыханьем

Застудил я мать и дочь.

Вот и вся моя награда

За твои потоки слез…

Я ведь, Маша, очень добрый,

Я ведь Дедушка Мороз.

…

Тихо справили поминки,

На душе утихла боль,

И на Маше, на сиротке,

Повенчался сам король.

Рождественский Дед. А. В. Смирнов (1917 г.)

Клонит ветки онемелые

Пышный иней над землей. Залегли сугробы белые На поляночке лесной,

Поднялися над избушкою, Еле-еле виден вход… Здесь с своей женой-старушкою Дед рождественский живет.

В чистой горенке под пение Дело весело кипит: Бабка — к ёлкам украшения, Дед игрушки мастерит;

Белки резвые с зайчатами Носят, красят, золотят Шишки лапками мохнатыми… А деньки летят, летят.

Быстро святки приближаются. Дед топорик свой берет, Потеплее одевается, В лес по елочки идет.

Облюбует елку, — весело, — Раз! — под самый корешок; Два! — и на бок ветви свесила Ёлка, падая в снежок.

Ночь безоблачная, судная Дышит миром. Люди спят. Золотые, изумрудные Звёзды на небе блестят.

Ходит-бродит дед по городу. Ставит елочки в домах. Пышный иней сел на бороду. Густо липнет на бровях.

Средь гостиной ёлка, зыбкая От мигающих огней, Смотрит в зеркало с улыбкою: Ах! чего-то нет на ней!

Вкруг нее шумит, волнуется Деток праздничный цветник. Дед в окно глядит — любуется: Счастлив счастьем их старик.

Голубеет небо чистое. Тянет колкий ветерок.

Искрит солнышко лучистое Мелкий, чистенький снежок.

Гладкой лентой извивается Путь равниной до небес. Снова тихо возвращается Дед в далекий белый лес…

Дедушка Мороз. К. В. Лукашевич (начало XX века)

К Рождеству Христову Дедушка Мороз Множество игрушек деточкам принёс.

Видят ребятишки — ноша велика, Мигом окружили цепью старика.

И поют и скачут, вкруг него шумят, Получить игрушку шалуны хотят.

Но Мороз с улыбкой пальцем пригрозит И с весёлой ношей в комнату спешит.

Там рассмотрит мама, что кому под стать, И кому игрушку лучшую отдать.

Кто шалил, ленился, книжки не читал, Поздно спать ложился, младших обижал.

Кто был мальчик умный, деточкой был пай, – Лучшую игрушку смело получай.

15. Снегурочка

Рассмотрим происхождение и эволюцию образа Снегурочки. В отличие от Зимы и Мороза (олицетворяющих собой зимнюю природу и наделенных магическими силами), Снегурочка была просто снежной девочкой из народных сказок, которую слепили одинокие старик со старухой; она ожила, но летом загрустила, пошла с подружками в лес и пропала. Здесь отразились представления о смене сезонов в природе. Исследователь и собиратель славянского фольклора А. Н. Афанасьев в своем фундаментальном труде «Поэтические воззрения славян на природу» (1865–1869 гг.) [11] увидел в этом отголосок преданий о происхождении облачных духов из тающих весною льдов и снегов. Однако эта интерпретация не была поддержана мифологами. А. Н. Афанасьева упрекали в том, что он «не столько реконструировал древнюю мифологию, сколько завершал её строительство, прерванное введением христианства» (А. Л. Топорков). В неомифологии Снегурку пытаются изобразить символом застывших вод или связать с древним весенним обрядом сожжения чучела Костромы, которая якобы была могущественным существом, но со временем превратилась из грозной сезонной богини в нежную Снегурочку, а ее торжественное сожжение свелось к случайному прыжку через костер. Всё это сомнительно. Еще Снегурочку пытаются связать с богиней Зимы Сивой — Девой Снегов, дочерью Мораны (Морана — грозная богиня зимы и смерти, дочь Лады и жена Кощея, воплощение нечистой силы). Вряд ли можно свести сезонную Зиму к хтонической Моране, хотя они и близки; тем более не стоит умозрительно возводить к Моране Снегурочку. Как уж там было в древних мифах — неясно; образ нынешней Снегурочки реально вызрел из русских народных сказок. Есть разные версии этих сказок о снежной девочке. Снегурка (Снежурочка, Снежевиночка) лепится из снега или рождается в горшочке со снегом; судьба же ее весьма различна в разных сказках. В некоторых сказках слово «снегурочка» понимается как имя нарицательное (снежная девочка), поэтому ей дается настоящее имя (снегурочка Маша, Анна-снегурочка, Нюрочка-снегурочка).

Обширная библиография по теме представлена в классическом указателе сюжетов восточнославянской сказки [12] (сюжет № 703*; звездочка означает, что этот сюжет отсутствует в Указателе Аарне-Томпсона западноевропейских сказок); в кандидатской диссертации М. В. Елкиной [13] тема Снегурочки разработана широко и глубоко, однако украинские и белорусские сказки не рассмотрены.

Всего насчитывается примерно три десятка разных вариантов сказок про Снегурочку; эти сказки можно разбить на четыре группы.

В сказках первой группы (самой многочисленной) Снегурочку лепят из снега одинокие старик со старухой, а летом Снегурочка тает. Самое яркое воплощение этот классический сюжет получил в сказке М. А. Максимовича «Снегурка», в его сборнике сказок »Три сказки и одна побасёнка» (1845 г.); позже А. Н. Афанасьев кратко пересказал это сказание ([11], гл. XXI). Жили-были одинокие старик со старухой (Иван да Марья). Пришла зима, навалило снегу, дети стали лепить снежную бабу. Вот и старик со старухой слепили снежную девочку: сделали тело с ручками и ножками, приставили головку… Вылепили носик, сделали глазки, начертили ротик… Тут Снегурка и ожила. Была она «беленькая как снег, глазки что незабудочки, светлорусая коса до пояса, одногорумянцу нет вовсе, словно живой кровинки не было в теле». Росла девочка красивой, доброй, послушной, приветливой, смышленой. Но по весне стала она грустная и печальная, всё прячется от солнышка в тень да холодок. Однажды выпал град; Снегурка так обрадовалась ему, как другая не обрадуется и жемчугу; а когда град растаял от солнечных лучей — она горько по нему плакала… Вот на день Ивана Купалы собрались девки гулять, пошли в рощу и взяли с собой Снегурку; они рвали цветы, вили венки, пели песни, а вечером разложили костер и стали прыгать через огонь. Прыгнула и Снегурка, да только взвилась вверх легким паром, унеслась в поднебесье…

Полностью сказка Максимовича приведена в приложении III; но следует иметь в виду, что это уже литературная обработка народного сказания.

Сказки этой группы распространены по обширному ареалу [13]: Забайкалье («Снегурочка Маша», В. П. Зиновьев), Западная Сибирь («Снегурочка», Т. Г. Леонова), Кемеровская область («Снегурочка» и «Внучка Снегурочка», Е. И. Лутовинова), Удмуртия («Снегурочка», А. Г. Татаринцев), Воронежский край («Снегурочка», Куприяниха и «Снегурочка», В. А. Тонков), Заонежье («Снежная кукла», Н. Ф. Онегина), Нижегородская область («Снегурочка», И. Ф. Ковалев), Литва («Снегурочка», Н. К. Митропольская), Белоруссия («Снягурка», Р. И. Аванесов и М. В. Бирыло), Украина («Снiжниця», Р. Ф. Чмыхал и «Про Снiгурочку», О. Курило). Итого тринадцать известных текстов народной сказки (не считая Максимовича). Таким образом, это сказание можно считать общероссийским и даже общим для всех восточных славян.

Указанные тексты первой группы не столь красноречивы, как литературная сказка Максимовича, но мало отличаются по канве сюжета; почти во всех этих сказках Снегурочка тает на солнце по весне. Лишь в украинской сказке «Про Снiгурочку» (О. Курило. Матеріяли до української діялектологіїта фольклористики. — Київ, 1928 г.) конец немного другой: Снегурочка по весне стала плакать; баба подумала, что девочка заболела, и решила искупать ее в теплой воде; вот тут-то Снегурочка и растаяла…

Во всех сказках (и не только этой группы) Снегурочка выступает в роли абсолютно позитивного персонажа: послушная, приветливая, добрая, сметливая, при этом еще и красивая; заботится о деде с бабой и помогает им во всём. Нет сказок, где на нее наброшена хоть какая-то тень. В сказках добро вознаграждается, а зло наказывается, на то она и сказка. За что же растаяла милая Снегурочка? Некоторые сказители понимали несправедливость трагического финала сказки и пытались смягчить его. Так, в сказке «Снегурочка» сказительницы Куприянихи (А. К. Барышниковой) снежная девочка жила у стариков больше года; летом она в леднике хоронилась от солнца, выходя лишь в пасмурный день. Но вторым летом на Петров день (29 июня) «сделалось студено, девки ее увели на поле играть. Разом глянуло солнышко, подул теплый ветер. Растаяла Снегурочка…». В сказке «Внучка Снегурочка» (Е. И. Лутовинова) наблюдается синтез «народной сказки и христианского мировоззрения» [13]: «У деда с бабкой была внучка Снегурочка. Летом она пошла с подружками в лес погулять. На Снегурочку попал солнечный свет, и она растаяла. Дед с бабкой плакали и молились об её воскрешении. Снегурочка выплыла из речки живая и здоровая. Стали они жить втроём счастливо». Но это весьма искусственная концовка. Более естественным является сдержанно-оптимистический финал белорусской сказки «Снягурка» (Хрэстаматыя па беларускай дыялекталогіі. Под ред. Р. И. Аванесова и М. В. Бирылы. — Минск: АН БССР, 1962 г., № 255). Здесь вылепленная из снега девочка жила у стариков целых 10 лет! Потом пошла вместе с пастушкáми пасти своих коров. Хлопцы разожгли костер и стали прыгать через огонь. Снягурка и говорит: «Дайте-ка и я перепрыгну». Перепрыгнула раз, другой, а на третий раз унеслась на небо с дымом… И говорит с неба: «Пастушки, пастушки, загоните бабины коровы до хаты»… Дед и баба плачут; пошла баба искать Снягурку, а та ей с неба и говорит: «Не плачь, баба, не ищи меня, я на небе. Подожди, вот придет зима, и я к тебе приду». Здесь сезонная природа снежной девочки проявилась более выпукло, чем в других сказках.

Только в этих двух последних сказках Снегурочка воскресает. В сказке «Снежная кукла» (Сказки Заонежья / Сост. Н. Ф. Онегина. — Петрозаводск: Карелия, 1986 г.) дед и баба на следующую зиму снова попытались слепить снежную куклу, но она не ожила…

По этим сказаниям Г. П. Данилевский написал сказку «Снегурка» в поэтической форме (Из Украины. Сказки и повести. — СПб., 1860 г.):

... Лепит дед из снегу ножки,

Лепит носик, лепит ротик;

Только вдруг из губок белых

Теплый пар повеял струйкой,

Глазки синие раскрылись –

И красавица снегурка,

Отряхая мягкий иней,

Перед старцем встрепенулась,

Встрепенулась, как живая.

«Крошка! – молвила старуха.

– Будь отныне нашей дочкой!»

И, в тулуп закутав теплый,

Унесла снегурку в хату.

Данилевский вносит и новый пассаж в сюжет, отсутствующий в других сказках, — быстрое взросление девушки и сватовство женихов:

Стала пышною невестой

Русокудрая Снегурка.

И, почуяв плод созрелый,

Женихи, как листья в осень,

К ним посыпались в ворота.

В отличие от сказки Максимовича, Снегурка растаяла на вечерней заре, возвращаясь от речки с коромыслом на плечах:

Только вдруг остановилась,

Пошатнулась, оступилась –

И тихонько стала таять,

Стала таять, словно свечка,

Заклубилась легким паром,

Тихо в облачно свернулась

И в лучах зари исчезла...

В сказках второй группы Снегурочка не тает по весне, а идет в лес по ягоды с подружками. Она добросовестно собирает ягодки в чашу (ведро), а подружки не столько собирают ягоды, сколько едят их сами. Вот Снегурочка и набрала полную чашу. Подружкам завидно стало, они убили Снегурочку и закопали, а ягодки ее поделили… На могилке Снегурочки выросла дудочка, ее срезали проезжающие мимо путники (варианты: дудочку сделали из прутика или камыша с могилы), и эта дудочка пропела свою грустную историю; а потом и сама Снегурочка воскресла.

