ΚΩΔΙΚΟΣ ΒΥΖΑΝΤΙΟ (Византийский сборник)
Угроза с Востока
Пролог
И могучему дракону трудно задавить ползущую по земле змею.
(Китайская поговорка)
Наступила вязкая и тягучая июльская ночь. Луна только-только всходила над павильоном «Свежих цветов», резиденцией 4-го сына императора Вень-Ди – Го Гуна.«Ах, коварная луна, она нас выдаст», подумалось Джамалю, уйгуру, которого в сопровождении 4-х его товарищей отправил хан хуну на совершение мести потомками императора У Ди, который отгородил Джун-Го[1] от владений хуху огромной стеной. Типичный уклад был разрушен и хуну, уйгурам и тобийцам[2] пришлось передвигать свои кочевые земли в поисках добычи. Больше всего их привлекали земли, вдоль шелкового пути. Новый хан хоть и ушел далеко от этих земель, но обиду своего деда помнил, и решил отомстить, а заодно и укрепить свою власть. И лучшим способом был для него династический брак. Но его народ не примет чужачку, а значит она должна быть с Азии, и лучше крови дракона не найти ничего. Именно поэтому хан Ругилла послал молодых уйгуров на поиски принцессы из Джун-Го.
Попасть в столицу было не просто, но пробраться во дворец императора не представлялось возможным. На постоялом дворе, у рынка, один мужчина, в дорого расшитом халате, сетовал, на то, что его господин из-за жары уехал из столицы в летнюю резиденцию, на Желтой[3] реке. И ему теперь приходится проделывать долгий путь, чтобы совершить доклад. Джамаль подошел тогда к господину и разговорил. После нескольких кувшинов вина чиновник рассказал, что служит четвертому принцу. И что его господин уехал из-за жары, так как не мог смотреть, как его единственная дочка страдает от зноя. Жара в тот год и вправду выдалась удивительная, ручьи и каналы пересохли, рис на полях пожелтел, и урожай грозил голодом государству. Сей болтливый чиновник видать был послан самим Тенгри[4]! Это решало множество проблем! Ведь 4-й принц не император и не имел статуса наследного, а значит и охрана его дворца не такая, как у императорского дворца. Девочка хоть и была мала, но совершить свадьбу это не мешало, а когда она «расцветет красной розой» можно и консумировать[5] брак.
Найти летнюю резиденцию принца не составило особого труда. Она располагалась в далекой глуши, в окружении стройных кипарисов и бамбуковой рощи. Охраны было не много, и почти вся она прибывала в расслабленном состоянии. Трону императора никто не угрожал и соперничества между принцами не было. Поэтому они не ожидали никаких нападений.
Уйгуры прожили несколько недель в окрестностях резиденции, чтобы изучить местность и разработать план. А план был прост, в час третьей стражи[6] проникнуть во дворец, когда все заснут крепким сном и охрана, совершив ночной обход, скроется в глубинах дворца, проникнуть на территорию, сделав подкоп под одной из стен в дальнем углу скотного двора. Проникнув во дворец, отыскать покои маленькой принцессы, устранить служанок и тихо выкрасть. План был хорош и почти наполовину исполнен. Во дворец они попали незамеченными, не смотря на яркую луну. Покои принцессы располагались в правом от входа флигеле. Вход охраняли двое стражников, уснувших стоя, опершись на копья. Естественно идти через главный вход было опасно. Поэтому они полезли через приоткрытое окно. Принцесса спала прямо напротив, у её кровати спала молодая служанка. За принцессой полез сам Джамаль, оставив своих братьев у окна. Служанку он очень тихо задушил шелковой занавеской с кровати девочки, а что бы та не подняла шум, рот он ей прикрыл своей массивной ладонью. Принцесса же спала в это время мирным сном и ничего не подозревала. Затем Джамаль осторожно вставил кляп принцессе и накинул на голову мешок из под риса.
***
Щелчки хлыста у ворот резиденции императора означали начало государственного совета. Император ещё не вышел к министрам и генералам, так как спал тяжело, и ему потребовалось чуть больше времени, чтобы смыть с себя тяжелую дремоту. Слуги одевали на него верхний халат, расшитый золотыми драконами. Корону же он одел сам, закрепив её простой костяной шпилькой с резьбой, изображающих феникса и дракона, переплетенных в битве за солнце.
Когда император вошел в зал, все присутствующие упали на колени и приветствовали императора пожеланием ему править десять тысяч лет. Когда император сел на трон, присутствующие встали. Дел на сегодня было не много, и даже император чувствовал неутолимое желание скорее уйти в сад, и быть подальше от духоты помещений дворца.Пока министр казначейства опять высказывал свои соображения по поводу расширения казны за счет увеличения налогов, вбежал молодой евнух, упал на колени и попросил императора не гневаться на него, за вмешательства в государственные дела, но у 4-го принца случилось горе, его драгоценную дочь – Дзя Эр ночью похитили. И 4-й принц послал его доложить об этом Его Величеству. Затем слуга встал, чтобы удалиться, но упал замертво от усталости и нервного напряжения. Император был в неистовом гневе. И приказал немедленно собрать отряд из лучших воинов и отправить его на поиски похитителей. Руководить поисками вызвался молодой генерал Ли Шан, за свою лысину прозванный «яйцо».
- Ваше Величество, вы знаете мою непреклонность и настойчивость, доверьте это дело мне и я выполню приказ, даже если придется спуститься в чертоги Ян Ло[7]! – прогромыхал он тогда
- Ты славный воин, и доблестный муж. Ты не раз спасал нашу державу от восточных кочевников. Я дозволяю тебе возглавить расследование и поиски и выделяю три тысячи талей[8] серебра из личных запасов. Так же тебе позволено самому отобрать воинов. Всем необходимым тебя снабдит внутреннее ведомство.Да хранят тебя боги в пути!
***
Генерал Ли со своим отрядом ехал по пескам Великой пустыни. Прошло уже четыре месяца ,как Его Величество отправил его, и 500 конных воинов на поиски похитителей дочки 4-го принца. За это время удалось узнать, что это были кочевники уйгуры, и что они платили в тавернах и на постоялых дворах золотом чеканки хуну. Поэтому путь отважных воинов лежал через Великую пустыню, по шелковому пути в неизведанные земли. Если золото давали хуну, то и искать девочку нужно в их стане. А уж найти такую большую армию, как орда хуну оказалось не сложно. Они грабили все на своем пути и упрямо шли на запад. Казалось, что этому желтому аду нет конца и края. Пустыня тянулась от горизонта до горизонта и даже небо здесь казалось не голубым а желтым.
Воинам генерала не повезло отправиться в путь, так как в то время года часто бывают песчаные бури, видимо похитители именно на это и рассчитывали. Вдали уже поднялась очередная стена желтой бури и яростной волной неслась, погребая под собой все живое. Так как спрятаться от неё на ровной поверхности пустыни было совершенно негде, генерал отдал приказ собирать войска в круг и переждать бурю спешившись. Не успели они окончить построение, как стена песка обрушилась на них сверху, разбив их кольцо. Ветер кидал людей как тряпицы в саду. Песок был повсюду, он разъедал глаза, проходил сквозь одежду и застревал в самых неожиданных местах. И те несчастные, что не успели прикрыть рот, могли умереть страшной смертью от удушения песком. Казалось, что это конец … но это было только начало бури и солдатам предстояло выдержать ещё основной удар стихии. Ли Шан упал на колени и начал молиться Будде, прося его спасти его воинов или даровать им моментальную смерть.И к удивлению Будда исполнил одно из пожеланий генерала.
ЧужакиЗдравствуй мой читатель. Имя моё Приск по прозванию Панонийский. Я скромный секретарь при господине моём Максимине. Дозволь мне поведать мою историю. Она о «конных демонах» - гуннах, а точнее о том, как в наш спокойный и тихий мир вторглись варвары с Востока. Они не щадили никого и оставляли за собой выжженные земли. Городов не строили и жили лишь набегами. Думаю, что после прочтения ты найдешь подтверждение моим словам.
И так было начало весны, когда в наш город начали прибывать первые чужаки. Я в ту пору был юн и состоял студентом при школе риторики и диалектики философа Стратена Фракийского.И хотя учиться старался прилежно, но все, же весна! И юношеское сердце одолевала тяга не к знаниям, а к девушке Минерве. Жили я тогда в отчем доме на окраине города Велинаций. Который располагался у северных пределов нашей империи. В нашем доме кроме меня, матушки и отца жила ещё дочь моего покойного дядюшки, четверо прислужников да старая нянька. Отец мой был роде не знатного, но состоятельного. Его отец имел лавку в самой столице! Когда он умер, то разделил свое состояние пополам, между двумя сыновьями – Титом и Гельвием. Мой отец – Тит, продал брату своему половину лавки, собрал деньги и ушел жить сюда, так как на окраине жизнь менее обременительна. Брат же его – Гельвий, с лавкой управлялся не плохо, но имел неосторожность проиграться в кости и от стыда повесился. Жена его за долги вынуждена была продаться в лупанарий, а его малолетнюю дочь отец забрал в наш дом. Переехав в Велинаций, отец купил этот дом и открыл лавку глиняных изделий. Со временем доходы его росли и он прикупил ещё виноградник с винокурней и занимался поставками вина во все городские трактиры. Трактирщики ему доверяли, так как он был человеком честным и порядочным, а товар его был не дорогой и всегда отменного качества. Так и жили мы в достатке и покое, пока не пришли чужаки…
Сначала это были старики и дети, затем к ним начали приезжать женщины, и последними приезжали мужчины. Город был не большой, и поэтому селились они за городской стеной. По началу спали просто на земле, затем начали копать земляные ямы, крытые деревянной крышей. А Через год и вовсе стали строить дома и окрестности города, некогда тихие и безмятежные наполнились криками на разных неизвестных языках. В первое время жители города их жалели, приносили еду, старую одежду, а кто-то даже размещал в своих домах. Но когда их стало, чуть ли не столько, же сколько ромеев, то жители начали беспокоиться. Ни греческий ни романский они не знали. И утруждать изучением себя явно не спешили. Подле городских стен они начали ставить капища своим богам. А некоторые из них даже требовали в самом городе позволить им совершать свои язычески ритуалы. Ну разве это не есть поругание нашей святой веры?! Возмущались горожане, но наместник закрывал на это глаза, так как многие из пришедших платили ему золотом.
Мужчины их слонялись по городу без дела, и готовы были браться за любую работу, даже за еду. О того ромеям, жившим в городе стало тягостно самим работать. Ибо хозяева, избалованные дешевой рабочей силой отказывались платить настоящую цену. В общем, жизнь стала безрадостной. А хлопот ещё добавляло то, что те, кто не находил работу придавался грабежу, да пьянству. Так мы прожили ещё один год, пока в городские ворота не вбежали чужаки с криками: «демоны, конные демоны идут!». Народ переполошился, но всерьёз не принял слова оборванцев.
ГневНа небольшом холме располагалась столица гуннского царства. Так как гунны кочевой народ, и столица была кочевой, и состояла из капитальных шатров - юрт, утепленных снаружи шкурами животных и обогреваемых внутри треножниками с углем. Венчал холм огромный шатер, который мог вместить под своим сводом небольшой храм или рыночную площадь. То был дворец хана гуннов – Ругиллы, которого франки называли Руа. Не смотря на всю внушительность кочевой столицы, её можно было собрать и увезти в другое место всего за пару дней. Что и делало гуннский народ опасным, ведь не представлялось возможным дать им генеральное сражение. Входом в это строение служили деревянные, окованные железом ворота, вероятно снятые со стен одного из захваченных городов. Внутри ханский шатер был разделен на несколько помещений, главным из которых был зал советов. Он располагался в центре здания, от входа в него и до дальней стены тянулся деревянный настил. Вдоль настила на небольший возвышениях сидели темники хана, старейшины и главы кланов, входивших в орду, а так же многочисленные члены семьи хана: сыновья, братья и племянники. Все они входили в близкий круг Ругиллы, и помогали управлять ордой. Потолок покоился на внушительных резных балках, украшенных деревянными головами коней. Прямо напротив входа возвышался огромный трон хана. А по углам стояли треножники с благовониями и углем.
Сегодня был обычный день. Хурул[9] ещё не начался, но все уже собрались в главном зале. Не было лишь хана и темника Тэргуна из клана Баоятов. Тэргун был послан ханом на усмирение небольшого племени, которое населяло горы на западе от его владений. Спустя некоторое время в зал вошел хан. Хан задержался, хотя просто остальные пришли раньше, ведь хан ни перед кем не отчитывается, но хан всё же задержался. Причиной этому была мигрень, мучавшая его на исходе осени и начале весны. Снег уже сошел, но ночи все ещё были морозные. В такую пору она и подкрадывалась к хану. Бесшумно и внезапно, подобно хорошему убийце, знающему сое дело. У её прихода не было ни знаков ни предпосылок, она просто нападала, и не отпускала. Боль была настолько сильна, что хан часто прикусывал рукоять своего ездового хлыста. Глаза мутнели, свет и благовония усиливали боль. Из носа начинала капать слизь, а иногда и текла кровь. В такие минуты Ругилла находил утешение лишь на коленях одной из своих жен, которые делали ему припарки и кровопускания. Иногда это помогало, иногда нет. Сегодня это помогло хану, и он не заставил никого ждать.Хотя опять же мой дорогой читатель, он ведь хан, и врятли кто-то посмел бы высказать ему свое недовольство. Войдя он знаком дал повеление всем сидеть. Сам же медленно прошел к своему трону и распорядился докладывать о делах, не обратив внимание на отсутствие одного из своих военоначальников. Хан был не из тех людей, которые поддаются сиюминутным импульсам, но все же разгневался что слуга не явился.
Тэргун прибыл лишь поздней ночью в сопровождении всего двух сотен воинов, вместо четырех тысяч, которые послал хан. Темник пояснил, что наказали бунтовщиков, но те бежали на земли Восточного Рима и укрылись в одном из городов. Когда же войско попробовало погнаться за бунтарями, путь им преградил легион «Парящего орла», охранявший границы. Восточные латиняне выстави пятьдесят тысяч солдат, и разбили наголову гуннов.
Гнев захватил хана. Он потребовал собрать войско и стереть со света все города, где нашли приют бунтовщики, особенно важно найти детей и пресечь их род. Ибо когда они вырастут и узнают, что Великий каганат сотворил с их родиной, они захотят взять в руки меч и отомстить. «Найти! Найти их всех! Людей придать мечу, а города и земли огню! Не будет им ни охоты, ни пашни! Сжечь дотла!» - кричал тогда хан, брызгая слюной. И лишь его любимая жена Кокочин, смогла успокоить гнев хана. Войска были собраны уже к вечеру следующего дня. Темники поставили под знамена более ста тысяч воинов и ещё двадцать тысяч присоединилось наемников из северных народов.
Беда, которую не ждали.И горе было нам! Ведь «конные демоны» и вправду были в одном дне пути от города. Когда они осадили город наместник тут же взбежал на одну из башен, чтобы понять с какой угрозой они столкнулись. Это было войско неизвестной державы. Поголовно все на конях, с длинным луками. На головах меховые шапки, а теле черные восточные ткани. Наручи и поножи из толстой кожи, на поясе косые сабли. Замена были синие с луной, под которой летит птица. И конца и края видно не было. Заливные луга подле города были сплошь черные, их были десятки тысяч.
Никто не успел опомниться, как черная волна метнулась к городским воротам, которые никто не догадался запереть. Это был утром, и мы с семьей по обыкновению находились дома и молились. Первым беду заприметил отец. Он вбежал в атрий, где мы завтракали с матушкой и сестрой.
- Беда! Город горит, со всех сторон слышны крики. Враг в городе. – прокричал он.
Наш дом был на самой окраине и почти примыкал к южным вратам. Поэтому отец повел нас туда. Ворота были не заперты, и врагов по близости было не видно, поэтому мы побежали из города, что есть мочи. У самой кромки леса мы заметили, что нам вслед скачут вражеские воины.
- Бегите, и не оборачивайтесь, я их задержу сколько смогу. – сказал отец, и схватив большую палку, бросился в их сторону.
Мы успели забежать в лес, когда послышался предсмертный крик отца. Мать отдала мне на руки двоюродною сестру и сказала, что попробует увести их в другую сторону, а нам наказала спускаться к реке и идти вдоль её русла не сворачивая, тогда мы выйдем к ближайшему городу, где сможем рассказать о случившимся. Мы распрощались и уговорились встретиться там. Но судьба уготовала нам иное. Я успел дойти до русла реки, как в плечо мне угодила тяжелая стрела. Кровь заструилась по тоге. В глазах потемнело и я упал в реку.
Последнее что я запомнил в тот злополучный день, это холодные жилистые руки врага, от которого пахло как от мертвой лошади. Они выхватили сестру и начали громко над ней смеяться и улюлюкать, видимо собираясь совершить над ней поругание. Защитить её у меня сил не было, и сознание уже уплывало куда-то в холодную негу.Очнулся я уже на коленях пожилого рыбака, который выловил меня и собирался захоронить, но увидел признаки дыхании. Рыбака звали Нестор, и он стал моим спасителем и названным отцом. В бессознательном состоянии река пронесла меня далеко, почти к окрестностям города Наисса. И вот уже несколько дней я живу в хижине Нестора и помогаю ему по хозяйству. Было очень тяжело, но интересно. Старик взялся обучать меня починять сети да удить рыбу, но мне это давалось куда сложнее, чем сочинения Гомера и Фукидида. Так прошла неделя, а за ней и другая. Я уже начал смиряться с новой жизнью и почти не плакал по ночам о родных. Я верил, что мать и сестра обязательно спаслись и скоро придут. Поэтому ходил каждый день с Нестором в Наисс продавать улов, а заодно и узнавал новости. Ведь лучшего места, чем рынок, для этого и нет. Дни тянулись хороводом, но никто так и не пришел… Из нашего города в обще больше никто не пришел… и никто из завсегдатаев городских сплетен не слышал о случившимся в Велинации.
ОтпорДворец Императора. Феодосию докладывают о бесчинствах гуннов. Он в ярости скидывает предметы со стола. Показывает надменное отношение к ним и презрение называя варварами. Срочно созывает совет и отправляет войска прекратить бесчинство варваров. Обвиняет губернаторов провинции в бездействии и лишает титула деспота Фракии.
Был погожий день, не предвещавший ничего дурного. Государь Феодосий, второй своего имени из рода Флавиев, разбирал документы в своём кабинете. Казна в достатке, подданные довольны, за исключением донесений на нескольких мздоимцев из Антиохии и Некомедии. Государь наш был человеком сложного нрава. Он не был плохим человеком, но и однозначно хорошим, его назвать тоже не представлялось возможным. Временами радость у него могла смениться моментальным гневом или безутешным горем. Однако же это не мешало ему принимать разумные и деятельные решения, хоть и не без доброго совета своего августейшей супруги - Евдокии. Мне не дано полагать или предполагать на счет того, кто именно правил нашею державой, главным для меня всегда был достаток и довольствие народа, а уж остальное дело Божье. Ой и заговорил я тебя, друг мой, но полноте, давай вернемся в основное русло.
В тот самый момент, когда Государь ставил свою визу на судьбе одного из вельмож, в покои ворвался гонец. Он был весь в крови, одежда его была порвана, и шагая по полу, он оставлял за собой кровавые пятна, чем мог навлечь на себя гнев правителя.
- Как посмел ты явиться в мои покои в таком виде?! – грозно проговорил Феодосий
- Венценосный базилепс[10], беда приключилась! – упав на колени, начал гонец – Варвары вторглись в наши земли, два города разграблены и выжжены дотла. Магистры городов пленены.
- Кто посмел?! Кто допустил? В какой провинции сие бесчинство?! –грозно вскрикнул Феодосий
- Это были неизвестные конные воины, одетые в плохо дубленую кожу и куски шкур, из оружия пользовались луками и копьями. Пострадали Иллирия и Далмация. Неприятель сейчас движется во Фракию. – отвечал гонец
Поднять войска! Казнить варваров! Чтобы их выпотрошенные тела на крестах вдоль всей границы и до самой гипербореи[11] стояли! Пусть Квинт Максим со своим легионом и Тит Пульхерий из моей личной гвардии выдвигаются немедленно. Губернатора Иллирии разжаловать и сослать в Александрию писцом. Гонца накормить, даровать мои лучшее сапоги, как награду за скорость. Немедля явить мне сюда малый совет! Где же это видано. Что бы варвары в шкурах имели дерзновение нанести урон Восточному Риму? Да ещё и уйти безнаказанно, не бывать этому! – государь всё не унимался, он кричал и кричал, в гневе своем он перевернул массивный дубовый стол. Он уже не обращался ни к кому, просто кричал, от боли и обиды. Гонца уже увели, чтобы тот ненароком не узрел приступ падучести[12] у государя. Такое не часто, но бывало, когда его переполняли эмоции.
Спустя уже несколько часов войска выступили из Константинополя в точку встречи с долмацким легионом Квинта Максима. А ещё через несколько дней они встретились на перевале «Понто Аугуро», на границе Фракии и Далмации. И приступили к разработке плана атаки на варваров.
От судьбы не убежишьДолго о судьбе мне гадать не пришлось. На исходе третьей неделе в Наиссе враг объявился. И о его приходе было известно задолго до его появления. Все окрестные деревни полыхали от пожарищ, устроенных варварами. Их звали гунны. Ворота закрыли загодя.
Городской гарнизон был недостаточно велик для открытой битвы, поэтому защитники города выбрали тактику обороны из укреплений. Которая позволяла выстоять с куда меньшими гарнизонными силами. Дополнительную уверенность придавала река Нисса, которая давала дополнительную защиту городским стенам. Но гунны оказались не такими уж и варварами, достаточно быстро навели мосты с юга, в низовье реки. По мостам они подвели осадные башни, на которых, под прикрытием больших занавесей из плетеного ивняка, стояли лучники, расстреливавшие защитников на стенах и бастионах. Осадные башни были движимы воинами, сокрытыми во чреве и дающими движение ногами. Вся башня была покрыта свежими шкурами животных, и дубленными кожами, для защиты от зажигательных снарядов и горящих дротиков. Удержать бастионы защитникам не представлялось возможным, поэтому они вынуждены были отступить к воротам, так как к ним гунны уже катили массивные тараны, прикрытые так же шкурами и ивняком. Хоть гарнизон и сбрасывал тяжелые валуны и лил кипящее масло, но таранов было великое множество и на место поврежденных выдвигались новые. В людской силе так же избытка у врага не было, поэтому потуги защитников не поиздержались вражеское войско и под его напором ворота пали, хотя первые вражеские воины проникли ранее через пробоины в стене и с осадных тур. Враг черной толпой ворвался в город, и конца ему не было. Входя в город, воины первым дело забегали в дома, грабили, пленяли и убивали местных жителей. Вскоре улицы наполнились красновато коричневой жижей из экскрементов, крови и растоптанных частей тел, а над городом взвивались тягучие облака дыма. Топот копыт, чужая речь, крики боли, ужаса и насилия, с аккомпанементом из звона стали – вот музыка войны! Воистину, войну воспевают лишь, кто её не познал…
Я особой храбростью не страдал, но и трусом не был. Как и все мужчины получил меч в городском арсенале, и был поставлен охранять главный городской собор, в котором укрылись женщины, дети и старики. Со мной туда же были отправлены ещё двое, такой же юноша как и я без опыта боя и однорукий ветеран. Когда враг показался, первым в бой ринулся ветеран, и был сражен стрелой. Она вошла ему в правую глазницу, а её четырёхугольный наконечник вышел из его затылка, раздробив весь затылок.Второй юноша, имя которого я в неразберихе не успел спросить, бросил меч и пустился наутек, вслед ему полетела стрела. Я же забежал в храм и закрыл за собой тяжелый засов. Спустя полчаса гунны таранами выбили двери. Мне не оставалось ничего кроме как броситься на врага. Но меч выпал из моей руки и на глаза невольно навернулись слезы. Мне так хотелось снова оказаться в нашем доме в Велинации, что казалось, будто я попал в страшный, тягучий и изрядно затянувшийся сон. И вот-вот старая нянька растолкает меня к завтраку, а затем я направляюсь на занятия и жизнь, снова будет прежней. Видимо от моих слез или по иным причинам, но воины ворвавшийся в собор меня не убили. Лишь старший из них подошел ко мне, крепко сжал руку и полукруглым ножом отрезал мизинец, чтоб я больше никогда не смог держать меч. Увидев кровь на полу и осознав, что мне отрезали палец, я потерял сознание.
Очнулся я уже в деревянной клетке, где были другие пленники, клетка была на колесах и тянули её две лошади. По краям ехали конники и о чем-то между собой переговаривались, мне их говор был не понятен, но я вслушивался в каждое слово, чтобы понять что происходит.
- Дамбыр, почему ты не убил мальчишку, неужто он тебе милее тех девок, что мы взяли? – сказал один на своем языке.
- Нет Аюш, просто я думаю, он дороже живым как раб, нежели мертвым. А чтобы на хозяина своего руку не поднял, я ему мизинец отсек на той руке, из которой он меч выронил. Да и в гарем его можно продать какого-нибудь восточного сладострастца. Просто доспех мой износился и я хочу на новый подзаработать. А кузнец наш, сам знаешь как дорого берет. – отвечал ему второй.
- Ну а что ж ты с убитых солдат в городе не взял? Там были неплохие чешуйчатые доспехи, плотные.
- Они мне не подходят, тяжелы и велики, в седле неудобно. В битве в них тяжело и жарко. Да и кожаный доспех мне милее. – пояснил Дамбыр.
- Смотри, впереди что-то происходит, не отставай! – вскрикнул Аюш, указывая куда-то вперед армейской шеренги.
В тот момент я услышал, как рог трубит три раза, это сигнал к боевому построению наших войск! И в сердце у меня зародилась надежда.
Друзья? В отчаянии наш государь направил посла к своему собрату Императору Западного Рима Флавию Валентиану, третьему своего имени. Этой чести удостоился старый Феодор, который был не менее уважаем Государем нашим, нежели мой господин. Так ли сложились звезды или старому Феодору не хватило красноречия и аргументов, но в Бизантий он привез отказ. Рассказав Государю следущее:
Путь до Равенны был трудным и нас порядком измотал шторм, сойдя в порту, первейшим делом следовало бы отправиться в трактир и устроиться на постой. Но мой долг требовал от меня срочнейше отправиться ко двору и требовать аудиенции у Западного государя Валентиана. Но принять он меня отказался, проявив заботу о нашем самочувствии, и предоставил нам комнаты в своем дворце. Вечером следующего же дня он отбыл в Арреций для смотра войск и вернулся лишь парой дней спустя. И принял нас лишь седьмого дня от нашего прибытия.
Нас проводили в тронную залу, где был накрыт небольшой стол и ваш собрат, предложил нам отобедать с ним. Он справлялся о Вашем здравии и делах в ней части империи. Был искренне опечален набегами на наши границы гуннами и сетовал на то, что к его сожалению и стыду деятельного участия принять не может, но обещает молиться о судьбе своих собратьев. Так же он сетовал на предательство наместника в Африке – Бонифация, который не смог усмирить свою гордыню и не умолил неприязнь к командующему армией – Флавию Аэцию. А так же переживал, что скоро потеряет все западные провинции из-за укрепившихся там вандалов. Западный государь так же надеялся, что как только Восточный собрат наведет порядок на границе сможет оказать ему самому содействие, хотя бы золотом, иначе Старый мир ждет голод. На том мы и попрощались ибо Валентиан был вынужден отбыть в Медиоланий для укрепления духа воинов. А мы, тем же вечером погрузились на корабль и отплыли к Вам на доклад.
ВозмездиеПосле звука рога, я увидел три отряда катафракт[13], построенных ромбом, врезающийся на полном скаку во вражеское войско справа. Гунны тут же переключили внимание на нападавших, а тем временем слева подоспели ещё семь отрядов, ударив гуннам во фланг. Потом первая группа отступила обратно, в ближний лес, давая возможность гуннам погнаться за собой. И те, не заставили себя ждать. Гунны считали, что враг отступает, и незаметно для себя угодили в ловушку. Сразу за лесом были выкопаны глубокие ямы с тонкими кольями, присыпанные еловыми ветками и землей, как только вражеские всадники ступали на них, тут же проваливались в ловушку и погибали в мучениях. Из-за спешки и наступающей темноты, враг не сразу понял, что его заманили в ловушку, и продолжал скакать к своей погибели. И лишь потеряв добрую половину войска, решили отступить. Но византийские копейщики и конница не позволили уйти живым никому. Приказ императора был исполнен.
Когда битва закончилась, пленных врагов заковали в колодки и отправили без отдыха в Константинополь на суд. Всех рабов и пленных, захваченных гуннами, освободили и сопроводили к генералу Квинту Максиму, который командовал четвертым далмацким легионом. Несмотря на наступившую ночь, генерал выстроил освобожденных и лично поприветствовал.
- Аве, свободные граждане Нового Рима[14]! Вы снова свободны, император послал нас, чтобы обеспечить безопасность, Наиссу, но мы не успели время. Простите меня если сможете. Всех вас доставят в наш лагерь, а затем переправят в центральную Фракию, где вы сможете жить в спокойствии столько, сколько вам потребуется. Из казны Государь выделил средства, которые вам выдадут, во Фракии. Сумма не большая, но её хватит на первое время. Из столицы так же прибыл посланник Государя – Максимин. После того как вы отдохнете, он побеседует с вами и запишет все, что вы сможете рассказать ему о наших врагах. – произнес генерал. Это был рослый и крепкий мужчина лет тридцати. Имел приятное лицо и мягкий голос. Он производил впечатление человека искреннего и доброго. А каким он был на самом деле, мне узнать не довелось.
На следующий день, солдаты проводили нас к большим чанам с теплой водой, выдали мыло и позволили помыться. Потом накормили мясным бульоном с овощами и проводили на беседу к государеву человеку. Оказалось, что таких как я пленников было не много, человек 100, не больше. В основном это были молодые девушки, но были так же юноши и дети. Стариков видимо гунн сочли не подходящими для продажи. Моё сердце пронзила боль от этой мысли, и перед глазами встал рыбак Нестор. Он относился ко мне как к родному сыну, надеюсь, он спасся.
Господин Максимин оказался человеком точным и пунктуальным, если не сказать педантичным. Когда меня завели в его палатку, он сидел на стуле, а перед ним был широкий походный стол. На столе лежали свитки пергамента и перо для записи. Сам он был не молодым и не старым, наверно ему было около тридцати лет, может чуть больше. Он был абсолютно лыс и имел огромный крючковатый нос. Лицо прямое, без шрамов и родинок. Смотрел пристально и сурово. Вопросы задавал простые, кто таков, кто родители, какого сословия, чем занимался, как попал в плен, есть ли родственники, есть ли кто-то в другом городе, кто может подтвердить личность и так далее.
В конце разговора он неожиданно начал задавать вопросы о философии, вере, политике и спрашивать мнение на общие темы. Записав всё подробно, он сказал, что видна четкая мысль и что человек я не глупый. Предложил после проверки предоставленных мною сведений поработать у него. Для начала виночерпием, а дальше видно будет. Так как я находился в тяжелом, можно сказать безвыходном положении, отказываться я не стал. Куда мне идти? Чем мне заниматься? Однако же меня терзали смутные сомнения, зачем я ему понадобился. Почему он не может в помощники взять кого-то из столицы. На человека доброго он похож не был. Но было в нем что-то такое, что я ему поверил. Да и делать мне всё равно было нечего, и я решил отдаться воле судьбы, которая меня кидает как опавший лист на осеннем ветру.
По прошествии нескольких месяцев, проведенных в услужении, я понял истинный замысел господина Максимина. Всему виной была моя память и любознательность, а так же живой ум, который точно и ярко, по его же собственным словам, описал чужаком и события, приключившиеся со мной. И уже вскоре я начал записывать за ним, облекая его сухие и догматичные речи в более живую форму. Так и закрепилась за мной новая моя повинность – секретарствовать господину.Пройдут годы, и мы с ним станем добрыми друзьями и сотоварищами, но это будет ещё не скоро, а покамест, я лишь рука его, ведущая мысль по тернистому пути пергамента.
Кесарю кесарево, а богу … кесарево?!Император Феодосий восседал в тронной зале. Прием посланников немного затянулся, и это утомило государя. Последними на сегодня были какие-то священники, наверно пришли просить денег на очередной храм. Они уже вошли и поклонились Феодосию. Их было двое. Одеты в черные рясы, груди золотые кресты. Возраста они были преклонного.
- Слушаю вас святые отцы – устало и без интереса промолвил император.
- Государь, мы есть легаты Эффеского собора, и присланы к тебе с новостями. – ответил священник с бородой до пояса.
- Ну и что у вас за новости? – раздраженно спросил Феодосий
- Государь, твой ставленник Несторий низложен. И Собор требует больше не вмешиваться в дела Святой церкви. Так как это может принести беды тебе и стране. – продолжил длиннобородый
- Да как вы смеете! Константинопольского патриарха назначаю я лично! По какому праву вы его низложили?
- Отвечаю тебе Государь, - промолвил второй священник помоложе - Патриарха назначает синод, и вмешиваться в дела церкви императору негоже. Таким манером вы ставите свою власть выше власти Церкви, что недопустимо. Мы действуем по велению Собора, а он по велению Божьему! Подвергая его решения сомнению, вы рискуете накликать на себя его гнев. И тогда Собор объявит вам анафему. А кто же тогда склонит перед вами голову?
- Какие дерзкие речи! Не боишься что я прикажу снять с тебя голову?! – скрикнул император
- Нет, не боюсь Государь. Ибо тогда я умру за святую веру, а вы прославитесь в веках, как гонитель веры. Ещё ваш предок, император Константин установил наши права. А вы их попираете, вмешиваясь и назначая недостойных на ответственные церковные посты.
- А ну пошли вон отсюда! – закричал император, встав с трона. – Вон! – повторил он, хватая за загривок обоих священников. – Аудиенция окончена. – проговорил Феодосий выдворяя наглых священников из залы. – Не будет больше вашей церкви десятины! От смерти вас спасает только моя набожность! – в истерике прокричал государь, захлопывая дверь парадной залы. Затем он упал на пол от головокружения. Лицо его было красным и на висках проступили вены. Слуги отнесли Государя в его покои.
Когда император очнулся, у его постели сидела его супруга – Евдокия. Её спокойное, миловидное лицо всегда успокаивала Феодосия. И лишь она могла урезонить его в моменты несдержанности.
- Супруг мой, опять ты позволил себе разнервничаться. Ты же знаешь, что от этого тебе потом дурно. Так зачем ты постоянно себя изводишь? – заботливо проговорила Евдокия.
- Свет мой солнышко, любезная моя Евдокия. – нежно отозвался Феодосий – Они низложили друга моего верного, Нестория. Ты же знаешь, сколько сил да трудов я положил на его возвышение! А тут мало того, что они его низложили, так угрожать стали. Представляешь?! Мне величайшему правителю в истории! Самому доброму и самому справедливому! Бесстыжие прихвостни! – начал снова выходить из себя император
- Ну что ты, мой милый друг, так переживаешь? Они же ведь просто передали тебе волю Собора. Хоть ты и правишь нашей страной, но они правят церковью Христовой! Ты же ведь не оспариваешь главенство Господа нашего Иисуса Христа?
- Нет, не смею, душа моя. – смягчившись ответил Феодосий.
- Вот. А если признаешь его главенство, значит должен признать решение верных слуг его на грешной земле. Ведь они не более чем передают его волю. Мне слуги сказали, что ты выгнал священников взашей. Это непозволительно! Тебе следует извиниться перед ними и выслать дары Собору. Иначе на сердце моём долго будет лежать тень печали, и я буду вынуждена отправиться в монастырь святой Елены, молиться за твою душу. А так как дело это не скоро, то и постель твоя будет не согрета долгие недели, а может и месяцы. Ты же не хочешь этого?
