Военные рассказы

«Свидетельствуйте чудеси страшному»

«Свидетельствуйте чудеси страшному»

Рождественская стихира

Морозным декабрьским днём свежая кровь парит, её характерный запах, смешанный с вонью испражнений и сгоревшего чёрного пороха, лезет в ноздри, перебивая запах ещё недавно чистого снега. Придавившая собой своего хозяина рыжая лошадь с пропоротой грубым штыком яремной веной заходится в предсмертном крике, из большущих её глаз вытекают слезинки.

Мартыну Молчанову, сыну безлошадного крестьянина, до сердечного щемления было жаль божье создание, виновное лишь в том, что людскою волею оказалось под седлом у басурманина, минуту назад заставлявшего мчаться на них, чтобы сшибить с ног, порубить кривой саблей, а после и ограбить мёртвые тела и его, рядового Молчанова, и его товарищей-солдат из третьего батальона. Ружейная пуля, посланная в нехристя, обмишулилась, вот и пришлось ему принимать на душу грех убийства бессловесного существа. Теперь он торопливо обтирал подхваченным из-под ног снегом испачканный в крови штык: сразу не отчистишь, так к вечеру засохнет – не отдерёшь! А значит, Иван Успенский вновь наорёт, а может и в рыло треснуть: не любит фельдфебель непорядка в содержании оружия!

До невысокого вала, какими здесь, в Валахии, принято межевать поля, доскакали и остались, сражённые пулями и штыками тобольцев, всего несколько башибузуков, зато несколько десятков подстреленных во время атаки табора на русский арьергард басурман и их коней теперь валяются по истоптанному копытами снегу. Слабодушны оказались, нехристи: не сумели ни сами сбить численно уступающего противника, ни оборониться при контратаке батальона. Слыханное ли дело, чтобы конница драпанула от пехоты? Ан так и есть: вон они, турки, скачут к оврагу, нахлёстывая коней, а за ними, топоча сапогами по мёрзлой земле гонится, выставив перед собой штыки, людская масса в серых шинелях и кожаных остроконечных касках с латунными орлами.

- Фельдфебель! – Голос у прапорщика сиплый, не иначе – сорвал. С утра, чай, командует. Первый год Косач носит офицерские эполеты, горло ещё не успело загрубеть.

- Слушаю, ваше благородие!

А вот Успенский – старый служака, для него нынче уж вторая война по счёту идёт: хаживал со всем Тобольским полком по государеву повелению на усмирение венгерцев, был там поранен саблею, а на Пасху за двадцать годов беспорочной службы удостоен Анненского знака отличия.

- Видишь, турецкие пушки с прикрытием от своих отбились?

- Так точно, ваше благородие, вижу!

- Так надо бы забрать. Небось, нам и самим они сгодятся.

Улыбается прапорщик, доволен – отбились от атаки супостата. А ежели ещё и вражьи пушки захватить удастся – так за такое по статуту офицеру «Анна» полагается, а нижним чинам – Знак отличия. Большое дело: егорьевских кавалеров Государем за провинности шпицрутенами пороть не велено, да и жалование, считай, на треть выше выплачивают. А ежели Господь сподобит из солдатчины на вольную жизнь возвернуться – так с крестиком на груди на хлебное место пристроиться куда проще: швейцаром там, аль сторожем при каком-нить департаменте, а то и в помещичьи стражники податься, угодья барские от хитников блюсти! Одна беда: именные-то крестики редко присуждают, обычно дадут на весь полк пяток Знаков отличия, много – дюжину. А там уж солдатское опчество своею волею распределяет, кому награда достанется. Вот фельдфебель обязательно должон иметь – он человек уважаемый, да и сроки все выслужил. А остальным – как опчество решит!

- Взвод, в колонну – ста-а-ановись! Лево плечо вперёд, за мной супротив басурманов – скорым шагом сту-пай!

Топочут солдатские сапоги, побрякивают ружейные антабки, посверкивает латунь на чёрной коже касок – что привычным пехотинцам те две с небольшим сотни саженей, которые отделяют замешкавшиеся при отходе турецкие орудия? Вот только многовато вокруг них толпится турков из артиллерийской прислуги и прикрытия. Но приказ надобно исполнять, иначе что ты за православный воин будешь? Так, чига востропузая, а не воин!

Взвод споро сближается с врагами. Столько народа в чистом поле не скрыть, да и османы не слепые. Османы засуетились, пушкари принялись разворачивать орудийные стволы, чтобы встретить атакующих картечью с полусотни шагов. Успеют – беда!

Но чу! Позади и чуть правее слышен конский галоп. Швыряясь из-под копыт снегом с криком «Гой-да!» промчались пятеро всадников. То хорунжий Нечаев заметил атаку тобольцев и кинул своих казаков в отчаянных рывок. У чубатых к османам давние счёты: мало у кого в семьях не передаются рассказы об убитых и угнанных в рабство турками и настропаляемых ими кавказскими муджахеддинами родных и соседях, о найденных после бегства башибузуках безголовых телах зверски запытанных пленных, о постоянных покражах лошадей и иного скота абреками… Казарлюги тоже не святые праведники, следуют сказанному в Писании: «кто ведёт в плен, тот сам пойдёт в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом», потому и пугают турчанки детей своих: «придёт москов казак, горе нам будет!».