Известно семь вариантов этой сказки [13]: «Девушка-снежурочка» (Великорусские сказки Пермской губернии / Сб. Д. К. Зеленина, № 58); «Снегурушка» (Русские народные сказки / Сост. Э. В. Померанцева. — М.: Изд. Моск. ун-та, 1957 г.; записано в Башкирии); «Снегурочка» (Меткое слово. Песни. Сказки. Дореволюц. фольклор Прикамья / Собр. В. Н. Серебренников. — Пермь: Пермск. книжн. изд-во, 1964 г., № 12); «Чудесная дудка» (Народные русские сказки А. Н. Афанасьева, 1873 г.; № 246 по советским изданиям; записано в Вологодской губернии); «Снегурочка» (Русские сказки Сибири / Сост. Т. Г. Леонова. — Новосибирск: Зап.-Сибирск. книжн. изд-во, 1977 г.), «Про Нюрочку-снегурочку» (Сказки, песни, загадки. Русский фольклор в Туве / Сост. М. П. Татаринцева — Кызыл: Новости Тувы, 1995 г.), «Снегурочка» (Славянский фольклор Акмолинской области / Сост. Г. И. Власова. — Астана: Евразийский нац. университет, 2007 г.).

В пермской сказке из сборника Зеленина и в тувинской сказке из сборника Татаринцевой старик со старухой выкопали Снегурочку из могилы, она и ожила. В четырех других сказках Снегурочка (в сказке А. Н. Афанасьева — Снежевиночка) возникла прямо из дудочки. Лишь в акмолинской сказке из сборника Г. И. Власовой Снегурочка так и не воскресла, ее подружки были наказаны. Сказки этой группы являются контаминациями двух сюжетов: «Снегурочка» и «чудесная дудочка»; эти сказки локализуются в основном в регионах Урала и Западной Сибири (а также в сопредельных районах), что не позволяет считать их общероссийскими сказаниями, это скорее региональная экзотика.

В сказках третьей группы Снегурочка также не тает, а идет в лес по ягоды с подружками, но подружки теряют ее. Снегурочка залезает на дерево и горько плачет, но лисичка привозит ее домой. Вопрос о смерти Снегурочки даже не поднимается; видимо, поэтому и эпизод ее чудесного рождения из снега в некоторых сказках вообще опущен: девочка изначально доводится внучкой деду и бабе (в сказках второй группы этот эпизод отсутствует лишь в акмолинской сказке сборника Г. И. Власовой, где Снегурочка даже не воскресает). Сказки третьей группы сближаются со сказками о животных. В диссертации [13] эти сюжеты отнесены к первому варианту третьей версии.

Известны три народные сказки этой группы. Самая лаконичная записана во владимирской области (Фольклор Судогодского края / Сост. В. Е. Добровольская и др. – М.: ГРЦРФ, 2001 г.; сказка № 16). Эта короткая сказка (не упомянутая в [13]) приводится здесь целиком.

«Жили-были дед и баба, и не было у них детей. Вот однажды сле­пили они из снега девочку и назвали ее Машенькой. Пошли подружки в лес за ягодами и зашли за Машенькой к дедушке и бабушке.

Заплутали они в лесу и потеряли Машеньку. Девушки-подружки пришли домой, а Машеньку в лесу оставили. Залезла Машенька на березку, видит — бежит волк.

— Волк, отвези меня к дедушке и бабушке!

— Нет, я лучше тебя съем.

Бежит медведь.

— Медведь, отвези меня к дедушке и бабушке!

— Нет, мне лень.

Бежит лиса.

— Лисонька, отвези меня к дедушке и бабушке.

— Садись!

Привезла лиса девочку к дедушке и бабушке, те накормили-напоили лисоньку. И стали снова жить-поживать».

Несколько иной вариант представлен у А. Н. Афанасьева в его сборнике «Народные русские сказки» 1873 г. («Снегурушка и лиса», № 34 по советским изданиям; записано в Калужской губернии). Здесь Снегурушка изначально приходится внучкой старику со старухой, от ее снежного происхождения осталось только имя. Отстав от подружек и заблудившись в лесу, она влезла на дерево и стала горько плакать. Медведь предложил ей отнести ее домой, но Снегурушка отказалась: «Нет, я тебя боюсь, ты меня съешь!». И волка она тоже побоялась; лишь лисице она позволила отнести себя домой. Примерно так же (но без медведя, с волком и лисой) построена «Сказка про Снегурушку» из сборника «Сказки и несказочная проза» (отв. ред. В. М. Гацак. — М.: Наследие, 1998 г., серия «Фольклорные сокровища Московской земли»). Видимо, этот сюжет был популярен в центральных областях России.

Эта версия получила художественное воплощение в сказке В. И. Даля «Девочка Снегурочка» (1861 г.). Принес старик комочек снегу в избу, положил в горшочек, накрыл ветошкой и поставил на окошко. Взошло солнышко, пригрело горшочек, и снег стал таять. Слышат старики — пищит что-то в горшочке; глядь — а там лежит девочка, беленькая, как снежок… Растет Снегурочка на радость старикам, «из вешнего снегу скатана, вешним солнцем подрумянена», да такая умная, такая разумная… Пришло лето, зовут Снегурочку подружки в лес по ягоды. Ягод они набрали, а вот Снегурочку в лесу потеряли… Залезла Снегурочка на дерево и горько плачет, причитает. Она не доверилась ни медведю, ни волку, ни даже лисе («Нет, лиса, льстивы слова, я боюсь тебя — ты меня к волку заведешь, ты медведю отдашь… Не пойду я с тобой!»). Тут бежит собака Жучка, которую старик прогнал со двора за то, что она пустила лису в хлев погреться. Жучка и отвела Снегурочку домой (за это собаку простили и оставили при доме). В ткань своего повествования Даль искусно вплел элементы народно-поэтической речи русских сказок, что сделало его текст жемчужиной ожерелья русского фольклора. Полностью сказка Даля приведена в приложении III.

Наконец, четвертую группу составляют сказки (общим числом 9), где к сюжету «Снегурочка» прибавляется сюжет «злой похититель». Девочку похищает злодей, но ей помогают освободиться и вернуться домой. В двух сказках («Снежурочка», Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова, № 84. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1961 г. и «Снегурочка», Архангельские сказки / Сост. Н. В. Дранникова. — Архангельск: Поморский гос. ун-т, 2002 г.) девочка идет в лес по ягоды, но злой старик сажает ее к себе в сумку и заставляет петь песни. Однако потом он идет в деревню и попадает в избу к старику со старухой. Они спроваживают гостя в баню и освобождают девочку. Видимо, это севернорусские варианты сказки. Сюжет так себе, но всё же не такой жестокий, как сказки с дудочкой… В диссертации [13] эти две сказки отнесены к четвертой версии.

В сказке «Снегурочка» (Дореволюционный фольклор на Урале / Собр. В. П. Бирюков. — Свердловск: Свердловск. обл. изд-во, 1936 г.) Нюрочка-Снегурочка с подружками отправилась в лес по ягоды. Далеко пошли, с ночевкой. Набрали ягод и заночевали у барина «за три чайных чашки ягод». А утром барин заставил их прыгать через палку «в сажень высотой». Подружки перепрыгнули, а Снегурочка не смогла, «потому что ей было всего десять лет». Подружек барин отпустил, а Снегурочку оставил и «заставил ее качать себя в гамаке». Когда барин уснул, она попыталась убежать. Ее поймали и привели опять к барину, который загрузил ее работой. На другой день, когда он снова уснул в гамаке, она «выбежала за ворота, взяла в руки голик, чтобы замести за собой след, села на барскую лошадь и примчалась домой». Барин пытался догнать ее, но утонул в разлившейся реке «со всей своей ратью». Вот такой социальный триллер, хоть кино снимай.

В сказке «Снегурушка» (Предания и сказки Горьковской области / Запись Н. Д. Комовской, № 77. — Горький: Горьковск. обл. гос. изд-во, 1951 г.) выросшая из снега в горшке девочка жила у деда и бабки как дочка, и вот однажды пошла с подружками в лес по ягоды. Набрали уже полные корзинки, собираются домой. И тут Снегурушка полезла на куст за крупными ягодами, да и угодила в берлогу к медведю. Он повесил сани, залез в них и говорит: «Девочка Снегурушка, качай меня». Девочка укачала его, вышла из берлоги и плачет. Идет бык — востры рога, предложил увезти ее к дедушке с бабушкой. Но медведь догнал ее и вернул обратно. «Будешь убегать от меня, — говорит, — я тебя съем». Девочка опять укачала его и вышла на дорогу. Баран попытался увезти ее, но медведь опять догнал их. «Две вины прощаю, — говорит, — а в третий раз провинишься — прощенья тебе не будет». В третий раз ее повезла «лошаденка плохонька». «Села Снегурушка на лошадь, за холку держится, поехали. Лошадка трух-трух, идет, не спешит». Медведь их, конечно, догнал, но лошадка махнула хвостом и засыпала медведю глаза песком. Покуда он глаза промывал у речки, лошадка и довезла девочку домой. «И стала снова расти Снегурушка всем на удивление. Выросла невестой, красавицей стала…». Эта сказка схожа с предыдущей, но вместо барина в роли похитителя выступает медведь. Наблюдается сходство и со сказками третьей группы, где Снегурочку спасают проходящие мимо животные.

Отдельную подгруппу составляют пять наиболее крутых сказок, по сюжету схожих с предыдущей, только вместо медведя роль злого похитителя играет Баба Яга, а в роли спасителя девочки выступает бычок. Это сказки «Снегурушка» (Великорусские сказки в записях И. А. Худякова, 1860 г., № 79 по изданию М.-Л.: «Наука», 1964 г., записана в Нижегородской губернии), «Девушка Снежурочка» (Сказки и предания Самарского края / Собр. Д. Н. Садовников. — Записки РГО. Т. XII, № 20. — СПб., 1884 г.), «Снегурушка» (Фольклор Саратовской области. Кн. I, № 362 / Сост. Т. М. Акимова. — Саратов: Саратовское обл. изд-во, 1946 г.), «Про девочку Снежурочку» (Малаховский В. А. Несколько сказок // Волжская новь. Лит.-худож. альманах. – Куйбышев: Куйб. изд-во, 1940 г.), «Девушка Снегурочка» (Волжские сказки / Сост. В. Н. Морохин, В. И. Вардугин. — Саратов: Надежда, 1993 г.).

В сказке И. А. Худякова старик принес снега, старуха скатала шар и поставила в печку. На другой день там появилась Снегурушка… Пошла она летом с подружками в лес по ягоды, да и заблудились там. Пришли они к избушке на курьих ножках, а там живет «Баба Яга, костяная нога». Других девушек Баба Яга отпустила, а Снегурушку оставила у себя, велела ей качать сына, а сама ушла за ягодами. Петух вызвался отвезти Снегурушку домой, но Баба Яга «услыхала, взяла свою ступу, пестом погоняет, метлой след заметает», догнала и вернула Снегурушку. Во второй раз Снегурушку вызвался отвезти бык из стада. Баба Яга догнала его, но бык ей все лицо «выпачкал», она и пошла к речке умываться. А бык привез Снегурушку домой. И «стали жить да поживать, да добра наживать». Здесь «выпачкал» — это явный эвфемизм; в оригинале, очевидно, было «обдристал».

Другие сказки этой подгруппы имеют весьма сходный сюжет, но в некоторых сказках Баба Яга заставляет Снегурочку качать себя, а не сына, а роль неудачливых спасателей могут играть другие животные (баран, заяц, волк). Однако основное трио персонажей (Снегурочка, Баба Яга и бычок-спаситель) остается неизменным. Поскольку все эти сказки (включая и предыдущую сказку с медведем в роли похитителя) записаны в Приволжье, можно говорить о региональной версии. В диссертации [13] эти сюжеты отнесены ко второму варианту третьей версии; таким образом, в одну версию помещены и сказки, где Снегурочка заблудилась в лесу, но была выведена зверями, и сказки, где она была похищена, а ее спасали животные с риском для жизни. С этим трудно согласиться. Наличие похитителя и риск для спасателя позволяют выделить эти сказки в отдельную группу.

В приложении III приведена сказка «Девушка Снежурочка» из собрания Д. Н. Садовникова, как наиболее колоритная из этой группы. Сказка дана в оригинале, в дореволюционной орфографии (хотя есть и современное аутентичное издание этого сборника сказок (СПб.: Тропа Троянова, 2003 г.).