- Нет, мой свет, я не хочу этого… - робко произнес государь. – Ежели тебя подле не будет, то я загрущу и дела мне станут в тягость. Прошу не покидай меня! Я сделаю всё, как ты просишь..
- Вот и хорошо! – хитро улыбаясь, сказала Евдокия – Но на сегодня ты меня уже опечалил, и поэтому я вынуждена буду отправиться в храм, помолиться о твоем здравии и благоразумии, поэтому вернусь поздно. Отходи ко сну и не жди меня.
Феодосий грустно кивнул. А что ему ещё оставалось делать! Сам виноват… теперь придется мерзнуть одному, а то и хуже, придется согревать себя самому… Эх тяжела жизнь великий императоров - подумал про себя Феодосий.
НичьяНаступил час решающей битвы. Наша позиция была на изгибе холма, варварам же досталась низина. Из-за предрассветного тумана сложно было сказать, сколько гунны собрали войск. По распоряжению императора Феодосия далмацкий четвертый легион был укреплен антиохейской пустынной конницей и саламинскими лучниками. Что довело его численность до пяти тысяч воинов. А так же ему подмогой стали Фракийский императорский легион под командованием Тита Пульхерия, в двенадцать тысяч человек, и, переброшенный от границ с сассанидами, восточный легион в семь тысяч человек, под командованием Дария Насерди, перса по происхождению, но римлянина по духу. Дарий укрепил свои войска шестью онаграми и отрядом баллист. Перед самим боем полководцы приняли решение выставить войска классическим манером. На самой высокой, из контролируемых, оконечности холма установили онагары и баллисты, а так же лучников и метателей копий. Там же расположились и полководцы в надежде на хороший обзор. Защищать их остались 15 отрядов ветеранов палатинской гвардии. Тяжелую конницу разделили на два фланга: правый возглавил легат Пульхерия – Юл Амулий, а левую легат Дария – Омар Кешек. Легкая же конница с луками была оставлена позади холма, для внезапной атаки. В тылу разместили около двух тысяч мечников и пяти тысяч копейщиков, которые при необходимости вступят в бой, сменим уставшие основные силы.
План атаки же был прост, как только большая часть варваров выйдет из тумана, начать обстреливать их из баллист и онагаров, а когда они будут достаточно близко, к обстрелу прибавятся и лучники. Ударная конница должна будет зайти сзади и устранить стрелков, а затем уничтожить полководца варваров, тем самым подорвав боевой дух. Так же конница должна будет гнать вперед вражеские отряды, чтобы те напоролись на фалангу копейщиков. В этот момент подключатся и конные лучники, добивая оставшихся в живых и сея панику в рядах врага. План был хорош, но вот как он сработает, покажет время.
Враг оказался хитрым и обучаемым своими ошибками. Понимая что, не смотря на численный перевес в пять тысяч воинов, они проигрывают в экипировке и знании ландшафта поле боя. Поэтому они заняли позицию обороны. Расставив вдоль своих позиций незакрытые ямы с копьями и баррикады из острых кольев от конницы. План пришлось немного изменить. Онагары вынуждены были пробивать путь воинам, стреляя по баррикадам. А коннице пришлось делать большой крюк, чтобы обойти вражеское войско сзади. Чем дальше разворачивалось сражением, тем дальше приходилось отступать от плана. Оказалось, что у врага тоже есть онагары с зажигательными снарядами, хоть они были и слабее, и не добивали до нашей командной высоты, но основным силам все же, от них досталось. В первых рядах наших войск началась паника но командиры трубили в наступление и личным примером подавали пример. Дарий вскочил на коня и ринулся в битву, его появление изменило настрой солдат и они стали увереннее продвигаться навстречу передовым отрядам гуннов. Внезапно с другой стороны холма появился огромный отряд конных гуннских лучников, но он был встречен катафрактами Юла Амулия. Который хоть и был вдвое меньше нападавших, но был закован в металлическую броню, в отличии от противника в кожаном доспехе. Так как катафракты были неуязвимы для стрел, то они быстро повергли врага в бегство, сократив его на треть. Несмотря на успехи правого фланга, на левом был почти полный разгром. Против тяжелой конницы, целью который были метательные машины, были использованы горящие масляные снаряды, которые повергали коней в панику, и те в свою очередь скидывали седоков и доспехи и бежали прочь. В результате отряд рассеялся и был затоптан своими же скакунами. Видя смерть своего легата, Дарий бросился мстить за него и был атакован маневренной легкой конницей врага. В результате он погиб вместе со своими воинами. Смерть одного из полководцев серьёзно подкосила боевой дух армии, что свело на нет взятое ранее преимущество. Гуннами правил сам хан, что придавало его войскам естественно большую поддержку. Он был яростен и беспощаден. Проводил молниеносные атаки и отходил к себе в тыл. Но долго так продолжаться не могло, отряд конных лучников под предводительством самого Квинта Максима, в удобный момент, отрезал Ругиллу от его основных сил и вынудил его бежать с поля боя. В тот момент воины врага потеряли решимость и пустились в бегство в след за полководцем. Казалось, вот она, победа, но нет. С юга уже подходили свежие силы гуннов, готовые отомстиь за позор своего хана.Изнеможенные битвой войска Восточного Рима не смогли дать достойного отпора. Они вынуждены были отступить к командной высоте и занять позицию обороны. Здесь то и пригодились оставленные в тылу свежие силы. Гунны не стали разделять свое конное войско, а пошли клином в лобовую атаку. Первые три ряда были тут же смяты копейщиками, но радоваться было рано, ведь большая часть врагов была ещё жива. Как только гуннам удалось пробиться сквозь передовые отряды копейщиков, они начали спрыгивать с лошадей и пробивать себе дорогу кривыми мечами. Палатинские гвардейцы хоть и были лучшие мечники всего романского мира, но были измотаны битвой и оказались неспособны сдержать вал наступающего врага. Казалось исход битвы уже предрешен, и день клонился к вечеру. Но Тит Пульхерий со своими гвардейцами, собравшись с последними силами, ударил в правый фланг противника и разорвал его ряды надвое собой. С одной стороны они выстроились в маневренную черепаху, не давая вражеской коннице поддержать спешившихся, а с другой они встали в подобие греческой фаланги. Таким образом они могли атаковать воинов врага в их незащищенный тыл. Когда Тит Пульхерий поравнялся с основными силами, перебив всех врагов во внутреннем круге, гунны решили отступить, ради сохранения оставшихся воинов, явно надеясь на скорый реванш.
Была ли это победа? Да, если смотреть с той стороны, что они все же остались, в большинстве своем, живы.Но ещё одной такой атаки войско не выдержит. И совершенно не известно, есть ли у врага ещё боеспособные отряды. Однако это можно будет узнать уже в ближайшее время, а сейчас нужно отдохнуть, похоронить мертвых и возблагодарить Бога за ещё один прожитый день. Ибо такова война. И воспевают её лишь те, кто не познал её ужасов. На утро было принято решение отступить к столице, для перегруппировки войск и пополнения провизии и отрядов.
Я же, в свою очередь, друг мой, не участвовал в битве. А рассказ о ней услышал от Квинта Максима, который приходился хорошим знакомым моему господину. Он посетил нас сразу после доклада Государю, и выпил, с позволения сказать, почти два бочонка доброго пряного вина. Рассказ его я запомнил, и тут же записал. Благо, после выпитого он остался у нас на ночь и на следующий день я уточнил у него все неясные мне детали, пока он снимал похмелье ещё одним бочонком нашего вина. В результате он остался ещё на один день.
Поражение на своем поле Что же сталось с гуннами, спросишь ты меня. Держу ответ, мой друг. Они тоже отступили к границе, встали там лагерем и выжидали. Скорее всего, они так же были истощены битвой. Так или иначе, крупных столкновений они избегали, совершая лишь набеги на близлежащие деревни. А через месяц после битвы в столицу явился посланник хана гуннов, с щедрым по его мнению предложением. Об этом, пожалуй, я расскажу поподробнее.
Было это на исходе зимы. Мы с господином Максимином пребывали в его столичной резиденции. Располагалась она по правую руку от государева дворца, всего в трех кварталах и была ближе скорей с Ипподрому, чем ко дворцу, но всё же пешими не более 15 минут. Я только вернулся с рынка, куда был направлен за писчебумажными принадлежностями, когда на пороге стоял посланник от Государя. Он уведомил, что нас незамедлительно желают видеть, и что надлежит нам одеться богато и не скромно, ибо Государь принимает иностранного посланника.
Господин мой надел лучшую тунику, поверх которой набросил расшитую золотой тесьмой, подаренной некогда Государем за заслуги, тогу. Венчала же его наряд круглая фибула, на которой были перекрещены меч и перо, как знак государевой службы. Мне же блистать было особо нечем, посему я одел чистую, белую тунику и покрылся красным армейским хитоном, который был мне подарен государевым родичем Анастасисом Флавием, который водил дружбу с моим господином. Фибул у меня не было, и хитон я застегнул простой булавкою. Сборы наши хоть и были основательны, но времени много не отняли. Однако же, посланец успел испить добрую половину кувшина вина, заботливо предложенную хозяином дома.
В усадьбе же мы жили втроем. Господин, я и мальчик слуга. Хоть Господин и был состоятельным и умным, с дамами у него не складывалось, виною сему был его сложный неуживчивый характер. Споров с собой он терпеть не мог, иного мнения не признавал и крайне не любил лишних вещей в доме, которые создают, по моему мнению, уют и покой. Что естественно не нравилось барышням. С людьми он был холоден и неприветлив, но лишь от того, что они ему не нравились. В людях он ценил таланты и ум, коими, естественно, наделены не все. Подобострастием к Государю тоже не страдал, и в пылу дискуссии с ним, мог позволить себе горячность и даже спор. Государь тоже был вспыльчив и горяч, поэтому споры их были долгими, и зачастую заканчивались взаимным обидами. Но, однако ж, долго эти обиды не длились, ибо дела государственные не терпели, пока два строптивца вдоволь наобижаются друг на друга. Да и имею дерзновение предположить, что они с Государем дружили, настолько, конечно, насколько позволял их норов, и без сомнения тосковали друг по другу. Опосля же их диспутов, под руку ни одному из них лучше было не попадаться. Но я нрава кротко не имел, а по сему всегда ходил битый им, но зла не держал. Ведь он был моим благодетелем, да и пропал бы он без меня.
Покамест мы шли, повозку за нами не направили, или забыли, или наоборот не забыли что-то сказанное моим господин. Коий хоть в письме был сух, но на язык крайне остр. И был подобен в этом восточным хиллерам[15], которые лечат уколами игл, и точно знал куда колоть. А всё это от глубокого его разумения над душой человека и природою её поступков. На улице было морозно, «полагаю, что мне следует больше следить за речью господина, и уводить вовремя диспут в философское русло, где он вязнет. Иначе вечно нас морозить будут» - подумал я тогда. Но воплотить сию мысль так, ни разу, и не посмел.
Во дворце нас уже ждали, и прям с порога проводили в малую дискуссионную залу, где уже сидел неопрятного вида гунн в вонючих мехах. От него пахло лошадью и мочой. В зале стоял большой стол, вытянутый эллипсом, с тонкой инкрустацией других пород дерева. По краям от него стояло шесть стульев. На столе были расставлены угощения – вино и сушеные фрукты. Но гунн явно брезговал ими или просто полагал, что его могут отравить. Нам его представили как Еслу, советника и друга хана Ругиллы. В доказательства подлинности своих слов он явил некую медную табличку с непонятными письменами и пришел в сопровождении конных воинов и с пятнадцатью пленными ромеями, которых вели по своим же землям словно собак на веревке. Как бы то ни было он смуро сидел в своем кресле и всем своим видом пытался показать свою важность. Он был подобен деревенской дурнушке, случайно оказавшись на встрече риторов и философов. И наверное даже более уместно было увидеть экскременты на столе нежели этого гунна во дворце Государя.
Спустя пару десятков минут в комнату вошел император Феодосий. Увидев «гостя» он поморщился, даже не стараясь прикрыть своё пренебрежение. Не удосуживаясь сеть с ним за один стол, Государь встал подле нас, и явно рассчитывая закончить как можно скорее произнес:
- Говори чего хотел варвар!
К нашему удивлению гунн, встал и на ромейском произнес:
- Я послан великим ханом хуну – Ругиллой. Дабы обсудить условия вашей капитуляции. Наши орды легки и маневренны, сейчас мы ожидаем подкрепления из Скифии и тогда явим вам всю нашу мощь. Но хан на вас тратить силы не очень хочет, говорят братья ваши сильнее и богаче.
- Капитуляции?! – вскрикнул Феодосий – Да мы разбили все ваши войска и оттеснили их к нашим границам! Я готов говорить лишь о вашей капитуляции!
- Мой господин, - решил начал шептать Феодосию на ухо господин мой Максимин. – Мы действительно выбили варваров, но наши войска не смогут отбить врага, если к нему подойдет подкрепление. Однако же, я считаю, что мы имеем шанс заключить с гуннами перемирие, которое позволит нам укрепиться и привести легионы с юга. Доверьте это дело мне, а о результате я вам доложу. Тем более что не чета вам вести переговоры с варваром.
- Так, варвар, у меня есть ещё государственные дела, поручаю переговоры вести с тобой этим двум мужам. – сказал император и спешно вышел.
Когда же император вышел, комната разразилась тысячей воплей и криков она раз за разом становилась полем битвы хтонической тьмы в лице гунна и солярного света в лице Максимина. Подобно благородному орлу он раз за разом нападал и отступал, играл словами и заворачивал фразы, то приближался к сути, то уходил в абстрактное. И Есла не в коей мере ему не отступал, он же выбрал тактику змея, кружил и извивался, ходил вокруг да около, пытаясь заставить Максимина самому предложить условия, на которое естественно его наталкивали речи чужака. Мне же отводилась скромная роль писаря, и я писал. И переписывал, и снова переписывал. Я с два десятка раз на ново выскабливал пергамент, какзалось они вот вот договорятся,, но из-за какой-то мелочи снова сцеплялись в своей словесной битве. Это было поистине волнующе и захватывающе, просто смотреть как два ума сражаются в комнате, решая судьбу мира. И тут я понял истинную силу, истинную суть мироздания. Не война и не армия это пик силы государства, а его умы, которые могут решить все проблемы и разрушить преграды беседой. Воистину, плохой дипломат лучше хорошей армии.
Пораженный и захваченный битвой неявленной тьмы с неявленным светом, причем тьмы теплой и добродушной, которая в своих витиеватостях исходит из якобы заботе о тебе же. И цепь надевает на тебя с заботой и любовью, а того и гляди с ней же и на виселицу отправит. И всё это ради твоего же блага, ради мира и стабильности, ради основ миропорядка. А в противовес этой мягкой, теплой, убаюкивающей тьме – Свет. Свет холодный, отрезвляющий. Свет, от которого мерзнешь. Который будит тебя от дремот. Свет, который бывает с тобой суров ради твоего же блага, который закаляет тебя малыми испытаниями, чтобы ты легче переносил настоящие трагедии. Свет, который не придерживается сторон, а лишь созерцает свыше. О, это было подобно сошествию ангельского войска или святое откровение, надиктованное Творцом на ухо. Я настолько увлекся их дуэлью, что пропустил тот момент когда их сияние померкло и они подвели итоги договоренностей. Это не было чем-то моментальным и сиюминутным, но было степенным и закончившимся столь же незаметно, как и началось.
Итоговый документ был лаконичен и прост: Византия обязуется не принимать на своей земле беженцев мужского пола, за исключением стариков, обязуется выдавать всех дезертиров и выплачивает 1000 фунтов золота ежегодно за сохранность своих границ. В свою очередь держава хуну обязуется не переходить границ Восточного Рима, не совершать набеги на протектораты и деспотии Византии и обязуется не допускать иные кочевые народы к границам Византии. При соблюдении итогов взаимный мир.
Феодосий нехотя подписал, сетуя на то, что это больше похоже на поражение чем на победу. Однако Максимин растолковал ему, что если есть хоть малейший шанс на передышку, им нужно воспользоваться. Это будет выгодно, так как договор сей держится на вере в честность друг друга и в любой момент может быть нарушен. А по сему он, несомненно, выгоден обеим сторонам в равной мере. Уж уговаривать то, мой господин умел. Он никогда не вставал из-за стола раньше, чем получит желаемое от своего оппонента. Иногда казалось что он может пробираться в голову и принуждать тебя следовать его воле. После визирование пергамент был скопирован, а Есла отправлен к своему господину в благом расположении духа, что крайне раздражало императора.
Честь не имеет срока давности«Как бы сильно листья не хотели остаться на дереве, осенний ветер их всё равно сдует». (Китайская пословица)
- Господин генерал, мы нашли их наконец! Их лагерь к югу от нас. Войска выстроены как перед битвой. Ещё южнее стоит лагерь другого, неизвестного нам войска, я полагаю это враги хуну. - Спасибо Гу Даози. Мы подождем другой отряд, отправленный на разведку и тогда нападем. Их 50 тысяч, а нас всего 200, отрытый бой мы проиграем. Поэтому действовать будем не силой а хитростью. Хуну невежественны и суеверны, пусть лекарь Вей Лунг отправится собирать всё необходимое для фейерверка. Те, кто сегодня не ходил в дозор, пусть отправляются на поле, которое мы видел вчера собирать доспехи в убитых там воинов.
Когда все подготовления были завершены, отряд генерала Ли Шан поздним вечером вышел на холм, которыйбыл рядом с лагерем хуну. На холме рос небольшой лесочек. Воины около деревьев выставили собранные доспехи единым рядом. Хоть они и были ржавые и негодные для боя, но на дальнем расстоянии они смотрелись достаточно грозно. За доспехами были сложены костры из сухих веток, которые были накрыты молодой листвой. Так как в этих краях бамбук не водился, сделать настоящий фейерверк было очень сложно, но войны генерала проявили смекалку. Они к стрелам прикрепили мешочки из плотной ткани с цветной пороховой смесью и короткий просмоленный шнур вставили внутрь. Двое из солдат переоделись в краденые гуннские доспехи и ждали сигнала в кустах, неподалеку от лагеря врага. Ещё пятеро скрывались в лесу и готовились бить в большие барабаны по команде. Оставшиеся войско было снаряжено луками и готовилось пустить в воздух сотни огненных стрел. Внезапно в небо взлетела одинокая огненная стрела, извещающая что пора начинать. Воины, переодетые в хуну, вышли из укрытия и направились в лагерь. И через мгновение, в сторону лагеря, полетели сотни стрел, которые, взрываясь, напоминали разгневанных огненных драконов. Некоторые взрывались в воздухе и создавали много шума, но были и те, что падали в лагерь на шатры, и поджигали их. В лагере врага началась паника. Воины генерала Ли старались целиться в хуну, чтобы не только напугать, но и убить как можно больше врагов. Они и не подозревали, что одним из первых выбежавших посмотреть, окажется сам хан Ругилла. Поднялась большая сумятица. «Сами небеса разверзлись, чтобы покарать нас!» - кричали одни. «Великий Тенгри гневается!»- кричали другие. И каждый из них был по-своему прав. Страшна месть Нефритового императора, ведь дети драконов – внуки богов.Пока паника не стихла и темники не привели людей в рассудок, двое переодетых под хуну воинов генерала Ли, нашли шатер гарема хана и выкрали оттуда перепуганную Дзя Эр. Которая от страха даже не признала родную речь. А чтобы враг не смог их преследовать воины отравили все ручьи, реки и колодцы трупным ядом. Сделать это было не сложно, так как вокруг лагеря хуну было множество не захороненных человеческих останков.
Когда темники навели порядок в войске, у отряда генерала Ли уже закончились стрелы и они подожгли костры и начали бить в барабаны. И из-за дыма казалось, что в лесочке на холме стоит огромное войско, которое было видно из вражеского лагеря. Это окончательно разбило моральный дух гуннов, которые начали быстро складывать провиант, седлать коней и бежать, бросая шатры и наложниц, боясь, что войско с холма перейдет в наступление. Для гуннов это было обычной практикой - отступить при опасности, чтобы перегруппироваться. Они были такими неуловимыми, потому что для отступления всё подготавливалось заранее. Как только разведчики вернулись с принцессой, генерал Ли приказал отступать в свой лагерь, расположенный в половине дня пути на северо-восток. Там, в пещере, были спрятаны лошади и повозка для принцессы. Отступая, воины подожгли лес на холме, чтобы скрыть свои следы и преградить путь возможным преследователям. Осталось совсем немного - вернуть принцессу её отцу и деду. Обратный путь в Джун Го занял 5 лет и был намного короче, так как воины в своих странствиях разведали пути торговых караванов, идущих в обход великой пустыни. Но для нас их дальнейшая судьба боле не представляет интереса.
Дракон в гостях у орлаНа рассвете, когда разведчики вернулись и сообщили, что гнев неба прекратился, перед глазами предстала ужасная картина. Половина лагеря выгорело дотла, другая половина находилась в беспорядке. Слуги, рабы торговцы и наложницы разбежались, прихватив с собой всё, что могли унести на себе. Окрестности были так же выжжены небесным огнем. Шатер хана Ругиллы тоже пострадал от огня, шкуры и ткани, покрывающие крышу сгорели, но стены и остов не пострадали. Сам же хан был убит небесным огнем. Видимо некоторые войны пытались стрелять из лука по небесному огню, там как вокруг было много стрел торчащих из земли, одна из них лежала рядом с изуродованным телом хана. После осмотра лагеря и обеда, было принято решение собраться всем на срочный хурул. Темники и главы кланов орды решали как поступить дальше. Посланник хана Есла ещё не вернулся, а войско в смятении и не способно вступить в бой. Совещались до позднего вечера. Вечером же сначала пришла ещё одна ужасающая весть – в войске болезнь. Солдаты начали болеть золотухой и умирать от неё. Видимо Тенгри решил наказать всех слуг хана и призвать их в свои чертоги для ответа.После известия в войске началась паника и массовое дезертирство. Бесстрашные конные демоны, кричали что Тенгри проклял их, за то, что они вступили в войну с Золотым Императором, и что пора вернуться в степи Панонии к старой ханской столице. Есла вернулся только утром следущего дня, когда от войска осталось лишь одна треть. Чтобы выслушать условия византийцев собрали хурул. Временно старшим выступил молочный брат хана – Ганбаатар.
- Ну, говори Есла, что нам предлагает Золотой Император. – грозно вопрошал Ганбаатар.
- Он принял условия великого хана Ругиллы. Но потребовал от нас недопускать на его земли других степняков, за этого обязуется платить золотом. А так же требует покинуть нас его владения.
- Ну это мы и без него сделали бы. – воскликнул одноглазый старейшина клана баоятов Жигжидсурэн – Но вот сдержит ли он своё слово? Его войска тут рядом, не пойдет ли он по нашему следу?
- Он дал мне свое слово на пергаменте. Но его войска тоже ослаблены войнами, а земли нашими набегами. Если бы он был в силе, то уже напал бы. Как я вижу, в моё отсутствие на лагерь напали, да и хан погиб. Пока враг не прознал об этом, нам нужно уйти с его земель, иначе он придет за нашими головами. Ведь верить тому, кто доверяет хранить своё слово пергаменту нельзя.
- Дело говоришь старый лис. – сказал Ганбаатар – Орда должна уйти как можно скорее в родные степи. Походный лагерь сжечь, а чтобы болезнь не шла за нами по пятам войско распустим, пусть малыми группами идут, так меньше внимания к себе привлекут, если враг всё же слово не сдержит. Уводите свои кланы и пустите гонцов, что пора собирать курултай.
И мир содрогнетсяНа огромном поле, перед шатром жриц великого Тенгри, собралось не обозримое море людей, сотни тысяч гуннов, приведенные своими вождями. То был великий курултай - межплеменной совет, чтобы выбрать нового великого хана степняков! Каждое из племен представлял вождь и десять его темников и каждый старший темник держал штандарт своего племени. Почетное место в центре занимал клан тайджиутов , из которого выходил прошлый великий хан степей – Ругилла и его брат Октар, далее по правую руку от них стояли баргуты и баояты, по левую же – тобасцы и дунху, особняком стояли борджигины. То были самые многочисленные племена, имевшие больше всего конников и рабов. От того они имели право чести, претендовать на седло великого хана. Но не войска и рабы определят достойного, а воля Тенгри и отвага кандидатов. Впереди многодневные соревнования и лишь тот, кто проявит себя в борьбе, стрельбе из лука и проявит удачу в охоте, сможет войти в святилище Тенгри и спросить через шамана право повелевать степью.
Кто победит пока не известно, но сладкий кумыс уже течет рекой, а кланы, выставившие претендентов обязались накормить всех из своих запасов и по краям холма уже коптились сотни свежее заколотых баранов и овец.Соревнования начнутся завтра, а сегодня будет праздник и ритуальные подношения шаманам. В жизни хуну праздник редко сменял войны, но сейчас особенное время, когда они потеряли большое войско и своего предводителя, а значит, простому люду нужно было забыться и погрузиться в беззаботное веселье.Господин мой, Максимин, считал, правда, что допускать такие сборища опасно, ведь они там новое войско соберут, но Государь не внял ему и решил оставить в покое хуну, до тех пор, покамест они блюдут наши границы.
Сами состязания варваров, для нас с вами интереса не представляют, но один эпизод, я всё же умолчать не могу. Последним соревнованием была охота. Кандидаты от кланов должны были раньше остальных поймать волка и принести его в жертву Тенгри. Для охоты был выбрано большое поле, которое огородили со всех сторон. Волка же привезли с севера, большого и свирепого. Такие у нас в Романии не водятся. По результатам прошлых соревнований выделились явные лидеры это Бледа с братом Аттилой от клана тайджиутов и Бодончар Мунгхаг[16] от собственного клана борджигинов, который он собрал после явившегося ему во сне Тенгри и предсказавшего, что он станет отцом народов. И хоть Бондочар был человеком простым, без амбиций, но его вера в Отца Неба была столь велика, что он решил полностью посвятить себя исполнению завета великого духа степей. Вот и нынешние испытания он воспринял, как часть обещанной ему судьбы и заранее был уверен в своей победе. Все испытания он преодолел блестяще и лишь Бледа, племянник бывшего великого хана дышал ему в спину. Волка он заприметил первый, и уже почти нагнал его, как наперерез ему выскочил Аттила, мешая Бондочару подстрелить зверя, а в то время его старший брат Бледа увел волка в другую сторону и начал гнать его прочь. Аттила, вместо того, чтобы присоединиться к своему брату, начал всячески плутать перед лошадью Бондачара, не давая ей бежать в полную силу и закрывая обзор. А через пару мгновений впереди показался Бледа с тушей волка на седле. Обман братье, укравших у него победу так разъярил Бондачара, что он кинулся вдогонку, намереваясь наказать обидчиков и отобрать тушу.Аттила и Бледа пришпорили коней и первыми прибыли к шатру шаманов и успели спешить к тому времени как Бондочар успел их догнать. Не останавливая коня Бондачар вознамерился задавить обидчиков, но был остановлен главами других кланов. Он кричал о хитрости и бечестии братьев, о том, что они нарушили правила и не имеют права предстать перед Тенгри. На шум вышел шаман и жестом приказал отпустить смутьяна, затем подошел и внимательно его выслушал. –Они, конечно, поступили, может и дурственно, нарушили правила, но это лишь с твоих слов, да и ради блага народа великому хану иногда приходится поступать дурно и нарушать ранние договоры. Оттого они мудрее тебя, так как результат сегодня принес им победу, а завтра принесет победу всему нашему народу. – произнес вердик шаман. Бодончар, затаил обиду на хитрого Аттилу, за обман, и поклялся отомстить ему и его потомкам. А на следующий день собрал свой клан и войско и ушел в далекие земли, отказавшись присягать бесчестным братьям. Погони за ними никто не учинил, да и угрозы в них никто не видел.
Так Бледа и его младший брат Аттила вошли в шатер шамана обманщиками а вышли ханами соправителями.
Эпилог
Вязкая тягучая июльская ночь подходила к концу, минули годы, с тех пор как курултай выбрал новых ханов. Вдали, на горизонте уже брезжил кроваво красный рассвет грядущей эпохи. Но солнечные лучи ещё не добрались до опушки леса, где Бледа и Аттила отдыхали после успешной охоты. Кони паслись на маленькой полянке, а добыча покоилась на седлах. Не так часто им удавалось вот так просто посидеть по братски, как в пору далекого детства.
- Брат! – сказал Аттила – Мы достаточно сил набрали, чтобы вести орду на изнежанных ромеев, нам следуют отомстить за нашего дядюшку.
- Ты дюже горяч, мой дорогой родич. – отвечал ему Бледа – Нам должно держать мир с ними до тех пор покамест это возможно. Чем плохо жить в мире? Наш народ приумножился, женщины начали возделывать землю, а мужчины растить скот. Воины сошли с седел и перестали возить юрты.
- Не для нас оседлость эта! Мы живем в седле, а ты загнал нас в деревянные шатры и делаешь из нас таких же изнеженных как и италийцы. Хун рождаетс и умирает в седле!
- Теперь уже нет! – жестко возразил Бледа – Уже целое поколение родилось на нашей земле. Это больше не ромейская Панония, теперь это наша – Хуннгрия. У нашего народа появился шанс построить свою страну, и перестать бегать от голода. Мы начали сами добывать провиант, нам более не нужно совершать набеги. Наш народ обзавел иными ремеслами нежели война да разбой.
- Эх брат… Ты предал всё наше племя и наш народ… - и Аттила набросился на своего родного брата и начал его бить, в пылу ссоры они бились до самых первых рассветных лучей. Но победа так ни к кому не пришла и оба они обессиленные упали на траву. Под правую руку Аттилы попался его охотничий лук, он из последних сил ударил им в висок брата и тот потерял сознание. Тогда Аттила сел ему на грудь, а древко от лука положил Бледе на горло и давил до тех пор пока не раздался хруст. Окончательно обессилевший Аттила упал подле тела брата и произнес : - Ты попрал традиции наших предков, почти разрушил наш образ жизни, за это я тебя покарал, но ты был мне единокровным братом и мне теперь с этим жить… Лишь ты стоял между мной и целым миром, теперь хуну вернуться в седло и мир содрогнется от наших копыт!
[1] Джун-Го – исторически сложившееся самоназвание Китая, в дословном переводе – срединная земля.
[2] Хуну, уйгуры, тобийцы – кочевые племена так называемой Внутренней Монголии (степная территория переходящая в пустыню Гобби, ныне является частью Китая)
[3] Хуан Хэ – дословно с Китайского Желтая река. Такое название получила из-за глиняных донных отложений, окрашивающих реку в характерный желтый цвет.
[4] Тенгри – верховное божество монголов, Небесный хан или отец отцов
[5] Консумировать – узаконить, подтвердить супружеским возлежанием.
[6] Третья стража – отрезок времени в китайском исчилении равен двум обычным часам
[7] Ян Ло Ван – китайский демон преисподней, можно сравнить с сатаной или дьяволом.
[8] Тали серебра – мера веса, сумма указанная здесь по тем временам огромна и на неё можно было купить армию наемников.
[9] Хурул - собрание
[10] Базилепс – титул, которым венчали себя правители Византии.
[11] Гиперборея – условная территория, все земли на север после границы Панонии.
[12] Падучасть или падучая болезнь - эпилепсия
[13] Катафракты – тяжеловооруженная конница
[14] Новый Рим – так исторически называлась Византия.
[15] Хиллер – лекарь, врач
Бодончар Мунгхаг [16] - в мифологии степных народов сын Алан-гоа, праматери монголов-нирун (собственно монголов), легендарный основатель рода Борджигин, предок Чингис-хана.
Червь сомнений
Пролог
«… Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу,
И Г-дь возложил на него грехи всех нас. Он истязаем был, но страдал добровольно, и не открывал уст своих.
Как овца, ведён был на заклание и, как агнец перед стригущим его
Безгласен, так он не растворял уст…» Исайя глава 9
Теплое… Что-то теплое течёт по спине. Лязг метала. Голова как в тумане. Страшно даже вздохнуть. Нет! Надо собраться, стряхнуть усталость и сковывающий страх.
Я младший – 8-й ребёнок. Два старших брата погибли на границе. Они были рекрутами. Варвары славяне перехватили пополнение до форта и истребили всех. Так говорил отец. Отец… Его только что убили разбойники. Была ещё сестра… Кажется она погибла две декады назад от кровавого поноса… Отец застонал. Один из грабителей со всего маха ударил кривым топором ему по голове. Топор вошёл с чавкающим звуком и застрял. Мать плачет, почти визжит. Не могу оторвать взгляд. Разбойник довольно долго зиждется вытащить застрявшее в кости топорище. Несколько раз бьёт по черепу камнем. Лицо отца превратилось в месиво. Я больше никогда не вспомню как он выглядел, каким он был…
Мать снова завизжала, но на этот раз как-то булькающее. Другой убивец ещё несколько раз ударил её в грудь тупым, ржавым тесаком. В это время его собратья, не помню их, ни как выглядели, ни как пахли, просто довлеющие тени. Все они не были жестоки, в их движениях не было ярости, запала или жадности. Просто холодный расчёт и методичная пунктуальность. Я и дальше себе буду повторять: «Значит так надо было Небу!». Так вот, парочка разбойников закончила расправляться с оставшимися братьями. Я уже осиротел, но ещё не понял этого. Просто сидел под телегой. Невероятно испуганный пятилетний мальчик, обмочивший свои мешковатые штаны.
Мы – фермеры, выращиваем…выращивали корнеплоды. Возили их в город и продавали на ярмарке. Кроме куска земли да деревянной телеги у нас ничего не было. Продажа урожая позволяла починить нехитрые инструменты да немного разнообразить рацион на зиму. Зачем грабить таких бедняков как мы?! «Значит так надо было Небу!» - пульсировал голос в голове. Меня сковал страх. Даже дышать было страшно. Я силился закрыть глаза, отвести взгляд от каши, некогда бывшей головой отца…Такого сильного, несокрушимого… Такого родного и … мёртвого… Разбойник, наконец вытащил свой топор и медленно направился ко мне. С топора тягучими каплями стекала сущность Отца. Кап…Кап… С каждой каплей он стирался из памяти. Я уже приготовился к удару, но его не последовало. Разбойник долго смотрел мне в глаза. Потом на ромейском произнёс: «Прости малыш, но так надо». Резким движение он схватил меня за икру и одним махом вытащил из моего маленького укрытия. Недолго думая, он ударил меня по голове и с силой швырнул в ближайшие кусты. Надеялся ли он, что удар и дикие животные закончат за него дело или же, просто пожалел и таким образом решил скрыть приступ слабости перед товарищами…
Очнулся я следующим днём. В голове туман. На дороге, кучей сложены тела – моя семья. Всё, что было у меня… Ведомый пустой надеждой, я бросился искать в них теплящуюся жизнь. Но, чуда я не заслужил. Они мертвы окончательно и бесповоротно. Всё тело холодело. Я плакал и кричал, бился головой о землю и молил Бога явить чудо, ведь чем они хуже Лазаря? Но меня никто не услышал. Небу было недосуг стенания пятилетнего мальчика в одночасье лишившегося всего. От рыданий, и, может от голода, я опять потерял сознание.