Белый снег, рыжая валашская грязь, пасмурный день, хрип коней, шорох клинков, рубящих по шеям и ключицам, звяк стали о подставленную сталь, крики… Не видавшим кавалерийской рубки такое не объяснить. Кирей Маглахин и Леон Бурналивой вместе с урядником Петром Карповым крутятся в конной свалке с башибузуками, прикрывающими полубатарею. Трое – теснят восемнадцать: не больно-то рабы падишаха стремятся к райским гуриям. А топчу? Какое дело башибузукам до топчу и их пушки?! Головы бы сохранить!

А у пушек уже приказный Мишка Молтынов, сечёт по туркам клинком, сшибает на снег конской грудью, втаптывает в озимое поле железными подковами. Славный урожай по весне будет у православных братьев-валахов!

Одна беда: нету у приказного глаз на затылке и небритый топчу с одурелыми зенками железным банником сшибает его с седла. Ещё чуток – и со святыми упокой станишнику. Но – чу!

- Р-Р-А-А-А!

Крик и хрип из глоток пехотинцев, топот сапог, чьё-то «Бей!»…

…И добродушный здоровяк-малоросс Яков Толстоноженко всаживает длинный гранёный штык в бочину турка. Валится на землю банник. Замельтешили, закрутили на позиции полубатареи серые шинели третьего батальона. Дрогнули султанские воины, кинулись от пушек через поле – к спасительному оврагу, пятная белый снег синими кафтанами и красной кровью. Мало кто добежал.

- А ну, братцы! Хватайся за пушки да ящики с колёсами! Не дело здесь бросать!

Чей голос – не разобрать: лицо офицера перемазано сажей, кровью да грязюкой, как и мундир с горжетом на груди. Видать, упал да извазюкался их благородие. С кем не бывает. По голосу – вроде бы поручик Марченко, у Косача голосок позвончее будет.

Навалился Мартын на орудийное колесо, проворачивает, торопиться укатить к родному Тобольскому полку. Не один он – целый полувзвод орудия тащит. Ухайдакались знатно, но всё же подтащили к самому валу, за которым стоит наша пехота. А позади уже опамятавшие башибузуки верхами кинулись утраченную полубатарею отбивать, ан схлестнулись с казарлой, а тут на помощь казакам и гусары. Не дали пропасть православным душам!

Навели стволы орудий на басурман, дождались, когда остатки гусарского эскадрона да казаки порскнули в стороны – грянули почти в упор картечью. Поручик Марченко, ровно артиллерист, командовал. Но всё же вновь пришлось штыками поработать: не всех османов залпом положили, случились и такие, кто проскочил. Того же поручика клинком в бедро достали, стоптали и двоих солдат конями – но и сами вобрат не возвернулись, так и остались на русских штыках.

Пять часов дрался Тобольский полк в поле у села Четати. Один полк, одна батарея, сотня казаков и гусарский эскадрон. А турок было восемнадцать тысяч…

Так праздновали православные Рождество тысяча восемьсот пятьдесят третьего года.

А потом подоспел Одесский пехотный. Чудо совершилось – но совершили его не святые чудотворцы. Полковник фон Баумгартнер и генерал Жигмонд, штабс-капитаны Столбин и Грицай, поручики Грицай, Калакутский и Марченко, хорунжий Нечаев, прапорщики Доманский, Кудрявцев, фон Раабен, Гром и Косач, фельдфебель Успенский, урядник Карпов, казаки Бурналивой и Маглахин, солдаты Молчанов и Толстоноженко и тысячи иных.

Воины России.

Помните о них!

«Не нам не нам но имени твоему даруй славу»

НЕ НАМ НЕ НАМ НО ИМЕНИ ТВОЕМУ ДАРУЙ СЛАВУ

- Имаши ли ты, Иван, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Марию, юже зде пред тобою видиши?

- Имам, честный отче.

- Не обещахся ли еси иной невесте?

- Не обещахся, честный отче.

Огоньки венчальных свечей колышутся, отсветы пляшут на лицах венчающихся, поблескивает наперсный крест священника. Церковь невелика, собравшийся народ за недолгое время выдышал весь чистый воздух. Стоящим неподалёку от входа ещё терпимо, но здесь, возле алтаря, духота всё сильнее и сильнее.

- Имаши ли произволение благое и непринужденное, и твердую мысль, пояти себе в мужи сего Ивана, егоже пред тобою зде видиши?

- Имам, честный отче.

- Не обещалася ли еси иному мужу?... – Поп старательно ведёт чин венчания.

Нынче не то, что прежде: брак без записи в церковной книге именуется «блудным сожительством». Это прадеды, уходившие на Гребень от преследования царских слуг да патриарших псов, венчались по решению казачьего Круга, а ныне – никониане в силе!