Стоит отметить, что бычок-спаситель (а точнее: бычок-дристунок) фигурирует не только в сказках про Снегурочку, но и в ряде других сказаний европейских регионов России (например, в сказках А. Н. Афанасьева «Царь-Медведь» и «Звериное молоко», № 201-202 по советским изданиям). Имеются и отдельные сказки про него («Бычок-дристунок»). Вот, например, колоритный украинский вариант сказки. Пошла девочка в лес по ягоды, и похитил ее медведь (в псковском варианте — волк). Лошадка хотела отвезти девочку домой («по лесу побежала быстро, только сучья под копытами хрустят»), но медведь догнал ее и съел, а девочку вернул. Собачка хотела отвезти девочку домой («по лесу побежала тихо, даже листья под лапами не шелестят») — та же история. Тут плетется бычок-дристунок, «тощий, как живые мощи, кособокий, как плетень у шинка, только что не падает, да и то — пока»… «Говорит: „Садись на меня — мы от медведя убежим“. А девочка ему говорит: „Как же мы убежим, если ты сам чуть живой, и быстро бежать не можешь. Вот лошадка быстро бежала — а медведь догнал ее и съел, вот собачка тихо бежала — а медведь услыхал ее и догнал, и съел. Где уж тебе.“ — „Ничего, авось убежим,“ — отвечает бычок-дристунок». Посадил девочку на себя и повез, «ни шатко ни валко, а только уж пешком быстрее получится». Медведь догнал их, но бычок ему лицо обдристал. Медведь протер глаза и опять в погоню. Опять догнал, и опять бычок его обдристал… Так он и довез девочку домой. Такая вот вариация сказки «Машенька и медведь»…

Таким образом, в четвертой группе сказок про Снегурочку наблюдается сочетание трех сказочных образов: Снегурочка, Баба Яга в лесной избушке и бычок-дристунок. Контаминация элементов из разных сказок в одном сюжете вообще характерна для народного творчества. И такой сюжет, когда девочка пошла в лес по ягоды, но ее полонила злая Баба Яга, а потом девочку увозит бычок, используя свои дристательные способности, встречается не только в сказках про Снегурочку. Так, например, в сказке № 15 уже упомянутой книги «Фольклор Судогодского края» в таком же сюжете главной героиней является просто внучка Машенька.

Итак, во всех известных народных сказках (здесь рассмотрено 33 сюжета, в диссертации [13] — 28 сюжетов) Снегурочка лепится (или прорастает) из снега и тает по весне (или, пройдя через ряд опасных приключений, возвращается к деду и бабе и живет себе дальше). Ее образ не содержит ничего волшебного (кроме самого ее появления), и никакого отношения к Морозу или кому-то другому она не имеет.

Опираясь на эти сказания, А. Н. Островский дал совершенно иную трактовку образа Снегурочки в своей пьесе-сказке (1873 г.). В ней Снегурочка появляется на свет в результате флирта легкомысленной Весны с Морозом:

– Шестнадцать лет тому, как я для шутки

И теша свой непостоянный нрав,

Изменчивый и прихотливый, стала

Заигрывать с Морозом, старым дедом,

Проказником седым…

Любя и Снегурочку, и Весну, Мороз не торопится уходить; на землю берендеев опустились холода на долгие пятнадцать лет… Лето стало короче, а вёсны — холодней… Снегурочка выросла, и вот Мороз собирается весной всё-таки уйти на север. Но царь страны берендеев видит причину долгих холодов совсем в другом:

– И вот тебе разгадка наших бедствий

И холода: за стужу наших чувств

И сердится на нас Ярило-Солнце,

И стужей мстит. Понятно?..

В Ярилин день, в заповедном лесу,

К рассвету дня сойдутся берендеи.

Велим собрать, что есть в моем народе,

Девиц-невест и парней-женихов

И всех зараз союзом неразрывным

Соединим, лишь только Солнце брызнет...

Угодней нет Яриле жертвы!

Снегурочке скучно одной в лесу, ее тянет к людям. Ближе к лету, на Масленицу, когда Мороз уходит на север, Снегурочку берут в приемные дочери бездетные бобыль и бобылиха. Снегурочка растет красавицей, однако ее холодное сердце не может любить, именно это и спасает ее от жарких лучей Ярилы-Солнца. Но Снегурочка страдает, ей хочется испытать любовь:

– Кругом меня все любят, все счастливы

И радостны, а я одна тоскую;

Завидно мне чужое счастье, мама.

Хочу любить – но слов любви не знаю...

И страшно мне: краса моя увянет

Без радости. О мама, дай любви!

Любви прошу, любви девичьей!..

Пусть гибну я, любви одно мгновенье

Дороже мне годов тоски и слез...

В ответ на просьбу дочери Весна, в свой последний час перед наступлением лета, надевает на неё волшебный венок, сплетенный из цветов, обещает, что Снегурочка полюбит первого встречного, но и предупреждает, что отныне солнечные лучи для нее гибельны: «Таи любовь от глаз Ярила-Солнца». Теперь Снегурочка умеет любить; и она полюбила купца Мизгиря, который ради нее бросил свою невесту Купаву и за это был изгнан, а вот теперь случайно оказался первым встречным. Помня наставления родителей, Снегурочка торопит его бежать от смертельных для нее лучей Ярилы:

– Снегурочка твоя, бери в свой дом

Жену свою, – любить и нежить буду,

Ловить твой взгляд, предупреждать желанья.

Но, милый мой, бежим скорее, спрячем

Любовь свою и счастие от Солнца,

Грозит оно погибелью! Бежим,

Укрой меня! Зловещие лучи

Кровавые страшат меня. Спасай,

Спасай свою Снегурочку!

Но Мизгирь не разумеет ситуацию, он хочет показать Снегурочку царю, чтобы отменить свое изгнание:

– Спасать тебя? Любовь твоя – спасенье

Изгнаннику. На солнечном восходе

Мизгирь тебя супругою покажет,

И царский гнев правдивый укротится...

Покорными сердцами

Привыкла ты владеть, привыкла тешить

Угодами обычай прихотливый.

Но сердцем я не мальчик – и любить,

И приказать умею: оставайся!

Не успев спрятаться от губительных лучей Солнца, Снегурочка гибнет… С горя Мизгирь бросается в озеро. Царь философически комментирует происшедшее:

– Снегурочки печальная кончина

И страшная погибель Мизгиря

Тревожить нас не могут; Солнце знает,

Кого карать и миловать. Свершился

Правдивый суд! Мороза порожденье –

Холодная Снегурочка погибла.

Пятнадцать лет она жила меж нами,

Пятнадцать лет на нас сердилось Солнце.

Теперь, с ее чудесною кончиной,

Вмешательство Мороза прекратилось.

Народ ликует и славит Солнце… Вот так… Несчастная Снегурочка рождена как каприз мимолетного флирта и погибла как жертва чужих страстей и невнимания своего суженого… А могла бы жить в любви… «Чудесная кончина» безвинной жертвы… «Свершился правдивый суд»… Там, наверху, знают, «кого карать и миловать»… Возрадуемся…

Сказка-пьеса долго не имела успеха, и только после создания Н. А. Римским-Корсаковым одноименной оперы (1882 г.) образ Снегурочки стал популярным. Ее игрушки вешались на ёлку, девочки наряжались в костюмы Снегурочки, делались инсценировки фрагментов сказок с ее участием. Живая Снегурочка появилась у ёлки даже раньше Деда Мороза. Но она была лишь гостьей, наряду с другими обитателями зимнего леса; хозяйкой Новогоднего праздника Снегурочка стала уже при советской власти. По пьесе А. Н. Островского в 1968 году был снят фильм «Снегурочка», а в 1971 году — «Весенняя сказка». В обоих фильмах интрига сюжета была смягчена, а легкомысленный мотылек Лель был представлен образцом добродетели… Получился лубок…

На рис. 66 представлена картина В. М. Васнецова «Снегурочка» (1899 г.). Образ навеян оперой Н. А. Римского-Корсакова. Снегурочка здесь изображена в тот критический момент, когда она идет к людям и в растерянности оглядывается на родной лес… На заднем плане — огни поселения…

Рис. 66. Снегурочка В. М. Васнецова (фрагмент)

Итак, именно Островский связал образы Мороза и Снегурочки. Но и после этого литературно-поэтическая разработка ее образа продолжалась. Однако молодость Снегурочки как мифологического зимнего персонажа (всего четверть века) стала причиной того, что ее образ до Революции не устоялся в деталях. В рассказе Ф. К. Сологуба «Снегурочка» (1908 г.) дети лепят из снега девочку («прелестную… беленькую, с легким румянцем на щеках»), потом целуют ее, и она оживает. Она охотно играет с детьми, но отец зовет их домой пить чай. Взял и Снегурочку, чтобы согреть холодную девочку. Снегурочка не хотела, упиралась, да и дети кричали: «Папа, оставь ее здесь. Она переночует в беседке. В комнате она растает». Но упрямые родители внесли Снегурочку в дом и усадили перед камином согреться… Дети хотели открыть ей дверь и выпустить на мороз, но не успели: снежная девочка растаяла в кресле… Кажется, это модернизация старой сказки; но в действительности — пересказ новеллы американского писателя Натаниэля Хоторна «Снежный образ» («The Snow-Image», 1850 г.).

Однако в общем образ Снегурочки трансформировался в добрую снежную фею, которая является дочерью Мороза, живёт в зимнем лесу в своём домике, окружённом заснеженными елями, дружит с лесными зверями и природными стихиями, у неё бледное лицо, от неё веет холодом. В стихотворении «Снегурочка» О. А. Белявской (1908 г.) нарисован образ абстрактной неуловимой девы снежного леса:

Осыпан весь снежинками Серебряный убор, Расшита шубка льдинками, Искрится льдистый взор…

«Снегурочка! Снегурочка!» – Я крикнуть ей хотел, Искристый снег под ёлкою Косматой прозвенел…

А в стихотворении С. Северного «Снегуркин дом» (1912 год) мы уже видим образ Снегурочки, близкий к современному:

– Дед Мороз, ответ держи:

Для кого твой дом? Скажи!

– Для морозовой дочурки,

Для беляночки Снегурки

Строю домик изо льда…

Подарю ей жемчуга –

Многоцветные снега,

Ледяное ожерелье.

Скоро справлю новоселье!

Приезжает завтра в ночь

К старику Снегурка-дочь.

Изменилось и происхождение Снегурочки: она стала дочерью Деда Мороза и Зимы, что более естественно (книжка «Снегурочка», 1890 г. [5]):

Ей зима – родная матушка,

А мороз – родной ей батюшка,

Как уйдут весной мороз с зимой,

И дочурку возьмут с собой!

Однако позднее Снегурочку стали считать внучкой Деда Мороза. Причина этого, видимо, в том, что древнее слово «дед» (умерший предок) изменило свой смысл и стало означать «дедушка». Поэтому девочка в паре со старым Дедом Морозом воспринимается как внучка, а не дочка. Вот если бы он был «Батюшка Мороз» (в Англии старого Рождественского Деда называли Father Christmas — Отец Рождество), то и Снегурочка осталась бы дочкой. Впервые из дочки Мороза во внучку Снегурочка превратилась в «Зимней сказке» некоего Кука («Петербургский листок», 1900 г.) [5]. Уже в советское время статус Снегурочки как внучки установился окончательно. А поскольку образ Зимы как жены Деда Мороза значительно поблек, то происхождение Снегурочки стало непонятным. «Какая-то внучка неженатого деда», как саркастически заметил Леонид Парфенов в своей телепередаче, посвященной празднику Нового года… Принято считать, что на Западе аналогичных персонажей нет. Это не совсем так. Вспомним германского рождественского ангела Кристкинд и скандинавскую Люцию; они отличаются от Снегурочки не больше, чем европейские рождественские деды от Деда Мороза, но вполне самостоятельны и разъезжают с подарками для детей сами.

В советское время образ Снегурочки почти не изменился. Она подросла во взрослую девушку (рис. 67), а в последнее время ее облик приобрел несколько эротический характер. Только в советское время Снегурочка стала ведущей праздника ёлки, на пару с Дедом Морозом (рис. 68). Это весёлая, добрая, справедливая и активная девочка, она покровительствует лесным зверям и помогает Деду Морозу в борьбе против злых сил, которые стремятся сорвать Новогодний праздник. Введение Снегурочки в сюжет праздника было гениальным шагом. Молодая, красивая и общительная девушка гораздо легче вступает в контакт с детьми, чем суровый седой Дед Мороз, к прибытию которого Снегурочка обычно и готовит детей. В 1938 году был опубликован сборник материалов к Новогодней ёлке [14]; в нем описаны костюмы, рекомендуемые для праздника, в том числе и костюм Снегурочки, ставший каноническим: «Белая или светло-голубая шубка-платье, опушенное белой фланелью. Шапочка из того же материала. На ногах — светлые валенки или сапожки… Узоры на шубке и шапочке… Косы светло-желтого цвета…». Образ Снегурочки как сказочного персонажа Новогоднего праздника стал независим от её литературного и оперного образа, генетическая связь с которым становится всё менее очевидной. Формирование стереотипных представлений о ней как о втором по значению персонаже праздника ёлки поддерживалось и методическими пособиями по проведению ёлок в детсадах и школах.

Рис. 67. Снегурочка советская

Рис. 68. Снегурочка и Дед Мороз

Основным местом, связанным с культом Снегурочки, является Кострома, а также усадьба А. Н. Островского в селе Щелыково Островского района Костромской области, где была написана сказка. Находящийся на территории усадьбы источник с пульсирующей водой называется местом, где бьётся сердце Снегурочки. Для съемок фильма «Снегурочка» в 60-е годы XX века в Костромской области была построена «деревня берендеев». После завершения съёмок деревянные декорации были перенесены в Кострому, где появился парк Берендеевка. В 2008 г. в Костроме построили терем Снегурочки, а 4 апреля 2009 г. впервые официально отпраздновали День рождения Снегурочки (и с этого времени он отмечается ежегодно).