На следующий день, я почти осознал, что остался один. Почти… Ведь они рядом, они здесь… Сил рыдать, стенать и молиться больше не было. От тел начал исходить сладковатый запах разложения, усиливаемый беспристрастным знойным светилом. Самым верным было их похоронить. Но решить и исполнить это две разные вещи. Разбойники не оставили даже тесёмки, на которой можно было повеситься. Поэтому копать я стал руками. Земля совершенно не поддавалась. Но НАДО было капать! И я капал, пока из-под ногтей не закапала кровь. Моя могила годилась бы только воробью… От бессилия и отчаяния, я расплакался. Но слёз не было. Только отчаяние и пустота внутри. Посидев на жаре какое-то время, я понял, что очень хочу пить и есть. Побродив по окрестностям, я вышел к грязному ручью. Выбирать мне не приходилось, и я жадно бросился пить. Со стороны, наверное, был похож на свинью у водопоя. Жадную, чавкающую, но очень одинокую свинью. Напившись до отвала и через силу наевшись листьев, я увидел камушки в русле ручья. Раз я не могу их закопать, заложу и камушками. Весь оставшийся день я таскал камушки к телам семьи. Вороны успели выклевать матери глаза. И теперь она беспомощно смотрела в небо пустыми глазницами, а птицы, меж тем, уже принялись за язык. Небо было безучастно серым. Наверное, будет небольшой дождь. Сколько бы я не принёс камней их было недостаточно. Закончил я, когда уже высоко светила луна. Впервые за несколько мучительных дней я уснул от усталости, а не от обморока.
Ранним утром меня разбудил цокот копыт. Это шёл караван знатного торговца, который путешествовал от моря в один из крупных городов. Думаю, запах сообщил им о произошедшем гораздо раньше, чем глаза. Увидев меня торговец первым же делом приказал свите увести меня подальше, накормить и расспросить о случившемся. Охране же он приказал сложить большой костёр над телами, чтобы не трудиться с могилами в каменистой почве Пелопоннеса.
Не помню имени торговца, наверное, он не счел нужным представляться. Впрочем, и лица тоже не помню. Он был добр и заботлив. Но не искренне. По его лицу было видно, что он делает над собой усилия. Всё что он сделал, было сделано потому, что в такой ситуации следует себя так вести. Его забота была нарочитой и показной, хоть и смотреть на неё было некому. Наверное, это предназначалось не мне, а Богу. Какого он, наверное, был низкого о нём мнения, раз считал, что сие сгодится. Так или иначе он спас меня. Вряд ли на грязной воде и непонятных листьях может долго прожить пятилетний мальчик. Всю заботу обо мне торговец поручил своей охране, которая не испытывала энтузиазма от такой работы.
Через пару дней пути мы остановились в Монастыре. Не мешкая, торговец поспешил меня тут оставить. С этого момента моя жизнь кардинально изменилась. Я обрёл дом, семью, Отца и смысл жизни.
Первым, кого я увидел в монастыре был отец-привратник. Имя его было Петр, забавное совпадение, которое я смог понять лишь многими годами позже. Подобно своему святому покровителю отец-привратник был худощав, носил длинную, до пояса, ухоженную бороду. На поясе красовалась огромная связка ключей. Он не был ни добрым, ни злым. Всегда старался вникнуть в суть проблемы и разобраться. С братьями он никогда не конфликтовал и споров избегал, считая, что каждый имеет право на свою правду, но истина у Всевышнего. А значит все споры пусты по сути своей.
В первые годы моей жизни в обители меня окружили такой лаской и заботой, что я быстро забыл всё, что со мною приключилось. Мир и покой окутали моё сердце. Высокие стены создавали уверенность в безопасности. Хотя мне снились кошмары. От них стены ещё не придумали. Тогда они были яркие, осмысленные, но с годами они становились всё абстрактнее и из образов перешли в ощущения. Хоть и составили компанию до самого последнего дня.
Глава I. Судьба.
Шли годы, детство закончилось и пришла пора ученичества. Отношение ко мне изменилось, не хуже, не лучше, но другое. Появился спрос с поступков, что естественно не понравилось мне. Перемены давались тяжело. С одной стороны, однообразие быта тяготило, а с другой душа жаждала обновления. Это чувство сродни гусенице, застывшей в коконе, ждущей перерождения. Но что же будет там, за пределами тёплого и уютного кокона? Тот же мир, преисполненный болью, порождающей другую боль. Болью выпестованную насилием над телом, волей и самим духом человеческим. Не это ли есть сама суть Лукавого? Неужели нет конца страданию и боли, что пустили глубокие корни в нашем бытие?
Ведь изначально Создатель породил боль как путь к раскаянию… Рас-каянию… Развоплощение из подобия Каина, убившего брата своего Авеля и получившего печать братоубийцы, возжелавшего то, что ему не принадлежит. Значит ли это, что корень зол в желаниях? Отнюдь! Всевышний создал нас с желаниями и страстями, с амбициями и стремлениями.
Но Падший, извратил боль как наказание, превратив её в муки безвинных. И нет страшней боли чем та, что живёт в сердцах. И нет палача – мучителя более изощрённого и жестокого нежели наша собственная память. Даже нечто светлое и доброе некогда, может мучить нас спустя годы. Утраченная любовь, умершие близкие, совершённое или упущенное.
Такова ли судьба человечества, о Вседержитель?! И снова нет ответа. И это хорошо! Тяжко было бы вести беседу с тем, кто знает все вопросы наперёд.
Судьба человеческая… что есть судьба? Может это предопределённость жизни? Но как же тогда быть со свободой выбора? Или это свобода выбирать из предложенных вариантов? Хотя тогда это лишь иллюзия свободы, делающая нас игрушками в руках Неба и полностью разбивающая в прах любое представление о смысле жизни. Принять мысль, что я лишь камень в стене, положенный чужой рукой для неведомой задачи я не в силах.
Старшие отцы говорят, что мы воинство Бж-е, что мы последний оплот человечества перед силами зла и ведём неустанную битву с теми, чьё имя «Легион». Битв этих за годы в монастыре я так и не увидел. «Наше оружие в молитве» - говорят они. «Когда прекратится молитва, мир падёт и случится второе пришествие Спасителя». Н ведь суть молитвы в постоянной просьбе. Просьбе быть с нами и не оставлять. Одновременно с тем, что «На всё воля Бж-я». А значит от меня не зависит будет ли Он со мной или нет.
Всевышний ещё и всесилен, и никакое зло ему навредить не может. Тогда в чём же суть этой борьбы? Да и отец-Настоятель говорил, что наша первейшая задача и великое благо пребывать вместе со Спасителем. Отчего же мы противимся его второму пришествию? Из страха или предопределённой судьбы? Дико страшно ощущать себя деревом в лесу, которому уготовано стать полем битвы сил, которые ты не можешь понять или предотвратить. Наверное, и остаётся только молиться, умолять о милосердии. Но внемлет ли человек, капающий грядку, мольбам колонии муравьёв, живущей многие сезоны на этой поляне? Оценит ли глубину их боли и страданий от разрушения города, смерти сотен товарищей и родственников. Заинтересуется ли тем, как они устроились на новом месте, пережили ли смерть потомства?
Я вот назван Октавием, так как octo – 8. Восьмой ребёнок в семье. Как видите мои родители не особо утруждали себя выбором имени. Сейчас уже плохо помню, какая она была – моя настоящая семья. Ни лиц, ни имён. Но Небу потребовалось вспахать гряду. И наш маленький мир был разрушен. Может Небо хотело привести к Б-гу меня, может мы были причиной грядущего искупления для одного или нескольких разбойников, а может шанс для торговца явить человечность. Или даже всё вместе. Но не могло же это быть просто так?!
Всевышний, словами Аврелия Августина говорит нам – сомневающимся: «Дай, что повелеваешь, и повелевай, что хочешь». В чём тогда грань благого с пагубным? Где расходится божественное и враждебное [вмешательство]? Значит ли это, что Б-г может действовать в человеческих сердцах и душах без всякого человеческого участия. А ежели спасение зависит всецело от Б-га, ещё до рождения, предопределившего путь земной человека, то от Б-га же и зависят вечные страдания и склонности человека ко злу.
Смертоубиец сотворён таким и предсказан волею Творца, как и его жертвы до рождения своего сотворены несчастными и страдающими. В чём тогда смысл покаяния? Если моё зло предопределено не мной и не моей волей руководится, то каяться не за что! Вот как они сказать могут.
Ересь! Глупые дерзновенные мысли! Не смей думать! Просто веруй! Воля Бж-я есть абсолютное добро, а не проявление произвола. И, в силу этого, требует от нас не бездумного соглашательства, а стремления постижения её и по возможности деятельного соучастия.
Ах, Августин, прозванный ортодоксами «Блаженным», ты говорил нам, что люди – Адам и Ева, до грехопадения обладали свободной волей. Волей, независящей от воли Творца Statora и могли сами выбирать добро или зло. Лишь любовь и благодарность к Создателю удерживала их от греха. Сорвав запретный плод, человек лишил себя воли и выбора, став однажды рабом своих желаний и больше не смог остановиться.
Подобно рассудительному родителю Творец узрел наше несовершенство, нашу неготовность управлять своей судьбой и огородил от грядущих бед, приняв всё на себя. Его воля была явлена через искупительную жертву его сына. Несомненно, это обратило взоры заблудших творений к Всеотцу. Невиданный доселе пример абсолютного и беспрекословного послушания: «Не мне не мне, но Воле Твоей». Послушание, ставшее Искуплением. В том и есть наш новый урок – Завет: «Следующий стопами Иисуса, есть принимающий Волю Б-га как свою собственную и он спасёт свою душу и обретёт себя в Царствие Небесном».
Но нет! Так мы лишь ищем отговорку своим грехам. «Не мы есть зло, такими мы были сотворены и такими требуем любви [Б-га] к себе!» - скажут дети и прислужники Лукавого. Сердца, которых изъедены грехами, низостью и распущенностью. И правда! Зачем мне Заповеди и Мораль, если я просто назову себя грешником и буду при каждом совершенном грехе каяться. Слишком просто для того, кто был Архитектором Вселенной.
Тогда, может есть смысл искать правды у поруганного человеколюбца Пелагия Бритонского? Он учил, что человек от рождения существо доброе. За свою жизнь он может уклоняться от совершения добра, потворствуя лишь собственной страсти. И, с годами, накапливаясь, они [уклонения] обретают форму навыка, обращаясь в грех. Но нет греха непреодолимого для существа, мыслящего и свободного в действиях. И праведность, есть свидетель такого склада ума – способного свободного противостоять греху. И Именно Христос своим примером ясно показал путь к Высшему благу. Не может же Б-г от нас требовать невозможного. И ежели нам даны им заповеди, то человеку они посильны. Ведь они «запрещают злое, повелевают доброе и советуют совершенное…».
Евангелие только советует безбрачие, но предписывает кротость и смирение, запрещает гнев и тщеславие. А исполнение Евангельских советов принесёт пользу только тем, кто всегда повиновался запрещениям и предписаниям. Конечно поруганный Пелагий ценил монашество и нашу аскезу, хоть особого внимания ей не придавал.
А касаемо зла нашего изначального, первородного, то дети не могут нести греха своего праотца. Адам лишь показал нам дурной пример своей собственной воли. Сама греховность никак не может быть природой человека, говорил он. И никак уж не мог грех Адама стать причиной смертности человечества. Мир от сотворения преисполнен благодатью и не было в нём места злу.
Так кто же из святых отцовых прав? Блаженный Августин или еретик Пелагий? Дана ли нам воля вершить свою судьбу или она за нас предопределена Создателем? Догма Церкви на стороне Августина, но всецело сердцем её я не приму… А ересь Пелагия лишь в его преувеличенной вере в человеческое начало. И в том, что он утверждал, что дети неповинны в грехах отцов. Велика ли ересь для грамма истины? Не мне судить и не вам.
А я так и не понял, погибли ли они [семья] по Воли Неба или по Его Прихоти… Сложно обрести в сердце покой если нет согласия с самим собой.
Глава II. Свой путь.
«Богу богово, а кесарю кесарево» Таков наказ нам некогда дали некогда. И для монаха-послушника исключений нет. Как и всем остальным монахам мне давали послушания – назначения на работы в монастыре. Так как я был мал – серьёзных работ мне особо не благословляли. Сначала я мёл широкий двор обители. Наша обитель располагалась в очень давно пожертвованной вилле сенатора Рутилана. Это был праведный муж, который, говорят содействовал деяниям апостолов и покровительствовал одному из них. Досточтимые потомки, спустя полтора века отдали Церкви всё имущество и заложили здесь монастырь. Долго искать святого покровителя не пришлось, неподалёку отсюда язычники на костре сожгли святого мученика за веру – Перегрина.
Святой Перегрин жил во времена до первого собора. Кажется, это был второй век, но может я и ошибаюсь. Настоятель рассказывал его житие и на воскресной проповеди иногда читает отрывки. Хоть и больно заунывно уж он это делает. Помню, что его свидетелем был философ Лукиан Самосатский. Который даже оставил заметки на сей счёт.
Святой Перегрин был с детства кроток и добр нравом. И Г-дь, готовя во своё служение часто испытывал его. Когда Перегрин был ещё юн, в его спальне, вечером, явилась ему обнажённая красавица. И всяким манером стращляла и соблазняла, суля «песень песней». Но юный Перегрин устоял, обратив свой взор внутрь себя на страстную молитву.
В другой же раз, завистники его отца – уважаемого и состоятельного человека, захотели поживиться. Они пришли в дом святого и угрожали его отцу тем, что ежели им сиюминутно не выдадут три тысячи талантов (огромная сумма), то они на агоре объявят, что Перегрин совратил их только расцветшего сына. Достопочтенный отец Перегрина хотел было выполнить их требование, но юноша не стерпел позора и признался, что оболгал святого. Так, через откровение Перегрин был спасён от поругания.
Следующее испытание, посланное святому Перегрину, наверное, было самым тяжелым. Его отец заболел и умер. Но Лукавый решил встать на пути Спасителя, считая Его испытания слабыми. И телом почившего отца Перегрина овладел демон, сотворив примерзкого кадавра. Никто не увидел подмену кроме верного сына, на котором уже тогда был отпечаток святого духа. Ни разговорами, ни увещеваниями он не смог убедить Нечистого дать покой отцовскому праху. Тогда святой Перегрин принялся усердно молиться Б-гу. На коленях, за праведной молитвой он провёл три дня и три ночи. Тогда ему явился ангел, и молвил, что следует коснуться ладонью сердца – вместилища души. И бес изыйдет именем Г-да. Так Перегрин и поступил. Но замысел Лукавого, был если не уничтожить, то опорочить святого перед соплеменниками. Отец, одержимый бесом, выскочил на улицу. Перегрин же его нагнал и исполнил наказ ангела. Демон тотчас покинул тело и свершилось чудо. Однако пелена сатана убедила соплеменников, будто святой при них убил отца. Ибо были они порочны сердцами и не могли видеть демона.
Перегрина схватили и изгнали из поселения не велев возвращаться. И тут ему снова явился ангел, повелев идти в землю Палестинскую. В святой земле Перегрину было явлено откровение и ясно узрел он свой путь. Святой проводил дни свои в трудах и молитвах. Много читал святые тексты и даже был осенён на толкование некоторых из них. Прошло время и своими деланиями, и мудростью он снискал уважение, став примером для многих юношей.
Слава о его деяниях и чудесах достигла ушей ревнивого и гордого правителя Сирии, который побоявшись, что Перегрина станут почитать более чем его, приказал схватить святого старца. Но и в заточении Перегрин не прекратил молитву и проповедь во славу Бж-ю. Даже стража его темницы узрела праведность и скромность святого, позволив ученикам по ночам навещать старца и приносить ему пищу. Однако благочестивый старец не принимал даров и стремился ничем не выделяться среди других узников. Дары и пищу он просил раздавать нуждающимся. Вскоре даже алчный правитель Сирии не смог игнорировать праведность святого Перегрина. И, убоясь Г-него гнева, был вынужден отпустить старца без поругания.
Доброта святого была столь велика, что несмотря на злобу, что он претерпел от своих земляков, он после земли Сирийской отправился в отечество своё. Дабы нести им слово и славу Создателя. Но сородичи, пестуя идолища, его вознамерились прогнать. Перегрин не испугался и от благого дела не отвернулся. С открыты сердцем и преисполненный Господней любовью ко всему живому он пришёл к ним на собрание, отдал своё имущество, и, собранные подаяниями пять тысяч талантов. Искренность святого старца растопила сердца идолопоклонников, и они разрешили мудрецу остаться.
Долго святой Перегрин на родине не пробыл. Велением Духа Святого и Волею Отца Небесного он был призван в царство Египетское и Агафобулу. Здесь он проповедовал и совершал чудеса, исцеления и подвиги веры. Добрые люди донесли старцу о распущенных нравах и грехопадении Рима и святой праведный Перегрин, которого люди начали сравнивать с гомеровским Протеем, настрадавшимся от людей, отправил с проповедью в столицу. Прибыв в Рим, праведник Перегрин-Протей узнал, что всё зло и нечестивое исходит от императора богоборца.
Святой много и долго проповедовал против тирана, пока тот через слугу своего не решил извести правдолюбивого старца. Устраивались многие облавы, гонения и покушения, пока добрые люди не помогли Перегрину скрыться в Элладе, которая славилась своей терпимостью к разным пророкам и философам.
О, Эллада! Родина Гераклита, предтечи пророков, говорившего что, Б-г живёт во всём, что нас окружает. Эллада вытерпела Сократа и Диогена, но святого Перегрина не стерпела. А он, лишь в проповедях указывал на падение римских нравов и их жестокосердие к учению Христа. Проповедовал о пользе Слова, о том, что люди в благах, созданных своими руками забыли о Славе Бж-ей и изнежились. За проповеди Евангелия, ведомые самим сатаной в облике Эпикура, намеривались побить праведника каменьями. Но ведомый ангельским перстом он укрылся в храме у алтаря. И убоялись язычники идти за ним в святое место. У алтаря Перегрин упал и возопил к Г-ду, подобно мученику Стефану: «Только не вмени им греха этого!..»
Но эллины не остановились на этом. Четыре года мученик за веру Перегрин провёл в храме молясь за души «не ведающих что творят». Когда же старец вышел, эпикурейцы схватили его и решили перед Олимпийскими играми сжечь страстотерпца на потеху толпе и во славу своих мраморных идолов. Святой праведник судьбу свою принял храбро и спокойно. Ведь ранее ему ангел напророчил, что станет он мучеником веры и что это будет его последним испытанием. Подвиг веры. Презреть смерть земную, чтобы в Раю сидеть одесную от Спасителя.
Язычники вырыли огромную яму, сложили в неё поленья, промежутки уложив хворостом, чтобы кострище быстрее разгоралось. В полночь, истерзанного старика, через весь город провели с факелом, подобно Христу самому несшему свой крест, Перегрину в руку вложили свою погибель. Подойдя к костру палачи его запылали с разных концов. Речь держать святому не дали и бросили в пучину пожарища, аки стог соломы. За ним бросились его многочисленные ученики, но из огня глас святого их остановил. «Живите и в том ваш подвиг!»
Земля заходила ходуном, небо озарилось молниями и пошел дождь, потушивший костёр моментально. Однако Перегрина там уже не было. А из углей вылетела белая горлица и сияя улетела на небо. Так были посрамлены жестокосердные эллины.
И в подобие ему, я имею свой путь. Не знаю к чему он меня приведёт. Сейчас вот привёл к послушанию по изготовлении свечей. При нашей обители есть пасека и, чтобы воск не пропадал, наладили из него свечную мастерскую. И для службы потребно и в хозяйстве удобно. Масляные лампадки есть только в библиотеке да у Настоятеля в покоях, а все остальные читают, и справляют дела при свечах.
Отцу-свечнику помощник нужен, а я как раз под рукою подрастал. Не то чтобы я совсем без дела был… Я звонарём был. На утреннюю звонил, на обед, на вечернюю, на ужин, на за вечернюю и заутреннюю. А остальное время помогал по саду. – косил, рвал сорную траву, поливал и всё что просят делал. А ещё утром мёл монашеский двор. Осенью обрежут оливу и из веток мне новую метлу справят, вроде и пустяк, а мне всё равно радость.
Как только в обучение свечному делу отдали так обязанности по саду перешли другим монахам. На колокольню благословили другого мальчишку лазать. Он крестьянский сын, как и я, но его родители сами привели из-за голода. Сказали, что ненадолго, но отец-свечник думает они не вернутся больше. Говорит много таких видел.
Делать свечи, поначалу, оказалось очень интересно. Сначала из сот выливают мёд, затем сами соты кладут в чан над огнём и плавят. Какой сладкий стоит, не передать! Потом в расплавленный воск окунается пачка льняных нитей одной длинны. Это, значится, фитили будут. Пока они ещё не застыли их на дощечке покатать нужно. Ой как воск ладошки обжигает. А куда деваться! Поначалу аж до слёз, но быстро привыкаешь и внимания к тому уж нет.
Скрученные и хорошо пропитанные воском фитиля вывешиваешь на просушку. Когда они высохнут их нужно зажать между двух металлических пластин, скреплённых архимедовым винтом, которые размещаются на барабане. Сам барабан состоит из четырёх таких опор и располагается над ванночкой с подогреваемым воском. Устройство приводится в движение рычагом. Вращаешь рычаг и барабан крутится, поочерёдно опуская один их четырёх рядов фитилей в тёплый воск.
Пока я вращаю барабан, воск успевает немного застыть, пропитывая нить и образовывая слой. Вращать нужно пока свеча не станет нужного диаметра. Мы делаем тонкие свечи – с палец толщиной для службы и толстые – с ветку дерева для чтения и освещения. В день я успевал один барабан обслужить. Отец-свечник – четыре. Половина наших свечей к следующей ночи уже сгорала, а половина шла в запас. Летом больше оставалось конечно, зимой день короче и расход больше. Очень редко мы их продавали или выменивали на что-то полезное. Не многие умеют делать свечи, поэтому это ценный ресурс на обмен. А значит обучение меня это некое доверие, что конечно льстило. Да и получалось у меня ладно. Великое дело быть полезным и видеть результат своих трудов!
Глава III. Природа человека.
Что есть человек? Какова его природа? Какова причина его поступков? За свою жизнь я неоднократно задавался этим вопросом. И, право сказать, ответа до конца так и не нашёл. Но не я один блуждал в океане мыслей по сему вопросу, многие античные философы и богословы пытались сформулировать для себя и потомков ответ. С сожалением, имею дерзновение констатировать, что успеха они достигли.
Возьмём примером житие святого Перегрина. Он был человеком со своей моралью и все его деяния были во славу Бж-ю. Злого он не творил, лишь являл людям окна в их сердца. Многие из нас думают о себе намного лучше, нежели оно на самом деле.
Подавая монету нищему мы не о нём печёмся, а о том лишь, что подающий совершил благо. Сей поступок продиктован не искренним чувством заботы, а корыстью эмоциональной. Корыстью, зачастую, потаённой от самого себя. «Я большой молодец, раз подал нищему. Б-г и народ увидят мою щедрость, доброту и заботу!»
Торговец, что привёл изодранного мальчика с дороги к воротам монастыря в собственных глазах совершил подвиг. Но истинным подвигом была бы забота о судьбе. Взять к себе, отдать в обучение к ремесленнику. И мальчик, имея ремесло, смог бы кормить себя всю жизнь.
Ещё можно посочувствовать склочным соседям. Отец-глава семьи, возвращаясь с ремесла, зашёл в трактир и, будем честными, выпил лишка. Придя домой, будучи изрядно во хмелю, поколотил супругу и детей. Добрый самаритянин помолится, посетует и на сим его заботы окончены. Себя же он будет считать человеком поступка, ведь помолился же. Однако сказано же «судите по делам его». А дела он не сотворил. Мог бы и городской страже сообщить или в консулат заявить, однако ж сие труды реальные, тут придется ходить.
Ну да ладно, поговорим о серьёзном. Все деяния наши продиктованы лишь собственной волей – нашим эго. И служат они [деяния] созданию личного комфорта и оправданию попранию чужого. Как говорил святой Августин: «Ведь я помню о том, что имею память, ум и волю; и понимаю, что я понимаю, желаю и помню; и желаю, чтобы я имел волю, понимал и помнил…». То есть ум человека первичнее воли. Грех или благо сначала зреют в уме и при определённых обстоятельствах выплёскиваются в волю.
Старик Аристотель считал, что Ум космический, есть первооснова, перводвигатель стремящейся к самосозерцанию и самопознанию. Ум есть объект и субъект своего мышления и таким образом содержит в себе свою собственную «умную материю». Запутанное и сложное оправдание своих пороков, переложенное на абстрактное «космическое», вот что я обо всём этом думаю!
Августин же куда проще сформулировал: «Знаешь ли ты, что ты существуешь? Знаю. Знаешь ли ты, что ты мыслишь? Знаю. Итак, ты знаешь, что ты существуешь, знаешь, что живёшь. Знаешь, что познаёшь.». Его можно продолжить: «Если мыслишь, значит порождаешь мысль. Если совершаешь, значит по воле своих мыслей. Если поступок совершён по воле своей мысли, значит и вся ответственность [последствия] лежат на твоей мысли, а значит, на тебе самом.»
Каждый из нас несёт ответственность за содеянное или не содеянное. Меж тем, добро и зло есть в первую очередь плот мыслей не предопределённого разума. А не первопричина поступков. Всё это ни в коей мере не опровергает возможность предопределения судьбы Создателем или же доказывает обратное. Лишь свидетельствует о свободе мысли как таковой, способной диктовать волю. Опять же Аврелий Августин писал: «…Душа приказывает телу – и оно повинуется, приказывает себе и встречает отпор…»
Августин, как яркий последователь идей Платона, облекаемых под христианскую рясу, склонен был разделять Ум и Душу. Наверное, в этом что-то есть. Ведь Ум лишь срез Души в конкретный период времени – способность анализировать и выдавать решения задачам. Ум с годами растёт над собой, приобретает знания и опыт, тогда как Душа дана от рождения и в ней сокрыты все наши предрасположенности и пристрастия, слабости и предел духовных подвигов.
Не мы выбираем родителей, город и время рождения. Но именно они формируют нас, наши пределы ума. Они закаляют характер, дают возможность сокрытым в глубине Души талантам распуститься, подобно розе в саду или же зачахнуть аки дельфин в болоте. Но что же тогда ведёт нас – случай? Или же это всё-таки нечто высшее, нечто описанное Платоном как Единое и Непостижимое. Нечто, просветлённым человеком именуемое – Великим Архитектором Вселенной или попросту Создателем.
В рассуждении сего, явственно следует предопределённость. Не важно Б-г это или случай – игра Фортуны. Рождаясь в бедной семье, художник предопределённо не сможет реализовать себя и столкнётся с гнетущей внутренней пустотой. Страшнее даже если он осознаёт наличие у себя некой склонности, одарённости. Ведь его ждёт жизнь полная разочарования и самоедства. Душа его озлобится, сердце очерствеет, в грехах он не увидит зла и не убоится гнева Всевышнего.
Плутарх же, в своих трудах, пошёл дальше Платона. Концепция Платона есть триединство: Единое-Ум-Душа. Плутарх переосмысляет и вводит ещё две сентенции, хоть и основанные на «Пармениде» Платона в свою собственную систему. Единое он вложил в Бога, в результате получилось: Бог-Ум-Душа-Эйдос-Материя. На этом он не останавливается и берётся за величайшую абстрактную субъективность – фантазию. Плутарх Афинский говорит, что чувственные предметы приводят в движение нашу чувственность, а чувственность приводит в движение наше чувственное представление. Чувственное представление отражает не только сами чувственные предметы, но и их формы - их Эйдос, и эти формы в нём затвердевают. Плутарх утверждал, что фантазия имеет в себе две основы: верхний – есть разум, а нижний – есть чувства. Не смотря на двойственную природу, они неотделимые части друг друга, подобно толкованию природы души у Плотина.
Как видите Плутарх положил весомый кирпичик в мост между абстрактной, чувственной идеей христианства и античным неоплатонизмом. С годами этот «мостик» разрастался, меня форму, но концепция Платона навсегда стала его краеугольным скелетом. Единое благо переродилось в Бога, а затем во Все Отца. Ум, как нечто приземлённое и рождённое человеком обратилось в концепцию Сына. То есть элемента, проистекающего из Единого блага. Ум как богочеловек есть величайшая философская находка. Именно Ум позволяет человеку самому быть Творцом, тем самым возвышая над остальными творениями Единого блага – Б-га. И третья часть Платоновского мира – Душа, в христианстве названная Святым Духом. Некая эманация, именуемая так же – «благодать». По мнению одних она рождаема лишь Единым благом, другие же считают её продуктом нисходящим и через земное – Ум. Если Единое передало вселенское откровение – возможность изучать, понимать и создавать, то что мешает со временем обрести человеческому началу навык самому создавать и передавать эту способность?
Но нет и нет! Все эти рассуждения о пустом и абстрактном. Наличие Творца совершенно не обесценивает трудов всех этих древних пустобрёхов. Платон был прав в главном: Единый Б-г есть нечто непостижимое. И разумом человека неподготовленного, этакого неофита, так сказать, Его не разглядеть. Так или иначе человек сотворён существом ищущим. Существом развивающимся и растущим над собой вчерашнем. А ежели Б-г создал человека по подобию своему, то и сам Творец постоянно развивается, растёт и расширяется в том числе за счёт своих творений. В контру тому всё, что окружает человека, всё что есть объект его познания, уже было познано и сотворено Б-гм. Значит ли это, что все блага, созданные человеком есть дар свыше, заложенный заранее, ещё при проектировке мира?
А если принять на веру, что мир не был сотворён, то неужели эта дивная система, эта логика бытия есть пресловутое пристанище взаимопритягивающихся и взаимооталкивающихся тел? Неужели каждая частица бытия стремится найти своё место в неостановимых процессах Гераклитовского Космоса?
Странно и непонятно. А когда непонятно – становится страшно. Хочется хоть какого-то объяснения, опоры…покоя. Истово хочется верить, что даже если одинок – кто-то поддержит, поймёт и полюбит…
Жаль это не продукты Логоса, а лишь эмоциональный Эйдос…
Глава IV. Послушание.
Где-то спустя год, после начала моего послушания в свечной мастерской, отец Настоятель меня заметил.А было это так. Изрядно наловчившись в изготовлении свечей, я увеличил количество изготавливаемых мною в четыре раза. Это позволило монастырю накопить запасы, а излишки выгодно продать.
Отец-свечник был человеком простым и честным. Он не стал брать все лавры на себя и откровенно рассказал Настоятелю, про мои денные и ночные труды. Что вызвало интерес к моей скромной, но шаловливой персоне. Я был призван в покои отца Настоятеля. Для мальчика, чей мир многие годы ограничивался монастырскими стенами это была величайшая честь. Ведь Настоятель руководил жизнью монастыря, а значит и моей. По своей наивности, потворствуя человеческой природе, я считал его воплощением воли Всевышнего, в отдельно взятой обители.
Покои его располагались отдельно от братского корпуса, в котором располагались кельи монахов, трапезная, кухня и домовой храм; в небольшом домике, укрытым тенью оливкового сада от посторонних глаз. Домик этот был о двух этажах и стоял на небольшой полянке, будто вековые деревья нарочно его обступали, чтобы своим шелестом ненароком не нарушить покой обитателя. Подле дома росли несколько пышных кустов белой розы, оплетающих первый этаж каменного здания. Неподалёку от массивной деревянной двери аккуратно привалилась ветхая, протёртая лавочка. На первом этаже было три комнатки: кухня, приёмная комната и кабинет. Соединяли их небольшие сени, по центру которых возвышалась лестница на второй этаж. Каково было там мне не ведомо. Полагаю, что там был будуар и спальня. Но это всего лишь предположение.
Один из старших монахов проводил меня в кабинет. Это была большая комната прямоугольной формы, наверное, около 15 кв м. Напротив двери, располагавшейся посередине стены, ютилось единственное окно. Вдоль всех стен тянулись книжные полки. На юго-восточной стене, вместо книг, но не превышая их размерами – икона Спасителя. Выполненная просто, но в традиционной манере. На вызолоченном фоне был Иисус, одетый в синюю тогу, с красным хитоном на правом плече. В руках он держал чашу. Не смотря на хорошее состояние, было видно, что икона очень старая.
Перед окном стоял широкий стол в старом романском стиле и парный ему стул. Они, наверное, сохранились с тех времён, когда обитель была виллой. Возможно даже он стоял в таблинии хозяина и застал самого Рутилана! А может он был пожалован одним из прихожан в гораздо позднее время. Но на моё детское воображение он произвел огромное впечатление. Исполинская глыба, над которой не властно время! За столом, спиной к окну, в окружении разных свитков, книг и бумаг, располагался сам Настоятель. ПО нашу сторону стола стояли два тяжёлых деревянных стула с высокой спинкой и подлокотниками. Они были украшены простой, аскетичной резьбой и явно принадлежали разным комплектам.
Наш настоятель был мужчиной средних лет. Носил строгую кучерявую бороду, покрывающую грудь и покоящуюся на округлом животе. Обвинить его в тучности было нельзя, но, меж тем, живот он имел приличный. Не настолько хорошо я его знал, чтобы рассуждать каков он был как человек, однако ж за ним тянулся ворох сплетен и сетований. Из чего я могу сделать вывод, что человек он был хороший, суровый и требовательный. В противном случае его все любили бы, а с лидером так нельзя. Любят тех, кто похож на тебя и потворствует человеческой натуре и не спрашивает с провинившихся. А при таком хозяйстве, как наша обитель, это никуда не годится.
Когда мы вошли он работал с бумагами и раздавал указания отцу-смотрителю сада. Год обещает быть урожайным, а значит склады должны быть готовы: крыши отремонтированы, остатки пересчитаны, корзины заготовлены. Однако и к обратному быть готовым не помешает. Поэтому до сбора урожая в трапезе шиковать не стоит. Во всём надобно хранить умеренность. Настоятель сделал знак глазами отцу, сопровождавшему меня, чтобы мы обождали в приёмной комнате. Это совсем небольшое помещение, скорее выполнявшее функцию прихожей или мини гостиной. По одной тянулась широкая лавка со спинкой, некогда украшенная резьбой, но совершенно стершейся от времени и обращения. По другой стене стояла пара разномастных стульев.
Долго ждать нам не пришлось. Опустив отца-садовника, Настоятель ещё какое-то время делал пометки и записи в свитках перед собой. Затем он пригласил меня, оставив сопровождавшего меня монаха ждать в приёмной. Первым делом он спросил о семье, о пути приведшем в монастырь. Потом задавал вопросы по знаниям Библии. Были вопросы сложные, о бытие человека, о природе вещей. Поблажек на возраст он не делал и спрашивал, как со взрослого. Это с одной стороны очень льстило мне, а с другой заставило изрядно поволноваться, ведь откуда мне знать, если в моих рассуждениях крупица истины? Опрос шёл долго и ждавший меня монах уже храпел вовсю. Как я понял, Настоятель долго и усердно препарировал мою душу. Слой за слоем, вопрос за вопросом. Итоге он, видно, остался доволен и сказал, что благословляет меня учиться грамоте и художествам к отцу-библиотекарю. А также отметил, что при усердии и терпении из меня может получиться переписчик книг и трудов.
Монастырь — это место такое, где полезные книги всегда в ходу. Они часто протираются, их поедает червь и губит плесень. Бывает иногда нам заказывают переписать какие-нибудь новые труды или изготовить экземпляр священного писания. Это приносит весомый доход обители и позволяет почти не в чём не нуждаться даже в самый неурожайный и голодный год.