Вот и пришлось двое суток добираться до станицы с действующим храмом: не рвутся особо священники служить в приходы Терской области, оттого и нехватка их. Понять попов можно: паства здесь не та, что в коренной России – богомольных мужичков и щедрых на подношения бар да купцов почти не встретишь. Казаки же без малого – поголовно старообрядцы. Почтения к «чиновникам в рясах» особого не выказывают, а в никонианские храмы наведываются в исключительных случаях: ради крещения детей, отпевания покойников или, как сейчас, для официального венчания. Да и места тутошние неспокойные: хотя после минувшей турецкой войны горцы и считаются усмирёнными, а буде появятся вне своих аулов при оружии, те ружья и шашки велено у них отнимать да сдавать по весу на железный лом, однако же нередки случаи, когда джигиты сбиваются в абречьи шайки да наведываются «пошалить». То коней угонят, то девку скрадут, то купеческую телегу на безлюдной дороге ограбят. Нечасто такое происходит теперь, но всё-таки случается…

Хороша невеста: высока, стройна, черноока! Одета как и казачки по праздникам: длинный бешмет алого атласа, обшитый по полам серебряным галуном, с серебряными же петлями застёжек по тёмно-вишнёвому бархату, поверх – старинной работы цепочка в полторы линии толщиной, чернёным серебром играют узоры узкого «капкаского» пояска, лоб прикрыт алым стягашем, почти скрытым под белым платом-ширинкою. Что-то молодая успела и сама пошить, кое-чем Ивановы старшие сёстры поделились, распотрошив ещё прабабкин сундук с одёжей – а то ведь привёз младший урядник сироту в чём была, за дальний-то путь всё прежнее поистрепалось… А что лицом не русская – так здесь и не Расея, здесь Терек, Горыныч-Батюшка. Тут всякие кровя перемешались со времён дружинников Тмутараканского княжества и бежавших от Батыева нашествия рязанцев. И с черкесами роднились, и с лезгинами, и с понабежавшими из Картли вайнахами… Даже захваченных персиянок гребенские казаки, а чуть позднее и терцы, в жёны брали! А эту молодую, аж из самой Болгарии своей волей за Иваном пришедшую, даже и крестить не потребовалось до венчания: с младенчества в греческой вере родителями воспитывалась. Господнею лишь волею убереглась, когда башибузуки её семью и соседей вырезали. Спасибо добрым людям: помогли девушке до дальней родни под Плевну добраться. Там, спустя несколько годков и повстречала Марица в русском военном лагере своего суженого.

Сейчас стоит её жених во храме красавцем. Бородка ровно подстрижена, усы лихо подкручены, русые непослушные волосы деревянным маслом смазаны да на пробор расчёсаны. На тонком сукне серой праздничной черкески поблёскивают при колебании огоньков церковных свечей знак отличия Военного ордена и светло-бронзовая медаль с попирающим полумесяц крестом: «Не намъ не намъ а имени твоему». Только справа подмышкой уже привычно примостился костыль, да один сапог не по-уставному отсутствует: отъяли лекари раздробленную в схватке с башибузуками ногу, вот и щеголяет молодой младший урядник с подшитой ниже колена штаниной. Бог дал вернуться в родной край хоть и калекой, однако же с невестою. А сколько славных казаков сложили головы в Болгарии, турецкой Армении да сражаясь с шайками непримиримых горцев, коих вновь взбунтовали султанские подсылы? Так и остались их могилки в чужой земле…

Церковное таинство не останавливается: вот уже отзвучали слова второй молитвы, за ней и третьей. Вынесены венцы, и священник возлагает конструкцию из посеребрённой меди и парчи на голову жениха:

- Венчается раб Божий Иван рабе Божией Марии во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

***

Небогат по казачьим меркам дом Щербаковых, но и не беден: на базу’ угощением заставлены несколько длинных столов из настеленных поверх споро сколоченных козел дощатых щитов. Под двухсотлетней тютиной, помнящей времена, когда по ней ещё мальцом, собирая ягоды, лазил дед Ивана, сидят новобрачные.

Сидят Иван да Марица за уставленном яствами столом, слушают поучения старших родовичей, отвечают на поздравления многочисленных гостей. Сами же, по древнему обычаю, к пище не притрагиваются…

Вот так же и в лазарете под Плевной душа еды не принимала. Только было душе ещё тяжелее, чем грешному телу.

Ведь всё шло у Ивана как нельзя лучше: накануне войны парня прикомандировали к инспектировавшему кавказские укрепления инженерному капитану, а после, когда тот потребовался в Дунайской армии, то захватил с собой и младшего урядника Щербакова. Так и оказался Иван вдалеке от братов-гребенцов и от сотни, к которой приписан.

И вот, в памятный апрельский день, когда войскам зачитали манифест Государя об объявлении войны Турции, оказалось, что капитану предстоит принять командование сапёрами в левобережных дунайских укреплениях, а ничего не понимающий в фортификации младший урядник ему только обуза. Так что пришлось с тех пор служить ему в казачьей Кавказской бригаде.