Всамом деле, снежная девочка Снегурка русских народных сказок была лишь прообразом нынешней Снегурочки, которая родилась, как дочка Мороза, именно в сказке Островского, и там же умерла. Но еще до Революции она «воскресла» и стала феей зимнего леса.

Итак, образы Деда Мороза и Снегурочки как главных персонажей новогодних праздников сложились еще в конце 30-х годов XX века, и больше не менялись, хотя мифология их родственных отношений так и осталась недоработанной. Но в этом и нет особой необходимости. Детям на празднике не важно, откуда у неженатого Деда Мороза взялась внучка, для детей главное — это ёлка и подарки. Ну а после праздников о них и вовсе забывают на целый год…

Хотя образ Снегурочки и не получил развития в послевоенной литературе, образ снежной девочки всё же использовался в ряде сказок: «Легкие шаги» В. А. Каверина (1963 г.) и его же «Снегурочка» (1967 г.), «Зимняя девочка» В. И. Иванова (1994 г.) и некоторые другие. В этих сказках эксплуатировался (явно или неявно) образ Снегурочки, но обратного влияния на образ доброй новогодней феи эти сказки не имели.

Однако российскую новогоднюю мифологию пока еще не стоит полагать завершенной. Было бы неплохо вспомнить старика Ёлкича, но прежде всего — полузабытую Зиму. Образ матушки Зимы близок русскому человеку; вспомнить хотя бы оглушительный успех шлягера «У леса на опушке жила Зима в избушке…» (1970 г.). Встречается этот образ и в современных сказках. Например, в сказке «Мороз и Зима» В. И. Беспалова. В этой сказке Мороз и Зима после свадьбы «дружно построили ледяной терем, сугробом пышным его прикрыли, украсили весёлыми гирляндами снежинок, ледяными цветами»; «комнаты столами, шкафами, лавками забили, шкафы — хрустальными блюдами, серебряными ковшами»… Да по весне перессорились…

Видимо, следует вернуть Деду Морозу его законную супругу. Если будет написана большая хорошая сказка про Мороза и Зиму (еще лучше — если сказку экранизируют), если Зима станет привычным персонажем детских новогодних праздников, то ее образ еще может ярко засверкать, и новогодняя мифология обогатится.

Приложение III. Сказочный образ Снегурочки

Снегурка. М. А. Максимович (1845 г.)

Жил-был крестьянин Иван, и была у него жена Марья, да не было у них детей. Иван да Марья жили в любви и согласии; так они и состарились, а детей у них все не было. Сильно об том они сокрушались и только глядя на чужих детей утешались. А делать нечего! Так уж, видно, им господь судил: ведь всё в мире творится не нашим умом, а божьим судом!

Вот однажды, как пришла зима да нападало молодого снегу в колено, ребятишки высыпали на улицу поиграть, а старички наши подсели к окну поглазеть на них. Ребятишки бегали, резвились и стали лепить бабу из снега. Иван с Марьей глядели молча, призадумавшись. Вдруг Иван усмехнулся и сказал: «Пойти бы и нам, жена, да слепить себе бабу!». На Марью, видно, тоже нашел веселый час. «Что ж, — сказала она, — пойдём, разгуляемся на старости! Только на что тебе бабу лепить: будет с тебя и меня одной, слепим лучше себе дитя из снегу, коли бог не дал живого!». — «Что правда, то правда…» — сказал Иван, взял шапку и пошел на огород со старухою.

Они и вправду принялись лепить куклу из снегу; склали туловище с ручками и с ножками, наложили сверху круглый ком снегу и обгладили из него головку.

«Бог в помочь!» — сказал кто-то, проходя мимо. «Спасибо, благодарствуем!» — отвечал Иван. «Божья помочь на все хороша», — примолвила Марья. «Что ж это вы поделываете?». — «Да вот, что видишь!» — отвечал Иван. «Снегурку…» — примолвила Марья, засмеявшись.

Вот они вылепили носик и бородку, сделали две ямочки во лбу, и только что Иван прочертил ротик, как из него вдруг дохнуло теплым духом. Иван второпях отнял руку, только смотрит — ямочки во лбу стали уж навыкате, и вот из них проглядывают голубенькие глазки, вот уж и губки как малиновые и улыбаются. «Что это, господи! Не наваждение ли какое?» — сказал Иван, кладя на себя крестное знаменье. А кукла наклоняет к нему головку, точно живая, и зашевелила ручками и ножками в снегу, словно грудное дитя в пеленках.

«Ах, Иван, Иван! — вскричала Марья, задрожав от радости. — Да это нам господь дитя дает!» — и бросилась обнимать Снегурку, а со Снегурки весь снег отвалился, как скорлупа с яичка, и на руках у Марьи была уже в самом деле живая девочка. «Ах ты моя Снегурушка дорогая!» — воскликнула старуха, обнимая свое желанное и нежданное дитя, и побежала с ним в избу.

Иван насилу опомнился от такого чуда, а Марья была без памяти от радости.

И вот Снегурка растет не по дням, а по часам, и что день, то все лучше. Иван и Марья не нарадуются ею. И весело пошло у них в дому. Девки с села у них безвыходно: забавляют и убирают бабушкину дочку, словно куколку, разговаривают с нею, поют ей песни, играют с нею во всякие игры и научают ее всему, как что у них ведется. А Снегурка такая смышленая: все примечает и перенимает. И стала она за зиму точно девочка лет тринадцати, все разумеет, обо всем говорит, и таким сладким голосом, что заслушаться. И такая она добрая, послушная и ко всем приветливая. А собою она — беленькая, как снег; глазки что незабудочки, светлорусая коса до пояса, одного румянцу нет вовсе, словно живой кровинки не было в теле… Да и без того она была такая пригожая и хорошая, что загляденье. А как, бывало, разыграется она, так такая утешная и приятная, что душа радуется! И все не налюбуются Снегуркою; старушка же Марья души в ней не слышит. «Вот, Иван! — говаривала она мужу, — даровал-таки нам бог радость на старость! Миновалась-таки печаль моя задушевная!..» А Иван говорил ей: «Благодарение господу! Здесь радость не вечна, и печаль не бесконечна…».

Прошла зима. Радостно заиграло на небе весеннее солнце и пригрело на землю. На проталинах зазеленела мурава, и запел жаворонок. Уж и красные девицы собрались в хоровод под селом и пропели:

«Весна красна! На чем пришла,

На чем приехала?..

— На сошечке, на бороночке!»

А Снегурка что-то скучна стала. «Что с тобою, дитя мое? — говорила не раз ей Марья, приголубливая к себе. — Не больна ли ты? Ты все такая невеселая, совсем с личика спала. Уж не сглазил ли тебя недобрый человек?» А Снегурка отвечала ей всякий раз: «Ничего, бабушка! Я здорова…».

Вот и последний снег согнала весна своими красными днями. Зацвели сады и луга, запел соловей и всякая птица, и все в божьем мире стало живей и веселее. А Снегурка, сердечная, еще сильней скучать стала; дичится подружек и все прячется от солнца под тень, словно ландыш под деревцем. Ей только и любо было, что плескаться у студеного ключа под зеленою ивушкой. Снегурке все бы тень да холодок, а и того лучше — частый дождичек. В дождик и в сумрак она веселей становилась. А как один раз надвинулась серая туча да посыпала крупным градом, Снегурка ему так обрадовалась, как иная не была бы рада и жемчугу перекатному. Когда ж опять припекло солнце и град взялся водою, Снегурка всплакалась по нем так сильно, как будто сама хотела разлиться слезами, — как родная сестра плачется по брате.

Вот уж пришел и весны конец; приспел Иванов день. Девки с села собрались на гулянье в рощу, и зашли за Снегуркою, и пристали к бабушке Марье: «Пусти да пусти с нами Снегурку!». Марье страх не хотелось пускать ее, не хотелось и Снегурке идти с ними; да не могли отговориться. К тому ж Марья подумала: авось разгуляется ее Снегурушка! И она принарядила ее, поцеловала и сказала: «Поди ж, дитя мое, повеселись с подружками! А вы, девки, смотрите, берегите мою Снегурушку… Ведь она у меня, сами знаете, как порох в глазу!». — «Хорошо, хорошо!» — закричали они весело, подхватили Снегурку и пошли гурьбою в рощу.

Там они вили себе венки, вязали пучки из цветов и распевали свои заунывно-веселые песни. Снегурка была с ними безотлучно.

Когда закатилось солнце, девки наложили костер из травы и мелкого хворосту, зажгли его и все в венках стали в ряд одна за другою; а Снегурку поставили позади всех. «Смотри-же, — сказали они, — как мы побежим, и ты также беги следом за нами, не отставай!». И вот все, затянувши Купаловую песню, поскакали через огонь.

Вдруг что-то позади их зашумело и простонало жалобно: «Ау!..». Оглянулись они в испуге: нет никого. Смотрят друг на дружку и не видят между собою Снегурки. «А, верно, спряталась, шалунья», — сказали они и разбежались искать ее, и никак не могли найти; кликали, аукали — она не отзывалась. «Куда бы это девалась она? — говорили девки. — Видно, домой убежала», — сказали они потом и пошли в село; но Снегурки и в селе не было. Искали ее на другой день, искали на третий; исходили всю рощу — кустик за кустик, деревцо за деревцо: Снегурки все не было, и след пропал.

Долго Иван и Марья горевали и плакали за своею Снегуркою; долго еще бедная старушка каждый день ходила в рощу искать ее, и все кликала она, словно кукушка горемычная:

«Ау, ау, Снегурушка!

Ау, ау, голубушка...».

И не раз ей слышалось, будто голосом Снегурки отзывалось: «Ау!..». Снегурки же все нет как нет!

Куда же девалась Снегурка?.. Лютый ли зверь умчал ее в дремучий лес, али хищная птица унесла ее к синему морю?..

Нет, не лютый зверь умчал ее в дремучий лес, и не хищная птица унесла ее к синему морю; а когда Снегурка побежала за подружками и вскочила в огонь, вдруг потянулась она вверх легким паром, свилась в тонкое облачко… и полетела в высоту поднебесную.

Девочка Снегурочка. В. И. Даль (1861 г.)

Жили-были старик со старухой, у них не было ни детей, ни внучат. Вот вышли они за ворота в праздник посмотреть на чужих ребят, как они из снегу комочки катают, в снежки играют. Старик поднял комочек да и говорит:

— А что, старуха, кабы у нас с тобой была дочка, да такая белень­кая, да такая кругленькая!

Старуха на комочек посмотрела, головой покачала да и говорит:

— Что же будешь делать — нет, так и взять негде.

Однако старик принес комочек снега в избу, положил в горшочек, накрыл ветошкой и поставил на окошко. Взошло солнышко, пригрело горшочек, и снег стал таять. Вот и слышат старики — пищит что-то в горшочке под ветошкой; они к окну — глядь, а в горшочке лежит девочка, беленькая, как снежок, и кругленькая, как комок, и говорит им:

— Я — девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком пригрета и нарумянена.

Вот старики обрадовались, вынули ее, да ну старуха скорее шить да кроить, а старик, завернув Снегурочку в полотенечко, стал ее нянчить и пестовать:

Спи, наша Снегурочка, Сдобная кокурочка, Из вешнего снегу скатана, Вешним солнышком пригретая!

Мы тебя станем поить, Мы тебя станем кормить, В цветно платье рядить, Уму-разуму учить!

[Кокурочка — сдобная булочка с вареным яйцом, типа колобка].

Вот и растет Снегурочка на радость старикам, да такая-то умная, такая-то разумная, что такие только в сказках живут, а взаправду не бывают.

Все шло у стариков как по маслу: и в избе хорошо, и на дворе неплохо, скотинка зиму перезимовала, птицу выпустили на двор. Вот как перевели птицу из избы в хлев, тут и случилась беда: пришла к стариковой Жучке лиса, прикинулась больной и ну Жучку умаливать, тоненьким голосом упрашивать:

— Жученька, Жучок, беленькие ножки, шелковый хвостик, пусти в хлевушок погреться!

Жучка, весь день за стариком по лесу пробегавши, не знала, что старуха птицу в хлев загнала, сжалилась над больной лисой и пустила ее туда. А лиска двух кур задушила да домой утащила.

Как узнал про это старик, так Жучку прибил и со двора согнал.

— Иди, — говорит, — куда хочешь, а мне ты в сторожа не годишься!

Вот и пошла Жучка, плача, со старикова двора, а пожалели о Жучке только старушка да дочка Снегурочка.

Пришло лето, стали ягоды поспевать, вот и зовут подружки Снегурочку в лес по ягодки. Старики и слышать не хотят, не пускают. Стали девочки обещать, что Снегурочки они из рук не выпустят, да и Снегурочка сама просится ягодок побрать да на лес посмотреть.

Отпустили ее старики, дали кузовок да пирожка кусок.

Вот и побежали девчонки со Снегурочкой под ручки, а как в лес пришли да увидали ягоды, так все про все позабыли, разбежались по сторонам, ягодки берут да аукаются, в лесу друг дружке голоса подают.