Так что переписчик это дело ответственное, сложное и очень почётное. В нашем монастыре этим занимался отец-библиотекарь – Несторий. Человек замкнутый, в годах с крайне тяжелым характером. Он должен был обучать меня грамоте и рисованию, чтобы я делал так же иллюстрации. Если говорить открыто, то отец Несторий был крайне талантливым художником. Он расписывал потолки в библиотеке, в домовой часовне братского дома и ещё многих храмов в округе. Трагедия его была в том, что способности его открылись уже в раннем возрасте. Юный Несторий делал наброски углём на стене сарая, на старых досках, да и везде, где рука дотягивалась. Но разглядеть его талантов в бедной крестьянской семье было некому. Родители упрекали его за пустую трату времени вместо работы в поле. Из-за скудности своей мысли и ограниченности быта в занятиях сына они не видели ни перспективы, ни пользы. Лишь пустую праздность и леность.
Несмотря ни на что, отец-библиотекарь занятия свои не бросил. Когда он подрос, то сбежал в город, в надежде попасть в ученики какому-нибудь художнику или обрести покровителя. Но и тут его ждало разочарование. Дело в том, что большая часть мастеров подбирала учеников так, чтобы использовать их в качестве натурщиков. А Несторий из-за голодного быта не мог похвастаться атлетическим сложением, да к тому же был долговяз. Один лишь мастер согласился взять его подмастерьем, но вскоре вскрылось, что он падок на тёмную сторону Луны – в содомский грех. Деревенский юноша не смог смириться с эллинскими мистериями и сбежал. Так он скитался несколько лет пока не узрел Б-га и, уверовав, пришёл в нашу обитель. С тех пор он являет собой образ ярой веры и более остальных следит за нормами морали. За все тридцать с небольшим лет, что он живёт в монастыре он ни разу не дал усомниться в силе своей веры. Даже удивительно как-то, ведь у каждого бывает червь сомнения.
Моё послушание началось на следующий день, после памятного разговора с Настоятелем. Так как обучение занимало много времени, было решено, что я перееду на постой в библиотеку. Одна из комнатушек не была занята, и, по случаю, завалена всяким хламом. Первым делом мне предстояло убраться и обустроить место для сна. На это ушёл целый день. Закончив с уборкой, я повалился на самодельную кровать и мертвецки уснул. Вопреки наивным ожиданиям, выспаться мне не дали.
Отец Несторий, производивший впечатление миролюбивого старца, начинал занятия с раннего утра и продолжал до поздней ночи, прерываясь только на естественные потребности. В учении он был непреклонен жёсток, даже жесток и авторитарно деспотичен. Любые вопросы и уточнения воспринимались как проявление невнимательности и не обучаемости. О чём мне незамедлительно указывалось в крайне оскорбительной форме. Мои робкие попытки обрести в его лице наставника, разъяснявшего все мои дилеммы теологического характера, потерпели сокрушительный провал. Все просьбы объяснить спорные моменты в священных текстах, обращались в объявление меня безбожником и богохульником. Любая провинность каралась розгами или ударами по мягкому телу мокрой тряпкой. Если же, засидевшись над занятиями или чтением я засыпал, то отец-библиотекарь мог без зазрения совести вылить мне за шиворот содержимое чаши подсвечника. Одним словом, он держал меня в чёрном теле.
При всём этом его уроки выходили далеко за рамки Библии. Он заставлял читать и иудейских мистиков, и греческих философов. Некоторые тексты или фрагменты требовал заучивать наизусть. Пуще всех уважал Сократа, называя его первым мучеником идеи. Для меня же Сократ был и остался простым идеалистом, всё возведшим в пустой абсолют.
С годами «наука» хранителя библиотеки становилась всё больнее и жёстче. А весенними ночами его жестокость могла приобретать особенные формы, но стоили наступить лету, как он менялся и, будто забывал о содеянном. Во мне всё больше и больше рос бунтарский дух и желание обрести в ком-то заступника, того, с кем можно поделиться. Но мне бы никто не поверил, все знали его как человека мягкого и взвешенного. В наших занятиях стало всё меньше пользу и всё больше угождения его страстям. Например, вместо чтения вслух он заставлял выносить и отмывать его ночной горшок. По началу мы питались со всеми в трапезной, но, сославшись на нашу занятость обучением Несторий потребовал приносить еду в Библиотеку. После этого он стал использовать пищу как инструмент для принуждения к «послушанию». Гнев, стыд и вящее чувство беспомощности снова поселились в моём сердце.
Прошли ещё годы, пока моя рука не окрепла, а эмоции взяли верх над страхом. В один из дней, Несторий в порыве своих «уроков» вылил мне на голову свой ночной горшок и начал сечь розгами по телу. Терпеть уж больше не было сил, и я вырвал розги и сёк его где попадётся – по лицу, рукам и торсу. Лишь вид крови вывел меня из яростного порыва и мной овладел страх и стыд.
Что же я наделал! Вероломно напал на немощного старика. Голова моя пошла ходуном, ноги подкосились, к горлу подступила тошнота, а из глаз потекли слёзы. Несторий же, поначалу кричавший на меня бранными словами, сейчас умолк и лишь жалостливо всхлипывал в углу. Видимо на его крики и прибежал один из старших монахов. На мои крики никогда никто не приходил… Так он нас и застал: его – забившегося в страхе в угол, а меня – плачущего, на коленях, с розгой в руках.
Глава V. Справедливость.
Конечно же, сей акт вероломства и жестокости не прошёл бесследно. Меня тут же связали и бросили в мою келью. Да так туго, что не было никакой возможности справить естественные надобности. Так я пробыл чуть больше суток: пристыженный, связанный и преисполненный пустой веры в земную справедливость.
Пока я был в вынужденном плену своих мыслей, Настоятель и старшие отцы решали мою судьбу. Ни у кого из них не возникло желания спросить у меня о мотивах моего поступка. Никто из них так и не спустился в мой виварий, чтобы узнать всю картину. Несторий, напротив же, громко свидетельствовал за себя и был заслушан по нескольку раз. И каждый раз был более и более красноречив, более и более сгущая краски. Он падал на колени, рвал на себе волосы и бил руками в грудь. Сетовал, что видел во мне сына и приемника, а оказалось пригрел змею у сердца.
Наказали меня достаточно строго – заперли в келье. Хоть и перевели из библиотеки в братский корпус. Настоятель принял во внимание, что я сирота и пойти мне некуда, явив тем самым христианские добродетели. Да и монастырь потратил силы, средства и время на моё обучение. Заточение было объявлено бессрочным, покамест старшие не сочтут, что я исправился. Как я потом узнал, в наказание так же входил запрет другим монахам со мной общаться. А чтобы я не сидел без дела, мне дали послушанием переписывать ветхие книги, испорченные временем.
Раз в день, вечером, мне приносили хлеб, сыр, кувшин вина да связку свечей. Они не только освещали крохотную келью, но и разгоняли тьму, скопившуюся в моём сердце, возвращая в те прекрасные времена, когда я работал с отцом-свечником и чувствовал себя по-настоящему полезным. Наверное, именно эти теплые и яркие вещественные воспоминания не дали мне окончательно отчаяться в те, без преувеличения, темные месяцы.
В очередной раз меня стали одолевать тягостные мысли. Ведь выходит, что я сам себе не принадлежу. Моё мнение и мой голос не важны даже в отношении моей собственной судьбы. Настоятель не захотел спросить меня о событиях той злополучной ночи или дать возможность просто уйти. Причина тому, смею полагать, в том, что он есть олицетворение власти и, может, в том усматривает свою непогрешимую правоту, что совершенно её не отменяет. Возможно, привычка принимать решения заставляет думать, будто лучше иных знаешь, что и кому нужно и что будет сподобнее для остальных. Паче чаяния тогда интересовала меня природа этой власти надо мной. Что она есть сутью своей? Что даёт право распоряжаться моей судьбой без моего участия? Кто ею наделяет и возможно ли ею кого-то наделить? Как в любую трудную годину мы обращаемся к авторитету старших, так и я обратился к мыслителям ушедших эпох.
Сократ, вот, говорил, что власть принадлежит философам – то есть людям думающим, ищущим истину и способным подходить критически к себе. Мудрость по Сократу есть источник идеальной власти. А мудрость происходит не от учителя передаваясь к ученику, а рождается путём углубленного самопознания. А Платон продолжил мысль Сократа, хоть и сделал её более земной. Он считал, что власть должна принадлежать мудрецам, но тщательно отобранным из числа воинов, или как он их называл – стражей. Платон считал, что отобранных мудрецов следует учить всю жизнь и в 35 лет назначать на ответственные посты. Он говорил, что посредственность не может быть источником ни великих благ, ни больших зол. Поэтому злодеи и тираны – это несостоявшиеся великие люди, которые считают себя способными распоряжаться делами народа, проявлять великие притязания. Лишь самые одарённые души при плохом воспитании становятся по-настоящему плохими.
Пожалуй, оба они правы. Иметь власть мало, нужно её удержать. Как говорится в здоровом теле – здоровый дух. Однако каков же источник власти Настоятеля над моей судьбой? Настоятеля избрала братия, но признал и утвердил Собор. Так кто же был источником его власти: братия или Собор? С одной стороны, если бы братия выбрала другого, то он так же предстал бы перед Собором. А с другой, Собор мог отказать обоим. Значит ли, что власть Настоятеля случайна или наоборот она происходит из воли Создателя?
Получил ли Создатель свою власть по причине превосходящего ума или же тиранически захватил по праву сильного? Несмотря на то, что он создал всё сущее, включая человечество, имеет ли он право предъявлять притязания на наши души. Ведь рождённые дети не являются собственностью своих родителей.
Настоятель же в единоличном порядке решил мою судьбу, отдав в обучение к отцу Несторию, а теперь заключил в келье. Была ли это воля Создателя или же только воля Настоятеля? Платон говорит, что все должны повиноваться лучшим людям. Следует ли считать Настоятеля «лучшим» по причине вдохновения на власть Святым Духом? Платон, утверждал, что люди не равны потому, что, когда Демиург сотворял людей из глины к одним примешивал золото, к другим серебро, а к третьим меди и железа. Неравенство между людьми не наследственное. Талантливые дети могут переходить между сословиями через образование. Так же Платон считал, что врачевание бессмысленно. Кто не способен жить, того не нужно лечить. Больные должны умирать беспрепятственно.
Получается, что я являюсь объектом чужой власти, так как сердце моё из железа. Я угнетаем и вынужден следовать чужой воле потому, что такова была Прихоть Неба!
Где же та грань, что разделяет волю Вседержителя и дарованную им свободу принимать собственные решения? Раз смертному изменить волю Б-га не дано, то даже если Настоятель был вдохновлён Святым Духом, то Несторий уж точно действовал по своему произволу, потакая собственным слабостям. Его власть надо мной была результатом моего уважения и веры в авторитет старшего. А значит власть над человеком существует пока сам человек в неё верит и безропотно принимает.
Справедлива ли тогда та власть надо мной, о которой я не просил, и справедливо ли тогда такое правосудие, которое я не признаю? Сократ. В споре с софистом Гиппием, заявлял, что «…то, что законно, то и справедливо…». Если демос-общество, в большинстве своём, принимает законы и не бунтует против них, то, наверное, они справедливы. Значит если никто из братии монастыря, кроме меня и Нестория не возроптал, то со мной поступили по справедливости? Великий стоик Луций Анней Сенека в своей концепции естественного права писал, что «…закон судьбы свершает право…ничья мольба его не трогает, ни страдания не сломят его, ни милость…». Так как мы не можем ни на что повлиять, то, наверное, есть смысл прислушаться к стоикам и просто принять происходящее с покорностью, до тех пор, пока я не буду в силе что-то изменить.
С другой стороны, я живу в монастыре. Это объединение людей, у которых есть свой Устав и римское право, дарованное блаженным Юстинианом. Можно даже сказать, что наша обитель — это государство в миниатюре. Тогда получается я хоть и малая, но часть населения. Из этого следует, что в угоду спокойствия большинства, притесняют меньшинство. Допустимо ли такое? Сократ утверждал, что лучше подвергаться несправедливости, чем самому её совершать. Мой проступок, пусть и продиктованный безвыходностью, всё же нарушает правила обители. Значит, следуя принципу законности того же Сократа, следует подчиниться законам-правилам своего государства-обители.
По сути своей имело место две несправедливости: одна совершена Несторием супротив меня, вторая-мной против Нестория. За совершенную собой несправедливость я и понёс наказание. Несторий же избежал её на земле, но вынужден будет жить с этим и держать ответ после смерти. Другой великий стоик – Марк Аврелий, в своём труде «Размышления», крайне лестно отзывается о тех государствах, в которых существует один закон для всех. Государства, где лидеры управляют, принимая во внимание равные права и равную свободу, где правление уважает более всего свободу управляемых.Возможно поэтому Аврелиан Августин так много перенял у Марка Аврелия в своём труде «О граде Бж-ем»…
Сократ и Марк Аврелий уговорили меня, что мой акт жестокости был несправедлив. Был ли у меня иной выбор? Сейчас я вижу, что да. Я мог попросить защиты ц старших отцов. Отец-свечник был добр ко мне и хорошо знал, что я не склонен к злословию. Мог я и прийти за заступничеством к Настоятелю или попросту сбежать. Однако, я позволил страху, отчаянию и желанию отмщения захватить мой разум. И, без сомнения, пал в объятия Лукавому. Я позволил себе думать за других, убеждая себя в том, что мне никто не поверит. На самом же деле я оправдывал, в душе, ещё не совершенное злодеяние. Совершив теперь этот ужасающий акт жестокости и духовной слабости, сожалею каждую минуту. Но не от того, что понёс наказание, а от того, что не позволил себе увидеть иного пути, поддавшись низким эмоциям.
Глава VI. Контроцельсия.
Сколько длилось моё заключение, сосчитать трудно. Дни единообразно тянулись друг за другом, не давая памяти зацепиться хоть за какие-то события. Единственным индикатором того, что время не остановилось была смена дня и ночи, да ощущение погоды – сначала потеплело, потом настал зной, сменённый похолоданием.
В келье было окно, но совсем маленькое. Оно располагалось под самым потолком и из него неприглядно торчал кусочек равнодушного неба. Хоть и на том спасибо. По началу из окна, когда шёл дождь, заливало внутрь. Вся моя постель, состоявшая из большого мешка, набитого соломой, уложенного на дощатый настил, моментально вымокла. Спустя какое-то время я догадался переместить шконку к сухой стене. Дело не в глупости, наверное, просто я считал страдания чем-то естественным и заслуженным. Ещё в келье был небольшой стол, грубо сбитый из нетёсаных досок и такой же стул, да ночной горшок-ведро.
Когда дожди закончились, а первый снег ещё не выпал, мне принесли сильно истлевший труд. Это был сборник философских и теологических сочинений древнего монаха Оригена. В том труде, помимо всего прочего, был и любопытный заочный диспут сквозь века, с одним историком-еретиком, хулившем святую Веру – Цельсом. Труд так и назывался «contro Celsium» - «контроцельсия» (Против Цельса).
Если верить Оригену, Цельс был чуть ли не свидетелем Нового Завета и, имевшего глупость не узреть чудестности тех событий. Даже более того, он преисполнен типичной желчи и неверия еретика в купе с бескрайнейшим фарисейством. Он выше ценит какие-то летописи и книги, чем Библию и ничем не замутнённый взгляд последователей Спасителя. Искренне жалко таких людей! Вместо того, чтобы открыть своё сердце Вере, помолиться Б-гу о даровании Откровения, он принялся проверять всякие «факты», и, не найдя подтверждения, Цельс начал хулить Спасителя, его учеников и даже клеветать на Богоматерь! Бесстыдный Цельс писал, что Мария была неверна мужу с римским солдатом нубийского происхождения по прозвищу Пантер (от греческого чёрный). Будто убоялась она гнева мужа и, на сносях убежала рожать в пустыню. Ведь если бы дитя родилось чёрным от иудея Иосифа, был бы скандал. Ведь по иудейским законам изменницу забили бы камнями. Гнусному Цельсу совсем невдомёк, что людям, живущим по воле своей лишь логикой да Логосом, не понять силы человеческой Веры, ни замысла Демиурга, ни чудес его сына.
В послании апостола Павла к Колоссянам 2:8 сказано: «Смотрите, братья, чтобы кто не увлёк вас философией и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу».
Искусен и искусителен бывает лжец Цельс в своём труде «Истинное слово». Говорит он: «О свет и истина, собственными устами, согласно вашему писанию, ясно заявляет, что появятся и другие пользующиеся подобными силами злодеи и шарлатаны, и он называет того, кто хитро подстроит это, неким сатаной (сатан-противник); таким образом, он и сам не отрицает, что такие чудеса не представляют ничего божественного… Разве это не наглость – на основании одних и тех же действий одного считать богом, а других шарлатанами?»
Признаться, честно, писано крайне убедительно. Но даже через такого ничтожного человека сочится воля Архитектора Вселенной. Для того, кто верит искренне, совершенно ясно, что Г-дь просто испытывает сомневающихся. Ориген же, заспорив с Цельсом, либо считал, что Истинная Вера столь слаба среди народа и требует его помощи, проявив тем самым тщеславие; либо сам был слаб верой и стремился в первую очередь убедить себя. В предисловии к сему труду, именем некоего Амвросия сказано: «Да и невозможно, чтобы нашёлся какой-нибудь, который, после того как уже сподобился получить столь великую любовь во Христе Иисусе, мог бы поколебаться в Его признании от слов Цельса…»
Но Ориген проявил преступное любонаправие и впал в прелесть, сохранив через свой труд слова Цельса. Думаю, это и стало одной из причин, по которым в 553 году Пятый Вселенский Собор осудил учение Оригена и признал в неё еретика. Не ясным для меня остался иной вопрос, от осуждения Оригена, низверглись ли его аргументы против Цельса?
Ориген не был первым, кто нарушил заповедь Мессии и не подставил вторую щёку, как и Цельс не был уникальным хулителем. Особым интересом пользовался труд Порфирия «Против христиан». Да так бойко он вошёл в народ, что благочестивый Государь Феодосий Второй, тот самый, коий уберёг нас от разорения гуннами, приказал разыскать все копии труда Порфирия и сжечь. Возможно, убедительно написанный трактат оскорбил искреннюю веру Императора, и он явил человечность и заботу о девственных умах грядущих поколений.
Многие до того пытались опровергать слова Порфирия, например, Мефодий Тирский, Евсевий Кесарийский или Апполинарий, анафемированный вместе с Оригеном. Без вмешательства Феодосия, эта книга, наверное, так и осталась бы пустой, но уничтожение сделало её бессмертным символом противления. Это же так очевидно – мы сами даём пищу злу, выступая открытой борьбой. Показав всем, что «Против христиан» Порфирия достойно внимания Государя, был создан не нужный интерес к пустому. И вот уже четыреста лет Пустое будоражит умы сомневающихся, внося смуту и раскол.
Возвращаясь к Цельсу, скажу, что его сравнение с Диоскурами, Орфеем, Гераклом, Персеем и прочими является интересной находкой. Это и правда в человеческой природе – тянуться к подобному, знакомому. Может от того образ Спасителя, который был рождён от снизошедшего на землю бога-ремесленника и простой женщины не вызвал противления в душах ромеев. Ведь и правда, раз боги эллинов и латинян часто сходили на землю, оставляя многочисленное потомство, то что удивляться снизошедшему на землю иудейскому богу, оставившему сына? Например, достойнейший герой древности Геракл – сын бога Зевса и простой женщины Алкимены, которая к тому же тоже состояла в браке с Амфитрионом, принявшим семя божества как своё. Геракл, совершив многие подвиги славные и безвестные, присоединился к деическому сомну, став небожителем. А после не раз являясь эллинам после своей смерти в час нужды. По прошествии веков после попрания им смерти и восшествия на Олимп, эллины в его честь устанавливали жертвенники и строили храмы, устремляя мольбы в «Гераклитову стену».
Да и другие примеры не лишены находок, но углубляться в них не хочу. Это один из тех трудов, которые стоит прочитать самому. Человеку верующему иногда нужна проверка самого себя на терпение перед безбожниками. В конце концов, не изведав зла ты не сможешь его отделить от истины столкнувшись лицом к лицу.
Примерно через две декады, мои подозрения о испытании моей веры подтвердились. Ко мне пришёл духовник, присланный Настоятелем. Это был первый человек, заговоривший со мной за много месяцев. И, забегая вперёд, не скажу, что наш разговор оставил меня удовлетворенным. Духовник начал с цитаты из писания, задавал вопросы о раскаевании и покаянии. Потом перешёл на темы смирения, не давая мне толком ответить на заданные вопросы. Мою попытку рассказать, как все было на самом деле он воспринял агрессивно и призвал не «злословить попусту». Сказал, что решение уже принято, приговор вынесен и пересматривать его никто не намерен, а от меня лишь требуется покаяние и смирение. Несмотря на то, что в сердце я вину признал и глубоко раскаялся, слова Духовника больно меня резанули. Это нечестно и несправедливо! По какому праву меня лишили возможности высказаться в свою защиту?
Духовник меж тем продолжать увещевать. Он настаивал, чтобы я молился о здоровье Нестория, чтобы я просил Б-га простить за проступок и наставить на верный путь. Говорил, что даже если я настаиваю на своей «выдуманной! Версии событий, то должен помнить, что терпение и смирение в этой жизни будут вознаграждены ы Царствие Небесном. Закончил он тем, что я явно не готов к покаянию, так как Г-дь не послал моему сердцу христианского смирения, а значит следует предоставить мне больше времени на раздумья.
Уже в дверях я набрался смелости и спросил про Цельса и Оригена. Было ли это намеренным выбором книги для переписывания и как относиться к анафимированному философу? Духовник сначала замешкался, но потом заявил, что ересь есть даже мысль, что Цельс реальный человек. Ведь если он был свидетелем чудес Христа, то не мог бы не уверовать. ПО мнению Духовника, труд «Истинное слово» лишь подделка богоборцев времён кесаря Нерона. А вот без контроцельсии в мире религиозных соблазнов юноше никак нельзя. Только столкнувшись с истинным соблазном внутри себя возможно понять, что действительно ценно, сказал он и вышел, захлопнув дверь.
Глава VII. Истина -Verum.
Мои мысли, воспоминания, вот страшнейшие из палачей! Когда ты не скован стенами, легко найти занятие себе по уму. Но когда твой мир ограничен кельей в четыре на четыре шага скрыться от них просто негде. Конечно за день я старался переписать как можно больше листов, прерываясь только на еду и сон. Глаза болели от постоянного мерцания свечи, спина ныла, но я упорно работал только чтобы не было сил думать.
Никогда и представить не мог, что так страшно оставаться наедине с самим собой. В минуты отдыха я посвящал себя молитве. Иногда даже пытался вести беседы с Создателем. Тут то и крылась западня. Задавая ему вопрос и не получая на него ответ, мой кипучий разум начинал сам подыскивать возможные ответы. Мне нравилось думать, что некоторые из них, особо кажущиеся удачными, были вдохновлены Б-гм. Какая же это ересь мессианства!
Куда легче стало теперь, когда Духовник стал приходить каждый шестой день. Мне даже возобновили причастия. Дискуссий не получалось, он всё проповедовал. На многие вопросы он отказывался отвечать, ссылаясь на то, что в отличие от меня в Библиотеке он не жил и философию ему никто не преподавал. По нему это было очень заметно. Он был пуст и набожен. Скорее всего единственную книгу, что он прочёл до конца сам была Библия. Остальное он усвоил из проповедей да из разговоров других монахов.Но это лишь пол беды. Духовник и не стремился узнать больше, чем имел и категорически не хотел думать. Это будило во мне больше раздражения нежели его нежелание выслушать мою исповедь.
Сам я так и не определился как я отношусь к Цельсу и Оригену. Цельс однозначно породил сомнения в моём сердце, но Ориген был искренен. Несмотря на это идеи Оригена были подвергнуты анафеме. Значит ли, что они оба ошибались? А может быть так, что у данного спора не только две стороны? Или может они оба правы, хоть и каждый по-своему. Раз правда у каждого своя, то что же Истина? Совокупность правд большинства – этакая математическая мода или нечто большее, нечто понятное лишь человеку с чистым умом, не зараженным ничьей правдой? Человеку не имеющего ещё своего мнения и не сформировавшего критического мышления.
Однажды, читая Сократа, я увидел его обращение к согражданам: «Не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах…, о славе и почестях, а о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, не заботишься и не помышляешь?». Тогда мне показалось, что он обращается именно ко мне. Я жаловался и молился, о том, что судьба со мной несправедлива, но вместо деятельного участия лишь плыл по течению.
Софисты считали, что истина не существует вне человека и каждый человек вправе принимать за истину то, что подходит для индивида в конкретном случае. То есть истинным становится произвол и суждения человека.
Не менее интересна и позиция Эпикура, нынче прозванного первейшим врагом Церкви из рода людского. Не смотря на его расхождения с каноническим богословием из-за мнения Эпикура о несовместимости представления о промысле всеблагого бога с наличием зла в мире. Если кратко, то бог добрый и стремящийся только к созданию блага людям не создал бы мир, преисполненный злом. И тут я с ним категорически не согласен. Без зла невозможно было бы постичь добра. Если ты никогда не замерзал, то не сможешь оценить и отблагодарить за то, что тебя согрели. Не испытав нужду, ты не познаешь достаток. Отвлекаясь от теологии Эпикура, я хотел бы процитировать его канонику. Эпикур главным критерием истины считал ощущения, от которых зависит наш разум. Чувственное познание он считал непогрешимым мерилом, а ошибки в познании и все заблуждения происходящими из неточного или неправильного описания ощущений. То есть, что я чувствую, то и истина.
Есть у Эпикура что-то искреннее, но без Б-га не может быть истины. По крайней мере Несторий меня так учил. Может ли Вседержитель открываться человеку через ощущения? Или же стоит задать вопрос глобальнее, может ли Он общаться, наставлять и вести человека, не являя ему своего божественного вмешательства? Скорее всего да, но человеку не может быть дано это осознать однозначно. Если Всесильный чего-то хочет, то сознание смертного существа вряд ли способно хоть что-то уловить. Иначе либо Всесильный не всесилен, либо смертный не смертен. Я имею ввиду, что любое ощущение вмешательства божественного провидения в жизнь есть не более чем самообман и прелесть.
Но в мире множество верующих, утверждающих, будто ощущали на себе прикосновение воли Бж-ей. Значит ли это, что ощущения могут обманывать, а Эпикур заблуждался? Примером может послужить инфлюенция. Человек лежит в тепле, но его бьёт дрожью, будто чувство холода. Однако остальные холода не чувствуют. Ощущения подводят и обманывают заболевшего, но он даже не всегда может понять, что заболел, и в злобе бранить окружающих за незанавешенное окно. Я не смею подвергать кого-то критике, просто зиждусь понять, где грань истины и самообмана. Как, в постоянно меняющемся мире узреть опору.
Старшие отцы видят свою опору в Церкви. Большая часть из них добровольно и самостоятельно пришла к мысли о постриге. Они имели свой путь к Вере, путь осознанный и добровольный. Мне же не дали ни выбора, ни пути. Вся моя жизнь есть принятие чужих решений над мной. Постоянное насилие над телом, духом и волей.
Помню, когда меня связали, Несторий начал приходить в себя и громко вопить, обзывая меня «иудовым сыном из племени Хама». Тобишь – предатель от крови предателей. Но справедливо ли это, истинно ли? Правда за Несторием, он был бит мною. Но я лишь ответовал на его многочисленные посягательства. Вот и получается, что субъективно правы мы оба, каждый по-своему, а объективно не прав никто. Значит ли это, что злодеяние и справедливость есть проявление субъективного восприятия реальности? А собственно, почему их всегда должно быть два: добро-зло, правда-ложь, небо-земля, бог-сатан, человек-животное, ромей-варвар?.. Одна из проблем нашего восприятия в утрировании – искусственном создании рамок для мысли, что влечёт дуальное восприятие реальности. Но дуальное-двойственное деление мира есть порождение нашего невежественного сознания.Этакая аксиома, принятая в отсутствии иного вида знания. Парадокс в том, что именно эта аксиома и мешает познавать новое и расширять знание. Такой категорически ошибочен, ведь мир куда богаче двух цветов. Вот вам аллегорическая метафора: белый цвет – есть добро, невинность, чистота; чёрный – зло, грех, порок, грязь. А зелёный тогда что? Или синий? Или красный? По какому праву мы выбрасываем их из метрики бытия? Категоричность дуального деления ведёт к путанице и собственной деградации. Что зло для одного, есть справедливость для другого. Что одному неприложная правда, другому неприемлемая ересь. Так как быть? Как среди субъективных правд и заблуждений отыскать Истину?
Вот тот же Иуда, историю которого мы знаем только со слов евангелистов, мог ли быть оболган, подобно мне? Можем ли мы верить единственному источнику, да ещё и заинтересованному в конкретной трактовке событий? Там, где есть место воли и делу, подвластному рукам человеческим – нет места божественному. Когда разбойники убивал мою семью, небо не разверзлось, не смотря на мои мольбы. Когда Несторий меня истязал, молния его не поразила. Однако же когда святому народу были явлены «Скрижали завет», весь народ был свидетелем и каждый стал тому пророком.Чтобы явить свою волю Б-гу тогда не нужны были посредники, так что изменилось? Тогда и Эпикур может быть прав в том, что августейшему Демиургу просто нет до нас большое дела.
Если каждый имеет свою правду, то почему Иуде и мне в этом было отказано. У евангелистов, писавших Книгу тоже была правда, причём у каждого своя. И у архиереев на соборах, решавших что войдёт в Книгу, а что неугодно, тоже была правда, и тоже у каждого своя. И все последующие соборы включавшие, дополнявшие, запрещавшие, анафемировавшие (сами и по указу Государей) все имели Правду. Обычную человеческую правду. От их действий небо не разверзлось и свет Гд-ний не выжег никого дотла. Значит ли это, что Истина за ними или Архитектор Бытия просто наигрался с этим миром и перешёл к следующему? Тогда и Книга в нынешнем виде составлена лишь по ощущениям людей. В соответствии с их ощущениями божественного провидения. Но такая книга, не субъективна ли и полна эпикурейства? Хотя в данном случае я больший эпикуреец. Ересь похожа на чуму, только раз её легонько коснёшься, и она поглотит тебя без остатка.
Иисус был мучеником за свою правду, но не был в этом ни первым, ни последним. За века до него Сократ принял яд во имя правды-веры в идею законности. После несправедливого и политизированного ареста, многие его ученики призывали сбежать из плохо охраняемой тюрьмы, но философ был непреклонен. О истине же он сказал следующее: «Я полон радостной надежды, что умерших ждёт некое будущее. И, что оно, как гласят старинные предания, неумеримо лучше для добрых, чем для дурных. Такое же убеждение должно составиться и у подлинных философов. Словно некая тропа приводит нас к мысли о том, что пока мы обладаем телом и душа наша не отделима от зла, Нам не овладеть полностью предметов наших желаний. А предмет этот, как мы утверждаем – Истина…»
Не устаю петь хвалу старику Сократу, который есть кладезь идей, создавших многие учения. О чём я не подумаю – он уже написал. Какой вопрос не задам себе – он уже нашёл ответ. Чтобы я не прочитал примечательного в Библии, он уже описал в своих трудах. Из чего я делаю вывод, что Сократ был христианином до Христа. И именно благодаря Этике Сократа – популярной, простой и доступной каждому, эллины и ромеи легко приняли христианство. Ибо семена Христа упали в удобренную телом Сократа почву.
И пока мы являемся частью общества-социума, пока позволяем происходить диффузии души (проникать миру в нас, а нам отдавать себя миру) истину нам не постичь. А чтобы полностью понять земное; постигнуть истину и получить все ответы, потребно изменить угол обзора. Как говорят «большое видится на расстоянии». Лишь полностью абстрагировавшись от всего: точек зрения – правд, эмоций, заблуждений. Полностью воспарить над бытием, мы сможем отвратить завесу над Истиной – непогрешимым абсолютным знанием. К сожалению, подобное самоотречение претит человеческой природе, ведомой социальным существованием и стадным инстинктом. И лишь смерть открывает сей путь. По сей день обратной дорогой никто не пришёл, чтобы поведать нам о другом береге реки (Стикс). Я лишь знаю, что ничего не знаю.
Глава VIII. Осьминог – Octopus
На исходе осени Настоятель отдал Б-гу душу. Мне дозволили быть на поминальной службе. Мы не были с ним близко знакомы, да чего уж там, у нас был только один разговор. Но, отчего-то, сердце моё преисполнилось тягостной скорбью, будто ушел близкий мне человек. Это не было похоже на отчаяние и одиночество, что я пережил после гибели семьи. Однако что-то важное тогда ушло, хоть я так и не понял, что именно.
Прощание с Настоятелем было пышным. Сначала гроб с телом выставили в оливковой роще, неподалёку от его домика. Весь первый день монахи обители, местная знать и простой люд приходили отдать последнюю дань уважения. Я даже и не подозревал насколько он был важен и значим для людей за пределами монастыря. К вечеру первого дня поток желающих проститься не иссяк, и, было решено оставить тело Настоятеля ещё на один день. Казалось, людскому морю не будет конца и края. Многие плакали навзрыд. Что же с этими людьми будет если вдруг Государь отдаст Б-гу душу.
Вечером второго дня приехал Митрополит, чтобы завтра отслужить поминальную службу и назначить нового настоятеля. По его словам, такое хозяйство как наше не может более одного дня без хозяйской руки.
На третий день, отслужив панихиду, Митрополит, вопреки ожиданиям братии, решил остаться ещё на пару дней. Этому предшествовал небольшой скандал на поминальной трапезе. Старшие отцы обители предложили присесть Митрополиту не на архиерейский трон, а на обычный стул, хоть и более добротно сделанный. Более того, за спиной Митрополита они уже выбрали среди себя нового настоятеля. Хотя наш монастырь ставропигиальный – то есть подчиняющийся лично Митрополиту. Митрополит не высказал никому упрёка и на поминальной трапезе скандалить не стал, но решил остаться и самостоятельно поруководить обителью, напомнив всем, кто тут крест воздвигал.
Спустя целую седьмицу он отправился восвояси. По виду он был чернее тучи и совсем не из-за траура по почившему брату во Христе. А через пару дней после его отъезда в обитель явился молодой архиерей с благословением от Митрополита. Прибыл он не один, с ним был Духовник Патриарха и два архиепископа. Которые прибыли, по собственному заверению, с целью поклонения мощам святого Перегрина. Вот тут и началось самое интересное.
Первым делом новый Настоятель, вместе с епископами, начал описывать все бумаги почившего Настоятеля. Особое внимание проявлено было к ведомостям и расходным книгам, которые, как оказалось пропали. Подробностей я не знаю, из моей кельи их не видно, но по результату несколько старших отцов были расстрижены и изгнаны из монастыря. Так же новый Настоятель распорядился, по мимо всего прочего, пересмотреть моё дело.
Ка к сейчас помню, поздним вечером меня привели в трапезную, где уже заседали по иному вопросу старшие отцы, новый Настоятель и три столичных гостя. Несмотря на то, что по традиции на архиерейском троне обычно сидит тот, кто имеет наивысший сан, сегодня там восседал Духовник Патриарха, одетый в простые монашеские одеяния: белый льняной подрясник, подвязанный простым шнуром. Меня долго опрашивали о случившимся той ночью, о моём раскаянии, о причинах, что побудили меня на злодеяния, о издевательствах Нестория. Под конец сообщили, что сам Несторий, узнав о пересмотре дела и желании нового Настоятеля опросить меня с прилежанием и пристрастием, крайне разнервничался скоропостижно почил от сердечного удара. Конечно, эти обстоятельства крайне мешают рассмотреть дело по существу, однако, учитывая моё раскаяние и срок наказания, а также усердие и трудолюбие, с которыми я выполнял послушания, в дальнейшем заключении нет никакой необходимости, тем более что теперь некому присматривать за библиотекой.