Через день, двенадцатого числа, молодой младший урядник, преодолев то верхом, то по бредя колено в вязкой молдавской грязи с конём в поводу, добрался до селения Чимншлия, где находилась на постое его новая сотня, успев как раз к выступлению в сторону турецкой границы. В вечерних сумерках казаки вышли, наконец, к Пруту. Но оказалось, что в Леове ещё не достроили мост через реку и пришлось дожидаться окончания работы солдат Пятого сапёрного батальона. Сапёры несколько дней по пояс в воде Прута, обдуваемые ветром и поливаемые сверху холодным весенним дождём, стучали топорами, устанавливая дощатый настил поверх приспособленных под понтоны мелких рыбацких лодчонок. Не дождавшись завершения, пятнадцатого числа казаки отправились к Жидовской переправе у Фальчи. Вот только случилось по пословице: «гладко было на бумаге, да забыли про овраги. А по ним – ходить!». Речка Серата была обозначенна на карте как мелкая и удобопроходимая. Но ко времени прибытия к ней казачьего полка и Конно-Горной батареи, она из-за непрекращающихся дождей превратилась в глубокий и быстрый поток. Выросшему на Кавказе Ивану Щербакову такое поведение речек было хорошо знакомо: мелкие – воробью не утонуть – в летний зной, в ливне и при таянии снегов они становились опасны и казаки с черкесами старались в такое время избегать переправляться через них вброд. Но то – горные реки, а здесь, в Молдавии, столкнуться с таким он не ожидал.

Однако не простому младшему уряднику выбирать, когда и в каком месте форсировать преграду: на то над ним поставлены командиры. Так что раз отдан приказ «вперёд!» – значит, вперёд! Кони всплывали, обозные повозки вязли и голые казаки – лишь крестики да ладанки сродной землицей на груди да папахи на головах – вытаскивали их из топи. Снаряды для пушек приходилось вынимать из ящиков и перевозить в руках, пока, наконец не удалось отыскать относительно твердый участок дна и переволочь орудия Конно-Горной батареи. На двадцативерстный переход было потрачено восемнадцать часов вместо запланированных «их высокоблагородиями» четырёх-пяти. Люди и лошади утомились. Намокшие уборы и вьюки некогда было просушить, лошадиные спины подпревали, возимый во вьюках у сёдел запас фуража увеличивал и без того немалую тяжесть груза, ссадины коней были ужасны.

– Ништо, браты! Мы – казаки, сдюжим! Своих от басурманов выручать идём, так не острамимся! – Подбадривали молодёжь старослужащие справные станичники.

Свои… Так воспринимали казаки болгар, так и болгары относились к своим освободителям. Первое время после долгого стояния на левом берегу Дуная и переправы через эту великую реку Ивану не пришлось участвовать в боевых стычках. Лишь двадцать третьего июня его сотня схлестнулась со свалившимися внезапно как снег на голову башибузуками. Черкесская пуля сорвала с его головы высокую папаху, но и сам младший урядник метким выстрелом сразил врага. Когда же, после отражения нападения черкесов, казаки, пересекши единственный на многие десятки вёрст вокруг мост, въезжали в населённое болгарами село Булгарени, где за несколько дней до нашего прихода напавшие басурмане убили нескольких крестьян, их встретило всё население во главе со священником. И древний старик, судя по виду, помнивший ещё времена атамана Платова и графа Николая Каменского, чьи разъезды бывали в здешних местах в начале столетия, поднёс хлеб-соль на вышитом полотенце.

В полусотне вёрст от Плевны раскинулось по заболоченной долине большое поселение Градиште, в котором сходилось несколько важных дорог. Там вновь схлестнулись с турками казаки Кавказской бригады. В селении, где каждый двор, огороженный высоким, сложенным из дикого камня, забором, представлял собой своеобразный редут, укрепилось три бейюка лучшей турецкой регулярной пехоты. Более трёх сотен воинов из низама, вооружённых прекрасными американскими винтовками производства Пибоди-Мартини, которые превосходили не только состоящие на вооружении русской пехоты «крнки», переделанные из древних дульнозарядок времён предыдущего царствования, но и приобретаемые станичниками за свой счёт казачьи «чернолиховки» (новомодная конструкция Бердана-Сафонова пока что встречалась редко и полностью такими были вооружены разве что лейб-казаки да атаманцы, да и то – лишь по слухам).

Командование Конно-Горной батареи приказало выдвинуть на гребень высотки рядом с селом четыре орудия под прикрытием двух казачьих сотен, частично рассыпавшихся в цепь по склону, чтобы уменьшить потери от вражеской пальбы. Но турецкие пули то и дело ложились между артиллерийской прислугой: отвести пушки от гребня не позволяли крутые овраги, так что конноартиллеристам было просто некуда отступать. Впрочем, прислуга батареи не взирая на частый огонь низама, хладнокровно исполняла свое дело. Уже после второго пристрелочного выстрела они нащупали верный прицел и больше ни один снаряд не пропал даром. Казалось, что турки не выдержат огня русских пушек и побегут. Но аскеры – традиционные враги России, были прекрасно укрыты за валами и строениями и несли небольшие потери от разрывов артиллерийских гранат, которых у наших батарейцев и без того было немного – ближайший артиллерийский парк со снарядами находился в дне пути в одну сторону. Между тем свежие турецкие части стояли всего в пяти верстах от места боя, на высоте Шамли, и вражеские подкрепления могли подойти к Градиште в любое время. Но усилия батарейцев не пропали втуне: от их стрельбы селение вспыхнуло в двух местах и занимающие огневые позиции в загоревшихся дворах турки кинулись тушить пламя.