Ягод понабрали, а Снегурочку в лесу потеряли.

Стала Снегурочка голос подавать — никто ей не откликается. Заплакала бедняжка, пошла дорогу искать, хуже того заплуталась; вот и влезла на дерево и кричит: «Ау! Ау!» Идет медведь, хворост трещит, кусты гнутся:

— О чем, девица, о чем, красная?

— Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнцем подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки, в лес завели и покинули!

— Слезай, — сказал медведь, — я тебя домой доведу!

— Нет, медведь, — отвечала девочка Снегурочка, — я не пойду с тобой, я боюсь тебя — ты съешь меня!

Медведь ушел.

Бежит серый волк:

— Что, девица, плачешь, что, красная, рыдаешь?

— Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки в лес по ягоды, а в лес завели да и покинули!

— Слезай, — сказал волк, — я доведу тебя до дому!

— Нет, волк, я не пойду с тобой, я боюсь тебя — ты съешь меня!

Волк ушел. Идет Лиса Патрикеевна:

— Что, девица, плачешь, что, красная, рыдаешь?

— Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки в лес по ягоды, а в лес завели да и покинули!

— Ах, красавица! Ах, умница! Ах, горемычная моя! Слезай скорехонько, я тебя до дому доведу!

— Нет, лиса, льстивы твои слова, я боюся тебя — ты меня к волку заведешь, ты медведю отдашь… Не пойду я с тобой!

Стала лиса вокруг дерева обхаживать, на девочку Снегурочку поглядывать, с дерева ее сманивать, а девочка не идет.

— Гам, гам, гам! — залаяла собака в лесу. А девочка Снегурочка закричала:

— Ау-ау, Жученька! Ау-ау, милая! Я здесь — девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подруженьки у дедушки, у бабушки в лес по ягодки, в лес завели да и покинули. Хотел меня медведь унести, я не пошла с ним; хотел волк увести, я отказала ему; хотела лиса сманить, я в обман не далась; а с тобой. Жучка, пойду!

Вот как услыхала лиса собачий лай, так махнула пушняком своим и была такова!

Снегурочка с дерева слезла. Жучка подбежала, ее лобызала, все личико облизала и повела домой.

Стоит медведь за пнем, волк на прогалине, лиса по кустам шныряет.

Жучка лает, заливается, все ее боятся, никто не приступается.

Пришли они домой; старики с радости заплакали. Снегурочку напоили, накормили, спать уложили, одеяльцем накрыли:

Спи, наша Снегурочка, Сдобная кокурочка, Из вешнего снегу скатана, Вешним солнышком пригретая!

Мы тебя станем поить, Мы тебя станем кормить, В цветно платье рядить, Уму-разуму учить!

Жучку простили, молоком напоили, приняли в милость, на старое место приставили, стеречь двор заставили.

Девушка Снежурочка. Д. Н. Садовников (1884 г.)

––––––––––––––––––––––––––––––

Шабрёнки – соседки;

шелудяк – шелудивый, в струпьях; пестяк – гнойное воспаление век.

16. Новогодняя ёлка в советское время

В первые годы после революции ёлки стали редким явлением — по причинам сугу­бо финансовым. Однако, по мере возможности, их всё же пытались устраивать. В дневнике Корнея Чуковского содержится потрясающая запись, сделанная на Рождество 1920 г. Дети целый месяц копили и засушивали выданный им в гимназии хлеб, чтобы из сухарей сделать мучные подарки для родителей и разложить их под ёлкой: «Дети, которые готовят сюрприз к Рождеству для отца и матери! Не хватает еще, чтобы они убедили нас, что все это дело Санта-Клауса!»

Никаких мер против ёлок большевики поначалу не принимали. Вспомним визит Ленина на рождественскую ёлку в Сокольниках в декабре 1919 г. Свое послед­нее Рождество Ленин также встретил под ёлкой (в Горках). По словам Н. К. Крупской, отношение Ленина к елкам было индифферентным: «Ильич ничего против ёлок не имел, но и не придавал им никакого значения».

После Гражданской войны культ рождественских ёлок стал очень быстро возрождаться. Но вскоре, в рамках общей антирелигиозной борьбы, была начата кампания за преобразование Рождества Христова в «комсомольское рождество» — «комсвятки». В программу входили доклады с разоблачением «экономических корней» рождественского праздника, политические сатиры, инсценировки, юмористические рассказы и комсомольские песни на церковные мотивы. На второй и третий день были праздничные шествия, маскарады. Пропагандисты рядились в костюмы Нэпмана, Кулака, Колчака, Деникина, языческих богов. Проводились факельные шествия, сжигались иконы. В качестве руководства по проведению нового праздника был издан сборник «Комсомольское Рождество» [5].

Однако от этой идеи вскоре отказались, и в апреле 1929 года (на XVI партийной конференции) Рождество официально отменили, как и все другие церковные праздники. Была введена 5-дневная рабочая неделя, и Рождество попало на обычный рабочий день (тогда еще на 25 декабря, который до этого был выходным). Ёлку же не просто отменили — ее запретили. Предрож­дественскими вечерами дежурные ходили по улицам городов и смотрели в окна, не светятся ли где ёлки. Была проведена и соответствующая пропагандистская работа:

Только тот, кто друг попов, Ёлку праздновать готов! Мы с тобой – враги попам. Рождества не надо нам.

Александр Введенский, 1931 г.

Здесь приведена забавная Песня пионеров 1927 года. Она любопытна тем, что в ней ярко выявлен дореволюционный образ Деда Мороза. В этой задорной песенке есть важный момент: Деду Морозу приписывается почтенный возраст: «целый ряд столетий».

Песня пионеров (1927 г.)

– Ах, попался, старый дед, К пионерам в сети! Приносил ты детям вред Целый ряд столетий!

– Нерадушен ваш прием. Стрелы ваши колки! Лучше, дети, попоем Вкруг блестящей елки!

– Приволок ты неспроста Пеструю хлопушку: Нас от имени Христа Хочешь взять на пушку!

– Вашим я не рад словам! Ах, что за манеры! Ну зачем, зачем я вам. Душки, пионеры?!

– Дед рождественский с мешком, Был ты чтим когда-то! А теперь тебя смешком Встретят все ребята!

– Я всегда любил детей И дарил им книжки. Для меня всего святей Добрые детишки.

– Детям ты втирал очки, Говоря о боге. Только мы не дурачки – С нашей прочь дороги!

– Что за дикие слова? Дерзки ваши клики. В день Христова Рождества Это грех великий!

– Нам твои противны, дед, Сказочки да шутки. Простаков меж нами нет – Не надуешь! Дудки!

– Но для деда благодать Сказочки все эти. Отпустите поболтать. Развяжите сети!

– Опустил ты грустно нос – Не твоя, брат, эра. Что твой сладенький Христос Против пионера?!

– Слышу звон колоколов, Полон умилений. Детки, все, без дальних слов Станьте на колени!

– Мы все божеское вон Гоним неустанно, Нам милей, чем праздный звон, Грохот барабана!..

– Никуда я не гожусь! Ах, удел мой дерзкий! Делать нечего – сдаюсь В плен ваш пионерский!

– Прочь религии дурман, Прошлого оковы. Твой рассеивать туман Мы всегда готовы.

В общем, досталось бедной ёлочке… Сначала — от церкви за связь с язычеством, потом — от большевиков за связь с религией… Любят у нас «из принципа» лишать людей простых радостей жизни… Однако ёлку всё же продолжали ставить, заве­шивая окна одеялами. Кое-где воспитатели, презрев запреты, ставили ёлки и в детских садах.

По мере успехов в построении социализма («жить стало лучше, жить стало веселее»), партия стала уделять больше внимания детям. И ситуация с ёлкой кардинально изменилась. В субботу 28 декабря 1935 года в газете «Правда» появилась скромная заметка П. П. Постышева, секретаря ЦК ВКП (б) и второго секретаря ЦК КП (б) Украины (рис. 69). Заметка лаконична и написана в энергичном стиле, в ней осуждались «левые» загибщики, которые ославили ёлку как буржуазную затею, и категорически рекомендовалось: "Комсомольцы, пионер-работники должны под новый год устроить коллективные елки для детей. В школах, детских домах, в дворцах пионеров, в детских клубах, в детских кино и театрах – везде должна быть детская елка! Не должно быть ни одного колхоза, где бы правление вместе с комсомоль­цами не устроило бы накануне нового года елку для своих ребятишек. Горсоветы, председатели районных исполкомов, сельсоветы, органы народного образования должны помочь устройству советской елки для детей нашей великой социалистической родины. Организации детской новогодней елки наши ребятишки будут только благодарны".

Рис. 69. Заметка П. Постышева в «Правде» (1935 г.)

В те времена публикации газеты «Правда», органа ЦК ВКП (б), являлись руководящими указаниями, подлежащими безоговорочному исполнению. На следующий день за подписью секретаря ЦК ВЛКСМ А. Косарева в «Правде» публикуется постановление ЦК ВЛКСМ «О проведении вечеров учащихся, посвященных встрече нового, 1936 года». Вечера рекомендуется провести «весело и организованно на основе самодеятельности самих учащихся», «не допуская на этих вечерах всякого рода докладов о деятельности школы, об общих задачах наступающего года и т. п.». Рекомендовалось устроить ёлки 1 января силами комсомольцев и пионеров для младших школьников в школах, детских клубах и детских домах. Во все концы страны были разосланы телеграммы районным секретарям комсомола, в которых «рекомендуется под новый год устраивать дляпионеров и школьников елки» в школах, детских домах, клубах, кинотеатрах и на катках; «секретарям райкомов комсомола предложено организовать заготовку елок, закупку игрушек и украшений». Разумеется, всё это делалось по согласованию с И. В. Сталиным. Уже 30 декабря в «Правде» пишут о бойкой торговле ёлками на рынках Москвы, о предстоящем празднике ёлки и т. д. А 31 декабря на прилавках магазинов появились ёлочные украшения, из провинций бодро рапортовали в «Правду» о выезде колхозников в лес за ёлками… Праздник был организован за четыре дня с нуля. Умели большевики работать… Ёлка стала наглядным примером логики тоталитарного режима: если не запрещено — значит, обязательно…

Праздника ёлки никто не ждал, это было полной неожиданностью. Тем не менее педагоги и родители сумели организовать ёлку быстро и почти «из ничего». Как праздновать советскую ёлку — никто не знал; задействовали все известные средства народной самодеятельности: выступления взрослых, инсценировки, маскарад ряженых, кукольный театр. В основном праздник прошел просто, живо и радостно. Однако были и безынициативные педагоги, которые опасливо твердили: «Как бы чего не вышло… Погодите, когда дадут установки, тогда и будем устраивать ёлку». Некоторые воспитатели вопрошали детей: «Хотите, чтобы у вас была ёлка? Хотите, чтобы мамы и папы были на ёлке?», и подчас получали курьезные ответы: «Зачем мамов и папов на ёлку? Ведь ёлка обломится!»; «Первый раз слышу, чтобы на ёлке росли игрушки» (Е. А. Флёрина, [15]). Дети еще не знали о празднике ёлки…

Дело нельзя было пускать на самотек; уже начиная со следующего года, стали издаваться (и переиздаваться к следующему Новому году) методички праздника ёлки. Главными издателями методичек были ЦДХВД РСФСР (Центральный Дом Художественного Воспитания Детей) [14] и Учпедгиз [15]. В методичках рекомендовались сценарии праздника, литературно-музыкальные материалы, образцы ёлочных игрушек-самоделок и карнавальных костюмов, а также циркуляры по противопожарной безопасности. Упор делался на активность самих детей («хоровод вокруг елки, пляски, пение, игры»). Направленность праздника указана во введении к «Сборнику материалов к Новогодней елке для детей дошкольного возраста» [14], 1938 г. (рис. 70).

Рис. 70. Сборник материалов к Новогодней елке (1938 г.). Введение

Для современного читателя в этих сборниках интересны статьи профессора Е. А.Флёриной [15], в которых анализируется опыт первых советских ёлок. Отмечены две основные ошибки, допущенные на ёлке 1935/36 года в дошкольных учреждениях. Первая ошибка: перегрузка праздника зрелищами (большое количество ряженых, инсценировки, театр кукол). Это утомляло детей и отвлекало их внимание от ёлки. Другая ошибка: излишняя заорганизованность праздника. В некоторых детсадах детей чинно рассадили по стульчикам, устроили клоунаду педагогов, вручили детям подарки и так же чинно увели. Детям не дали не то что повеселиться, но даже подойти к ёлке и рассмотреть ее. «Это грубейшая ошибка».

В статьях Флёриной [15] обстоятельно рассмотрен большой круг организационных вопросов праздника ёлки, обсужденных на широком совещании практических работников Наркомпроса. Кратко и в общем изученная проблематика такова.

1) О значении ёлки для детей.

Отмечено, что ёлка является «чистейшим образцом» зимнего новогоднего праздника, «праздником красоты и радости для детей всех возрастов»; «ёлка объединяет детей в большой коллективной радости»; «ёлка сказочна, необычна»; «ёлка запоминается на всю жизнь».