Так я сам стал библиотекарем и начал готовиться к первому рукоположению в сан. Жить мне теперь полагалось в бывшей келье Нестория, которая располагалась при библиотеке. Ощущения двоякие: с одной стороны, радость, за восторжествовавшую справедливость; а с другой это значило вернуться в ту самую келью где он меня унижал и спать на той самой кровати где, и он… Но полноте, его больше нет, всё ушло в прошлое. Правы древние эллины: «Поздно мелют мельницы богов». Своего оправдания я не получил, но свобода при мне. Хоть свободен ли я?
Что есть свобода? Все эти годы я не покидал монастырских стен. Все мои поступки предопределены Библией, Уставом и Братией. Все мысли обращены к Создателю Отданы ему и в гневе, и в милости. Как жить иначе, мне не ведомо и, возможно, не надобно. А знают ли ту свободу крестьяне? Они так же преданы служению, но кто служит своим страстям, кто Вседержителю, кто благородным мужам. Которые в свою очередь так же служат семье, похоти и Государю. Тогда свободен ли Государь? Он держит страну, служит народу, Господу и своему чреву. Так кто же ведал вкус той, истинной свободы, что воспевали эллинские славословы? Воспетая веками выдумка. Маяк над скалами, что разожгли коварные сирены, чтобы сманить нежных сердцем и слабых умом.
Касаемо свободы. В один из дней ко мне привели мальчика, что был чумаз и изрядно испуган. Круг боли замкнулся. В отражении его глаз я узрел Нестория. Клирик, сопровождавший мальчика, передал наказ Настоятеля. Мол мой предшественник оставил дела в бедламе, чтобы справнее смотреть за библиотекой мне представлен помощник. Он [мальчик] из народа Христова был спасён от дикарей и передан в монастырь на воспитание. Так как я сам в детстве пострадал от разбойников, то лучше меня никто ему не поможет. Настоятель уверен, что я воспитаю мальчика честным христианином и смогу перебороть в нём иудейские заблуждения.
Ещё мне поручено узнать, может ли он читать на иудейском, латинском и греческом. Если да, то незамедлительно заняться его образованием. Отцы Церкви желают, чтобы мальчик переводил апокрифы и священные тексты, а я правил его перевод в соответствии с каноном Церкви. Ибо иудеи, предавшись прелести и зависти могли исказить первоисточники, исключив упоминания о деяниях Спасителя и предсказания его явления. Здесь конечно из могилы яростно возражает Цельс, указывая на то, что пророчества слишком туманны и расплывчаты, поэтому их можно применить к тысячам других жившим до и после. Он прямо так и говорит: «…некоторые из верующих, как бы в состоянии опьянения, доходят до того, что налагают на себя руку, трижды, четырежды и многократно переделывают и перерабатывают первую запись евангелия, чтоб иметь возможность отвергнуть изобличения…»
Признаться, по первости я был ошарашен. Не успев ещё освоиться в новом послушании, был вынужден взять опеку о другом живом существе, не будучи самим исполненным мудростью годов. Однако это вопреки моим страхам стало скорее облегчением, чем обузой. Некогда было думать о боли, что связана с этим местом. Мальчик доходил до моего пояса, может чуть выше. Тогда он смотрел на меня очень злыми и напуганными глазами. Ему очень повезло, что душу мою не грызли мертворождённые амбиции, в отличии от моего предшественника. Но это совершенно не сулит ему лёгкой судьбы у меня в обучении., ведь я сам толком ничего не умею.
Глава IX. Воспитание.
Знакомство с мальчиком добродушным отнюдь не было. Счастья, радости и благодарности за своё спасение он совершенно не испытывал. Более того! По отношению ко мне вёл себя агрессивно, хулит, на чём свет стоит, своих спасителей! В непомерной гордыне, утверждает, будто его похитили у родителей из отчего дома. И несколько дней, а то и недель везли с мешком на голове. На ромейском он говорит довольно бойко, это уже хорошо. Язык остр и будь здоров подвешен. Но нрав суров и непослушен. Мне он категорически по нраву. Пожалуй, дам ему пару недель выпустить ветер из лёгких и огонь из сердца. Поручу ему пустое и тяжёлое послушание достойное самого Сизифа.
Прежде, чем он начала со мной разговаривать прошло куда больше времени, чем я мог себе позволить предположить. Но со своей участью он примирился, когда понял, что никто не примчался его спасать. Из едких пререканий и обречённых фраз мне открылось, что мой помощник сын иудейского учителя. Некоего рамбана Ицхака бен Шмуэля. О своих злоключениях он говорил так искренне и убедительно, что я начал верить ему. И даже изложил свои доводы и опасения Настоятелю, но тот лишь отмахнулся, сославшись на иудейскую прелесть, тьму сердец и детскую фантазию.
Как по мне сердце его озлоблено лишь расставанием с отчим домом и родными. Да и, не смотря на его ум, восьмилетний мальчик не в состоянии измыслить столь сложное и детальное лукавство, приправленное искренней болью. Однако ж повелению Настоятеля я противиться не волен, поэтому мальчик был порот розгами за дерзновение в адрес спасителей. От каждого удара в моё сердце вонзался тупой зазубренный нож. Каждый крик мальчика отдавался криком преданного сердца. Но, по неведомой мне причине ни воспротивиться, ни схалтурить я не мог. Я слаб постоять за других… Я больше никогда не буду прежним…
Будучи самим жертвой несправедливости, я стал сам источником несправедливости. Проводником воли Настоятеля. Воля его, но рука моя! Стал ли я злодеем исполнив волю злодея и учинив несправедливость? Рождается ли человек со злом в душе и коварством в сердце или же становится таким под воздействием мира, что его окружает? Душа, гибка ли подобно глине, способна меняться под руками ремесленника, не теряя самоё себя; или же подобна тверди камня? А ежели она природы камня, то неужели грубый силой и наказаниями, подобно зубилу скульптора, можно придать ей прекрасную форму, отсекая лишнее. Тогда иным манером следует судить науку Нестория.
Неужели нет иного пути формирования души, и неужто её так уж потребно формировать? Древний мыслитель – Пифагор, прослыл не только «властелином над числами», но и нравоучителем. Одним из его законов пренебрегаем чаще, нежели остальными: «Человек, не делай другим животным того, чего не пожелал бы себе». Так же он говорил, что: «Правильное осуществление обучения…должно происходить по обоюдному желанию учителя и ученика…». Таким манером, можно сделать предположение, что любые стремления и потуги в воспитании души должны не иметь противления со стороны воспитанника и не нанести, его духу и в вере в себя, ущерба. Не многие могут явить прозорливость, чтобы вовремя одёрнуть руку. Ибо зубилом можно нанести трещину у шеи, которая в грядущем, под воздействием мира, разрастётся и снесёт голову скульптуре души.
Демокрит же, держался другой стороны: «Если бы дети не принуждались к труду, они не научились бы ни грамоте, ни музыке, ни гимнастике, ни тому, что укрепляет добродетель – стыду». В структурной логике Демокриту не откажешь. Суть детей — это стремление к праздности и веселью. Однако через игру они познают мир. Таким образом следует поддерживать их инициативу, помочь в делах и быть терпимее к неуклюжести попыток. Иначе, ненароком, можно отбить тягу к труду и хозяйству. Касаемо мысли демокритовой, то прав он в том, что местами нужно принуждение в форме перенаправления детской праздности в русло ответственности. Что не обязывает нас к жесткости и, уж тем паче, жестокости.
На миг отвлекусь от субъекта – ученика, к объекту – ментору. Роль его неоспоримо высока. Вот я, например, причинил боль Несторию, который чинил боль надо мной. Тьма его сердца переселилась в меня. А взять Александра Великого из Македонии. Слыл бы ли он Великим, если бы его путь не озарил Аристотель? Смог бы Аристотель зажечь Александра, если бы не учился у Платона, а тот, в свою очередь у Сократа? Сократ же уникум, нашедший кинетику в себе и завещавший нам: «Кто знает себя, тот знает, что для него полезно, и ясно понимает, что он может и чего не может». Платон вторит моей мысли: «В каком направлении кто был воспитан, таким и станет, пожалуй, весь его будущий путь».
При всём этом остаётся не проявленным вопрос божественной искры, которой наделена каждая душа. Сколь важную роль она играет в нашем становлении? Что имеет довлеющую природу над нашим становлением; искра таланта – наш даймон\гений или мир и люди, что нас окружают?
Аристотель выше всего прочего ставил фигуру ментора – наставника. Даже выше роли родителей. И его жизненный путь позволяет с ним согласиться. Заложив в нас искру Зодчий удаляется, позволяя нам ей воспользоваться или нет. Наставник важен как ищущий таланты. Его первейшая задача, подобно лозоходцу, проходящему марафон в поисках родника, отыскать таланты и способности чада и указать путь как их употребить. Если же просто отыскать и оставить неофита наедине с собой, неровен час, родятся пустые амбиции, что пожрут его душу и обратят в нонсферату, живущего чужой болью; или страдающего кадавра, превратившего тело в гроб души. Порой, если талант реализовать невозможно, лучше его и не вскрывать…
Какой бы яркой не была искра, её фатальность-предопределённость в том, что она явится в мир у конкретного человека, в конкретной семье. Семья же определит будущий путь человека, став ему трамплином или ямой. Именно семья и место определят друзей и первый кругозор. Так было с Несторием. Талантливый живописец загнан в рамки обыденности и загнил душой.
По мне, первейшей обязанностью окружения, семьи и государства — это воспитать как можно больше талантов. Понимали это и древние. Ликей (школа) Платона прожила более тысячи лет и была открыта для всех сословий пока блаженный Государь Феодосий Второй рода Флавиев, в порыве религиозного гнева не закрыл его.
В рассуждении сего я понял, что душа есть ни глина, ни камень. Она субстанции горного хрусталя. Каждый удар зубилом должен быть выверен пифагоровым числом, чтобы ненароком не отсечь невосполнимое. При дурной ампутации бывают фантомные боли – настои трав их снимают. Но при ампутации на душе ни одна дурман трава не снимет ту агонистическую боль, что её жжёт. Так что с сего момента дам себе зарок не калечить моего подопечного и не давить возрастом, хоть я и вдвое старше. Полагаю, следует избрать путь равенства. Тогда не я буду нависать над ним, а он будет подниматься до меня.
Глава X. Ученик.
С тех пор как мальчик появился на пороге моей библиотеки прошло два года. Можно было бы сказать, что они пролетели незаметно, но это была бы ложь. Не было и дня чтобы он не пререкался с кем-нибудь и не был бы наказан. При том, что его поведение не вызывает никаких нареканий, лишь его язык подобен непоседливой игле. Все таинства церкви он отвергает громкой бранью. Порой сложно его выгораживать, и он бывает порот. Мне пришлось приложить не малые усилия, чтобы сойти за чохлого, дабы не исполнять наказания самому. Его жизнь и так не сахар, но он не прикладывает ни единого усилия, чтобы что-то изменить. Может он от природы своей шкодник?
Я думал, что представитель избранного Бг-м народа должен быть куда набожнее, но он на отрез отказывается заходить в храм. А после того, как его пытались крестить и окунули в баптистерий со святой водой, куда он бессовестно при всех обмочился, в храм его и не зовут. Чтобы с него кожу живьём не сняли, я согрешил и солгал, будто он часто мочится по ночам. И несколько месяцев кряду вывешивал сушиться мешок и сено, служившее ему постелью. Конечно акт не повиновения оценён не был и его на неделю лишили трапезы. Но как я мог дозволить ребёнку голодать?! Да простит меня Всеблагой, приходилось украдкой что-то таскать со стола в трапезной.
За все его выходки, конечно, получаю только я, ведь он под моею порукой… Не единожды он пытался поджечь Библиотеку! Неужели в его годы я был столь же мерзопакостно непоседлив?! А был случай, когда розги достались и мне. Этот негодник вынул краеугольный камень на запруде рыбного пруда. Мало того, что вся наша рыба была смыта на поля крестьян, так они отказывались её возвращать, ссылаясь на то, что это возмещение за затопленные поля, хотя урожай уже был убран. Надеюсь, картина нашего общения у вас в голове сложилась. Если доживу до тридцати, буду от него седым как пики гор святой Апфонеи.
Зато в учёбе он очень ретив. Впитывает всё как губка. Единственный способ его угомонить и отвлечь от проказ это дать новую книгу. На пару дней он пропадает из виду, и все получают заслуженный отдых. Один Всевышний знает, что будет, когда он перечитает всю нашу скудную библиотеку…
Он быстро освоил латинскую и эллинскую грамматику. Учит меня иудейскому. Имеет успехи в рисовании и гимнастике. Хоралы петь отказывается и на мелодии службы сочиняет ругательные, но чертовски складные песенки.
И вроде, я уже начал примиряться с его норовом, а он вести себя спокойнее, как Настоятель поручил перевод иудейской книги на ромейский язык. Текст назывался «Сангедрин» из сборника поучительных притч «Агада». Сам текст посвящён особенностям судебного процесса в Иудейском царстве. Суд там творил Сангедрин (Синедрион). У нас эта книга называется иначе «Второзаконие». Сколько её не переводи, а детали часто ускользают. Наша же беда пришла откуда не ждали.
Трудность была не в переводе самого текста, а одного комментария. Многие иудейские тексты содержат не только саму суть, но и её комментарии разными мудрецами и учителями. Так вот, комментарий описывал процесс защиты обвиняемого. Чтобы было понятнее приведу его целиком: «В канун праздника Песаха повесили Иешу Назаретянина (Хотя буква поистёрлась и, возможно, имелось в виду «назарей» - отшельник. Впрочем, это сейчас не так важно). И за сорок дней провозглашали, что его должны побить камнями за то, что он занимался колдовством и соблазнял Израиль: кто может выступить в его защиту, пусть придёт (В Сангедрин) и скажет (в его защиту слово). Но не нашли ничего в его защиту, и его повесили в канун Песаха…».
Хоть отрывок и посвящён таинствам суда, а смысл его сводится к тому, что даже осквернитель имеет право на защиту и честный, открытый суд, нашим Старшим отцам он категорически не понравился. Автор комментария не адресует его к конкретной ситуации и к конкретному человеку. В тексте упоминается некий Ешуа, правда это и сейчас распространённое имя среди иудеев. Так что нет никаких оснований полагать что речь идёт именно о Спасителе.
Мой иудейский ученик, не сдержавшись, едко заметил, что вряд ли данный Ешу тот самый. Ведь его называют жителем Назорета, который, в свою очередь, возведён после третьего века. А значит город на триста лет моложе событий Евангелия. В доказательство своих слов он привёл «Историю Иудеи» Иосифа Флавия, который детально описывая Иудейскую войну перечисляет все города и селения Галилеи, среди которых нет Назарета. Какой маленький и раздражающе умный мальчик, с феноменальной памятью.
Не смотря на все его замечания Настоятель и Старшие отцы всё-таки сочли историю достаточно схожей с Новым Заветом. Во второй части комментария перечисляются ученики египетского колдуна Ешу из города Назарета, ведущие бессвязные и насмехающиеся речи с судьями Сангедрина. В их числе упоминается Матай, что по-ромейски есть Матфей. Мальчик нагло утверждает, что в этом отрывке сплелись во едино Ешуа и «якобы» предавший его Иегуда. Он смел предположить, что Ешуа сам на себя заявил в Сангедрин, зная, что пользуется покровительством легковерного римского военачальника. И, таким манером, решил нанести Сангедрину унижение!
Возмутительная нелепица! В своём страстном желании осквернить основы веры сорванец зашёл слишком далеко. Одно дело своим пустословием доводить до исступления братию, другое же записать в переводной лист такую явную ересь!
Скандал был грандиозный! Настоятель в гневе был подобен античному Зевсу. И его можно было понять. Мальчику было ясно указано, что шутки его прошли всякие пределы и простой поркой дело не ограничится. Но, мой подопечный, в своём упрямстве и гордыне, заявил, что перевод точен и дословен. И от того, что Настоятелю не нравится написанное следует винить христианских историков, перевирающих правду и переписывающих некоторые древние тексты, уничтожая оригиналы в угоду своим заблуждениям. Его истовая ярость и уверенность в себе убедили мудрых Отцов направить перевод для сличения в Бизнатийскую библиотеку.
Библиотекари Царьграда подтвердили точность перевода до точки, что оправдывало моего подопечного. Однако у Настоятеля было иное мнение. Хоть текст перевода верен, трактовка, озвученная моим учеником до крайности оскорбительна. Помню именно тогда у нас был первый серьёзный спор с Настоятелем. Я считал и собственно до сих пор считаю, что язвительность мальчика связана с его резкой сменой обстановки и обстоятельствами переселения под покров монастыря. Тоска по семье и строгие устои обители пошатнули его хрупкий детский мир. Посему его шалости заслуживают снисхождения.
Старшие отцы и Настоятель считают, что всему виной его иудейская гордыня. Что подобный яд свойственен всему народу Израиля. Это и послужило причиной прихода Спасителя на Землю и дарованию Нового Завета. Мальчик же потворствует собственной природе, упиваясь грехом.
Их надменность; их тон, не терпевший возражений, вернул меня в тот день унизительного суда над мной. Мои доводы и слова вновь никого не интересовали. Решение принято, доказательства никому не нужны. Эмоции, порождённые уязвлённой гордыней от существования иного мнения, захлестнули их святые лица. Праведный гнев застелил глаза и уши. Меня же полностью поглотило чувство беспомощности и отчаяния.
Не желая участвовать в судилище, я вышел из кабинета Настоятеля, хлопнув за собой дверью, игнорируя все окрики в мой адрес. На сегодня с меня хватит! Забегая вперёд скажу, что моя выходка мне больно аукнулась. Какое-то время все важные собрания проходили без меня, да и наказание я разделил вместе с мальчишкой. Эти старые дубы, сочли, будто подопечный волен из-за моего недосмотра. И даже обсуждали возможность смены его наставника, но никто не согласился на такое шило в … Очередная несправедливость вернула мне ночные кошмары. И снова та повозка, крики умирающей матери и чувство обречённости. Но лица…их больше не помню…лишь сплошные абстракции. Знаете, это как чувство, когда хочешь закричать во сне, но голоса нет. У меня нет голоса чтобы отстоять своего подопечного.
Глава XI. Ложь.
Признаться, ярость в глазах Настоятеля по поводу перевода, сделанного моим протеже, не даёт мне покоя и по сей день. Мне стоило огромных трудов уговорить Старших отцов проверить перевод в столице. И, это совершенно не помешало Настоятелю распорядиться о наказании ребёнка, который приложил усердие и старание для точности переведённого текста. Проявит ли он в бедующем надлежащие усердие и прилежность? Сомневаюсь. Мало того, что его жестоко выпорол Настоятель лично и прилюдно, так ещё сократил нам обоим довольствие. Такая вот награда за хороший труд!
Не смотря на угрозы сжечь нашу рукопись, нам было поручено продолжить работу, но постранично. Каждая страница изучалась Настоятелем и выправлялась в соответствии с каноном и нравственным законом, лишь затем подшивалась в кодекс к остальным.
Позволю себе небольшое лирическое отступление, чтобы сложилось верное представление о нашей работе в Скрипторее. Кодексом на ромейском зовутся труды, написанные на прямоугольных листах, сшитых воедино. Обычно же, мы – писцы, переводы ведём на свитках, ибо так сподобнее следить за контекстом. А с них уже начисто переписываем листами, сшиваемыми в книгу-кодекс. Поэтому писать сразу на листах это нонсенс. Но Настоятелю так, видно, удобнее править.
Сложно мне вести рассуждения о том верно ли править перевод древнего текста, подводя его под Канон. Иль вернее было бы править Канон под вновь явленные сведения? Считать ли искажение текста благом и спасением Церкви от смущения ума; или же это есть зло, что яд расходящееся по телу Церкви? Может ли быть ложь во благо, если ложь есть грех? И, если, ложь во благо возможна, то, что считать ложью сатана?
Церковь даёт кров обездоленным, утешает отчаявшихся, даёт надежду заблудшим и опору немощным. И я тому первейший пример! Она спасает души тех, кто забыл о её существовании. Но даёт ли это ей право решать, что есть правильно и истинно?
Смею положить, что ложь во спасение жизни допустима. Но не уверен, что она допустима во спасение души. Душу спасёт лишь истина. Чистая, непогрешимая и беспощадная. Как можно верить, отдаваясь без остатка, доверившись, отдав всего себя, если доподлинно знаешь, что в чём-то тебе лукавят?
Ежели наш Настоятель позволяет себе править перевод древнего текста, значит ли это, что и его предшественники себе могли позволить подобное? А если начал один, то не подхватят ли дурной пример потомки? Наверно, полагать подобное в серьёз – святотатство. Небеса всенепременнейше явили бы свой гнев. Содом и Гоморра пали в одночасье. Однако ж он жив и в добром здравии. Следует ли это считать знамением, что его деяния богоугодны? А может Эпикур был прав, и, Демиург, создав нас, удалился для иных дел, предоставив самим себе на откуп?..
Одни вопросы… В голове нет ни одного стойкого мнения на сей счёт. Смятение! Великое смятение духа… Не знаю, кому верить … Сократ, Платон, Диоген, Аристотель, старик Плиний… Где же вы, когда так нужны?! Невероятно тяжко в вопросах правды и лжи без Вашего наставления. Может оно и было, но в голову не идёт. Полагаю, мы все, столь же одиноки в данном вопросе. Что истинно, а что ложно каждый определяет для себя сам, как и кому верить кто прав.
Стоп! Прекратить панику! Следует привести голову в порядок! У меня уже есть безопасная опора. Мир сотворён, я езьм творение Отца. Ум подобно ветру парит над бытием и заботами. Нужно уподобиться Марку Тулию Цицерону, когда он взял слово в защиту оболганного Секста Росция из Америи. «Cui bono?» (Кому выгодно?) Вот оно – моё мерило! Моя опора. Мой критерий сличения ложного и истинного.
Нельзя в таком призрачном вопросе идти во служение лишь одной идее. Может статься так, что одна книга, документ не дают полной картины. А я, на основе одного фрагмента позволил себе пошатнуть свои взгляды, свою опору всестороннее не изучив проблему.Агульно ринулся в пучину страхов, сомнений и страстей. Да и во всякой правде следует искать не только исток, но и течение. Оценить последствия. Настоятель, возможно, и прав. Может он чаялся уберечь неподготовленную братию от таких вот сомнений.
К примеру ревнивый муж и жена изменница. Что важнее, рассказать мужу о похождениях сладострастницы, осквернив себя и святые узы брака, или сохранить идиллию неведения. Узнав правду, ревнивец обратится зверем может и совершить непоправимое. О чём в последствии пожалеет. Преисполненный же святого неведения он будет прибывать в спокойствии духа. Его спокойствие может и отвратить от греха, устыдив изменницу.
Всем ж нам известно, что измена супругу или Отечеству, сперва совершается в сердце своём. Опрометчивый взгляд на неприкрытые щиколотки барышни, на торс атлета. Что в этом такого, скажете вы? Но они ведут к срамным мыслям. Сначала мысли просто накапливаются, однако со временем они формируют желания, которые однажды выльются в действия. И не дай Б-г создадут стереотип поведения. У каждого поступка есть своя история и свои последствия.
Таким манером рассуждая, следует ли мне кому-то сообщать о тексте перевода или это совсем не моё дело? А быть может и сомнения, и рукопись — это проявления руки Создателя? Ох нет! Всё это явления греха гордыни и любонаправия. Коварный искуситель пробрался мне под кожу, угнездился в сердце, пируя душой, и правит теперь там бал.
А с другой стороны, не гордыня ли считать, что за всеми нашими дурными поступками и искушениями стоит Враг человеческий? Иль, быть может, такова есть суть нашей природы – тяготеть к обоим сторонам бытия? Да и может сторон никаких нет? Мир создан единым, целостным без разделений на тёмное и светлое; земное и небесное. «И сотворил Б-г небо и землю», говорится в Писании. Не написано, что Свет сотворил Б-г, а тьму Сатан. Он ведь сам творение, а значит не может создать ничего.
Но тогда кто сотворил искушение? В символе веры сказано: «и не введи нас в искушение». Значит ли это, что все искушения — это воля Создателя? Тогда зачем ему намеренно будить в нас – своих любимых детях, темнейшие из желаний. Испытывать, но ради чего? Достойны ли быть в Вечности подле него? Но раз мы созданы по образу и подобию, как же мы можем быть не достойны.
О, великое смятение духа – вера! Вопросов много, но я так слаб умом и вера моя недостаточно крепка… Как же мне следует быть? Наверное, пока я не определюсь с ответами, про корректуру текста лучше не думать. Да и кому об этом сказать? Старшие Отцы куда крепче в вере. Они верят Настоятелю, и мне тоже следует уподобиться их примеру…
Глава XII. Святость.
Со времени тех событий прошли месяцы, но ум мой не прекратил свои терзания. Зима выдалась очень холодной. Снег, который на Апеннинах редкость, продержался аж до середины января. Ветер был порывистый и даже кусачий. Ранним утром на кромке рыбного пруда можно было видеть тонкий лёд. До полудня он конечно не задерживался, но беспокойство вызывал. Февраль и март в долгу не остались и обрушили на нас непрерывные дожди. Те озимые, что не вымерзли – сгнили на полях. И, будто в насмешку, в конце мая, ударили морозы. От ночных заморозков плодовые деревья скинули грядущий урожай. Для нас это означало только одно – голод. Голод не только монастырю, но и всем окрестным селениям.
К началу лета припасы обители крайне истощились. И ситуация из простой оказии превратилась в катастрофу. Помню, Настоятель тогда созвал всех доверенных монахов на коллоквиум. К тому времени, я более или менее заслужил доверие, своей проницательностью и несгибаемостью в вопросе защиты воспитанника. Дни на пролёт мы собирались, спорили, предлагали и опровергали. Но так ни к чему дельному и не пришли. А пока мы пустословили, ситуация усугублялась по экспоненте. В один из ранних летних дней, Настоятель собрал всех не по обыкновению своему у себя в покоях, а в малой трапезной зале и повелел опечатать двери до его распоряжения. «Так быть по сему!» - прогремел он яростно, отвечая на наше возмущение. «Двери не отворять, покамест мы к единому уразумению не придём!». Еды и воды в зале не было, как и отхожего места. Ох и коварен оказался Настоятель. Споры продолжались до глубокой ночи, но крепость мочевых пузырей и жажда начали подводить старших из нас. Изнемогая от несовершенства человеческого тела старец Паисий предположил, что неурожай есть испытание нашей веры. Ведь в сытости и достатке легко славить Спасителя, но в страданиях и лишениях мы скорее предаёмся хуле и злости, нежели смирению и молитве. Поэтому следует явить Небу свою покорность и возблагодарили за испытания непосильные нам. Лучшем же способом почтить волю Творца является крестный ход по всем землям с поясом Богородицы. Многие старцы поддержали такую идею. И, будем откровенны, мне идея пришлась по нраву своей чудесностью и глобальностью. Право, со времён игр в Олимпии такого шествия по эллинским землям, не связанным с войной и объединяющих христиан в едином порыве веры и религиозного чувства благодарности, не бывало. Но реализация такого действа требовала поддержки как Патриарха, так и самого Государя. Для обеспечения порядка придётся отозвать легионы с границ… После рассуждений, которые я не преминул высказать вслух, к идее конечно немного остыл.
Опасениям моим внял и Настоятель. Нет никаких гарантий, что мы сможем организовать такое шествие, для воодушевления народа, в короткие сроки. А, меж тем, запасы истощаются. Однако сама идея проявления признательности осталась на повестке. Один из отцов посетовал, что у нас нет мощей, почитаемых по всей Империи. Тогда бы это привлекло паломников из дальних земель. А где паломники там и пожертвования. Настоятелю идея очень понравилась, и он призвал собираться в дорогу нескольких старцев, чтобы просить у Патриарха частичку святых мощей. Паисию же, подавшему идею крестного хода, он отрядил крупную сумму и отправил в Святую землю на поиски мощей или реликвий.
На случай, если же найти мощи не удастся, их всегда можно обрести по молитве. Иными словами, любые мощи, положенные в реликварий, станут для нас святыми. Не помню, кто именно это произнёс, но нутро моё, будто обожжённое, трепетало. Я даже встал, но возмущению моему настолько не было предела, что слова просто не находились. Так я и стоял столбом, сжав руки в кулаки. Через пару безмолвных минут, поборов головокружение, от переизбытка эмоций, я только и произнёс: «Да разве ж сие богоугодно?!». Но Настоятель степенно и спокойно, будто разъясняя избитую истину ребёнку, пояснил, что со временем мощи станут намоленными. Сами люди, своей верой и молитвами, придадут им святость. А разве это плохо, если люди по вере своей будут обретать исцеления и утешения? Ведь исцеляют не кости и прах, а благодать Бж-я, которая и так пребывает во всём, ещё от сотворения всего Зодчим. В рассуждении сего совершенно не важно, что именно подвигло людей к молитве и явлению своего искреннего желания пребывать вместе с Великим Творцом. Мощи даже не проводник благодати, они компас указующий направление. Явление чуда, пусть и рукотворного, усилит Веру простого народа и даст силу пережить тяжёлые годы. Цель оправдывает средства только тогда, когда целью является спасение души верующего. Истинный Дьявол кроется в сомнениях, одиночестве и пустоте сердец. Церковь для того и создавалась, чтобы дать надежду на спасение, на лучшее будущее. Укреплять Веру сомневающихся и беречь паству Христову.
Слова Настоятеля были встречены шквалом оваций и искренними слезами многих. Мнение своё он, конечно, отстоять умел. Наверное, это важно для того, кто берёт на себя ответственность за судьбы такого количества людей. Однако в сердце моём опять поселился червь сомнений. Что же тогда святость есть, если её можно создать руками человека? Ни в Ветхом, ни в Новом Завете, ни в апокрифах, ни в откровениях я о святости ничего не нашёл. Ни в одном иудейском тексте, прочитанном мною, не упоминается святость человека в значении источающего благодать. Неужели благодать может исходить не только от Б-га?
В скорости двери залы раскрыли и все разбежались по своим делам. Один лишь я так и остался сидеть, погруженный в свои думы. За окном раздался звук колокола. Неужели, зовёт на заутреннюю молитву? Долго видать я просидел! Отряхнув голову, будто от дремоты, я встал из-за стола. Ноги налились свинцом от многочасового сидения в одной позе. Чтобы не упасть, пришлось даже ухватиться за краешек стола. Ох, какой же долгий был этот день. В голове шумел океан. Немножко походил на месте, чтобы размяться и разогнать застоявшуюся кровь. Опустевший зал на самом деле не был пуст. В углу сидел кто-то ещё, но в мерцании догорающих свечей так и не удалось разглядеть лица. Глаза слипались от усталости. Я хотел его окликнуть, сказать что колокол зовёт на молитву. Однако вышел только сдавленный хрип. Горло пересохло и голос совсем не слушался. Тогда пусть спит. Наверное и он тоже получил сегодня пищу для размышлений. Воздух в зале был спёртый, наполненный словами, произнесённой речи и смрадом не мытых тел в купе с оттенками съеденой ранее пищи. Поэтому я поспещил выйти на воздух. На улице уже наступила предрассветная прохлада. До восхода ещё далеко, но тьма начала отступать.
На молитву я конечно же опоздал, но этого никто не заметил. Вроде текст молитвы знакомый и ритуалу не один век, но чувствовалось некое обновление, некая надежда среди братии, даже новая искренность. Может и прав Настоятель… Чуда ещё нет, а все уже преисполнились силой и надеждой. А вдруг надежда и есть чудо?
Глава XIII. Падение в вере.
Голодные дни сливались в безрадостную плеяду. Охватившее меня чувство надежды от речи Настоятеля со временем испарилось, подобно первому снегу, оставив гнетущую пустоту внутри. Раздумья, терзавшие меня, ранее усиливались. Постепенно я прихожу к мысли, что пытливый, беспокойный ум – это больше проклятие Денницы Зари, нежели дар Спасителя. Противления моей души, как ранее явные, так и сокрытые, разрастались подобно плесени на сырой стене подвала, занимая всё больше времени, отведённого на сон.
Может ли быть так, что не только наш Настоятель, ради спасения душ, создавал рукотворные чудеса? Как я смею думать о таком! Ежели пускать в сердце сомнения, можно отравить всё до основания. А, если мелкие чудеса бывают рукотворными, то и Великие события – Столбы Веры – тоже могли случиться не так, как мы о них знаем. Вдруг иудейская Агада правдива и вместо распятия Спасителя повесили… В пользу этого молчит сатирик Гай Светоний Триквилл. Известный тем, что собирал слухи, анекдоты и сплетни со всей Империи и вряд ли бы упустил такую шпильку в адрес очередной августейшей особы. А если вы хотите мне возразить по поводу его персоны, то сначала ознакомьтесь с его подробной биографией римских гетер и словарём греческих бранных слов. Никто в римской истории не провёл столько времени, документируя грязь под ногтями сильных мира сего. Поэтому в своём труде «Жизнь двенадцати кесарей» он дотошно описывает период правления Государя императора Тиберия Юлия Кесаря Августа, в пору которого происходили события Нового Завета. Библия и христианская историография преподносит гонения на Христа, его учеников и последующий суд, как событие все имперского значения. Сам прокуратор Иудеи разбирал его дело. Но досточтимый Светоний ни строчки об этом ни написал. Впрочем, как и все историки до четвёртого века, то есть первого собора.
О чём это говорит? Либо истории о Спасителе никогда не случалось, и все поздник источники и вставки — это правки фанатиков, подобно Феодосию, уничтожавшему труды инакомыслящих. Либо она была совершенно не значима в эпоху Светония. И тут из чистилища вопиет друг богохульника Цельса – Лукиан, который жил в одну пору с Светонием. Его премерзкий текст «Апостол Александр», под вуалью, отсылает к истории Спасителя, подтверждая факт существования Ишуа. Но не более. Сама же история имеет отражение у Цельса. Страстный иудоненавистник, не разделявший иудеев и христиан, не имел никаких причин писать лож о маленькой и незначительной секте. Чего бы он тогда добился? Иудейская вера, как и сам народ прибывали в меньшинстве по отношению ко всему населению Империи. И своей незначительностью, не могли нанести римскому жречеству и государству сколь-нибудь значимую угрозу. В том же ключе и философ Лукиан, бьёт словом по всем без разбора, не выделяя первее всех ни философ, ни язычников, ни христиан.