Спешенная сотня быстро ворвалась в передние дворы юго-восточной окраины Градиште. Выбитые оттуда турки бежали сквозь всё село, к его северо-западному углу, увлекая за собой преследующих казаков. Конноартиллеристы прекратили огонь из-за опасности накрыть своих, но вскоре снова открыли пальбу прямо через головы казаков. Тем не менее, турки воспользовались этим засев и укрепившись в северо-западном углу села. Они упорно оборонялись там, ведя усиленную стрельбу по русской батарее.

Казаки снова выбили турок из завалов но, выбиваемые из дворов, аскеры низама бросались в разные стороны и наши воины невольно разбивались на группы по нескольку человек. Бой рассыпался на отдельные схватки. Первая сотня начала двигаться цепью вперёд под сильным вражеским огнём по открытой местности. Казалось, потери будут огромны. Но в это время недалеко от казаков выбежало напуганное выстрелами стадо буйволов. Есаул Порхоменко мгновенно поднял казаков, завернув стадо в сторону Градиште. Под прикрытием рогатых «щитов» сотня выиграла более половины расстояния, отделявшего её от селения. Не выдержав вида несущихся под уклон могучих животных, турецкие стрелки бежали из занятых ими ям перед околицей. Тем временем казаки частью ворвались в юго-восточную ограду, частью бросились на завалы с другой стороны. Турки, отбежали в юго-западные дворы и засели в них. Упорная оборона басурманами каждого завала и двора с одной стороны и настойчивый, но распадающийся на отдельные схватки, штурм с другой стороны, затягивали овладение селением. Непрерывный бой продолжался больше двух часов. Стрелки низама тратили боеприпасы не экономя: пули носились буквально роями. Под губительным огнём казаки стремились добраться до противника, сумев прорваться в непростреливаемую «мёртвую зону» лезли на валы с кинжалами в руках. Осатаневшие от боя турецкие аскеры встречали их штыками и пулями в упор – почти все наши убитые были застрелены в голову. Засевшие за густыми колючими кустарниками сплошного ряда валов, турки были недоступны для лобовой атаки с фронта.

Казаки под командой офицеров и урядников, где дружным напором, а где и ловким обходом по глубокой канаве, врывались в пролёты дворов и тут начинались рукопашные свалки за кучами сухого горящего хвороста. Не имеющие на вооружении штыков, казаки полосовали аскеров доставшимися от отцов и дедов кинжалами, крушили вражеские кости и черепа прикладами разряженных винтовок, жгли выхваченными прямо из пылающих завалов ветками, словно факелами. Передние ряды турок падали под напором ворвавшейся горсти храбрецов, а задние отступали – хотя правильнее сказать «бежали» в соседние дворы, откуда вновь встречали казаков выстрелами.

Тем не менее османские бейюки, хотя медленно, огрызаясь ожесточённо на каждой улице, в каждом дворе, но отступали и, оказавшись выбиты почти отовсюду, задержались в двух просторных смежных дворах. Но три четверти часа спустя казаки выбили врагов и отсюда. Селение Градиште оказалось полностью в наших руках, но турки отступили в разросшийся до густой рощи обширный сад, отстоящий на несколько десятков саженей от Градиште. Скрывшись среди деревьев от выстрелов русских винтовок, турки перекрыли образовавшуюся «нейтральную полосу» плотным огнём. Утомленные непрерывным трёхчасовым сражением, казаки невольно приостановились и залегли за высоким валом, укрываясь от турецких пуль. Орудия Конно-горной батареи усилили огонь, направляя его через головы залегших сотен и деревья затрещали, принимая на себя разрывы артиллерийских гранат. Но турки не сдавались. К третьему часу пополудни в наших сотнях почти не осталось патронов, у пушкарей – снарядов, а на высотах со стороны Шамли показались густые колонны турецкой пехоты и орудийные запряжки. Вслед за тем оттуда раздались выстрелы пушек и полетели крупнокалиберные гранаты. Две из них попали в пункт перевязки наших раненых. Показавшиеся из виноградников два пехотных табора низама, залегли на горных скатах, рассыпавшись в цепь поперек дороги, спускающейся от Шамли к Градиште.