2) Должна ли ёлка быть сюрпризом для детей и допустимо ли их участие в украшении ёлки?

Лучше, если дети будут знать заранее, что ёлка будет нарядная и с игрушками. Для школьников целесообразно, когда небольшая группа более старших ребят сама украсит ёлку; это доставит им радостное удовлетворение.

3) Как украшать ёлку и следует ли делать ёлочные украшения с детьми?

Требование к украшению ёлки лишь одно: «ярче, красивее». «Основной принцип украшения — легкость, ажурность, блеск и свет». «Религиозные образы» признаны «недопустимым, старым и чуждым ассортиментом». Декоративность и сказочность ёлочных украшений «дети принимают с восторгом». Изготовление самодельных игрушек рекомендуется.

4) Следует ли в зале ставить несколько ёлок или делать пейзажи зимнего леса, избушек и т. д.?

Это не рекомендуется: излишнее нагромождение отвлекает ребят от главной украшенной ёлки, отнимает площадь для игр и рассеивает впечатление.

Вот тут с Е. А. Флёриной можно и поспорить. Избушка (теремок) и зимний пейзаж на празднике ёлки для школьников и дошкольников старшего возраста уместны как декорации новогодних инсценировок и вносят новизну в праздник. Ведь ёлка для детей, а не дети для ёлки.

5) Можно ли ёлку устраивать на воздухе?

Такой опыт проводили некоторые московские детсады. Ёлки прошли своеобразно и неплохо. Но всё же ёлка в помещении удобнее, проще и уютнее, особенно для малышей; шуба мешает им свободно двигаться, а холод ослабляет удовольствие.

6) Целесообразно ли делать ёлку вертящейся?

Для детского сада это «излишний эффект, который лишает ёлку ее простоты и ослабляет активность детей: ходить вокруг ёлки, самим рассматривать ее интереснее».

7) Как проводить праздник ёлки?

Для дошкольников сама ёлка — достаточно яркое зрелище; вокруг нее и надо развернуть детский праздник, чтобы дети чувствовали себя свободно, радостно, легко. Театр кукол, инсценировки и маскарад в этом возрасте здесь излишни. Основным содержанием праздника ёлки «должна быть детская самодеятельность — музыка, пляска, пение, игры». Лишь в конце, к раздаче подарков (или для организации игры) можно ввести одного-двух ряженых, да и то с осторожностью; зайчата — хорошо, а вот медведей (и даже Деда Мороза) маленькие дети могут испугаться и заплакать, отказавшись брать подарки.

Если для дошкольника ёлка — центр внимания, то для школьников она — лишь красивый интерьер, нужна еще какая-то активность. Вот в школе уместны и маскарад, и инсценировки с ряжеными, и кукольный театр. Конфетти и серпантин на детской ёлке неуместны: дети будут собирать их с пола вместе с пылью и сыпать на голову.

8) Как вручать подарки детям?

Желательно делать индивидуальные подарки, незаметно узнав, какую игрушку они хотят (чтобы подарок не ждали как должное). Или вручить «мешочки со сладостями»; «уйти без подарка с ёлки ребенок не должен». Подарки должны раздавать ряженые: Дед Мороз, зайчата, Снежная баба (Снегурочки еще не было). Для дошкольников хорошо, если подарки привозит, скажем, плюшевый мишка в автомобиле или игрушечная лошадь на санях. Это необычно и запоминается надолго (автор данной книги до сих пор еще помнит, как ему в яслях на ёлку подарки привез паровозик на веревочке). Можно раздать и украшения прямо с ёлки (съедобные: шоколадки, мандарины, пряники); получить их особенно приятно; дети часто хранят их подолгу, потому что «они с ёлочки». Декоративные украшения с ёлки раздавать не следует, но возможно, если ёлка после этого не останется в жалком виде.

9) Когда убирать ёлку?

Опыт детсадов показал, что ёлку следует оставить в зале на день-два. Детям хочется продлить радость, взглянув на нее еще. Но долгая задержка стирает яркость праздника, да и ёлка начинает обсыпаться. Старшие ребята детсадов охотно и бережно помогают разобрать ёлку и сложить украшения «до будущего года». Хорошо, если ёлку (сняв с нее игрушки) можно вынести на двор и поставить в снег. Она еще несколько дней простоит свежей и даст возможность детворе поиграть с ней.

10) Длительность праздника рекомендуется до часа для малышей, до двух часов — для более старших. Иначе дети переутомляются, их настроение снижается или наступает перевозбуждение.

Кроме организационных и зрелищных вопросов, в методичке [15] (2-е издание 1937 г.) обстоятельно рассмотрено изготовление ёлочных игрушек и украшений, как фабричных, так и самодельных, а также маскарадных масок; проработаны вопросы технической установки и освещения ёлки, а также меры противопожарной безопасности.

Вметодичке ЦДХВД [14] (2-е издание 1937 г.) также основательно проработаны вопросы проведения праздника ёлки; критикуется идея «тематических ёлок», которые больше интересны для организаторов, чем для детей. Отмечается, что «огромное большинство детей всех возрастов радуются именно сказочному, необычайному сочетанию самых разнообразных вещей на ёлке»; однако детей радуют и серии близкорасположенных игрушек из одной сказки. Кроме того, в этой методичке представлен литературно-музыкальный материал для ёлки, а также описание игрушек-самоделок и маскарадных костюмов.

Эти методички ([14], [15]) передают нам атмосферу становления праздника советской ёлки и ее неповторимый колорит.

На Новый год 1936/37 года в Москве, в Доме Союзов, ежедневно проводились массовые детские ёлки. Первый поток — с 12 до 16 часов — для младших школьников от 8 до 12 лет; второй поток — с 18 до 22 часов — для школьников от 12 до 14 лет; свыше 1000 детей на каждый сеанс ([15], 2-е издание). Праздник проходил во многих залах и был организован с большим размахом: ряженые, выставка игрушек, клетки с птицами, театр кукол, концертное отделение, аттракционы, массовые игры… Об этом нужно читать в оригинале (Приложение IV).

Вместе с ёлкой был реабилити­рован и Дед Мороз. Его морозное счастье, что Дед Мороз был персонажем народных сказок. Если бы вместо него на Руси до революции был Санта-Клаус, то ведущим на ёлке сделали бы Зиму, Лешего или Снегурочку. Но скорее всего, пригласили бы Мороза. Это его неизбежная судьба — быть ведущим на празднике русской ёлки…

Дед Мороз появился на первых же детских ёлках 1935/36 года, но дети его еще не знали и приняли за колхозного дедушку ([15], 1936 г.). Он фигурирует во всех методичках 1936–1937 годов. Снегурочка, как младшая ведущая праздника, появилась вместе с Дедом Морозом уже на ёлке 1936/37 года в Доме Союзов. Она была шаловливой девочкой, «которая мешает Деду в его разговорах с детьми, выдает его тайны детям»; это улучшает контакт детей с Дедом Морозом. Тем не менее в методичках 1936–1937 годов [14], [15] ее еще нет, там муссируется образ Снежной бабы, которая въезжает к детям на санях с игрушками и говорит: «А меня-то забыли позвать, стою на дворе и слушаю, что это там в детском саду?» ([15], 1936 г.). Дети встретили ее с большим восторгом. В издании «Елка в детском саду» ([14], 1937 г.) в одном из сценариев праздника вместо Снегурочки и Деда Мороза роль ведущей играет именно Снежная баба:

— Я кукла из снега,

Я Снежная баба!

На праздник пришла к вам

Из тихого сада.

В окне увидала

Веселую елку,

Поправила шляпу,

Швырнула метелку,

В окно постучала,

Протиснулась в дверь

И с вами, ребята,

Станцую теперь!..

Надоело стоять,

Надоело молчать.

Буду с вами дружить,

Хороводы водить.

Л. Пеньевская

Она ведет праздник, водит хороводы, дарит подарки. И только в издании [14] 1938 года Снегурочка появляется в методичке в роли напарницы Деда Мороза. Их родственная связь установлена просто:

— Снегурочкой зовусь,

Ребята, потому,

Что внучкой довожусь

Морозу самому.

По городам и селам

Все елочки разнес

Мой дедушка веселый,

Сам дедушка Мороз…

О. Тарнопольская

Это издание подводит итог становлению праздника советской ёлки как неполитизированного зимнего детского праздника. Здесь нет такой обстоятельной проработки темы, как во 2-м издании методички [15] 1937 года, зато выложен большой литературно-художественный и музыкальный репертуар (с нотами), а также предложены костюмы к празднику новогодней ёлки (рис. 71-73). В репертуаре праздника — выступления персонажей русских народных сказок, а также ёлочных игрушек (Золотая рыбка, Матрёшка, Ёлочная шишка, Хлопушка, Снежинки, Льдинки, Бусинки и даже Коробка с конфетами). В разгар праздника (или в начале его) появляется Дед Мороз со Снегурочкой и с подарками. Дед Мороз может прийти и без Снегурочки, с лесными зверушками, или даже Снегурочка приходит без него, со зверушками.

Рис. 71-72. Костюмы Деда Мороза и Снегурочки ([14], 1938 г.)

Рис. 73. Костюм Снежинки с описанием ([14], 1938 г.)

А в канун 1938 года отряды Дедов Морозов, срочно сформирован­ные из парашютистов, отправились в самые труднодоступные районы страны, чтобы обеспечить детей новогодними подарками и ёлочными игрушками.

Так был возрожден еще дореволюционный культ зимней ёлки, с минимальными моди­фикациями. Белую вифлеемовскую 8-конечную звезду на ёлке заменили на красную 5-конечную (как на башнях Кремля), из ассортимента ёлочных игрушек изъяли ангелов и прочие атрибуты Рождества, а саму ёлку отнесли к Новому году. Этот момент оказался очень важным. На Западе ёлку ставят на Рождество, а Новый год встречают под ёлкой постольку поскольку. У нас же Рождество оказалось сдвинутым на 7 января (поскольку Православная церковь не приняла грегорианский календарь), хотя до 1929 года его официально отмечали 25 декабря. Поэтому долгожданную ёлку ставят на Новый год, а Рождество отмечают под ёлкой постольку поскольку. Таким образом Рождественская ёлка превратилась в Новогоднюю (впрочем, эта метаморфоза началась еще до Революции). Правда, в странах Прибалтики (после присоединения к СССР) ёлку тайком ставили на 25 декабря. Но это уже региональная экзотика. В целом же превращение Рождественской ёлки в Новогоднюю прошло легко и естест­венно; культ зимней ёлки еще до Революции почти отделился от Рождества (хотя и был связан с ним пупови­ной). В советские времена вместо ели на Новый год обычно ставили сосну (которая дольше держит хвою).

Во время Великой Отечественной войны ёлка не была забыта, ее ставили даже на фронте (рис. 74), а образ Деда Мороза использовался в патриотической пропаганде (рис. 75).

Рис. 74. Собрание 1073-го стрелкового полка 8-ой гвардейской им. Панфилова стрелковой дивизии в деревне Крюково. 31.12.1941 г.

Рис. 75. Дед Мороз на фронте

Обычай посещения домашних ёлок Дедом Морозом возник лишь в послевоенное время [5]; при этом родители подыгрывают гостю.

С ёлочными игрушками поначалу были проблемы. Удовлетворить спрос на них советская промышленность смогла только после войны. В первое время в ёлочной индустрии были популярны патриотические сюжеты (солдаты, аэростаты, самолеты, пятиконечные звезды, шары с надписями), потом появились и сказочные персонажи. Во времена хрущевской «оттепели» политизированные игрушки стали по-тихому исчезать; им на смену пришли разнообразные предметы (кувшинчики, самоварчики, часики, домики, маяки, футбольные мячики, фонари и светофоры), урожай огородов (огурчики, помидорчики, морковки, яблоки, грибочки и, конечно же, кукуруза), некоторая фауна (рыбки, птички). В 60-е годы модной стала космическая тема (космонавты, ракеты, спутники). Выпускалось много гирлянд и шишек, фигурок Деда Мороза, Снегурочки и Снеговика. Специфическими игрушками того времени были картонаж и стеклярус (предметы из стеклянных трубочек, связанные проволокой). В последние годы советской власти ёлочные игрушки весьма упростились и выродились в однообразные шарики (в лучшем случае — сосульки и шишки); это было связано с технологическими причинами (переход производства на стеклодувные автоматы). Однако в конце XX века произошел возврат к ручному способу выдувания игрушек; лучшие традиции отечественных народных промыслов возродились. Игрушки нашего времени яркие, красочные и разнообразные. Тема ёлочных игрушек раскрыта в книге А. Сальниковой [16].

Еще 28 июля 1936 года на заседании Политбюро, при личном участии И. В. Сталина, было принято Постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП (б) «О производстве „Советского шампанского“, десертных и столовых вин», предусматривающее строительство заводов по производству игристых вин на территории крупнейших городов СССР.