Косвенно сомнения о подлинности\достоверности библейского текста и чудесности «Спасителя» подтверждается в отсутствии у иудеев культа поклонения Иисусу. В иудейском языке даже нет такого имени «Иисус», а есть «Ешуа». Что уже само по себе наталкивает на намеренное обособление и собственную трактовку. Неужели и гонения на иудеев лишь от того, что они были свидетелями правды? Отселяясь к иудеям, нельзя не касаться самого известного их историка Иосифа Флавия. Ещё в бытность послушания у покойного Нестория, мне самому довелось переписывать ранний текст «Истории Иудеи». Там история о «Спасителе» была вписана примитивным среднегреческим диалектом, рукою самого Нестория, тогда как весь основной текст написан высоким эллинским. Основной текст был составлен латинскими периодами, что не свойственно греческой речи, а вставка не содержала такой конструкции. Быть может Несторий решил упростить архаичный и малопонятный текст, чтобы упростить прочтение потомкам. Но почему лишь один фрагмент… Или он своей рукою переписывал историю…. Будучи у Нестория в ученичестве, я не раз делал копии с текста «Истории Иудеи», повторяя раз за разом вставку, даже не задумываясь о нестыковках. Рукопись разошлась по библиотекам империи. Даже Цельс упоминал о многократном переписывании текста Нового Завета: «…даже ложью не сумели облечь свои измышления в форму правдоподобия… некоторые из верующих, как бы в состоянии опьянения, доходят до того, что налагают на себя руку, трижды, четырежды и многократно переделывают и перерабатывают первую запись евангелия, чтоб иметь возможность отвергнуть изобличения…». Получается и я – соучастник обмана…
Развеять сомнения поможет Публий Корнелий Тацит. Он тоже писал о временах Августейшего Тиберия, и, упоминаний о распятии «Спасителя» в его работах отсутствуют. Самое близкое по смыслу это эпоха императора Нерона Клавдия. В труде «Анналы», книга XV, глава XLIV Тацит описывает последствия великого пожара 64 года нашей эры. Пожар был настолько сильный, что его не могли потушить несколько дней. Нерон за свои собственные деньги организовал группы граждан для борьбы с огнём и нанял повозки, чтобы вывозить людей из горящего города. Из четырнадцати районов Рима выгорели десять. Для всех выживших Император открыл свои дворцы и обеспечил всем необходимым, включая пищу и одежду. После пожара он первым разработал строительные нормы и сам заложил новый план города. Виновных в пожаре нашли довольно быстро это оказались религиозные фанатики одного из еретических течений Иудеи. Возможно даже последователи назорейской ереси. Эти глупцы, исходя из ненависти к чужим богам подожгли малые святилища Цереры и Меркурия в районе торговцев. Они не ставили целью злодеяние такого масштаба, но сухая погода и ветер сочли иначе. В наказание они были сожжены заживо, по требованию народа. Так пишет Тацит, ему следует верить, ведь ребёнком он был свидетелем событий. Так и родились инсинуации о гонениях на христиан при Нероне.
Ранних христиан часто называют и киниками и назорейской ересью, но кроме них были и другие. Так что косвенно можно считать, это первым упоминанием нашей веры. Если конечно ещё кто-нибудь не дерзнёт переписать исторический текст на свой манер.
Куда заводят мои думы! Думать, значит открыть Сатане калитку в свой разум, где он непременно расположиться со всем комфортом. Как гласит Первое послание к Коринфянам 3:19 «Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Бг-м, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их». Отсюда можно сделать вывод, что все раздумья и сомнения от Лукавого, искушающего, стремящегося не допустить обожжения моей души. А лучше совратить её [душу] себе во служение. Но сказано в Евангелие от Матфея 9:22 «дерзай…вера твоя спасёт тебя!».
Всё так сложно! Как понять, что мои мысли и правда мои? Где граница моей свободы?! Создатель даровал нам свободу выбора. Как можно тогда за неё карать? Поскольку истину и жизнь человек может обрести только во Христе (Ин 14.6), любая альтернатива обрекает нас на погибель. Как мне – смертному устоять перед силой Искушающего? Что я могу противопоставить? Что могу поделать со своей природой, суть которой сомнения?.. Зодчий сотворил меня таким. Такова Его воля. В чём тогда моя свобода если он предопределил мои сомнения и Ад за них… Либо ты следуешь пути Церкви, пути Христа, либо горишь в Аду без права покаяния. Tertium non datur.
Но тогда это иллюзия свободы. А вера в иллюзию до добра не доводит. Например, Гай Юлий Кесарь и его друг и соперник Гней Помпей. Юлий искренне верил, что освобождает Рим от тирании дряхлых старцев. В результате был убит собственными сподвижниками. Помпей же верил, что что он есть олицетворение демократии и традиций Рима. А значит его власть легитимна. Но египетская провинция, где он пребывал, сочла, что власть у того, у кого сила, а не традиция. Оба были правы по-своему. Но какой нам от этого урок? Иллюзия – самообман никогда не сделала никого счастливее. Политика — это та же вера, только не в силу Небесную, а в силу земную. И если у нас свобода в земных делах или она так же предопределена Создателем?
Решение Настоятеля о мощах — это целиком его воля или вдохновение свыше? Наверное, если бы это была воля Неба, то нам это было бы явно. Или мои сомнения застилают глаза… Настоятель наш лидер. Лидеру повинуешься, ведомый его харизмой и силой, что он олицетворяет. Для самого себя это создаёт ощущение явленой силы. Пусть это и плод иллюзии, о которой я дерзновенно рассуждал выше. Иллюзия, перенесённая с тирана. Тут даже самый чахлый старец увидит себя воином, в тени своего лидера-диктатора. Великая вещь, чувство сопричастности к чему-то великому. Например, частью тени человека, который смог стать живым богом, возвысившись над остальными. И вот уже не только он сам и его лояльное окружение видят в нём сверхчеловека, но и некоторые противники, попавшие в тень харизмы. Спустя десятилетия вера в избранность станет неоспоримой. Через сотню лет можно начать продавать ощущение сопричастности к таинству силы. Но лишь при условии некой борьбы и противостояния. Чем выше стоит твой соперник, тем выше, и ты поднимаешься. Если сам Император обращает на тебя внимание, значит ты равнозначен ему. Даже если и не обращает, то спустя пару веков можно написать, что обращает. Ведь доказать обратное уже будет сложно. Но тут, конечно, нужна божественная харизма, чтобы её тень не таяла годами.
Как же сохранить такую веру не на годы, а на века? От врагов зримых и знакомых, перейти к врагам эфемерным, сокрытым во мраке человеческих сердец. И ведь, что именно скрыто никому не ведомо. Тьма у каждого своя. Это очень удобное поле деятельности для человека алчущего власти над слабыми умами. Человек по натуре своей боится непознанного и неизведанного. И себя, со своей тяжестью принятия решений. Куда проще отдаться в руки абстрактного, наделённого всем тем, чего хотелось бы видеть в себе и окружающих и дать ему не менее абстрактное имя – Добро. Ведь чистого добра и чистого зла нет в природе, как я уже пояснял ранее. Есть только точки зрения на события. Но просто плыть по течению многим скучно. Они – деятельны по натуре своей. Поэтому есть метафорическая изнанка бытия, собрана оставшаяся часть абстрактного мира – Зло. Однако, человек образованный и знакомый с трудами Гераклита, знает, что концепция Вселенского Зла – Дьявола есть не что иное, как превратное толкование его мыслей о борьбе, как принципе Вселенной. В купе с концепцией непротивления «злу», которое отражено в работах Платона. Как и концепция «Царствия Божьего», взятая у Марка Аврелия. Но крестьяне и вчерашние разбойники не читают трудов античных философов и им знать не откуда, о перевирании философской мысли. Людям же отчасти знающим, можно сочинить, будто данные мысли есть раннее вдохновение и сивиллы о Спасителе. Ну вот, для контроля над слабыми умами почти всё готово. Осталось дать ритуал для ощущения вовлеченности в дела над человеческие; единообразие и дисциплину для самосохранности; и, избранных жрецов для формирования иерархической лестницы. Теперь все деяния можно оправдать великим «Общим Благом». Вот какой закон нашей религии я вынес в процессе пребывания внутри. Там, где человек может повлиять, вмешаться или наоборот – бездействовать, нет Божественного. Истина есть величина измеримая, нарочито открытая и скромная. Ибо чистое и светлое нет надобности прятать за золотой вуалью. А наша свобода, как детей Церкви, лишь привилегия самостоятельно выбирать путь пустых страданий во имя всепоглощающей абстракции.
Еретическое откровения. Как теперь с этим жить? Горькие слёзы капают на каменный пол. Я грязный отступник. Недостойный есть, яко во истину, блаженную не узрел. Мне не место в монастыре среди преисполненных верой и надеждой людей. Моя вера пала…разум захвачен Лукавым, мысли несут хулу, а с губ капает яд! Но я устал вежливо лукавить. Эпикур был прав! Следует тотчас одеть вериги и сечь себя розгой. Будучи спасённым из тьмы мира, позволяю себе роптать на Творца, на тех, кто спас меня от боли и страданий! Ввергнув в руки терзаниям духа…и…Нестория…Кто создал мир, наполненный всей этой болью, злобой и желаниями…существами, получающими удовольствия от страданий других…По образу и подобию…
Глава XIV. Путь
С того самого дня, когда мне открылась вся картина моего бытия, прошли годы. Сколько их было уже не помню, да и кто будет их считать. Может 3, может 5. Они все для меня слились в вереницу серости. Одно утешает – терзаний стало меньше. Всё происходящее я перестал воспринимать близко к сердцу. И вот, внезапно меня пригласил Настоятель, на приватную беседу. Не то чтобы мы с ним совсем не общались, я конечно держал рабочие отношения, но один на один мы говорили крайне редко, ибо не о чем. Я думаю он заметил мою холодность и лёгкую апатию к делам обители. Возможно он её не верно истолковал, но разговор он начал прямо с порога. Как и при первой встрече он принимал меня в своём домике в рабочем кабинете. За десятилетия в нём не изменилось ничего. Только харя в кресле раздобрела и постарела.
Разговор у нас не заладился сразу. Я не успел войти, а он коварно начал хвалить мою работу, отмечать сколько я сделал и говорить, как сильно ценит мои советы. Как пить дать задумал что-то! Особенно насторожило про советы, ведь я никогда не давал никому советов. Считаю это делом пустым и неблагодарным. Если твой совет не спрашивали, но тебя прямо-таки распирает, то это говорит гордыня и любонаправие. Боже мой, тебе какое дело поступит он правильно или совершит ошибку? Пусть делает что хочет, лишь бы меня не трогал. Хуже, когда прям приходят и напрашиваются на совет. Это конечно приятно, что человек считает тебя умнее себя. Но вот представим, то он сделал глупость и послушал, тогда мне нести ответственность за его ошибку! А мне и своих хватает. Если же всё сложится, и, я, как всегда буду прав, то он даже спасибо не придёт сказать. Люди они такие. Ох, я отвлёкся немного, но ничего, потерпишь, немного уже осталось.
В общем Настоятель был живым воплощением вежливости и добродетели. Лицемер и лизоблюд! А причина до отвратительности банальна. Недавно в Бизантие собирался Архиерейский Собор. Во Фракии, это провинция такая на севере империи, отбыл в мир иной настоятель крупного монастыря. Ситуация двоякая. Монастырь, с одной стороны, находится на месте пересечения торговых путей, а значит - место хлебное: паломники, купцы и пожертвования. Но с другой, он слишком близко к границе с Булгарским княжеством. Ну, вы понимаете, да? Набеги варваров, разорения при войне с славянами, разбойники опять же.
Выслушивал я его, на удивление, вежливо и спокойно. Даже не нахамил, кажется. Попросил пару дней обдумать. Хотя что тут думать?! Я тридцать лет сижу в этом каменном склепе. За эти годы я состоялся как клирик. А ежедневное вдыхание книжной пыли наградило меня опрометчивым званием теософа. Глупость конечно, но хоть не чахотка. Братия, ошибочно считает, что печать страдания и печали на моём лице, это признак мудрости. На самом деле это всего лишь аппатия, меланхолия и осознание бесцельности бытия. А мудрость — это не умение говорить, правильно задавать вопросы, но умение найти ответ, удовлетворяющий терзаниям. Мне совершенно не интересно находится в монастыре – однообразие быта очень угнетает. Мои религиозные чувства умерли, похоронены и давно сгнили под толщей эмоций. Но я не помню жизнь до монашества. И, наверное, не выживу в миру, подобно невольному зверю, внезапно обретшему свободу. Я и жажду перемен, и, одновременно, страшусь. В общем думал я только для проформы. Эти стены, эти люди, даже мои книги мне крайне опостылели!
Сборы заняли всего ару дней. Пожитков у меня немного, но требовалось передать библиотеку и недописанные рукописи, а также проинструктировать преемника. Я конечно надеялся, что мои бразды однажды примет мой иудейский ученик, но он так и не смирился с уставом нашей жизни и пару лет назад ночью сбежал из монастыря. Я надеюсь он нашёл свою семью и счастлив, где бы он ни был. Он был моим единственным другом и его уход сломил меня не меньше чем откровение…
Дорога предстояла не прямая. Сначала следовало дойти до Византия и поклониться Патриарху, затем добраться до города Аркадиополе, который являлся столицей Фракийской фемы (провинции). Там меня ждёт Митрополит, который хочет ввести в курс дел и обрисовать круг задач, который передо мной будет стоять. Ну и только потом я выдвинусь в саму обитель принимать дела. Так как мы ромеи – родоначальники демократии, то по приезду в монастырь, с благословлением Патриарха и Митрополита, буду участвовать в местном Соборе, где меня и изберут новым настоятелем. Так, на разговоры времени нет, пора отправляться в путь!
Право, я полагал, что весь путь предстоит по суше. Ан нет, мне было куплено место на торговом судне, которое к тому же день простоит в порту Апфонеи. Тут должен быть религиозный экстаз, но я спокоен. Хотя путешествие по морю меня и взволновало. Когда наш обоз приблизился к берегу, первее вида, в нос ударил влажный солёный аромат! Я и не подозревал, что за нашими лесами располагается что-то подобное. Буквально пара дней пути и пейзаж начал решительно меняться: на гористых холмах раскинулись мандарины, персики и оливки. При монастыре были одни лишь низкие и кривые сосны. А вокруг леса и не большая деревенька со скромными огородами. Тут же каждый клочок земли возделан и засажен чем-нибудь диковинным.
Ночью мы остановились на высоком холме. Привал был не долгим, но живописным. Огромный звёздный шатер от края до края неба. Мне он показался самым восхитительным в жизни. Позже, в море, я увидел более впечатляющее небо, но там и тогда красота мира на миг вернула в моё сердце веру. Только заалеял восход, торговцы принялись собираться. Хабар мой был в мешочке за спиной, поэтому я решил перекусить, пока прислуга собирает шатры торговцев и знатных господ, что с нами шли в порт. Завтрак мой скромен: чарка кислого вина да краюшка хлеба. Вокруг лежал плотный туман и не видать ни зги. Но как только стало светлеть, в дали вспыхнул расцвет. Будто огненный меч Архангела разрубил окутывавший мрак и холодный туман, указуя путь. Чем не эллинская сивилла? Чуть пелена тумана спала, взору открылось бескрайнее море, цвета небесной благодати, сияющая мириадами сапфиров, плавно переходящее в горизонт. Дар речи пропал, меня будто пригвоздили к месту. Эти краски, эти цвета! После всего, что со мной было это подобно поцелую Богородицы в темечко. Сам не заметил, как вытираю взмокшие глаза рукавом грубой рясы.
Не смотря на красоту моря, закатов и восходов, бескрайности ночного неба, путешествие по волнам давалось мне очень тяжело. Меня штормило и качало даже в полный штиль. Такими темпами все мои скудные запасы харчей отправятся на корм рыбам. Хвала Создателю, что добрые матросы сжалились над божьим человеком и угощали рыбной похлёбкой с лимоном. На вкус конечно очень своеобразно, но она хотя бы не так часто доставалась рыбам.
Заход корабля в Апфонею я воспринял как благодать Бж-ю. Первее всех поспешил ступить на землю! Каково же было моё разочарование, когда я понял, что меня штормит и на суше. Идти куда-то сил не было, так что я просто лежал на пристани, подле корабля. Спустя пару часов меня попустило, и я всё-таки нашёл силы немного прогуляться по святым местам. То ли путешествие меня так утомило, то ли все монастыри одинаковые, но особого чувства я не испытал. Подниматься высоко в горы мне было некогда, так что после ознакомления с портовым городком Апфонеи, направился обратно на пристань. Очень хотел напитаться чувством стабильной земли на дорожку.
Про плавание до столицы я, пожалуй, упоминать не буду. Одна мысль об этом вызывает качку и позывы в желудке. Но о первом виде Бизантия, всё же, парой слов обмолвлюсь. Ещё из далека показался купол Святой Софии, величайшего символа набожности Базилисы Феодоры и Государя Юстиниана. Сначала он [Собор] казался маленькой часовенкой на одиноком холме, но с приближением к берегу он рос и возвышался, словно по чуду Воли Всевышнего. А холм постепенно заполнялся строениями, растениями и повсюду снующими людьми. Аки сотворение мира пред моими глазами пронеслось.
Эмиссар Патриарха ждал меня на пристани. Скромный мальчик служка, лет пятнадцати. Битый час он водил, мня по лабиринту тесных улочек, набитый лавками со всевозможными тканями, резной мебелью, мастерскими скульпторов и прочими необходимыми для столичной жизни товарами. Сам бы не я в жизни не добрался туда! Зашли мы через маленькую дверку в одном из переулков. Сначало подумалось: «Странное место для покоев Патриарха». Но это оказался просто вход для прислуги в огромный дворец, выходящий фасадом на другую улицу, где свободно поместился бы весь наш монастырь. Вопреки моим ожиданиям Владыка меня не принял. Меня проводили в крошечную комнату, где работал его нотарий. Там мне выдали грамоту на благословение меня кандидатом в настоятели. Ох уж наша византийская любовь к грамотам!
Времени на экскурсии не было, так что Святой Софии я поклонился издали. И тут же направился к городской стене, там, как мне сказал нотарий, должны собираться караваны купцов. С ними путь безопаснее, да и веселее. Дойти до стены тоже оказалось не такой простой задачей. Хоть её и видно из любой точки города, не всё улицы направлены в их сторону. Наконец я вышел к огромной улице, что явно оканчивалась величественными городскими воротами. Пока я нашёл нужный караван, спустилась знойная июльская ночь. Выдвигаемся утром, чтобы пройти как можно дольше до наступления зноя. А в Аркадиополе будем через сутки-двое, смотря как солнце печь будет.
Кажется, мне, что извозчик каравана, будто хитрый торговец, изрядно преуменьшил срок пути. За сутки мы не ушли даже на столько, чтобы город скрылся за холмами. И только на исходе четвёртых суток мы, наконец, достигли своей цели. Путь был столь утомителен и тяжёл, что сил любоваться окрестными видами не было. И, как назло, перед подходом к Аркадиополю полил щедрый дождь. Мало того, что я промок, так и жара резко спала и в воздухе потянуло прохладой. Как бы теперь не простудиться! Будто небу было этого мало, после входа в городские ворота, взлетающий с ворот голубь обделал меня с ног до головы. Древние ромеи занимались авеспициями – гаданиями по птицам. Думается мне, что по их верованиям это дурное предзнаменование под конец пути.
Эпилог
Аркадиополь оказался малым подобием столицы. Но ориентироваться в нём гораздо легче. От городских ворот вела прямая дорога в самый центр, где располагалась агора, демархат и величественный собор. Где уже на следующий день, при большом скоплении народа прямо на литургии Архиепископ Фракии рукоположил меня в архимандриты. Со мной служили ещё два епископа, было причастие, после которого я принял Святые Дары из их рук. После меня усадили на трон, а епископы возглашали молитву Владыке. И народ радостно воскликнул: «Аксио, Аксио, Аксио!». В конце же Митрополит Пантелеймон Архиепископ Фракийский вручил мне посох настоятеля – это резной посох из плотного дерева, но котором два змия переплетаются к венцу и головами удерживают крест.
Всё моё естество ликовало! Даже спустя годы невозможно описать какая это огромная честь и ответственность, тяжесть с которой легла в мои руки вместе с посохом. Истинную тяжесть я, правда, ощутил гораздо позже, когда прибыл в монастырь святого Иосифа, что отныне стал моей вотчиной. Прибыв туда, я тотчас понял, что мне оказана не столько честь, сколько трудовая повинность. Хотя именно такого делания я и жаждал. Но тут имелось второе дно. Братия меж собой находилась в полнейшем разладе, и не найдя согласия обратилась к Патриарху за кандидатурой настоятеля. Они ждали, что назначат кого-то из их числа. А тут явился я с патриаршим благословением и саном Епископа. Одним словом, согласие меж ними моментально нашлось, но супротив меня. Прекословить Владыке они не стали и утвердили меня над собой, хоть мою волю по началу нарочито игнорировали. В общем то ещё змеиное гнездо.
Моя новая обитель пребывала в страшном упадке! Стены осыпались, ворота из-за частых набегов даже не стали ставить, поля заброшены, амбары полупусты. А библиотекой никто не занимался. Братия небольшая и склочная. Послушников мало. А тружеников считай нет, кроме двух пьяниц, да старика, которому просто податься некуда…
Моего задора и энтузиазма хватило на первые пару лет. Затем пришло уныние. С братией я язык нашёл, хоть и не сразу и не без византийской хитрости. Самого большого забияку я сделал своим нотарием и от управления самоустранился, доверив ему чинить своё. Он в сою очередь почувствовал власть и навёл порядок на свой манер. Ведь всем известно, что тот, кто стремится к власти заведомо ущемлён и благого исполнить не может. Когда монахи взвыли и сами приползли ко мне умолять отстранить нотария, я оказал им услугу. Так получил в зарок их подчинение окончательно. Все боялись возвращения диктатуры и поумерили интриги. Людям достаточно указать их собственным примером, на то, что их грандиозная идея есть ошибка, и тогда они примут смиренно последствия. Дайте людям ошибиться, но самостоятельно, и впредь они будут верить вам.
Укрепив свой авторитет, занялся укреплением стен. Мало того, что каждый мелкий разбойник живился в наших амбарах и ризницах, так ещё и Булгарское княжество периодически наведывалось в наши земли. Сначала решил с разбойниками разобраться. Раз они всё равно кормятся в наших запасах пусть делают это на постоянных правах и при свете дня, с условием, что всё что у нас украдено будет, из их доли высчитывается. Они согласились оберегать от набегов булгар и всякой мелочи. Так как иных занятий у них особо не было свою часть договора они исполняли исправно. И даже вешали тела провинившихся недалеко от монастыря, чтобы мы могли видеть результат их трудов. Стену поправляли всем миром. Я обещал кров и молитву окрестным селениям в случае прихода захватчиков. И люди стали радостно носить камни к стене. За два года сладили стену и дубовые ворота. Так как разбойники перестали быть угрозой, мы начали возделывать поля. Впервые за долгое время амбары наполнились. Пришла стабильность.
Ещё через пару лет пришло время расширяться. Часть разбойников устало от промысла и осели на наших землях некоторые даже приняли постриг. Мы перестроили братский корпус. Постепенно привели в порядок библиотеку. Появились труженики и послушники. Это и привело меня к мысли о создании пасеки и маленького свечного производства. Всё чаще и чаще к нам заглядывали паломники. Даже знатные булгары направляли в учение слуг и бастардов.
На десятый год стабильности меня охватила такая неописуемая тоска. Несмотря на то, что я не один, но одинок. Вроде всё ладно и всё есть, но чего-то не хватает. Был бы крестьянином, наверное, уже нянчил бы детей, если не внуков. Но я человек божий, мне семья не положена. За всю свою жизнь я так и не познал простых человеческих радостей. Не был с женщиной, не нянчил детей, не пахал землю, так и не схоронил родителей… Воспоминания о них очень смутные и расплывчатые. Уверенно могу сказать, что они были и что я их очень любил… Любовь...Хм...Вроде такое обойденное слово, но так редко задумываешься что оно на самом деле значит. Прихожанам на проповеди я часто говорю: «Г-дь вас любит!». Но что это значит? Отличается ли его любовь от любви земной и что она собой представляет?
Рассуждать о божественном, сложно без какой-то основы. Поэтому сначала разберём любовь земную. Когда Г-дь создал небо и землю, животных и человека он «увидел, что это хорошо». Значит он был рад своему творению. И наш плотский способ размножения создан им. И им же заложено удовольствие, как и муки рождения. Сказано было в книге Бытия глава 1 стих 22: «И благословил их Б-г, говоря плодитесь и размножайтесь…» Так в чём же грех? Почему же некоторые запрещают нам радоваться дарам и творениям Создателя? Наши [монашеские] предшественники – назареи, так же не отказывались от мира, а приносили обед на три декады. Чтобы очиститься и оглянуться на свои деяния незамутнённым страстями взором. И это не были истязания, лишения или страдания. Лишь умеренность. Как же вышло так, что мы вынуждены были уйти от мира, от семей, от сути человечности? Разве для того мы были сотворены – чтобы страдать? Ради фактической смерти при жизни?
Хозяин дома пригласил нас к своему столу, приготовил яств, стремясь угодить и порадовать, а мы пришли, сели в угол и говорим, что из уважения к нему от всего отказываемся. И все его труды идут прахом. Это конечно меня сильно угнетает. Пастве конечно об этом никогда не скажу, ведь им нужно явить пример Веры. Мы должны быть теми лампадами, от которых возгорит благодатный огонь в чужих сердцах. Но, меж тем, мы простые люди и всю жизнь также снедаемы сомнениями.
Что же тогда любовь Создателя? Если он не устроил второй Вселенский потоп, наверное, он к нам не так уж безразличен. Врать не буду – я не знаю, что это такое. Я невероятно устал! Устал от раздумий, мыслей и всего того, что роится в моей голове. За свою жизнь я не нашёл истины ни в эллинской философии, что легла фундаментом Церкви, ни в новых писаниях святых отцов.
Да и что есть такое «святость»? Всю жизнь меня интересовал этот феномен. Что же сие есть? Выделяет ли святость одного праведника от другого? Если они оба в равной степени молятся? Но ответа я не нашёл ни в Ветхом Завете, ни в Новом, ни в апокрифах, ни у иудеев. Ибо, на моё уразумение, не Бж-его промысла сей вопрос. Лишь вдохновения человеческого. И не сына его, ведь тот не выделял никого даже из числа апостолов. Это было сутью его послания – равенства всех в Царствие Небесном и в глазах Создателя Саваофа. Вопрос этот вышел из глубины языческих веков. Эллины, совершившие подвиг, могли заслужить место в Пантеоне богов и последующее почитание, подобно Гераклу. А вот египтяне, больше любили обожествлять мощи покойного фараона, предвещая ему возрождение в теле, после великого суда их богов.
Ну да ладно, хватит мне этих мысленных терзаний и бесед со своими бесами. Всё есть как есть – сложно и непонятно. Тем более дел в обители не счесть Третий месяц идут дожди. Дороги размыло. В колодцах вода пахнет тухлостью. Река разлилась, смыв деревянный мост.
Хочешь, не хочешь, а пить что-то надо. Вина мы заготовили в этом году очень мало. Во-первых, год не урожайный, а во-вторых птицы повадились его подъедать. Да такие наглые, никак их не отогнать. В общем вино мы бережём для причастий. А от воды, что с реки носят у всей братии животы болят. И я исключением не стал. Вот уж с месяц страдаю от этой беды! Что не съем, так несёт меня. Да и цвет такой, золотистый и фактура зернистая. Не к добру это. По началу службу отслужу и тут же бегу. Но тут сноровка нужна. Не просто успеть, да ещё не расплескать по дороге. Пробовал мягкой тканью затыкать, чтобы на службе ненароком не опозориться. Однако недуг никуда не уходит. И пиявки пробовал, и припарки из трав на живот, и молился, само собой. Да вот крепко держит меня бесовщина.
За две недели исхудал. Потом прошибать стало. Я уже из покоев выходить перестал. Только и знай себе на ведре сижу. То в жар, то в холод бросает. Питаюсь одной жидкой похлёбкой. Голова кружится, мысли путаются. Чувствую конец мой близко, вот я тебя и позвал, чтобы ты жизнь мою скромную записал. Авось уроком кому будет. Окно, окно иди открой, а то дышать уже нечем. Я-то ладно – принюхался уже, а тебе ещё писать за мной. И пусть ведро чистое принесут.
Сознание уходит. Не успеешь ты…Вдруг дверь раскрылась и вошёл статный темноволосый мужчина, карими умными глазами. Уверенной походкой подошёл он ко мне. На его лице даже не отразился тот страшный смрад, что стоял в моих покоях. Запах болезни, естественных отходов и немытого старика. «Здравствуй, учитель» - сказал он до боли знакомым голосом. Это же мой послушник, мой друг! Пришёл сказать мне последнее прощай! Я в последний раз расплакался. Прости меня, прости что не смог защитить от Настоятеля, прости что не отстоял. Просто прости за всё… Он подошёл к самому изголовью, наклонился ко мне и мертвенно холодными губами поцеловал мой потный лоб.
Луна так ярко сияла в открытое окно, что казалось, будто по её лучу можно прогуляться…
Эпитафия
Путь Гераклита принимаю, венец у храма Артемиды оставляя, Играя в кости, детям отдаюсь я на фемиды, жалея таинства за пропуски в аиды. Аскеза есть стезя или оракул? Взяв Аполлона дар заплакал. Стрелою Лукиана метил, но Пана на поляне встретил. А с ним сатира я прошёл тропой, на нимф ристалище ворвались мы гурьбой. Веселье всё остановила Клио, напомнив о судьбе несчастной Ио. Смотри, а вот Селена подошла, В объятия Морфея позвала. Подобно киникам и стоикам, закончу свои строки я: Платон был прав, Плутарх хитрец, а я ушел уж наконец!
Последний день Византии
Кто зла не совершит, имея власть, Кто держит меч, но ранить не способен, Кто холоден, сдержать умея страсть, Кто, двигая других, скале подобен, Кто землю от бесплодья бережет, О ней заботясь, даже на досуге, - Дар неба получил по праву тот, Он - властелин, все остальные - слуги. Лилея так, не ведая о том, Украсит лето свежим, ясным взглядом, Но стоит гнили обрести в ней дом - Потянет от нее несносным смрадом. Смердит цветок, загнив: смердит сильнее, Увы, простой сорняк лелея. Уильям Шекспир сонет 94 ***
Ночь 30-го мая 1453 года от рождества Христова клонилась к закату, а где-то вдали, на горизонте, уже алел рассвет. Близилось начало нового дня. По маленькой узкой дороге от края земли и до самого горизонта длинной змеёй вился людской поток. То были последние ромеи, оставившие свой дом и своё отечество, спасаясь от беспощадных воинов султана Мехммета. В хвосте ехала небольшая повозка, ведомая осликом, присоединившаяся к каравану беженцев совсем недавно. В повозке лежал огромный сноп сена, а так же сидели двое юношей, о чем-то задорно разговаривающие. Впереди повозки шел плечистый мужчина лет сорока - пятидесяти. Лицо его было испещрено свежими порезами, будто ему пришлось пробираться сквозь терновник. Одет он был в хитон из добротной ткани, но весь покрытый сажей и грязью. На коленях зияли ссадины, а на щиколотках была запекшаяся кровь. Обуви на нем не было, а босые ноги по щиколотку покрылись дорожной пылью. Взгляд был устало-отсутствующий. В беседе юношей он участия не принимал и явно был погружен в свои сакральные думы.
***Ночью был небольшой дождь. Дорога не размокла, но местами оставались маленькие лужи. По мощенной булыжниками брусчатке, тяжелой поступью, шел широкоплечий мужчина средних лет. Он был ещё не стар, но волосы его голову уже покинули. Одет он был в военную тогу, под которой пряталась кожаная броня. В бою на этой тоге красуется лорика сигментата[1] и тяжелый панцирь. На плечи небрежно был накинут короткий сиреневый плащ, застегнутый на правой стороне фибулой с орлом, держащим в лапах меч – гербом дома Флавиев.От него веяло несгибаемой волей и властью. Звали его Феофил Амулий Флавий. В свои 40 лет он имел сына Корнелия 20 лет от роду и дочь Антонину 18 лет, выданную замуж за венецианца Козимо из дома Медичи. Жена Феофила - Анна, происходила из некогда уважаемой семьи – Камнинов, которая в прошлом участвовала в управлении государством, но сейчас была уже забыта и отошла на задний план истории, давно покинула Константинополь из-за размолвки с мужем и отправилась восстанавливать фамильную усадьбу дома Флавиев в Дакии, с которой кормились многочисленные родственники. Не сказать, чтобы они жили душа в душу, но и абсолютно несчастны не были. Феофил был спокойным и нрава мягкого, но вольностей супруги в отношении веры не терпел. И всегда попрекал за роптания на судьбу. Она считала, что семья заслуживает лучшей доли, тем более что и она и муж происходят из императорских родов. На что Феофил всегда отвечал, что не человек выбирает себе судьбу, а Господь дает её. Супруга же его находила веру своего мужа пустой тратой времени и сил, и попрекала тем, что верой сыт не будешь. Они разругались капитально, но развод в их положении был непозволителен, и мог отразиться на статусе обоих супругов, поэтому всем они говорили, что Анна отправилась поправлять дела имения, чтобы главная ветка рода могла помогать своим менее удачным родственникам. Ибо так было заведено издавна, и нарушать традиции, навлекая гнев предков, было негоже.
Феофил был государевым мужем и, как подобало выходцу августейшей фамилии, являлся ветераном, закаленным во множестве боёв. Неоднократно был замечен в подвигах на благо отечества своего и в конечном итоге был принят в императорскую гвардию принципов[2] – стражников Государя. Эти стражники были настолько неподкупны, что в будущем станут символом стойкости и верности своим идеалам. Попасть в гвардию крайне сложно. Избиралась она из самых лучших и знатнейших бойцов империи. Феофилу повезло, он мало того, что был из рода Флавиев, которые дали миру императоров и мыслителей, строивших фундамент Византии как в прямом так и переносном смысле, так ещё оказался крайне отважным бойцом и честным человеком. Именно за эти качества император Палеолог назначил его главой своей личной гвардии. И за годы своей службы он ни разу никому не позволил поставить под сомнение правильность выбора Государя.
В предрассветной мгле, окутанной небольшим туманом, собор святой Софии казался «новым, сходящим от Бога с неба…» как писал Иоанн, прозванный Богословом. Создавалось ощущение нереальности, будто ты попал на небо и без разрешения забрел в личный удел Господа нашего Иисуса Христа, и вот-вот, из-за стройных кипарисов, к тебе выйдет серафим, требуя покинуть это место, преграждая путь своим огненным мечом.
Феофил был верующим, рьяно и истово верующим. У многих в жизни есть выбранная самим собою цель, которая проходит связующей линией характера и души. У кого-то это семья, у кого-то - карьера, а вот у Феофила Флавия это была вера. Вера истовая, горячая, искренняя и слепая. Отсюда и его безоговорочная преданность Государю своему – помазаннику божьему на земле. Ведь именно Господь посылает народу владык. Именно он выбирает из всех чад своих того, который мог бы вести свой народ по пути истинному. И не всегда достается Государь добрый и справедливый, иногда Господь испытывает народы, закаляет их сердца в горниле[3]. И не зря святые отцы церкви говорят, что высшей добродетелью христианина является смирение. Но не абстрактное смирение, а смирение перед волей Господа, перед его Замыслом. Мы, твари земные, не всегда в состоянии понять и оценить всю сложность его. Зачастую он столь тонок и столь искусен, что нам не заметен. Но то, что мы его не видим, ни в коей мере не означает, что его – замысла, вовсе нет. И лишь поднявшись над бытием, подобно птице, воспарившей над лесом, можно открыть для себя тень этого замысла. Человек может днями идти вперед, не замечая, что взбирается в гору, и, лишь отойдя от неёна почтительное расстояние, сможет узреть всё величие горы и всю сложность усилий, потраченных на её преодоление. Так и с замыслом Божьим, лишь когда он исполнится, мы сможем узреть его, если конечно наши души будут чисты для того, чтобы Господь захотел нам показать своё присутствие в нашей жизни. Ибо душа, наполненная пороками, не сможет принять тот факт, что её жизнь под присмотром Господа, и не возгордиться после, считая себя единственно особенной, избранной. Но все чада Господни избранны для него, ибо все равны в глазах его. Все они заслуживают прощения, благословления и благоволения. И в этом Флавия было не переубедить.