Несмотря на то, что бой за селение продолжался почти целый день, потери, благодаря хорошему взаимодействию казаков с конноартиллеристами, и в немалой степени – благодаря криворукости и косоглазию турецких стрелков, потери наши оказались относительно небольшими – всего двадцать семь человек. Но «всего лишь» – это для реляции вышестоящему командованию. А для односумов-станичников – это убитые и покалеченные друзья, соседи, почти все – родственники в каком-то колене и свояки. Это надевшие чёрный плат станичные вдовы и сироты, которым предстоит до сроку взяться за рукояти плугов на пашне… Держаться слабыми силами против сильных турецких подкреплений – бесцельно. Почти все болгары бежали из селения, кто – укрывшись в лесу на склонах гор, кто-то отправившись в сторону расположения главных сил Русской армии. При отсутствии боеприпасов казакам осталось бы лишь вновь идти врукопашную, надеясь только на кинжалы, шашки и приклады. Но турки, как к ним не относись, вовсе не глупцы и вряд ли позволят приблизиться к себе вплотную, имея артиллерию и два свежих табора аскеров: они попросту перестреляют атакующих снизу вверх отчаявшихся храбрецов. Потому поступил приказ отступать из селения мелкими подразделениями без сигнала, чтобы ввести в заблуждение противника. Орудия в то же время усилили огонь, тратя неприкосновенный резерв снарядов. Подобрав убитых и под обстрелом турецкой артиллерии и двух пехотных таборов окончив перевязку раненых, уложив их на подводы, казаки отступили от Градиште на Дебо.

После нашего отступления от Градиште и понёсшие большие потери турки, забрав для перевозки своих убитых и раненых до двадцати подвод, отступили в крепость Никополь, не сумев прорваться в направлении Плевны.

Бог любит Троицу – так говорят в народе. То есть даёт человеку не менее трёх испытаний, а бывает – и больше. Так и Ивану суждено было отличиться в третьем его бою.

Тогда пять полнокровных конных и пехотных таборов турецкого низама предприняли ночное наступление на неполные шесть сотен казаков, стоявшие заслоном возле села Самовид, преграждая османам дорогу к Плевне. Щербаков той ночью был назначен посыльным при батарее. Только кажется, что должность эта – несерьёзна, с ней справится любой дурень. На самом деле вести войсковой бой, не докладывая командованию и не получая от того распоряжений в просвещённом девятнадцатом столетии решительно невозможно! А каким способом докладывать? Как передавать приказы? Говорят, французы повадились в войну с пруссаками использовать в сих целях особо выученных голубей, а также надутые горячим дымом летучие мешки, но то, небось, бешут! Французы, конечно, нехристи, однако ж сколько засургученных пакетов в мешок ни положи, а хоть прокопти его дымом насквозь – он всё одно летать не будет! Да и голубь – птица мелкая, пакет навряд ли унесёт и не уронит, до и не летают голуби ночами, а днём любой пруссак его подстрелит, благо что и винтовки у немчуры хорошие, не крнкам нашенских пехоцких чета! А потому справный посыльный на поле боя – весьма нужный человек!

Русская батарея находилась в центральной линии расположившегося «покоем» бивака, между первыми сотнями Владикавказского и Кубанского полков. Между орудиями залегли стрелки из соседних сотен. В тылу стояли полдесятка повозок – две лазаретных, предназначенных для перевозки раненых и ещё три, в которых хранилось имущество господ офицеров. Казаку в боевом походе бурка – постелью, седло – изголовьем, кулак – подушкою, а небо – крышею. А их благородьям да высокоблагородьям без палаток, да кроватей складных, да ларцов-погребцов с винами разно-всякими воевать несподручно. Известно дело – баре!

Дежурное орудие, рядом с которым бдил Иван, стояло заряженнным, все остальные наведены в сторону дороги от Никополя для ближнего выстрела. Часть утомлённой, почти двое суток ничего не евшей, прислуги дремала, намаявшись после дня пути, другая находилась у лафетов. Слишком уж близко расположились басурмане, при солнышке их бивак простым глазом без офицерской блюстительной трубы видать!

Летние сумерки в Болгарии коротки. Скоро на смену им пришла непроглядная тьма. В начале двенадцатого ночи казачьи секреты, охраняющие лагерь, заслышали со стороны неприятельского бивака невнятный гул от движения множества людей. Вскоре турки, то ли самовольно, то ли стремясь устрашить наших, открыли редкий винтовочный огонь, который быстро перерос в беспорядочную стрельбу с далекого расстояния. Разумеется, пробудились и те казаки, которым было разрешено подремать до смены караулов и быстро заняли позиции. Было приказано открывать огонь только с расстояния прицельного выстрела и целить ниже – даже отрикошетившая от камней пуля способна поразить нападающего, а выпущенная наобум мимо его головы – только воздух поколеблет. Вскоре линия турок развернулась широкой дугой перед русской позицией. Орудия Конно-Горной батареи открыли огонь и головные сотни дали винтовочный залп. Турки окружили казаков с трёх сторон и после недолгой перестрелки внезапно с пронзительным криком «Алла!» бросились в атаку. И почти мгновенно отхлынули назад, не выдержав встречного огня наших сотен почти в упор.

Но небольшой турецкий отряд чуть было не захватил батарею. Была минута, когда орудийная прислуге, поддержанной казаками, пришлось вступить в рукопашный бой.

Тогда-то Щербаков, находившийся при дежурном орудии, и сумел особо отличиться. Увидев подскакавшего к пушке турецкого всадника, который кричал какие-то команды, размахивая кривым клычом, Иван выронил разряженную винтовку и, прямо с земли, сбоку вскочил на лошадиный круп позади османа. В столицах да в заграницах таковое удальство господа лишь в циркусах увидеть могут, за каковой погляд и денег не жалеют, а наши гребенцы с малолетства джигитовать привычны. Обхватив турка руками, он первый свалился на камни, увлекая с собой врага.