А 23 декабря 1947 года Указом Президиума ВС СССР1 января было объявлено праздничным нерабочим днем. При этом добавился еще один обязательный новогодний персонаж. Сначала это был И. В. Сталин (чей портрет непременно оказывался в центре торжества). Ну еще бы… «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство»…

Новый Год. Над мирным краем

Бьют часы 12 раз.

Новый Год в Кремле встречая,

Сталин думает о нас…

С. В. Михалков, 1946 г.

По мере развития радио и телевидения, советские люди стали выслушивать в самом конце года личное поздравление Генерального Секретаря ЦК КПСС (позже — Президента РФ). Поздравления нашего Президента имеют теплый характер и направлены на сохранение семейных ценностей, либо отражают важнейшие события в жизни страны. В нашем сознании Новый год неразрывно связан с красными стенами Кремля, запорошенными снежком, с ёлочками Мавзолея, с горящими рубиновыми звездами крем­левских башен и, конечно же, с боем кремлевских курантов. Это важный патриотический момент, торжественный и красивый (рис. 76-77).

Рис. 76-77. Зимний Кремль

Начиная с 1962 года, в СССР стали выпускать новогодние марки, с праздничной (иногда — политической) тематикой (рис. 78).

Рис. 78. Первые советские новогодние марки

Уже в постсоветское время Дед Мороз и Снегурочка получили и свои персональные офисы, куда можно писать письма и даже съездить в гости (рис. 79-80).

Рис. 79. Терем Деда Мороза. Великий Устюг

Рис. 80. Терем Снегурочки. Кострома

На тему новогодней ёлки и Нового года написано много сказок и снято множество фильмов. Например, сказка Я. Тайца «Дед Мороз» (написанная в 1958 году, переиздана в 2015 году). В ней Дед Мороз (живущий в лесу в ледяной избушке) со своей внучкой Снегурочкой и в сопровождении лесных зверюшек привозит детям в город ёлку с игрушками и устраивает им праздник. Здесь описан классический образ Деда Мороза. Важная деталь сказки: после праздника Дед Мороз раздает детям игрушки с ёлки, а саму ёлку увозит в лес и ставит обратно, сращивая ее с пнем. Ёлочка «стоит, где стояла, и всё вспоминает, как она в праздничном городе гостила, да какие на ней уборы были, да как вокруг неё ребята плясали…». Замечательную зимнюю сказку написали В. С. Виткович и Г. Б. Ягдфельд («Сказка среди бела дня», 1959 год). Она о том, как Старый год не хочет уходить и пытается остановить волшебные часы, отсчитывающие ход времени. Он оживляет трех помощниц: снежных баб… По книге тут же был снят хороший фильм «Снежная сказка», но в прокат он был выпущен лишь под четвертой категорией: цензура заподозрила в образе Старого года, в исполнении Евгения Леонова, пародию на Н. С. Хрущева…

Тема зимней ёлки получила развитие и в нашей мультипликации, усилиями замечательного писателя и художника В. Г. Сутеева. Первым советским новогодним мультфильмом про Деда Мороза был чёрно-белый фильм «Дед Мороз и серый волк» (1937 год, в 1978 году снят цветной ремейк). У Деда Мороза появляется еще один помощник — Снеговик, шофер машины с подарками для детей (мультфильм «Когда зажигаются ёлки», 1950 г.). А в сказке «Ёлка» Снеговик отправляется ходоком за ёлкой для детворы (мультфильм по этой сказке называется «Снеговик-почтовик», 1955 г.).

Пер­вым художественным фильмом про праздник Нового года была комедия «Карнавальная ночь» (1956 год), имевшая феерический (и вполне заслуженный) успех. Она показала образец новогоднего праздника для взрослых. К сожалению, в последнее время новогодняя тема эксплуатируется кинематографом с буржуазной меркантильной бесцеремонностью. Фильмов про всякие новогодние «чудеса» много, но почти во всех ёлка притянута за макушку, чтобы упрятать в ее зеленых ветвях несуразности сюжета. Раньше был «бог из машины», а теперь — «Дед Мороз из-под ёлки».

Таких традиционных зимних страшилок, как Крампус или кнехт Рупрехт, русская ёлка не знает; в России святочные персонажи не пережили советскую эпоху. Вот христианство воскресло в последнее время, а традиции русских Святок забыты… Если хочется пощекотать нервы детей на зимний праздник, используют страшных персонажей народных сказок (Леший, Баба Яга, Кощей Бессмертный), которые ни к ёлке, ни к Рождеству, ни даже к Святкам отношения не имеют, но удобны, как хорошо известные фигуры. И это правильно. Ёлка — она для всех; под сенью ее густых ветвей персонажам всех русских сказок найдется место. Мифологию нужно беречь.

Вот, собственно, и вся история русской ёлки. А что до того, что наш светский Новый год с ёлкой и Дедом Морозом и православное Рождество не совпадают — так оно и к лучшему. И Богу — богово, и Деду Морозу — дедоморозово…

Анекдот в тему: «В канун Нового года в Кремле состоялось торжественное вручение государственных подарков гражданам, которые послушно себя ведут, хорошо кушают и занимательно рассказывают людям байки».

Приложение IV. Ёлка в Доме союзов. Москва, 1936/37 год

Материал взят из методички: Ёлка. Сборник статей и материалов.

Под ред. С.С. Базыкина и Е.А. Флёриной. – М.: Учпедгиз,1937 г.

17. Возрождение Йольских мистерий

Под впечатлением американских фильмов про Рождество может сложиться благостная картина этого праздника, в которой блистающая ёлка, Санта-Клаус и само Рождество сливаются в одно возвышенное целое. Но это не совсем так. В исторической ретроспективе зимние праздники всегда были разгулом веселья, и отнюдь не бесшабашного; напротив, это был шабаш темных сил. Рождество же, благостную картину которого можно увидеть в церковных богослужениях, имеет совсем другую атмосферу и направленность. Трудно представить себе что-то более противоположное, чем древние разгульные европейские святки и возвышенное поклонение Спасителю. В том, что всё это объединилось в один цикл рождественско-новогодних праздников — заслуга христианской церкви. Не имея возможности отменить или запретить древние народные празднества, церковь совместила с ними культ своих святых, чтобы вытеснить из народного сознания древние традиции и заменить их церковными. Так произошло с кельтским праздником Самхейн, невинным по своей сельскохозяйственной сути, на который церковь навесила День всех святых, — и вытесненные на задний план языческие божества устроили «акцию протеста» в виде мрачного торжества Хэллоуин накануне. То же произошло с древним европейским праздником зимнего солнцестояния (День Непобедимого Солнца в древнем Риме, Йоль в северной Европе), к которому церковь привязала Рождество Христово, чтобы подавить языческий праздник, — и объявленные нечистью персонификации природных сил «вернули своё» на святочных карнавалах ряженых; отсюда и двойственная природа святочного двухнеделья. Христианская церковь не уважала исконные народные традиции и праздники, связанные с природными силами; она стремилась установить свою духовную монополию на народное сознание. Поначалу она просто пристраивалась к народным празднествам, но со временем, войдя в силу, стала перекраивать их под себя. И культ блистающей ёлки, и даже рождественские деды, разносящие подарки, — всё, что нам так дорого в зимних праздниках, было принято в штыки ортодоксальной церковью. Еще в 1935 году официальная газета Римского Папы »Osservator Romano« писала, что традиция устанавливать ёлку к Рождеству есть „остаток языческих обычаев“; даже в середине XX века во Франции клерикалы устроили Пэр-Ноэлю публичное сожжение. Если зимняя ёлка всё же пробилась к людям на праздник, а рождественские деды, сиятельный Кристкинд и святочная свита ряженых заняли свое место возле нее, — то в этом большая заслуга германских протестантов, которые использовали древние народные традиции в борьбе с католицизмом; в атмосфере этой борьбы и выросла рождественская ель. В Британии оголтелые пуритане даже попытались вообще запретить праздник Рождества, но не вышло.

В Америке, далекой от европейских идеологических баталий и засилья клерикалов, светлый праздник Рождества, рождественской ёлки и Санта-Клауса сложился более естественно и органично, однако Санта-Клаусу пришлось поступиться своим христианским прошлым и стать эльфом. В России культ рождественской ёлки распространился из императорского дворца, и церковь была бессильна этому помешать. Однако ей удалось оттеснить ёлку от Рождества к Новому году, так что культ ёлки принял откровенно языческий характер, а Дед Мороз своим авторитетом укрепил такое положение вещей. В советское время культ новогодней ёлки стал сугубо светским; Рождество и праздник ёлки разошлись в разные стороны, потому что церковный календарь не учитывает григорианскую поправку, и православное Рождество отстает от Нового года на неделю (в Европе оно опережает Новый год на неделю). Блистающая ёлка с Дедом Морозом и Снегурочкой, с одной стороны, и торжественная рождественская литургия в храмах, с другой стороны, просто не имеют между собой ничего общего. Оно и к лучшему. Есть возможность и весело отпраздновать Новый год, и потом замолить грехи на Рождество, одно другому не мешает.

Однако в доброй старой Европе рождественско-новогодние идеологические баталии все еще продолжаются. Авторитет церкви (и особенно католицизма) падает, а народное самосознание, подавляемое веками, пробуждается; древние культы набирают силу. Конечно, всё это — не более чем стёб для развлечения пресыщенных европейцев, но всё же… Праздник Йоль стал возрождаться. Возрождение древнего народного праздника само по себе не так уж и подрывает авторитет церкви, но Йоль и Рождество сошлись практически на одно время: на зимнее солнцестояние (с разрывом в три дня). Так что эволюция зимнего праздника продолжается…

Большой всплеск «возврата к корням» произошел в Германии во времена господства национал-социализма. Рождество по-прежнему оставалось самым любимым праздником и активно отмечалось как в мирные, так и в военные годы, но в недрах СС, стараниями Гиммлера, стал насаждаться праздник Йоля (а также празднование дня Весеннего равноденствия). Один из создателей СС, обергруппенфюрер Фриц Вайтцель, даже написал брошюру «Проведение годовых праздников в семье СС» (1939 г.), в которой предписывались праздничные ритуалы для членов СС и их семей; празднование Йоля занимает важнейшее место. Приведем несколько цитат из нее (разумеется, отнюдь не в плане пропаганды нацизма, а лишь для уяснения корней германского язычества).

«Ежегодный цикл Солнца определяет ритм всех живых существ»; «С незапамятных времен наши предки поклонялись Солнцу, дающему жизнь и тепло. Оно сияло золотым диском и катилось через небо как колесо»; «На Крайнем Севере Лето и Зима борются друг с другом, как борются силы света и тьмы. Темная Зима с её холодом и жестокостью, казалось, победила короткое, бесплодное Лето… Солнце становилось слабым, бледным. Его путь становился короче, оно поднималось лишь на несколько часов, а затем опускалось в холодное Северное море, как будто проглоченное монстром в День Середины зимы. Солнце было мертво и лежало в ледяной могиле… В День Середины зимы случилось чудо: Солнце поднялось из могилы. Оно родилось, как рождается дитя, и появилось перед радостным Народом, который почувствовал, что жизнь возвращается к нему… Каждый год наши предки отмечали этот день как главный праздник, как самую священную ночь в году… Они приветствовали Солнце горящими факелами, чтобы помочь ему освободиться от смертельных уз Зимы. Костры горели и в весенний день, когда день и ночь становились равной длины. Было ясно, что Солнце, наконец, выиграло сражение. В день Летнего солнцестояния Солнце одержало свою самую большую победу, а ночь опустилась на Землю всего лишь на нескольких часов. Эти празднования в конечном счёте стали самыми важным из всех».

«Когда прошёл Ноябрь — месяц мертвых, начинается время Йоля, время пробуждения Солнца ото сна после зимней смерти и время рождения света из мрака долгой ночи. Хотя мы, немцы, уже не живём на далеком Севере и у нас теперь всегда есть и свет и тепло, для нас опыт предков по-прежнему очень важен. Мы всё еще чувствуем, что Йоль — самое большое празднование в году. Поэтому мы прилагаем все усилия, чтобы праздновать его с нашей семьёй»; «Праздничное время начинается в конце 6-го дня Йоля (6 декабря), который раньше был днём Вотана (а теперь — День Святого Николая), и заканчивается на 6-й день января, который раньше был днём Фригг (в настоящее время — Крещение), с главным празднованием Ночи Середины зимы, в ночь на 21 декабря… Двенадцать Священных Дней Йоля начинаются с ночи 24 декабря и заканчиваются в День Фригг на 6-й день января. Эти 12 дней заполнены специальными празднованиями, особенно в Канун Нового года и в Новый год».

«Издревле у скандинавских и германских народов существовали рассказы о смерти и воскрешении Солнца. Это предмет почти всех наших предхристианских сказок, которые братья Гримм собрали и записали больше ста лет назад и, таким образом, сохранили навсегда»; «Йоль, как никакой другой праздник, лучшее время рассказывать сказки. Им тысячи лет. Если вы можете читать между строк, то вам откроется глубокий смысл событий во время Зимнего Солнцестояния».