Странная дуальность[4] его личности не рвала душу Феофила Флавия, а, наоборот, делала её более целостной. С одной стороны рьяный христианин, а с другой – солдат, не знающий пощады. Да, он грешил, но он и имел в себе силы признавать это. А посему постоянно посещал исповедь и часто и помногу беседовал со святыми отцами. Вот и сегодня он хотел перед заутреней молитвой припасть к одной из чудотворных икон в главном соборе государства. Конечно, он понимал, что это очень эгоистично. Ведь в первую очередь он хотел немного благословения для себя лично и своей семьи, о чем непрестанно молился, а уж затем о благе Государя и государства. Но такова природа человека, ибо человек от рождения грешен. Рождается с первородным грехом и с ним зачастую умирает.Хотя у человека есть выбор: либо поддаться всепоглощающему пороку, либо отринуть свою природу и всю жизнь бороться с ней, что конечно дано не многим.
Находясь в тяжелых раздумьях, Феофил не заметил, как подошел к воротам храма, и чуть было не ударился о них головой. Робко отворя ворота и ненадолго впустив порочный воздух внешнего мира в это святейшее место, он прошмыгнул внутрь.
***Но правоте, дорогой читатель, давай же оставим нашего героя в столь важный и сугубо личный момент и перенесемся в другое место. В усадьбу одного из самых состоятельных и влиятельных господ Византии, расположенную в портовом районе Фанара. Обычно портовые районы это владения бедноты, но не здесь. Ведь что может быть важнее для купца, чем близость к своим торговым кораблям, а, следовательно, и делам. Да и морской бриз приятное дополнение, особенно когда стоит летний зной. Усадьба эта большая и просторная, в таблинии[5] возле открытой террасы торговец пряностями Лидий принимал своих гостей и деловых партнеров. Лидий был человеком сложным, инфантильным и жестоким. Он происходил из богатой семьи, которая задолго до его рождения перебралась в столицу с окраины одной из провинций Византии. Национальностью он был ассирийской, но сам себя считал византийцем. Родители дали ему неплохое образование, обучив логике и риторике в одной из академий провинции. Но склад ума Лидия так и остался провинциальным – простым и жадным до сплетен. Был он прост душой и человеком, которого мудрость обходила стороной, подобно тому, как сам Лидий обходил попрошаек на агоре. Однако же деловое чутье его было развито не в пример многим его сотоварищам. Добрую сделку он мог учуять за многие месяцы до её совершения, и за этот счет получить грандиозный навар. За счет чего и удесятерил родительское состояние.
В более жаркие дни он просил слуг накрывать во внутреннем саду. Так как забот у торговца много, то и вставать он привык рано, а работать до поздней ночи. От масляных ламп фреска на потолке таблиния совершенно закоптилась, на что Лидий совершенно не обращал внимания. Сегодняшним утром он особенно переживал и суетился. Ему предстоял крайне важный разговор с не менее уважаемыми господами, чем он. А такие встречи происходят не часто, ведь истинной дружбы у торговцев быть не может, так как она может стать помехой делам. Так считал Лидий. Но сегодня было особенное утро особенного дня. Его деловой партнер с Востока, приближенный ко двору султана, принес дивную весть. Или вернее идею, которую Лидий спешил обсудить. Гости уже собрались и некоторое время вели светские беседы с хозяином. О погоде, о делах, о политике и обстановке в соседних землях. Беседа была столь непринужденной, что подслушавшему её человеку не поверилось бы, что шла она в осажденном и изнеможенном войной городе.
- Ох! – тяжело вздохнул тучный господин средних лет, одетый в восточные полупрозрачные ткани. – Жизнь в этом городе становится всё тяжелее и тяжелее.Так трудно сыскать доброго вина и пряного сыра.
- Вот уж! – возразил ему долговязый нескладный мужчина с невероятно длинным и кривым носом, одетый в классический романский хитон. Спешу тебя познакомить, мой дорогой читатель, с Петром Димитрасом Тарквинием - владельцем закладных лавок. Петр был сыном военного, да и сам в молодости состоял в городской страже. Мать Петра – Олимпия, скончалась при родах. Отец его – Димитрий пользовался большим уважением среди солдат. Он и помог сыну устроиться в городскую стражу, подальше от войн. Но несчастья избежать так и не удалось. Петр пострадал не от руки врага, а от интриги друга. Случилось это далёкие 40 лет назад. Когда он был ещё молод. Ему с его приятелем понравилась одна и та же девушка. И вот незадача, она была дочерью начальника отряда. В удобный момент его друг подстроил так, что Петра с зазнобой застал её отец. Был большой скандал, и голову Петра спас его отец, но вот пост сохранить не удалось. И его навсегда удалили с государевой службы. Димитрий Тарквиний такого удара не перенес и, спустя пару месяцев, преставился. Петр погоревал сколько положено и вынужден был строить жизнь дальше. Но что строить? Работы нет, семьи тоже. Но где-то убыло, а где-то прибыло. У друга семьи Тарквиниев случилось несчастье. Он торговал тканями с шёлкового пути, но корабль, из Антиохии отплывший, попал в шторм и ушел на дно вместе с товарами. Петру отец оставил приличного объема накопления, и когда пришел друг семьи просить об одолжении, молодой Тарквиний не знал как быть. И согласился одолжить сумму только под небольшой процент, и потребовал оставить в залог лавку. Торговцу ничего не оставалось, как согласиться. Так Петр совершил первую сделку. Прошли годы, его лавка выросла до почти настоящего банка. А его влияние в городе стало неоспоримо. Даже Государь изредка да обращался к нему за средствами для казны.
– Мы же сейчас именно их и едим! Старик Лидий опять преувеличивает! Посмотри сколько яств ты выставил нам сегодня! Я думаю даже у Императора стол скуднее, - не унимался ростовщик.
- Петр, а знаешь каких трудов мне стоило это собрать? Скольких забот и одолжений я натерпелся, чтобы во время осады города сохранить привычный для себя рацион? Я вынужден переплачивать этим жуликам втридорога за контрабанду через османские кордоны! – оправдывался толстяк.
- Ах, Лидий! Ну, хватит прибедняться! Ты в моём лупанарии[6] оставляешь столько, что хватило бы на содержание всего османского войска! – возразила пожилая, но очень стройно сложенная женщина, на которой было надето столько золота, что казалось её платье сшито из солнечных лучей. А это, мой дорогой господин, ещё один влиятельнейший человек города – хозяйка всех лупанариев Константинополя. Женщина хитрая и коварная. Когда-то она была продана в рабство за долги мужа. Её выкупила хозяйка небольшого лупанария на окраине города. Через пять лет Феодора умудрилась стать там управляющей, а ещё через 5 - выкупить его. Прошло 32 года, и она уже владела всеми подобными заведениями. Те же, кто не соглашались с её ценой или отказывались продавать, навлекали на себя страшные беды. Люди пропадали без вести или погибали всей семьей при не выясненных обстоятельствах. Спустя годы она нашла своего мужа, затем самолично оскопила его и пристроила в одно из своих заведений, оказывавшего крайне сомнительные услуги людям с крайне своеобразной фантазией. Была ли это месть или своего рода милость, сказать сложно. До того он жил на улице и зарабатывал разовой работой. Днями мог не есть и неделями не мыться. Теперь же он был ухожен, одет и накормлен. Была у них и дочка – Лукреция. Феодора девочку забрала из монастыря, куда та попала после долгов родителя, и устроила ей хороший брак с одним итальянским вельможей по фамилии Пиколомини. Так как род Лукреции был не знатен, Феодоре пришлось подготовить весомое приданное. Но ведь благополучие ребенка важнее. Сама Лукреция из монастыря уходить не хотела, но воля матери была непреклонна.
- Ну, уж извольте! Неужто я должен себе отказывать в удовольствиях, пока этот глупец в короне не может договориться с султаном?! – не унимался толстяк. – Недопустимо, чтобы люди такого рода как мы были вынуждены себя обделять!
- Лидий прекрати это кваканье! – возразил худощавый ростовщик Петр. – Ты один из самых богатых людей в империи, все знают, что даже император приходил к тебе просить деньги на пушки для защиты города. А ты тут цирк устраиваешь. Постыдился бы! В мои лавки приходят люди и закладывают последнее, чтобы купить зерна, так как им не то, что на «привычный рацион» не хватает, а даже на горстку зерна, которое они едят сырьем, подобно мышам!
- Ну, полноте, Петр. Я просто посетовал в шутливой форме на дела, а ты меня стыдить начал. Мы ведь как-никак друзья, да и одного сословия… - обиделся торговец пряностями Лидий. – Да и не для того я вас позвал в мою скромную обитель, чтоб спорить о том как тяжело живется. А для того, чтоб обсудить, что с этим можно поделать, ведь так дальше быть не может. Ведь мы втроем капиталом покрываем две третьих всех доходов города. А у кого золото, тот и правит бал. Ведь император сейчас банкрот, и люди слушают его лишь от того, что у него венец на голове, данный якобы Богом. Был бы этот Бог взаправду, то давно отдал бы его нам по праву сильных!
- А что тут думать?! – удивилась бывшая «волчица». - У нас один путь – дождаться, когда османам надоест штурмовать наш город, и они ни с чем уберутся в свои пустыни.
- Свет моих очей, ты удивительно недальновидна! – нежно произнес толстяк Лидий. – У нас есть и другой вариант! Мы можем сдаться османам. Они когда захватили Никомедию, просто немного подняли налоги, но в компенсацию позволили беспошлинно торговать по всей своей империи! И через пару месяцев торговля в городе расцвела! И нам так надо.
Долговязый ростовщик привстал со своего места и так близко нагнулся в сторону Лидия, что чуть было не выколол ему своим носом глаз. – Османы, войдя в город, резню устроят! Мы для них варвары иноверцы, да и зачем им мы, когда есть собственные купцы! А речи твои крамольны и пронизаны малодушными изменьщическими настроениями! Если они возмут Константинополь, нашей страны не станет, нас не станет. Сейчас мы здесь хозяева, а при них станем гостями. Гостями в своем доме!
- Лучше быть под султанской чалмой, чем под гнетом этого несговорчивого дурака! Умный человек при любом государстве нужен. А если у этого человека есть «небольшие сбережения», то он всегда тепло будет принят при любом дворе! Ибо все государи имеют потребность в содержании войскаи комфортной жизни. И, о несчастье, не всегда им на это хватает казны! – самодовольно возразил Лидий.
- Ну, что за глупость! Султан тебя же первого и казнит. Ведь ему нужно твое богатство, а не ты! Да и в его свите визирей-советников, своих собственных, ВЕРНЫХ, более чем достаточно. К чему ему сдался ты?! Или я? – не унимался Петр.
- А с того, что он не сможет забыть, что именно мы окажем ему эту услугу. И заявим о себе при всем его войске, тогда он просто не посмеет нас принизить и будет нам обязан. Ведь султан же должен быть милостивым к помощникам, иначе никто ему в будущем помогать не захочет,– пояснил Лидий.
- Вроде разумно говоришь, – задумчиво ответил Петр. – Но в душе моей всё ещё теплятся сомнения… Я бы хотел услышать, что об этом скажет Феодора, опыт её многогранен, и в интригах подобного рода она более чем искусна.
А тем временем, в покоях Императора, развязывалась драма иного манера.
***Лучи утреннего солнца озарили покои императора Константина. Яркий, но холодный луч, скользил по витражному стеклу, разбиваясь на многоцветные осколки. Синий, зеленый, красный цвета играли на полу. Император уже проснулся и собирался умыться. Пока Государь совершает утренний туалет, позволю себе вольность и расскажу о его комнатах. Не смотря на былое величие императорского дворца, который многократно перестраивался, и то служил пристанищем византийского китча, то образцом скромности и богобоязненности. Построен он был ещё при Василии II, а комнаты, в которых сейчас располагался императорский кабинет и опочивальня, пристроил Алексий Камин. В старой части многие верески относили к династии Мономахов, а некоторые сохранились ещё от Флавиев. Обстановка же кабинета была проста, но представительна. Сам кабинет представлял собой широкий прямоугольный зал, со сводчатым расписным потолком. Размеров он был средних и рассчитан на одновременный прием всего высшего государственного совета, куда входили представители знати, торговцы и государевы люди. От патрицианского сената Палеологи отказались сразу после возвращения столицы. Послужило ли это добру или нет, судить не мне. В дальнем углу располагалось возвышение, на котором стоял письменный стол красного дерева, работы флорентийских резчиков. Стол был в полтора человеческих роста длинной и покрыт резьбой на библейские мотивы. По правую руку от него стояла маленькая контора, на которой покоился абак[7] и чистые листы пергамента. За столом стояло массивное резное кресло, украшенное шитьем с гербом Палеологов. А перед письменным столом стоял другой, длинный стол, вдоль которого стояли кресла. То был стол для заседания малого государственного совета. Не смотря на вместительность кабинета, Государь был консервативен и предпочитал проводить заседания большого совета в тронной зале. Вдоль стен стояли лавки, а сами стены были украшены гобеленами с изображениями карт и деяниями его предшественников.Пока я тебя развлекал беседой, мой дорогой читатель, Константин уже умылся, посетил отхожее место и оделся. Давай присядем в уголке на одной из лавок и понаблюдаем. Чиновники уже явились, но томились в другой зале, так как Государю должны подать трапезу и ознакомить с происшествиями.
Константин одинадцатый своего имени из рода Палеологов был человеком сложным. Происходил из двух знатных родов: по отцу Мануилу – императоров Палеологов, по матери Елены – князей Драгаш. Правда, мать его государственными делами не интересовалась и целиком посвятила себя вере, а после почина супруга - вообще ушла в монастырь. Трон Константин получил не от отца, а от старшего брата. Сам Константин престол занимал уже пятый год. Весь этот период ему казалось, что небеса рухнули и упали ему на плечи. Конечно, к власти он стремился и даже имел опыт правления в качестве деспота Мореи[8], но править государством оказалось сложнее, чем провинцией, и тем более, в военное время. Только одев свой венец, он ощутил его неподъемную тяжесть. Но обратного пути не было. Сейчас Константин жалел, что мало времени уделял наукам в угоду военному делу. Обладал он нравом вспыльчивым, но в беседе был рассудителен и последователен. Язык его был «масленым», а речи «медовыми», если ж он решил кого-то убедить, то, несомненно, добивался своего. По натуре о поступках не жалел и старался неудачи принять как данность. Супруга же его, Маддалена, скончалась при родах и явила на свет мертвое дитя. Так же был у Константина бастард Александр от неизвестной женщины. Воспитывался он при дворе и состоял на попечении Феофила Флавия. Тайно был вывезен из города вскоре после начала осады Мехмметом и отправлен в Даккию. Вот и всё, что я припоминаю о сём благородном муже. Ох и заговорился я, давай вернемся в кабинет Государя!
Завтрак императора был крайне скуден. Казна была пуста, да и Константину было совестно пировать, пока народ голодает, поэтому его ожидала гороховая каша, яйцо, сваренное вкрутую и кусок хлеба, запивалось это разбавленным кислым вином с ложечкой афонского меда. Компанию ему, по давно сложившейся традиции, составлял начальник его личной гвардии, который и ознакамливал Государя с ночными происшествиями, так как сочетал в своем лице высшее военное командование с силами городского правопорядка. Да и к тому же имел своих шпионов во всех знатных домах города. Но ночь выдалась довольно спокойной, поэтому рассказывать особо было нечего. Кроме, конечно, того, что по неизвестной причине торговец Лидий с самого раннего утра пригласил в гости двух влиятельнейших друзей. Но сговоры торговцев в Константинополе не были редкостью и, по мнению Государя, скорее всего эти господа решили замыслить очередное повышение цен на свои товары в связи с продолжающейся осадой. Хотя Флавий и настаивал, что это не повод для раннего и срочного совещания, и стоит вызвать Лидия с друзьями во дворец и хорошенько допросить, но Государь лишь отмахнулся.
- Мой старый друг, даже если они и замыслили дурное, помни, что они кормят половину армии, а другая половина состоит в их личной охране. А их доходы превосходят казну в несколько раз. Ежели я попробую отдать приказ об их задержании, они прекратят род Палеологов быстрее, чем это сделает османский царь. Посему оставь свою крамолу на Лидия до лучших времен, если они когда-нибудь вообще настанут. Засиделись мы с тобой, пора уже начинать совет, – произнес Государь.
Сам по себе совет малоинтересен, стоит лишь отметить, что опять говорилось, что войско ропщет и просит жалование вперед. Костылянин[9] крепости жаловался, что стены пробиты пушками во многих местах, хоть это и не так опасно для города, но подлатать следует, а то того и гляди, османы пробьют весомую брешь. Казначей жаловался, что казна опустела. Одним словом, удручающая рутина.
***А вот в османском лагере царила совсем другая обстановка. Сам лагерь раскинулся на северо-западе и занял собой небольшой холм, который позволял наблюдать за почти всеми городскими воротами. Шатров было настолько много, что казалось, выпал снег. Обстановка в лагере конечно была сложной. Осада продолжалась уже два месяца, фураж[10] подходил к концу. Солдаты, за исключением пушкарей, маялись от скуки. А это непременно вызывало падение дисциплины и боеготовности. Рядом с лагерем расположился целый палаточный город прихлебал, одни из которых оказывали кузнечные услуги, другие торговали собой, третьи - вином и иной снедью. И этот городок, с одной стороны, позволял солдатам снимать напряжение, а с другой - вызывал зависть голодных солдат, которые нередко попадались на воровстве. И наступала дилемма – судить их по закону, отрубив руку, или отложить наказание до окончания похода, так как никому не нужны однорукие солдаты. Одни визири говорили, что поход не удался и нужно возвращаться, чтобы вернуться позже. Другие же, наоборот, считали долгую осаду губительной для защищавшихся. Молодой султан верил в свои силы и не собирался сворачивать осаду. Однако же, он был молодой да ранний, поэтому не перечил ни одному визирю, а лишь тянул время, выжидая удобного случая. Но на один случай он не полагался. Османские бомбардиры не замолкали ни на минуту. Весь день, за исключением намаза, они ведут огонь, а во время намаза и ночью их заменяют иноверцы и наемники, коих в лагере Мехмета было сверх достаточной меры.
Не смотря на небольшую нехватку фуража для солдат, султан себя и свою свиту обделять не любил. Часто устраивал пиры, на которых пели и танцевали лучшие красавицы и красавцы османской империи. Так же не редко Мехмет устраивал бои рабов, чтобы развлечь войско. Одним словом, жизнь не была такой уж тягостной и томной.
***Солнце уже поднялось в зенит. Колокол отбил двенадцать ударов. Под жарким майским солнцем, в сторону агоры[11] через городской рынок, шел городской стражник Антимоний. Молодой юноша 18 лет, достаточно симпатичный, не обремененный боевым опытом. Праздный гуляка и повеса. Однако, усердный в учении и добрый сердцем. Ему было поручено патрулировать рыночную площадь и торговыйквартал. Дело не сложное, гуляй себе по городу и, в случае чего, лови нарушителей. Проходя мимо лавки аптекаря, он услышал интересный разговор. Разговаривали слуги одного состоятельного господина, некто Фотий с надменностью говорил сотоварищам, что, мол, его господин более терпеть монарха глупца и попрошайку не будет. Другие его одергивали: «чего такое ты говоришь! На Государя роптать грешно, ведь он помазанник Божий!» Но он им резко отвечал, что его господин владеет средствами, превосходящими казну. И что служить тому, кто не в состоянии заработать столько же, просто бессмысленно. Что вот османский султан знает, как поощрять своих подданных. Он на войну ни у кого денег не просит, а, наоборот, делает щедрые дары своим приближенным. Что стол его всегда полон заморских яств, от иберийского хамона и франкского игристого вина до экзотических восточных фруктов, привозимых по шелковому пути. А ходит Мехмет в тончайшей мантии из золотых нитей. И что при его свите много ученых мужей из других народов. А значит, и будущее за тем, кто может себе позволить содержать такую свиту.
Антимоний так внимательно слушал, что и позабыл об осторожности. Слуги его заприметили и постарались спешно удалиться. С одной стороны, долг требовал немедленно схватить, несомненно призывавшего к мятежу слугу, а с другой стороны, чувствовал долю истины в его словах. Да и могло статься так, что слуга этот действительновлиятельного господина, и Антимоний мог поиметь большие проблемы. Но не доложить об увиденном он не мог, так как многие на рынке видели, как стражник следовал за группой слуг, а значит, могут донести на него. А может и того хуже - обвинить в сговоре с ними. А у Антимония влиятельных покровителей нет. Да и лишиться работы, а то и свободы, из-за такого пустяка не хотелось. Поэтому, сделав небольшой круг по рядам торговцев, он взял курс на казармы, чтобы доложить начальнику отряда.
Когда же он пришел в казармы, начальника отряда не оказалось на месте. Поиски привели Антимония в трактир, располагавшийся через дорогу от казарм. В углу, за одним из столиков, располагался начальник, он уже был изрядно во хмелю и доклад слушать отказался.
- Мальчик мой, – сказал он доброжелательно, – мы все уже трупы! Османы возьмут город завтра или послезавтра, или через неделю! Или через месяц мы умрем от голода! Так к чему всё это? Кому твои заговорщики нужны? Выпей хмеля или узы. Сходи в лупанарий. Какая разница, умрешь ты от рук трибунала или от турецкой аркебузы? Не мешай мне наслаждаться остатками моей жизни. Если не хочешь пить со мной, вали отсюда ко всем чертям! – весело закончил начальник.
Да, да! Он именно так и сказал! Антимоний был растерян и не знал, как поступить. Пойти к главе гарнизона Флавию Корнелию или оставить всё как есть. Ведь не хорошо докладывать в обход своего начальника. А с другой стороны, его начальник пьян. А если об этом доложить начальнику гарнизона, то могут быть проблемы. Его примут за доносчика, и все будут сторониться. Выбор был сложный. Но мальчик рассудил так: начальнику отряда он доложил, как того требовала инструкция, и это могут подтвердить находившиеся в трактире посетители, а значит, он свою обязанность выполнил. Доклад начальнику гарнизона - это уже дело начальника отряда. Хоть на сердце и было не спокойно, но Антимоний решил вернуться к патрулированию рынка, тем более, что сегодня там работала дочь пекаря, которая продавала лепешки. А у юноши был к ней амурный интерес. Каждый раз, когда она смотрела в его сторону, его сердце замирало. А лицо заливала краска.Правда, смелости признаться в своих чувствах он пока не набрался. Да и куда ему… Солдатского жалования не хватит на съем комнаты на постоялом дворе, в казарму её не приведешь. А на свой надел земли ему ещё служить 23 года. А к тому времени она найдет себе кого получше.Да и дожить бы до того времени, а то с этими осадами и войнами не знаешь, что завтра будет… А может и прав начальник отряда? Может пойти выпить немного, ведь все равно никто не заметит его отсутствия. Антимоний не понимал, отчего же на душе так гадко…
***Командующий проводит инспекцию стен.
По приказу государя Феофил Флавий осматривал повреждения на городских укреплениях. Вид у них был жалкий и печальный. Опасения костылянина подтверждались. Еще недели осады эти стены не выдержат. К счастью, строители стены установили и другие преграды на пути врагов, и до пробитых стен добраться невредимыми у врагов не получится. Не смотря на это, подлатать их все же нужно. Но средств в казне на это нет. Костылянин предложил на работах использовать преступников, чтобы сэкономить, но и это было невозможно, так как сложно будет смотреть за ними. Решили привлечь для этого городскую стражу, которую немедленно же сюда и вызвали. Работы по восстановлению затянулись почти до самого вечера. К сожалению, залатана было лишь малая часть пробоев. Солдаты работали вяло и без интереса, жалуясь, что им за это не доплачивают.
Не только стены пострадали от османов, но и души людей, думал Флавий. Неужели, они не понимают, что стены города - это залог их жизни, что османы не пощадят никого. Или, быть может, солдаты настолько устали от осады и вечных войн, что в тягучей безысходности малодушно помышляют о смерти? Неужели, они больше не видят смысла в собственном существовании?
От этих раздумий у командующего разболелась голова. Невольно он сам задумался, а есть ли смысл в этом всём? Но тут же взял себя в руки. Конечно, есть! Ведь такова воля Божья! Он просто нас испытывает, ведь он не посылает испытаний тяжелее, чем мы можем вынести. Он просто закаляет наш дух, чтобы мы стали сильнее и мудрее. Ведь так, и только так, мы можем стать лучше. Тот, кто не страдал, не способен на сострадание. Не познав на себе деяний зла, ты не сможешь в полной мере ощутить благодать Господню. Господь наш, Иисус Христос, через боль, через жертвование собой искупил грехи наши. И мы должны быть благодарны ему, воздавая молитвы. Он научил нас, что только через жертву, только через смирение, мы сможем обрести благословение. «Если тебя ударили по левой щеке, подставь правую» гласит святое писание. Неужели, солдаты не понимают этого! Мы должны быть благодарны Господу, пославшему нам османов, дабы проверить крепость веры нашей. Мы должны безропотно принимать все перипетии судьбы, все её тяготы и лишения. Ведь именно так с нами общается Господь. Именно так он нас поучает. А мы гневимся на него, купаясь в сатанинской гордыне. Именно гордыня враг наш, который застилает глаза и закрывает уши. Но Господь продолжает настойчиво шептать: «Оглянись! Ты идешь не туда». А мы упрямо не слышим, считая себя умными. И своими же руками готовим своё грехопадение. А потом падаем в храме на колени и взываем: «За что, Господи?!». Истина в том, что мы видим чужой грех ярче от того, что познали его куда лучше, чем тот, кого мы понукаем. И именно эта гордыня делает нас, в конце концов, совершенно невосприимчивыми к Слову Божьему. А если и осознаем это, то уже тогда, когда что-то изменить невозможно.
***- Мда… Права ты, Феодора. И Лидию стоит отдать должное с его горячностью и пылом. Но, правоте, хоть вы и убедили меня, но осадок больно горек… - тихо промолвил Петр.
- Не на муки эфемерной совести, друг мой, стоит тратить дыхание, а на подготовку к задуманному. Я предлагаю под вечер упоить стражников на северных воротах, дабы без кровопролития всё сотворить, – энергично вступил Лидий.
- Дело говоришь! – вступилась «волчица». - Но просто упоить мало, могут слишком рано протрезветь! Мне один лекарь, как-то в молодую мою пору, прописывал снадобье. Оно снимало даже самую страшную боль. А, поверь мне, когда тебе за день приходится обслуживать весь Кессарийский гарнизон, то боль истинно невыносимая, – многозначительно сказала старушка. - Ну так вот, мне его из Мидии доставляли. Это белый, похожий на молоко, сок сладковатого цветка. Маком его называют. Лекарь говорил, что от одной капли проходит боль, от двух спишь без снов всю ночь, а от трех - пропадаешь в неге. Сейчас я стала стара и колени мои при приближении бури ломят невыносимо, оттого я его снова начала принимать. Предлагаю его с вином смешать, так солдаты наверняка нам помешать не смогут.
- Хорошая идея! А чтоб они его выпили наверняка, пожалую им доброе пряное вино с Саламина и вяленой соланины вприкуску, – радостно добавил Лидий. – Подадим все вечером, после вечерней молитвы, под видом подарка защитникам города. Главное совершить в тайне сие дело от Флавия младшего, вы же знаете, как он строг к свои солдатам. А глубокой ночью, когда город будет окутан чарами Морфея, мы и разрешимся...
***С тех пор, как город осадили османы, Патриарх каждый день совершает особые моления Создателю о защите городских стен, ведь после взятия Константинополя вера православная падет под натиском иноверцев. Обычно его моления занимали несколько часов, и весь храм был переполнен горожанами, знатью и купцами, но в последние недели народу заметно поубавилось. То ли они перестали надеяться на волю Всевышнего, то ли предпочитали молиться в уединении своих домашних часовен и алтарей. Императора это очень беспокоило. Если начнется штурм, народ будет слаб духом и не сможет дать достойный отпор, и не будет того единения и той благодати, которое можно получить только во время большой службы в соборе. Да и в каком соборе! Это ведь самый большой и самый величественный собор на всем белом свете! Украшенный лучшими мастерами древности, он представляет собой символ величия творческого гения его архитектора и императора Юстиниана, который принимал деятельнейшее участие в проектировании и строительстве собора Святой Софии.
Наконец запел хор на клиросе[12].Это было любимейшим моментом монарха. Душа его заполнялась теплотой и покоем, его оставляли все заботы и тревоги, и, казалось, ещё мгновение и душа воспарит над бренным телом и унесется к Господнему престолу. А тем временем хор звонко выводил «Agniparfene[13]». Тело будто онемело, стало мягким и податливым, но при этом стойким, будто ангелы придерживали, не давая упасть. Сознание уступало благородному чувству единения с Господом и его парфираносной матерью. «Разве смертный достоин это ощущать?» думал про себя Палеолог. Это чувство - его личное откровение, исповедь перед самим Богом.
Нельзя сказать, что Император был очень верующим в юные годы, но, после всех тягот и испытаний, только в храме он находил утоление печалей и утешение в трудную минуту. Особенно остро он почувствовал это при осаде. Конечно, Константин верил в мудрость предков и их инженерные познания, ведь доселе ещё никто не взял стены святого города приступом, но тревога все же посещала его сердце. Единственный известный случай приходился на пору беззаветной дружбы с Западным миром, окончившейся предательством. Когда венецианский дож и его крестоносцы вошли в город под видом союзников лишь для того чтобы его разграбить. Сему коварному предательству нет, и не может быть оправдания. И вдвойне мерзко от того, что этот вероломный злодей покоится в крипте византийских монархов! Но он уже упокоился, а тревожить прах умершего также недопустимо, как и предательство, которое он некогда совершил. Ведь кто, скажите мне на милость, будет осознанно воевать с умершим?! Разве не стоит поставить под сомнение душевное здоровье такого человека? Поэтому вероломный дож и был оставлен здесь его предком, объединившим Византию и вернувшим ей корону – Константинополь, для назидания потомкам и как память о том, каким союзником может быть Западный мир...
В то время как Запад только и делал, что требовал соответствовать ему. Неужели великая и огромная Византия должна была следовать прихотям маленького и разобщенного Запада, вечно претендовавшего на единоличное наследие Единого Рима? Несмотря на то, что сам древний столичный регион и остался под их властью, но утерял всякое величие и превратился в жалкие трущобы бедняков. А истинная власть из рук ромеев перешла к варварам захватчикам – остготам и их глиняному голлему – Священной империи. Их варварский вождь, Карол, даже принял коронование в Риме из рук еретика, прозванного Папой.
Но правители Византии того времени были мягки сердцем и хотели договориться с узурпаторами. А к чему это все привело? К кабальной булле[14] и уничтожению большей части всего нашего наследия. Им казалось сложным и ненужным всё, что мы создали за тысячу лет истории. Ведь они же, придя с Востока во время переселения, смогли научиться большему!Что ж они тогда со своим большим не победили самостоятельно гуннов? Они как побитые псы приползли к императору Флавию Гонорию и умоляли дозволить остановиться на его землях…. Кто бы мог подумать, что, спустя пару столетий, именно эти мигранты будут творить политику всего Западного мира.
От этих мыслей у монарха защемило сердце. Оглянувшись, он понял, что в одиночестве стоит в огромном зале. И лишь гвардейцы робко переминаются в углу. Эти тяжелые мысли уже давно снедают разум императора. Чувство беспомощности и собственной незначительности давно поселились в его душе. Последней каплей, разрушившей его веру в людей, стало то, что торговцы отказались давать средства для поддержки казны, в которой уже даже моль вывелась… И последний шанс отбить вражеское войско растаял. Осталось только выжидать, когда у османов кончится фураж или терпение.
Погода на улице портилась, небо заволокло пунцовыми, тяжелыми тучами. Из-за них ни звезд, ни луны было не видно. Казалось, будто ангелы свернули небеса и унесли с собой на хранение. Погруженный в свои думы и печали, он так и добрел пешим во дворец. Разобрался и уснул нервным и тягостным сном.
***В самое темное время ночи из шатра султана были слышны мужские крики и возгласы удовольствия. Двор и войско с тяжестью смирились с недостойным увлечением своего султана. Ведь для правоверного мусульманина мужеложство это хорам[15]. Но ведь султан - это любимец Аллаха, да и творит он свой позор под покровом ночи, там, куда по его мнению, не падет взор Всевышнего. Видя своего султана, многие воины тоже понемногу позволяли себе нарушать священные заветы. Некоторые, например, пили вино, иные же - не соблюдали халяль[16] и вкушали свинину, а бы были и те, кто имел дерзновение повторить порок Государя.
Пока я отвлекал тебя беседой, мой читатель, султан Мехмед уже закончил своё грязное дело и нежился в объятиях одного из «сокровищ гарема». Они лежали на ложе, покрытом шелком и парчой, а пол вокруг был устлан шкурами. По углам шатра стояли огромные масляные лампы и треножники с углем, которые обогревали походную опочивальню султана.
- Любимый мой, Анвар, представь себе, что, когда мы возьмем Константинополь, мы станем самой великой державой света. Ведь мы захватим последний кусок некогда великого и могущественного Рима. Державы, раскинувшейся от студеного моря на севере до аравийской пустыни на востоке. Нам уготована особенная роль Аллахом! Именно я принесу этим несчастным заблудшим людям свет нашего Творца! Именно отсюда мы будем двигать наши войска дальше на запад, чтобы окончательно принести мир народам. Ведь они воюют с нами лишь от того, что не слышали слова пророка Магомета. У них не было должной возможности понять его проповедь, так как они не знают истинного языка. И наша задача научить их, дать им этот свет правды. Даже если они не хотят.
- Но,повелитель, они явно этого не хотят, будет ли толк от того, что вы обратите их силой… – дерзнул возразить гаремный раб.
- Они подобны малым детям, которым дают горькую настойку. Отвергают, не осознавая полезности. Не познав суть нашего учения, они стремятся его отвергнуть. А ведь в нашем учении только мир и покой для заблудших сердец. Вспомни, когда я выбрал тебя в гарем пару лет назад, ты противился. Отвергал те услады, которые дает «другая сторона жизни». А сейчас ты грустишь, когда я по многу дней тешусь с другими. Это все дело познания и привычки. Вот увидишь, через несколько лет они станут такими же правоверными как наш муфтий.
- Вы очень умны, Владыка! Да хранит Вас Аллах! Но скажите, Владыка, а Вы действительно решили бросить наши сады в Багдаде и променять их на эти холодные камни? – с некой грустью вопрошал юноша.
- Да, алмаз души моей. Я не изменил решения сделать этот город своей новой столицей. Посмотри на укрепления этой крепости! С нашими пушками и этими укреплениями, мы станем непобедимы. А ещё будем контролировать торговлю всего Черного моря. Ведь у нас будет весь перешеек. Это дополнительный налог для всех, кто захочет там торговать по морю. Я прославлюсь как… – вдруг мечты султана прервал неожиданно вошедший евнух.
- Ваша милость, к Вам со срочным делом пришел визирь Киликк, – осторожно проговорил евнух. - Он сказал, что дело не терпит отлагательств, иначе я не стал бы вас беспокоить… - добавил он, оправдываясь, перед гневным взором Государя.
У визиря действительно было важно и срочное, возможно даже судьбоносное, дело, но о нем я поведаю чуть позже, а пока вернемся на час назад к ставке того самого визиря.
***Стояла ясная ночь и луна была уже на убыле. Советник султана, Ибрагим Киликк, вышел полюбоватьсяночью и проветрить голову, так как сон никак не хотел посещать его.Голова гудела, как после продолжительного пира. Видимо, возраст уже начал давать о себе знать. Всё чаще он выходил на подобные прогулки, и все сложнее ему было посещать свой гарем.
Вдруг, у вражеской стены, что-то мелькнуло. Сановник пригляделся, но ничего увидеть не смог, видно и зрение его начало покидать. Тогда он подозвал молодого янычара, которому выпала честь сегодня охранять его покой.
- Ахмет, смотри! Там у стен города мерцает что-то.
- И правда, Ибрагим эфенди! Кажется, что-то происходит у северных ворот города. С вашего дозволения, отправлю лазутчиков проверить.