При падении выронивший оружие осман сумел вывернуться и тут же в боевой горячке вцепился крепкими пальцами в горло Ивана – и быть бы тому покойником, если б не заметивший это сотник Шанаеву, который успел крикнуть, чтобы Щербакову помогли. Кто-то из артиллеристов исхитрился тюкнуть нехристя по калгану деревянной баклагой с колёсной мазью. Удивительное дело, что не ухайдошил до смерти, лишь памороки отбил. Так и случилось, что Иван, рискуя жизнью, сумел захватить «языка»: оказалось, что турок был ординарцем офицера-эфенди, и вьюки, притороченные к седлу пойманной чуть позднее лошади, оказались заполнены важными бумагами штабной переписки.

Первый приступ был отбит. Турки бежали на холмы с противоположной стороны и оттуда продолжали вести частый, но совершенно не приносивший вреда из-за ночной темноты, огонь. Пули летели через головы казаков. Залегшие на земле среди камней казаки отвечали басурманам редкими выстрелами. Скоро перестрелка смолкла. Но некоторое время спустя турки вновь открыли пальбу и вторично бросились на в атаку, но и на этот раз получили отпор и были вынуждены откатиться.

Удивительно, но потери бригады в ночном бою оказались крайне малы: лишь трое убитых и пятеро раненых, да выведено из строя с полдюжины лошадей. Также турецкая пуля перебила древко знамени Владикавказского казачьего полка, которое принял и сохранил во все время боя сотник Ляпин.

Наутро Кубанская Казачья бригада в конном строю контратаковала противника и, сбив с позиций, перешла к преследованию, рубке и пленению бегущих осман. В результате преследовавшими сотнями были захвачены три вражеских знамени, большой обоз с патронами, имуществом, галетами, рисом и шестьюдесятью палатками, часть которых была роздана в казачьи полки и батарею, а также стальное крупповское орудие. Сдавшиеся в плен десятка полтора турок, были доставлены на наш бивак.

В конце июля в бригаду прибыл из царской штаб-квартиры есаул Козлов, передавший Кавказской бригаде от имени Государя его сердечное спасибо за службу и за молодецкое ночное дело. За благодарностью самодержца последовали и награды. Не миновало награждение и Ивана Щербакова: после неудачного для русской армии первого штурма Плевны он, вместе с четырьмя другими казаками, особо отличившимися в сражении на Самовидской дороге, был направлен в Ставку сопровождать захваченное турецкое знамя. Согласно статуту, за захват с риском для жизни важного пленника, младший урядник был представлен к награждению Знаком отличия Военного ордена…

Вот только радость была недолгой: во время конной разведки в окрестностях Юруклера, именуемого турками Кара-Тепе, то есть «Чёрная крепость», столкнулся казачий разъезд с башибузуками. Там-то, во время перестрелки и последовавшей сабельной рубки, и получил Иван Щербаков тяжкую рану ноги.

Спасибо однополчанам: отыскали раненого в кустах тёрна, замотали пораженное место холщовым полотном, остановив кровь, довезли живым до лазарета…

Там-то, среди вони гниющего мяса и крови, стонов и беспамятного бреда искалеченных людей, и повстречал Иван свою Марицу.

Младшей дочке бежавшего после восстания 1836 года из Пирота сербского торговца удалось избегнуть мученической доли, когда весной прошлого года басурмане устроили резню христианского населения в деревне Бояджик. Более того – Марица сумела добраться до осевшего в Бръшлянице и женатого на болгарке дяди Божана, младшего брата отца.

Когда в Болгарию пришли русские освободители, Божан встречал войников лучшим вином, с радостью угощал их в своём доме. Марица сама пекла нежнейший тутманик с брынзой и варила каварму для братушек. Но внезапно турки вернулись в Плевен в силах тяжких – и девушке пришлось, опасаясь новой резни, вновь покидать дом вместе с семейством дяди, пошедшего проводником к русским.

Марица носила для раненых русских войников воду, вино, и фрукты, которые покупала тётушка Йорданка на оставленные дядей Божаном деньги, благо, до войны он возил свои товары по всей Болгарии, Македонии и Румелии и кое-что сумел накопить на старость. Присмотревшись к старательной девушке, господин русский лекарь разрешил ей помогать сёстрам милосердия: нет, конечно, но лечить – да те и сами того не умели – обихаживать раненых, стирать и зашивать их бельё, шаровары и мундиры, кипятить и сушить оставшиеся после перевязок холщовые бинты, подавать страдальцам воду и выносить нечистоты из-под лежачих… И она не только не отказывалась от этой «чёрной» работы – она гордилась, что ухаживает за теми, кто проливал кровь за освобождение этой земли от османского владычества.