«Красная Шапочка: ребёнок (Солнце) идёт в тёмный лес, чтобы посетить свою старую мать (Мать-Земля). Его глотает волк. Молодой охотник освобождает ребёнка и наступает возрождение года».

«Белоснежка: принцесса идёт в дремучий лес и попадает в королевство Гномов (Мать-земля), но её губит мачеха; принцесса спит на горе в стеклянном гробу (ледяная зима), её освобождает и приводит домой молодой герой».

«Златовласка: принцесса с золотыми волосами (Солнце) заточена в башне (смерть Солнца), весь мир становится бесплодным и пустым; принц пытается освободить ее, ему мешает злая невеста; но когда приходит время — он освобождает принцессу».

«Спящая красавица: принцесса входит в башню старухи-ткачихи и впадает в глубокий сон. Мир становится бесплодным и пустым. Молодой принц идёт к ней через колючую изгородь до тех пор, пока не наступит подходящий момент (Зимнее Солнцестояние), тогда он будит спящую девушку поцелуем, мир просыпается в новом сиянии».

Древние сказки интерпретируются здесь с перегибом, но сама тема возрождения умирающей природы — один из главных истоков народного творчества. Забавные перегибы допускает Вайтцель и в рекомендациях по установке домашней ёлки. Ель нужно установить на колесе, которое символизирует годовой цикл: «Деревянное колесо заменило бессмысленную чугунную подставку под новогоднюю ёлку, которой нет места в доме СС. То же самое касается электрических лампочек и ужасных стеклянных шаров»; «Есть ли что-то значимое в стеклянных шарах, мишуре и другой ерунде на Дереве Йоля для семьи СС?.. Не должно быть ничего сверху Дерева, его верхушка остается свободной. Лучшее украшение — это зажженные свечи. Кроме того, должно быть повешено много красных яблок. Яблоко — это символ предстоящей жизни, красный цвет Солнца. Другие символы с тем же самым значением — это раскрашенные золотые и серебряные орехи и, конечно, домашние фигурные миндальные печенья. Долгими зимними вечерами отец семейства вырезает из дерева украшения в виде колеса и различной формы свастик. Они дополняют украшение Дерева. Главное впечатление всегда должно исходить от самого дерева, а не от украшений». В этом абзаце цитаты об украшениях ёлки приведены как курьез (к яблокам, орехам и печенью это не относится). Иногда утверждают, что нацисты цепляли на верхушку ёлки свастику вместо звезды; однако Вайтцель рекомендует оставить верхушку свободной.

Йольский культ просуществовал (параллельно с Рождеством) до конца войны. Этот малоизвестный эпизод истории ёлки возвращает нас к истокам всей темы. Нацисты дискредитировали праздник Йоль, однако в современной Европе этот праздник вновь набирает силу, в рамках неоязычества (религиозные течения, стремящиеся возродить исторические языческие верования). Неоязычество разнообразно и не имеет единой системы верований, ритуалов и текстов. Так, после второй мировой войны в Британии стали популярными Викка (Wicca) и неодруидизм — неоязыческие религии, направленные на почитание сил природы. В русской культуре распространение неоязычества было связано с процессом дехристианизации общества, начавшимся ещё в XIX веке. В 1918 г. будущий маршал М. Н. Тухачевский и композитор Н. С. Жиляев составили «проект уничтожения христианства» и восстановления древнего язычества как «натуральной религии». Докладная записка о том, чтобы объявить язычество государственной религией, была подана Тухачевским в Совнарком РСФСР и серьёзно обсуждалась. В ряду европейских неоязыческих религий славянское неоязычество (родноверие) является типичным, однако отличается высокой ролью поддельных текстов в своих учениях и сильным влиянием мифологических конструкций академика Б. А. Рыбакова.

Европейские неоязычники составили свой календарь, состоящий из восьми праздников, в соответствии с представлениями царившей в фольклористике XIX века мифологической школы:

— Самайн или самхейн (Samhain), ночь с 31 октября на 1 ноября;

— Йоль — зимнее солнцестояние;

— Имболк (Imbolc) — начало весны, 1–2 февраля;

— Остара (Ostara) — весеннее равноденствие;

— Бельтейн или бельтайн (Bealtaine) — начало лета, ночь на 1 мая;

— Лита (Litha) — летнее солнцестояние;

— Лугнасад (Lughnasadh) — начало осени и сбора урожая, 1–2 августа;

— Мабон (Mabon) — осеннее равноденствие.

Восьмилучевое «Колесо года» — это современное изобретение. Многие народы в язычестве отмечали равноденствия, солнцестояния и дни между ними как сезонные или аграрные праздники. Но нигде не отмечались все восемь праздников современного синкретического «колеса», популярного в неоязычестве. Названия праздников Колеса года — кельтские или германские. Однако нет единого мнения, какой праздник считать первым в году: в викканской традиции это Самайн (Хэллоуин), в скандинавской — Йоль.

Основными символами праздника Йоль остаются полено, венок и вечнозелёное дерево. Древо желаний (йольское дерево) — современная ёлка, которая стоит в каждом доме. Ель — вечнозелёное дерево, оно считается священным и делится на три части: макушка — мир богов, середина — мир людей, наши желания, а нижняя часть — мир предков и теней. Поэтому и украшать ёлку следует соответственно.

Мир Яви (наш мир) рекомендуется украшать игрушками, которые связаны с нашими желаниями и стремлениями. Например, если нужно защитить диссертацию, то следует повесить на ёлку книжечку, если нужна новая машина — следует повесить машинку, если требуется квартира — нужно вешать игрушку-домик и т. д.

Мир Прави (мир богов) следует украшать ангелами, звёздами, небесными светилами (Солнышком) и прочими божественными персонажами.

Мир Нави (мир предков) следует обвесить угощениями (яблоки, прянички, конфеты).

Однако неясно, куда вешать персонажей сказок и другие игрушки, которые не имеют символического значения и являются простыми украшениями (всякие шарики, фонарики и разные предметы) — а ведь таких игрушек большинство! Или, скажем, есть хорошая игрушка паровозика или спутника, — и что, их нельзя вешать на ёлку, чтобы это не было воспринято как пожелание приобрести их в реале? Так что деление ёлки на три яруса красиво звучит, но нелепо практически. Ну или мир Яви следует переосмыслить и сделать его ярусом Сказок. А всякую нечисть (чертики, скелеты, ведьмы) лучше не вклинивать в Навь, а повесить повыше, подальше от детей. И Богу свечка, и чёрту кочерга… Избыток догматизма губит любую религиозную идею. Основным принципом хорошей религии должна быть помощь людям, а в плохой религии интересы людей приносятся в жертву богам (и, разумеется, их жрецам).

К чему же всё-таки следует возводить культ зимней ёлки? Ведь не к товарищам же Сталину и Постышеву. Либо к язычеству, либо к Рождеству. Либо Дед Мороз со Снегурочкой, либо Рождественский Дед с ангелом Кристкинд. Впрочем, можно просто считать Рождество продолжением зимней праздничной эпопеи, как это обычно и делают. От Йоля до Крещения — целый месяц праздников, на любой вкус и выбор. Искусственные ёлки выдержат столь большой праздничный период, а ёлочные украшения начинают продавать уже в ноябре…

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подведем итоги.

1. Изначально в Европе конец года отмечали в основном как время окончания земледельческих и скотоводческих работ, со всеми причитающимися по этому поводу веселыми праздниками. В древней Италии этому соответствовали Сатурналии, в Центральной Европе — Самхейн. В Северной Европе, где зимой было гораздо холоднее, а зимние ночи — особенно длинными, на первый план выходил момент завершения годового солнечного цикла и возрождения Солнца, так что новогоднюю ночь отмечали в самое темное время года. У кельтов этому соответствовала «материнская ночь» (Модранехт), у германцев — Юль. В Древнем Риме начало года было установлено на 1 января (по политическим мотивам), а первый Новый год в юлианском календаре назначили на полнолуние, через неделю после зимнего солнцестояния. В поздней Римской империи на зимнее солнцестояние установился праздник Непобедимого Солнца. В Средние века, под влиянием церкви, дата Нового года переносилась в разных странах на разное время, но в конце концов (новый стиль, григорианский календарь) вернулась на 1 января.

2. Чтобы вытеснить из народного сознания языческие праздники, христианская церковь «совместила» с ними свои торжества, привязав к зимнему солнцестоянию Рождество, а к Самхейну — День Всех Святых. Однако эти торжества сохранили и языческие традиции, связанные с древними божествами, что придало им двойственный характер. Верховные древние боги были отменены, а мелкие божества (уцелевшие в памяти народной) были объявлены нечистью. Поэтому Святки — это, с одной стороны, светлый торжественный христианский праздник, а с другой стороны — время шабаша темных сил (так же как и Хэллоуин — ночь перед Днем Всех святых), это явное противоречие сохраняется до сих пор, как бы оно ни оправдывалось. При этом ни о каких подарках на Рождество речи не было; наоборот, это древние божества требовали себе подношений.

В последнее время древние языческие божества, низведенные христианской церковью на статус нечисти, стали возрождаться, но сохраняют негативную природу, навязанную им церковью. Такие мистерии, как Хэллоуин или Крампусиана, — это возвращение из тьмы веков полузабытых древних божеств.

3. Культ святого Николая (и связанная с ним традиция детских подарков) возник в Средние века в рамках христианства и активно развивался; к Рождеству это не имело никакого отношения. Однако в Реформацию все перемешалось; культ святых был отвергнут, вместо него были учреждены рождественская ель и новые дарители детских подарков: Кристкинд и (позднее) рождественские деды, которые позаимствовали не только облик святого Николая, но и его свиту. Так произошло становление рождественских дедов как дарителей подарков на праздник рождественской ёлки. Поначалу эти «подарки» отнюдь не были чисто гуманитарными. Подарки доставались хорошим детям, а плохим детям грозило наказание. Рождественский подарок еще нужно было заслужить. Поэтому и святой Николай, и рождественские деды обычно ходили в паре со своим антиподом (кнехт Рупрехт, Крампус и др.). В некоторых местах святого Николая совместили с антиподом в одно целое (Хёрнерникель, Пельцникель); в Финляндии Санта-Клауса скрестили с йольским козлом. Сам святой Николай совершил вояж в Америку и вернулся оттуда уже в образе эльфа — Рождественского Деда. Так возникли три основных персонажа — дарители подарков: святой Николай, Санта-Клаус и рождественские деды; эти персонажи действовали в Европе независимо друг от друга (и даже параллельно, но в разное время), все они восходят к одному первообразу: святому Николаю.

В Скандинавию рождественские деды не смогли проникнуть глубоко. Их функцию взяли на себя бытовые гномы (ниссе), которые со временем переняли облик Санта-Клауса, а роль Кристкинд стала играть святая Люция. Были и другие дарители: исландские Йольские парни, итальянская фея Бефана. При этом отношение ортодоксальной церкви и к рождественской ёлке, и к рождественским дедам было негативным, а то и враждебным, вплоть до публичного сожжения Пэр-Ноэля (и это в XX веке!).

4. Россия переняла рождественскую ёлку у немцев; православная церковь отнеслась к ней негативно, так что ёлка еще до Революции стала считаться скорее зимним (или даже новогодним) символом, чем рождественским. Поэтому в качестве Рождественского Деда в России утвердился Дед Мороз — персонаж сугубо языческий и не имеющий никакого отношения к христианским святым (в этом его отличие от европейских рождественских дедов). Европейскими аналогами Деда Мороза могут быть названы скандинавские рождественские гномы и немецкая фрау Холле (госпожа Метелица), с натяжкой — Санта-Клаус как эльф, но не святой Николай. Наша Снегурочка отчасти подобна рождественскому ангелу Кристкинд и св. Люции, но имеет другое происхождение. При советской власти ёлка стала сугубо новогодним символом, как и Дед Мороз. Сохранение в православной церкви старого календаря привело к тому, что главным зимним праздником, с дарением подарков, стал именно Новый год, а Рождество приходит уже на излете зимних праздников и сохраняет сугубо религиозный смысл рождения Спасителя. Традиция же русских Святок в России была утрачена. Впрочем, возродить эту традицию не проблема: были бы желающие вложить в эту затею свои деньги.

5. Следует отметить роль немцев в становлении праздника ёлки. И праздничную ёлку они подарили миру, и святой Николай у них стал дарить подарки детям, породив большое семейство рождественских дедов — дарителей подарков. Дед Мороз у нас свой, родной, но разве стал бы он приходить на ёлку в Новый год с подарками, если бы не благотворное влияние святого Николая и рождественских дедов? Он бы так и остался хозяином зимнего леса и вершителем справедливости в нем.

6. Новый год празднуют все. Однако в первую очередь это всё же семейный праздник, и в основном — детский. Для детей ставят ёлку, к детям приходит Дед Мороз… Именно дети воспринимают сказочную атмосферу этого праздника наиболее ярко, запоминая на всю жизнь.