Через некоторое время лазутчики вернулись, ведя подле себя тучного господина, одетого в восточные ткани. Он что-то говорил сопровождавшим на ромейском, но те его не понимали и вели прямиком в шатер советника. Советник же увидел их издали, а речь толстяка распознал быстро, слава Аллаху, слух у него сохранился хороший. Поэтому толмача вызвал раньше, чемпленника бросили к его ногам. Тот мычал и извивался. А, увидев визиря, припал к его туфле и начал лобызать. Ибрагиму эфенди это крайне не понравилось, и он с брезгливостью убрал обувь от лица этого сального ромейского порося. К счастью, подле уже стоял немолодой, но благообразный мужчина,который поклонился визирю и сообщил ему, что он готов верой и правдой служить господину своему в любое угодное ему (господину) время суток.
- Кто ты есть, дитя блудливого ишака и греческой шлюхи? – с презрением молвил визирь Килик, обращаясь к толстяку.
- Я есть Лидий Амулий Барцелл. Родом из этого города. Я - торговец пряностями, – бегло перевел толмач. – Вышел сюда, дабы подарить великому султану Мехмету самое дорогое, что у меня есть.
- И что же, грязный неверный, может быть у тебя, чего нет в казне Великого Султана? Что можешь ты ему дать, о презреннейший?! – с недоверием вопрошал визирь.
Пока толмач переводил слова визиря, толстяк имел наглость попытаться встать, видимо, сочтя себя равным или достойным стоять в присутствии самого визиря Киликка. Но охрана успела вернуть его на подобающее ему (толстяку) место.
- О! Великий господин, - заявил толстяк, добавляя своим видом сказанному особую важность, – это я могу сообщить лишь султану в присутствии его свиты или войска.
В гневе от услышанной наглости, визирь ударил каблуком туфли в нос лежащему ниц толстяку.
- Знай своё место, ничтожный червь! Твоя судьба в моих руках, а ты смеешь мне ставить условия?! Я не вижу оснований сохранять далее твою ничтожную жизнь и грязный язык! Я даю тебе последний шанс! Говори, что хотел, или примешь наказание за потраченное мною время, – гневно произнес визирь.
Невероятно испугавшись, толстяк опять попытался начать лобызать туфлю, что ещё больше разгневало сановника. Он выхватил кинжал и воткнул его в руку толстяка. На что Лидий вскрикнул и жалобно начал причитать.
- О, великий господин, я не хотел Вас обидеть! Я лишь пришел сообщить султану, что славный народ Константинополя скинул тирана Палеолога и хочет видеть своим владыкой Великого султана Мехммета! Поэтому, его, как самого достойного и уважаемого, отправили сюда, в стан османов, для обсуждения условий сдачи. А в знак правдивости своих слов, хочу заявить господину, что мы, торговое сословие, открыли великому султану и его войску городские ворота, чтобы султан мог вместе с войском прошествовать в город.
Визирь, конечно же, не поверил. Но послал проверить нескольких солдат. Через некоторое время солдаты вернулись и доложили, что действительно ворота не заперты, а лишь прикрыты. Стражи вокруг нет. На что визирь, находясь в замешательстве, лишь улыбнулся и приказал пока никому не говорить. Одевшись в парадные одежды, Ибрагим эфенди отправился сразу к султану. Султан как всегда был занят очень важным делом и принял визиря не сразу. Услышаврадостный доклад визиря, он приказал войску незамедлительно войти в город и принести ему голову императора и закованного в цепи цесаревича, которого строптивый Палеолог отказался передать в гарем султана ранее. Судьбу же толстяка османский владыка решать сейчас не пожелал, оставив это дело до разрешения штурма.
Хоть султан и был молод и избалован, военное дело он любил и знал его прекрасно. Поэтому поостерегся пускать всю армию сразу через открытые ворота, а направил туда несколько передовых отрядов, чтобы они захватили остальные ворота и стену. А так же провели разведку в городе и успели нанести упреждающий удар по самым важным объектам вражеской инфраструктуры. Конечно, сделать это не зная города, было сложно, вот тут то и сослужил им торговец Лидий, нарисовавший на пергаменте карту города с описанием всех мест сбора военных, казарм и дворца императора. Чувствовал ли Лидий угрызения совести? Нет, конечно! Он свято верил в правильность своего выбора.
Когда передовые отряды вошли в город, все спали и сопротивления им никто не оказывал. Отчасти потому, что Лидий уж очень много подарил своего «доброго вина», а отчасти потому, что все верили в непробиваемость стен и никто даже помыслить не мог о предательстве в стенах города. Войдя в ворота, войска начали разделяться на малые группы и двигаться к заранее оговоренным целям.
***Все группы нам особо не интересны. Особо хочу выделить группу, которой поручено захватить дворец и пленить семью императора. Командует ею Исса ибн Угур, ветеран янычаров. Человек, прямо скажем, крутого норова и взрывного характера. На поле боя это было очень полезно, а вот в мирной жизни его домочадцы многого натерпелись и всегда с радостью в сердце провожали на очередную войну.
А пока я рассказывал, войска уже были перед входом в дворцовый двор. Сам дворец был окружен небольшим садом и примыкал к одному из укреплений вдоль морского берега. Это давало с одной стороны защиту от нападения с моря, а с другой - позволяло морским ветрам продувать дворец во время летнего зноя. Подойдя к воротам императорского сада, захватчики увидели две группы стражников, стоящих на воротах, и тут же османские лучники поспешили их устранить. Стражники начали падать один за другим, но последний из них - Октовиан Барцел - успел таки забежать в караульное помещение, хоть и был сильно ранен в шею. Умирая, молодой герой схватился за шнур тревожного колокола, висевшего над башенкой ворот, и повис на нем, испуская предсмертный вздох, заглушенный раскатами набата.
Хоть набат и звонок, но короток был. Османы надеялись на тяжелую и вязкую дремоту, которая окутывает ленное тело в предрассветный час. Однако, леность была не свойственна императорской страже. Об этом денно и ношно заботился Феофил Флавий. Муштрою он вызывал ненависть подчиненных, но она оправдывала себя именно в такие часы. И на звук набата из оружейной, казарм и дворцовых ворот начали выбегать стражники. Они были свежи, бодры и готовы дать отпор врагу.
Но хитрые османы были готовы к такому развитию событий, и на оказию не поддались. В мгновении ока из-за основных сил противника мелькнули аркебузы[17]. Одна, другая, и вот их уже три десятка. Внезапно единовременный залп орудий разорвал время, и тишина рухнула дребезгами пуль о ламилярии[18]. Пользуясь замешательством противника, янычары бросились на врага, сверкая в ночи ятаганами[19], словно армия смертей, обнаживших косы.Османам удалось нанести сильный урон первым рядам защитников, да чего уж там, им удалось смять защитников. На помощьпавшим братьям из дворца выбегали всё новые и новые принципы. Но османы успели сделать небольшие укрепления из повозок и поверженных тел врагов. И теперь вели прицельный огонь из своих баррикад. В небе начало богряниться утро. Поразительное зрелище – мир в кроваво красных тонах. Прохладное майское утро было насквозь пронизано кровью павших. Спустя примерно полчаса, на поле битвы появился и сам Феофил Флавий со своим сыном, Корнелием Флавием, который командовал городской стражей. Воины воодушевились, но перелома в битве не произошло, османы медленно, но верно приближались к ступеням дворца. Звуки битвы прервал вополь ярости. Позади защитников стоял Венценосный Константин. Император был в золотом ламилярном доспехе, с гербом своей семьи – двухглавым сирмитским орлом, который достался его предкам от шумерских праотцов и был пронесен ими через века в фамильную вотчину Палеологов – Трапезунд. Император крепко сжимал в деснице короткий меч, поднятый над головой, и ветер вздымал его пурпурный плащ, голову его же венчала корона Византии, доставшаяся ему в наследие ещё от Юстиниана, заказавшего знаки императорского достоинства у Морейских мастеров, и сохраненная Патриархом Георгием,вторым своего имени, от крестоносцев. Когда Государь выбежал на крыльцо своего дворца, его глазам предстала битва, проигрываемая его войсками. Османы теснили гвардию принципов. И скорее всего основные силы уже на подходе. Империя пала! Город захвачен врагами… «Может город и пал», - тихо сказал Константин, - «но я ещё стою!» Он выхватил меч и бросился к своим войскам.
- Братья мои! Наши стены может и сломлены, но наш дух крепок! Даже если нам суждено погибнуть, то сделаем это как ромеи, а не как поданные еретика содомита! – прокричал Государь, вливаясь во чрево битвы.
- Царь, идущие на смерть приветствуют тебя! – в один голос приветствовали его защитники, не отрываясь от пыла сражения.
Появление государя и его слова придали битве новую динамику. Ослабшие и обескровленные защитники обрели второе дыхание. Но к османам уже прибыло конное подкрепление. Принципы бились отчаянно, пока один из османских конников не швырнул копье, которое пронзило императора насквозь. Константин Палеолог не позволил себе упасть даже в такой момент и умер стоя, невольно оперевшись на древко вражеского копья, вышедшего из спины. На мгновение битва прекратилась, в небесах послышался раскат грома, хотя небо и не было запятнано тучами, а город был озарен кровавым рассветом новой эпохи. Эпохи, в которой Византии нет места.
***Вся мощеная дорога, ведущая к императорскому дворцу, была залита черным месивом. Она была вязкая и омерзительная для гражданского человека, но привычна и понятна воину. Спроси любого солдата, и он ответит, что это смесь крови, земли и экскрементов. Когда же последний защитник пал, османы бросились во дворец, чтобы, не дожидаясь милости султана, стать состоятельными господами за счет дворцовых сокровищ, которые по легенде крестоносцы вывозили 50 лет.
Конечно, у моего благородного читателя станется вопрос, а как же утаить от султана сие дело. Но османы к этому делу подходили достаточно основательно. И после деяния прятали, зарывая добычув городе, в одном им известном месте, и, естественно, передовые отряды делали это ещё до прихода основных сил, забирая все сливки себе. А уж при взятии дворца императора Византии никто себя обделить не хотел. Вот они и бросились грабить дворец, не удостоверившись что все погибли, и не утруждая себя добиванием раненых.
На их жадность и был сделан расчет Флавием Феофилом, который, увидев гибель Государя, решил спасти хотя бы жизнь своему сыну. В пылу сражения, он, после ранения, упал на сына и прикрыл его грудь и лицо своим телом. А когда Корнелий попробовал встать, то шепотом разъяснил ему свой план. Когда же османы в полном составе ушли грабить дворец, не удосужившись оставить охрану, хотя кто стал бы охранять гору трупов, Феофил поднялся, прошел в поисках выживших и обнаружил что таковых ещё трое. Один был немного контужен, у другого были перерезаны связки на ногах, а третий хоть и был ещё жив, но держал собственные внутренности левой рукой, а правой тихо крестился, умоляя Господа о скорой смерти. Феофил взял меч и избавил двух бедняг от страданий. Контуженного же он привязал к свой руке, так как тот хоть и открыл глаза, всё ещё не понимал где находится.
Времени было мало, а действовать нужно было быстро. Они уже собрались уходить, но взгляд Феофила пал на ещё стоящее тело Государя. Вряд ли османы и дальше позволят ему сохранять достоинство. Поэтому бывший глава императорской гвардии, при помощи сына, снял императорский доспех, плащ и ножны, положил тело императора на плечи, и, увидев, что под его ногами лежит не тронутая ни кем корона, передал её сыну. Во дворе, на виду у всех, оставаться было нельзя, и Феофил повел свой маленький отряд в конюшни. Почему именно туда, спросите вы? Да потому, что императорские конюшни очищались проточной водой, которая уходила в клоаку максиму – большую городскую канализацию.
По очереди спустившись в небольшой люк для прочистки стоков, наши герои продвинулись по довольно узкому, но приспособленному для передвижения золотарей[20] туннелю. В туннеле было очень темно, и лишь изредка появлялись проблески света, из проходимых ими сточных канав и колодцев. Перебирая зловонную жижу ногами, они шли несколько часов, пока не вышли к вырубленной в скале арке, которая венчала собой конец клоаки, выходившейк Черному морю. Неприятность была в том, что скала была отвесной и выходила в достаточно скалистый берег, в которой спрыгнуть и выжить не представлялось возможным. Подле арки были небольшие уступы, на которых группа могла чуть передохнуть и решить, как спуститься вниз.
Ответ неожиданно пришел сам собой, когда тот самый оглушенный солдат немного пришел в себя и отлучился по малой нужде. Перейдя на противоположенный уступ, он увидел, что за ним имеется небольшая выбитая в скале лестница, круто уходящая направо. Видимо, её сделали строители тоннеля, чтобы обслуживать этот участок, не проходя долгий путь по самому туннелю. Солдат радостно вскрикнул, привлекая внимания Флавиев. Немного переведя дух, они снова отправились в путь.
В тот самый момент ещё никто из них не знал, куда это – в путь. Они просто шли. Бежали от захваченного города, от своих домов, от храмов, где каждое утро молились, и парков, в которых любили гулять, от площадей и рынков, которые были для них родными. Всё, что у них сейчас было, - это страх, безысходность и тело погибшего императора, которого они хотел достойно захоронить и не дать возможность османам сотворить поругание над ним.
Ох! Мой дорогой читатель, а я ведь пока рассказывал о спасении наших героев, совершенно запамятовал рассказать о том самом солдате, который был контужен и вот уже почти три часа шел вместе с нами по клоаке. Его имя Антоний Сфортио, он - младший сын Микаэля Сфортио, который приходился троюродным братом герцогу миланскому – Габриелю Сфортио. На службу в Византию попал, как и многие иноземцы, в качестве наемника. Но достаточно хорошо проявил себя в сражениях и был удостоен чести служить в Гвардии Императора. Сам Антоний совершенно не знал о том факте, что его предки происходили из другой ветки рода Флавиев, которая осталась в Италии после раздела империи на Западную и Восточную, и восходила к самому императору Гонорию. Чудны иногда дела твои, Господи. Так как Антоний не происходил из первой ветки своего дома, то и титулов не имел, кроме тех, которые получил, служа принципом. Человеком он был простым и неприхотливым. Спал в походах на земле и ел один хлеб с братьями по оружию. Был добрым по характеру и не имел дурной привычки сетовать на судьбу. Молчал, когда не спрашивают, помогал, если просят. Умом выдающимся Создателем наделен не был, но и сказать, что был человеком недалеким, нельзя. Был верующим, но не набожным. Умеренным в вине и женщинах. Не азартным и не падким на золото. Жил скромно, но нужду не терпел. Супругой обзавестись не успел. Наверное, более мне сказать о нем нечего. Когда же мы познакомились, впечатление на меня он не произвел и лицо в памяти не отпечаталось.Прошу простить меня, мой благородный читатель, я слишком увлекся и отвлек тебя от основного повествования.
Пока я рассказывал, наши Флавии и Антоний спустились со скалы по лестнице на галечный берег. Солнце уже поднялось над грешной землей и разогревало воздух.Вдоль берега они шли около часа, так как не представлялось возможным подняться по отвесным скалам, отделявшим море от суши. Но линия скал всё же сгладилась и уровнялась с морским побережьем. А ещё через какое-то время на горизонте показалась небольшая хижина. Судя по развешенным вокруг сетям, это хижина рыбака. Лодки поблизости не было, да и в округе людей видно не было. На сём основании можно предположить, что хозяин ушел на промысел. В самой хижине тоже никого не оказалось. Но на столе были остатки недавней трапезы: половина каравая хлеба, кувшин кислого вина и сухая краюха козьего сыра, заботливо накрытая сальной тряпицей от мух.
Наши герои были очень голодны, но совестно было объедать бедного человека. Из Константинополя они бежали в спешке, и ценного при них не было ничего. Антоний вспомнил, что почивший Государь носил массивный перстень с камнем. И, к чудесному стечению обстоятельств, он всё ещё был на длани покойника. Но вот незадача, покойник начал коченеть, и снять перстень оказалось не так просто. Однако же, найденная масляная лампа в углу упростила задачу. Отобедав, они принялись обследовать жилище рыбака и окрестности. Рядом с хижиной обнаружился небольшой скотный дворик, огороженный плетенью, где на привязи спал ослик, а под навесом громоздилась старая телега. Лучшего стечения событий сложно было предположить. Видимо, сама Парфироносная Матерь покровительствовала их пути. Мешкать наши герои не стали, ведь османы могли послать отряды на поиски сбежавших из города.
Водрузив на телегу, в которую заблаговременно впрягли ослика, тело Государя, укрытое соломой, они двинулись в путь. Некогда императорский перстень теперь покоился под тряпицей на столе рыбака. Свои доспехи они сняли и закопали в песке и гальке на побережье, а туники сполоснули в воде, чтобы кровь не казалась свежей. Теперь они вполне напоминали бедных крестьян, бегущих от ужасов войны.
Целью своего пути они определили небольшую часовню или церковь, где можно будет отпеть императора по православному обычаю и предать его тело земле. На памяти Феофила было такое место. В полудне конного пути. Пешими же оно займет почти вдвое больше. О своей дальнейшей судьбе они так же сговорились. Феофил и Корнелий направятся в Дакию к родне, а Антоний со своей судьбой пока не определился. Единственное, что было для него ясно, это то, что в Милан он не вернется и военное дело оставит навсегда. Забегая вперед, скажу лишь, что его судьба после описанных ниже событий, будет удивительной и наполненной чудесных приключений, но, к сожалению, не будет охвачена далее в моём рассказе. За что покорнейшее прошу меня простить.
***Мехмет решил не дожидаться окончания штурма и въехал в город вместе с основными своими силами. Несмотря на уговоры визирей, он ехал на белом коне во главе войска. Над городом уже пылали пожарища, и султан чувствовал, что жизни его ничего не угрожает. Сердце его переполняли эмоции. Он гордился, что именно он взял Царьград. Ровно в 8 утра он прошествовал через отпертые парадные ворота. Увидев величие города, богатство убранства зданий, сложность архитектуры, Мехмет понял, что прекраснее города он не видел никогда в своей жизни. Его родной Багдад был лишь скромной тенью перед этим величественным и архаичным исполином. Сразу как въехал, султан определил своей первой целью не дворец, а именно собор, огромный купол которого возвышался, подобно горе, над всем остальным городом. Перед входом в собор Софии его встретила фреска тончайшей работы, возвышавшаяся над внутренней дверью, справа и слева от которой отходили проходы, ведущие на балюстраду. Вход преграждали массивные кованые двери с бронзовыми медальонами, изображавшими деяния святых апостолов, а ручки были выполнены в виде серафимов, держащих лампадки. Не смотря на свою массивность, открывались они легко и плавно, за счет добротно смазанных петель. Войдя внутрь, Мехммета застыл в изумлении от множества искуснейших фресок тончайшей работы. Со стен и потолков на него смотрели разгневанные лица бывших монархов и святых. Они были словно живые. И когда султан прошествовал в центр, лики всё ещё пристально на него смотрели. Впервые в жизни султан-завоеватель испугался. Казалось, он сделает ещё один шаг, и разгневанные боги язычников поразят его молнией. Он робко сделал шаг, но удара не последовало. Встав под массивным куполом, нельзя было не восхититься мастерством архитекторов, которые упокоили его на плечах этих крылатых созданий, изображенных на фресках. О, чудо, он висел в воздухе! А на куполе было изображение пророка Иссы, несущего на плечах барашка, видимо, как святую жертву на праздник ураза байрам. Пророк шел на фоне голубого неба, усыпанного золотыми звездами, а над ним возвышался пустой трон, окруженный архистратигами[21] с красными крыльями. Впереди же стоял огромный резной иконостас, уходивший далеко ввысь. В самом центре его возвышались массивные ворота из белого камня, в которые были вставлены лики пророка и его матери из белого камня. Низ же этих дверей украшал герб Палеологов – двуглавый орёл на фоне вставки из красного камня. По правую и левую руки располагались ещё врата, отделанные скромнее, но всё из того же черного камня, в которых были мозаичные вставки. На правых вратах - мужчина и женщина в монарших одеждах, держащие крест[22]. А на левых - мужчина и женщина, держащие на ладонях копию этого собора[23]. Так же на иконостасе было множество образов святых, а на самом верху был медальон с крестом, в котором был голубь, летящий вниз[24], разделяющий медальон на четыре части. В трех из частей были изображены животные: орел, бык, лев; а в четвертой изображен ангел[25]. А над иконостасом высился полусвод, который венчала мать Иссы. Весь багдадский дворец султана мог поместиться в этом соборе. А на балюстрадах ещё хватило бы место поместить гарем. Мехммет, пораженный красотой и величием собора, пал на колени и возблагодарил Аллаха за такой подарок его короне. Он плакал от восторга и упоения и молился. Величайшим удовольствием было стоять здесь, но ещё большим - осознавать, что теперь он им владеет! Под укоризненным взором тысяч глаз султану было не уютно. В будущем надо будет закрыть их штукатуркой, не повредив тонкую работу, подумал он. Закончив молитву, султан встал, расправил полы одежды и, радостный, вышел навстречу теплому майскому утру, которое заполняло все уголки его нового города, его новой Столицы.
Мехмет первым же указом повелел превратить в главную соборную мечеть Османской империи собор святой Софии. Дальше, в приподнятом и благодушном настроении, султан прошествовал к императорскому дворцу, пройдя через агору и административный квартал. Город всё больше нравился Мехмету. Вторым указом он повелел перенести столицу сюда. Мехмет мечтал сделать её центром своей империи. И верил, что Западные земли он возьмет так же легко, как и Константинополь. Двор императорского дворца был завален трупами защитников. Солдаты в спешке убирали дворцовый сад от погибших. Мехмет приказал похоронить их за городом как героев.
- Они сражались до последнего, хоть и знали, что обречены, – сказал он, обращаясь к одному из своих визирей. – Они заслуживают особого уважения! А где же их государь, он бился с ними или прятался?
Перед султаном встал янычар, командовавших взятием дворца.
- Да, мой повелитель, он сбросил корону, выхватил меч и сражался, подобно яростному льву. Но удача покинула его, и один из наших воинов сразил вражеского царя копьем. Это воин ваших конных сапханов– Инвер аль Багдади. В пылу сражения он сам был ранен и сейчас не может предстать перед владыкой.
- Что ж, это отрадно слышать! Победа над слабым противником не дает удовлетворения, ибо не делает чести победителю. Я рад, что они подарили мне достойную победу, – задумчиво произнес султан. – А где тело их повелителя, я бы хотел взглянуть ему в лицо?
- Мой повелитель, тело его мы не нашли, лишь золотой доспех возле пронзившего его копья. Но, я вас заверяю, он не выжил, так как копье пробило его грудь насквозь и вошло в землю. Наверно, кто-то из наших воинов уже унес его.
- Тело отыскать, предъявить мне и после захоронить с почестями по местному обряду, там же где были похоронены его предки. Я всё таки милостивый владыка. Сражался он достойной и умер достойно, так пусть же упокоится с честью! – объяснил визирям своё решение султан.
- Пока вы расчищаете проход во дворец, я хочу наградить тех, кто помог нам войти в город. Слуги, мы направляемся в сад, доставьте туда пленников. И да, когда найдете тело, я повелеваю конника Инвера повысить до генерала и назначить губернатором Сидона, а так же осыпать его золотом с ног до головы.
После того султан повернулся и направился в сторону небольшого сада, расположенного подле стен дворца. Там он увидел небольшую каменную беседку, в которой и расположился, созерцая утреннею красоту города.Прошло около часа, когда торговца и еще двух указанных им пленников доставили к султану.
- Так, значит, это ты мой благодетель? – ехидно спросил султан, обращаясь к Лидию, скорченному на земле.
- Да, ваша милость, – пролепетал торговец, и всё тот же толмач из свиты визиря Киликка спешно перевел султану.
- Ну что ж, наверное, и тебя следует осыпать золотом, хотя мне сказали, что у тебя его и так более чем достаточно. Что же тебя сподвигло на такое мерзкое деяние как предательство?
- Ваша милость, я исходил исключительно из уважения к Вам! Рассказы о Вашем благородстве и уме давно достигли стен нашего города. И я лишь хотел, что бы нашим народом управлял столь же мудрый владыка!
- А ты подхалим, однако! – брезгливо заметил султан. – Подхалимов в моей свите и без тебя хватает, говори, что хочешь за свою помощь?
- Мой повелитель, да что Вы с ним разговариваете? Он не достоин беседы с Вами! – внезапно позволил себе вольность визирь Киликк.
- Ибрагим эфенди, он подарил мне ключи от Константинополя! Без его мерзкой натуры, взяли бы мы его? Я верю в силу своей армии, но сквозь стены Всевышний ещё не научил их ходить. Поэтому этот червь заслужил право аудиенции у меня, – жестко ответил султан своему визирю, который вот-вот мог впасть в немилость.
- Владыка, я не смею у Вас ничего просить! – отзывался Лидий.
- Ну что же ты, с Государем споришь?! – гневно крикнул визирь Киликк. – А ну отвечай живо!
При этих словах торговец Лидий расхрабрился и честно решил сказать.
- Я, Ваша милость, много не прошу! Я - человек умный, много знаю, много умею, поэтому буду полезен Вам как советник, да и город хорошо мне знаком, я помогу Вам им управлять.
- Управлять решил? – гневно вскрикнул султан. – А ну-ка палача сюда! Терпел я долго, но этот пройдоха даже не имел ума скрывать своих намерений! Да ещё имел наглость самохвальством заниматься! За тебя должны говорить твои поступки, а не твой язык! А поступок твой предательский! Да ещё и ради корыстного интереса. Сегодня ты предал своих соплеменников и своего царя. А меня тебе будет придать ещё проще, когда другой момент подвернется! Нет, такой человек мне не нужен. Интриганов в моём дворце и без тебя хватает, да уж куда более искусных. Утомил ты меня, омрачил сладость победы. Вердикт мой таков. Любишь золото, значит, получишь его столько, сколько вмещает твой торговый корабль. Стража, связать его, вырыть большую яму в земле, посадить его туда и залить яму расплавленным золотом. С подельников его снять головы и выставить перед входом в город. Пусть всякий знает, что султан Мехмет не терпит предателей при своём дворе.
Лидий упал на колени, начал умолять о пощаде, потом внезапно начал угрожать, что без его связей город не удержать, а затем визжать как свинья, но солдаты его уже утащили с глаз султана, а, чтобы не портил слух окружающим, солдаты отрезали ему язык.
Неужели на земле есть место подобным людям, гневно подумал про себя султан. И верно говорят древние: «Люди гибнут за богатство, а птицы за пропитание»… Просто иблисс[26] в человеческом обличии. А входя в город, казалось, что ничто не сможет омрачить этот день…
***Пока османы грабили город, а султан предавал поруганию православные святыни, Флавии и Антоний успели подойти к самой границе Фракии и Долмации. Путь был не близкий, и шли они до самой темноты. Тело Государя на солнце начало издавать характерный запах, и скрывать его дальше станет невозможно. Поэтому они немного изменили планы, и, увидев небольшую часовню, стоявшую на большом скалистом холме, решили совершить похоронный обряд там.
Часовня была хоть и не большая, но одновременно смогла бы вместить десять -пятнадцать молящихся. Священника не было, а дверь была завязана на бечеву. Судя по всему, люди бывают тут не часто. Немного посовещавшись, путники приходят ко мнению, что просто похоронить Государя будет не правильно, ведь османы могут напасть на их след и найти захоронение. Поэтому надежнее будет тело кремировать, а прах захоронить здесь. Но разжигать погребальный костер на открытом месте они не решились, так как боялись, что таким образом выдадут себя.
В паре минут отсюда, под склоном холма, обнаружилась небольшая пещера, где и сложили погребальный костер. Тело государя раздели и омыли лампадным маслом, которое было спрятано за иконостасом часовни. Отпевал государя Феофил Флавий, так как был человеком набожным и знавшим обряд. Сам костер сложили из сухих веток и сена, под которым и прятали тело, хотя на дороге им и не повстречался ни один человек.
Чтобы дым из пещеры не привлек ненужное внимание, вход был завален камнями и дерном, оставались лишь небольшие отверстия, которые не позволяли виться дыму столбом. Спустя пару часов тело догорело, а то, что от него осталось, было собрано с пола пещеры в глиняный сосуд из-под лампадного масла. Сосуд был закопан на улице, в основании алтарной части часовни.
Вещи же Государя сначала хотели сжечь, но потом Феофил решил их сохранить, так как свято верил, что император принял мученическую смерть за православную веру и в веках будет прославлен как святой. А значит, вещи, пропитанные кровь, это остатки мощей святого. Их он аккуратно сложил в узел, который сделал из остатков своего плаща.
Луна была уже в зените. Усталость просто пригибала к земле, ни руки, ни ноги совершенно не слушались. Да это и не мудрено! Всю ночь сражаться, а день почти без остановки идти. На ночлег устроились в той самой пещере, где кремировали тело Константина. Ночь выдалась холодная, да и тучи собираться начали, а камни в пещере уже нагреты. Проспали до вечера следующего дня. Усталость хоть и отступила, но долгий переход и раны, полученные накануне, не давали о себе забыть. Отобедав кореньями и ягодами, которые смогли раздобыть в округе, они решили продолжить путь. Правда, Флавии продолжили путь в Дакию, а вот Антоний решил идти на святую понту Афонею[27], чтобы там отыскать свою судьбу. Прощались они не долго, так как были людьми не сентиментальными, но расстались добрыми друзьями и зареклись ещё когда-нибудь встретиться.
Пройдут годы, десятки лет, но они так и не встретятся, и судьбы их, так витиевато переплетенные, разорвутся навсегда. Ведь у каждого из нас своя дорога. И на наших дорогах часто то появляются, то исчезают разные попутчики. Иногда мы идем по одной дороге годами, а иногда - лишь один день. И это совершенно не значит, что нам было суждено с ними встретиться или что они что-то должны значить в нашей судьбе, просто так сложилась Дорога.
POST SKRIPTUM
Дорогой мой читатель, даже, с позволения сказать, друг! Ведь мы с тобой вместе пережили эту историю. И, наверное, после всего случившегося, ты позволишь мне дерзновение именовать тебя другом. Сия история не является плодом моего скромного воображения. Мне, так же как и героям, о которых я тебе поведал, представилось судьбою проживать в славном городе Константинополе. Но отвелась куда более скромная роль в событиях. Многих из тех, кто жил в городе, я, так или иначе, знал. С кем-то дружил, с кем-то враждовал, кого-то любил, и, конечно, кого-то потерял. Но жизнь моя была скромна и бесславна и не достойна быть услышана тобой. От смерти при штурме меня спасла крипта храма святой Анны, что располагается в районе Фанара. Быть может, храм простоит и до твоих дней. И ты сам посетишь его, подойдёшь к алтарю и у святых икон поставишь свечку за упокой старого Публия Сира, торговца тканями и швейной снедью, поведавшего тебе сию историю.
В крипте я провел почти сутки, так как не знал, когда все закончится. Выйдя же, я застал опустошенный город. Не было того людского потока, вечно шумная агора была пуста. Над шпилем святой Софии высилась знамя с полумесяцем. Я бродил по опустевшему городу, где на каждом шагу были разбросаны вещи. Тела убитых уже убрали с улиц, но кровавые следы были повсюду. Многие дома пострадали от турецких пушек, а на мостовой валялись кирпичи и даже целые куски стен с кладкой. Были следы огромного пожарища. Больше всего мне запомнилась кладбищенская тишина, окутавшая город. Ни пения птиц, не говора людей, ни шелеста листвы. Он будто умер, а с ним - и моя душа. Когда же я дошел до своего дома, то он был разграблен и сожжен почти дотла. Слез у меня не было. Даже сейчас, будучи глубоким старцем, я укоряю себя за то, что так и не смог оплакать конец моего отечества.
Через 10 лет я встретился с Корнелием Флавием в небольшом городе на берегу Адриатического моря, который тогда входил в состав Венецианской Республики. Он взял в жены дочь одного балканского князя, тем самым сделав его дом ещё более благородным. Он-то мне и поведал о тех событиях, которые я пересказал тебе. Феофил Флавий к тому времени уже скончался. Ах да, бастард Константина был сосватан за кузину Корнелия - Октавиану. По прошествии лет их дочь так же породнилась с домом балканских благодетелей. Дополнил же их Антоний, которого я встретил ещё через 7 лет в княжестве Феодора, которое лежало в генуэзской Тавридии. Меня туда привела торговля, а его привела туда проповедь. Но долго там оставаться он не планировал, как, собственно, и я.
Так вот и сложился мой рассказ. Я постарался не соврать и рассказать в точности как помнил. Ежели где и допустил оплошности, верю, что ты простишь старика. Ведь с годами всё сложнее и сложнее удерживать в памяти вещи, не утеряв деталей. Да и рассказываю я тебе по большей части, что видел своими глазами, а то, что не видел, рассказываю со слов очевидцев. Правда, дать клятвенного заверения, что они ничего не утаили или не изменили, не посмею. Ибо все мы люди и все мы грешны. На прощание же я хочу пожелать тебе не забывать уроки прошлого. И помнить, что историю пишут люди, зачастую в угоду другим людям.
[1] Лорика сигментата – византийский доспех, состоявший из чешуйчатых пластин
[2] Принцип – особое воинское формирование Рима, перешедшее в Византию. Это лучшие воины государства, формировавшие армейскую и государственную элиту Византии. Изначально туда входили родственники императора и аристократы. Слово «принцип» породило слово «принц», а так же стало нарицательным, и означало «неподкупный»/«несгибаемый», а в русском языке нашло отражение как синоним слова «идеал» - принцип.
[3] Горнило – печь кузница или сталивара
[4] «дуальность» - двойственность, двуликость.
[5] «таблиний» - кабинет в классической римской вилле. Находился на первом этаже и соединял дом с внутренним садом, имел большие панорамные проемы, позволявшие любоваться природой и работать в уединении.
[6] «лупанарий» - публичный дом. Название происходит от латинского lupa – волчица. Так в простонародье называли в Риме «девушек легкого поведения». Зачастую при подобном заведении был отель, трактир и бальня – небольшая купальня с теплой водой и бассейном.
[7] Абак – настольные деревянные счеты
[8] Деспот Мореи – князь Греции. Слово деспот означает единовластный удельный правитель, Мореей же называли территорию Эллинской Греции.
[9] «костылянин» - лицо ответственное за обороноспособность крепости,синоним слова «комендант».
[10] Фураж – провизия, припасы
[11] Агора – главная городская площадь, на ней проходили собрания и оглашались новости
[12] Клирос – балкон в храме, место откуда пел хор
[13] Agni parfene – молитва, исполнялась на византийский распев в славянском каноне «Радуйся Богородице»
[14] Булла – эдикт, указ Папы Римского, в данном случае идет речь о булле признающей верховенство Папы Римского над Константинопольским патриархатом
[15] Хорам – священный запрет в исламе
[16] Халяль – богоугодная пища
[17] Аркебуз – маленькая наплечная пушка, прототип ружья
[18] Ламилярий – разновидность византийских доспехов
[19] Ятаган – турецкий меч с лезвием в виде полумесяца
[20] Золотарь – человек, чистивший туалеты и канализации
[21] Архистратиг – одной из названий архангелов
[22] Святые равноапостольные император Константин и мать его Елена.
[23] Святой император Юстиниан и его супруга Феодора.
[24] Голубь, летящий вниз, символизирует схождение святого духа.
[25] В ранней христианской культуре так изображали четырех евангелистов Орел – Иоанн, Бык – Лука, Лев – Марк, Ангел – Матфей.
[26] Иблисс- дьявол, демон в исламе
[27] Понта Афонея – святая гора Афон
Спасибо за чтение
Вернуться к книге