Там, в лазарете, она и встретила красивого молодого юнака, которому господин лекарь отпилил ногу по самое колено. Как и что сладилось у казака и сербияночки – семейные легенды умалчивают. Вот только позвал Иван её с собой и перебралась Марица-Мария с гордого Дуная на вольный Терек. И стала главной наградой Щербакова за тот поход. Главнее и серебряного креста, и светло-бронзовой медали. Говорят, они были красивой парой, жаль, не сохранилось их фотопортретов. Лишь медаль с отломанным ушком, на которой крест попирает османский полумесяц, осталась в сундуке со старыми пожелтевшими бумагами. «Не намъ не намъ а имени твоему» – вторит она завету древнего псалма.

Но главное, что оставили Иван да Мария – детей, внуков, правнуков праправнуков и прапраправнуков. Хоть и разметало нас по Земле, хоть и забыли многие о том – но кровь двух народов, раз соединившись, продолжает жить!

Как злобные интуристы наш Одес обидеть захотели и что из этого вышло

Как злобные интуристы наш Одес обидеть захотели и что из этого вышло

(Из балачек Сашко Козыря, казачка брухавецкаго)

Была тут у нас война. Война для нас – дело обыкновенное, потому как наше дело казацкое, через то мы их, случается, путаем. Вот та именно была в 1854 году. Ты, земеля, об ней слыхал, небось, а если буквы знаешь – так и в книжках про неё прописано учёными благородьями-сковородьями. Даже сам господин Платонов про неё в учебник для гимназий поместил, Крымской обозвавши. Вот только он хоть и большущего ума человек, а неправильно обозвал, потому как драться нашему брату тогда пришлось в разных местах: от Валахии до Камчатки, от Балтийского моря до Чёрного, а не только что в Крыму с басурманом переведываться.

Спервоначалу-то, пока драка шла промеж нашим царём и султаном, халифом мухоеданским, мы, по привычке турок крепко прижали, аж до писка. А после французы, которые на казаков обижены по сю пору – потому как через наших ухарей парыжанки большие удовольствия имели, а мусьям по той причине теперь в двери проходить неудобственно, роги застревают – с англичанкою скумились, мол, «А нам нельзя ль Расею взять?». И ведь до того француз с англичанцем первеющие враги были, а тут задружились. А через что? А вот заедает им, что наша русская вера самая правильная – то они ещё от тульского Левши узнавши. Ну и почали нас воевать.

И вот нагло-французская эскадра таки припёрлась до Одеса и як скажени энти поцы принялись пулять в живых людей ядрами из пушек. Попадали, правда, всё, больше в нежилые дома, дантесы недоделанные, но и людям досталось, и живым, и бронзовым. Самому Дюку прямо в постамент ядро железное зафигачили. Чуть повыше – быть бы Дюку одноногим Сильвером!

Ну, наши одесситы, которые шпаки повылазили посмотреть на этот цирк без коней, но с пароходами. А военные наши, как и задумано, стали пулять в ту эскадру обратно ядрами же ж.

И допулялись, что повредили аглицкое корыто, точно не вспомню, но вроде фрегат. А так как англичане только хвастают, что морская нация, а плавать умеют хуже кота с ихнего острова Мэн (ты, браток, не поверишь, там в самделе живут водоплавающие мурлыкалы!), то эти поцы постарались побыстрее посадить свою галошу на мель, благо что вокруг Одеса в море тех мелей и сейчас как галушек в борще, а тогда вообще не знали, что такое расчистка хфарвахтера. И сыграли они в традиционную европейско-русскую игру "Гитлер капут, их капитулирт". Нет, хто такой гитлеркапут – это как-нибудь в другой раз поведаю. А с учётом того, что аглицкий кэп был немножечко пораненый – как раз так, как наглам не удалось сотворить с Дюком, – то он слегка помер после высадки на берег и собственно пленения. Господ же аглицких Ахвицеров, а также кондукторОв и прочую нижнечиновную сволочь гостеприимные одесситы растащили по гостям (в смысле – ахвицеров – по гостям, матросню – по кабакам), где поили без продыху петнадцать дней, как это у нас умеют и любят.

НО!

Одес не был бы Одесом, если бы не умел делать гешефт, спросите хоть Моню с Ришельевской, хоть Ставракоса с Привоза!

А гешефт состоял в том, что жители вольного города надыбали всю обшивку фрегатовой кают-компании и каюты покойного аглицкого кэпа (ему всё равно больше не нужно) из ценного дерева, кажись, палисандра. И понаделали из данного материалу всякого рода табакерок, портсигаров, тростей и прочего сувенирного шмурдяка с памятной датой и названием кораблика. «Тигер» вроде бы, а может, ещё как. Вот не вспомню сейчас точно, а врать не хочу.

НО!

Быстро выяснилось, что данные сувениры пользуются у туристов и прочих курортников настолько высоким спросом, что закончились они довольно быстро. И вот тогда!

Трам-па-па-пам!

Тогда в славном городе Одесе пропала ВСЯ мебель из этого ценного порода дерева, включая стол во дворце одесского наместника!!! С тех пор и появилась поговорка про различных гешефтмахеров, мол, «вы не «Тигер», вы свиня!».

И кто-то ещё считает, что там живут непредприимчивые граждане?