Византийские портреты

Затворник

1448 год

- Выйди на улицу, - сказал Константин, - свежий воздух полезен больным.

Брат ответил не сразу. Сидя в любимом кресле, Иоанн Палеолог задумчиво глядел в окно, на огороды среди мраморных руин Константинополя, и дальше, на холмы и леса за тройными городскими стенами. Серые камни, серое небо. Целый месяц он поправлялся от тяжелой простуды, и хотя врачи сообщили о полном восстановлении организма, он все равно боялся сделать лишний шаг.

- Очень мило, что ты зашел меня проведать, но я не выйду, - сказал он через некоторое время, - вдруг я заболею еще раз?

- Но врачи говорят…

- Врачи могут говорить что угодно. Кто здесь император - я или ты?

Константин Палеолог не стал спорить. Тем более что спорить было трудно. Иоанн Восьмой, император Византийской империи, умел настоять на своем.

- Ты оправился от тяжелой болезни. Не хочешь, наконец, нарушить свою изоляцию? Выйди ходя бы в сад.

- Корона - тоже болезнь, - мрачно ответил он, - а я ношу корону Византийской империи уже двадцать три года. Зажился я на этом свете, брат.

- Не говори так про себя. Даже если ты зажился, на кого ты оставишь страну?

- На тебя.

- А я на кого?

Оба замолчали. Наследники были больной темой. Иоанн был женат три раза и к 55 годам детьми так и не обзавелся, Константин - дважды овдовел, и обе его дочери появились на свет мертвыми. В родах умерла и первая его жена, итальянская принцесса.

У них оставались два младших брата, Фома и Димитрий, чья ссора из-за прав на Южную Грецию, иначе Морею, раздирала и без того крохотные владения империи. Морея имела несколько "пальцев" – несколько мысов - и при любом раскладе Фома либо Димитрий получал меньше земли. Константин вздохнул. Скоро ему предстояло снова ехать на юг, разбираться в очередной тяжбе братьев.

Если эти люди не могут сосчитать пальцы Мореи, как они могут править Империей?

- Выйди на улицу, - тихо повторил он, - чтобы люди тебя увидели.

Иоанн усмехнулся и показал на вид из окна. Кто-то копал землю на площади перед заброшенным Священным дворцом: после долгих лет без ухода она превратилась в пустырь. После нашествия крестоносцев и гражданской войны город обеднел. Последние императоры брали одни долги, чтобы выплатить другие, и потихоньку растаскивали империю на части. А венецианцы вообще посадили наследника Римской империи в долговую тюрьму.

Заточение, хоть и недолгое, не украсило характер Иоанна Палеолога.

- Думаешь, я им нужен? Я - император, продавший позолоченную крышу своего дома, чтобы выплатить долги, и все равно попавший в тюрьму из-за этих выплат?

- А вдруг люди ждут твоего появления?

- Ты прав, - нехотя согласился император, - берутся же откуда-то толпы под моим окном по святым праздникам и на День Города, одиннадцатое мая.

Иоанн умирал в одиночестве, в тоске и горе, не зная, что это его родной брат, Константин Палеолог, собирал толпы перед балконом Влахернского дворца, обещая каждому по буханке хлеба в честь праздника.

- Как же могут они не прийти, владыка, если ты - царь царей?

- Царь царей, - хмыкнул Иоанн. - Ты это подсмотрел на моей чаше? - Он повернул ее другим боком: на золоте выделялась ярко-красная эмаль с этой надписью. - Из всего сервиза на сто человек я оставил только этот кубок, чтобы чувствовать себя человеком. А остальное продал, когда пытался выкупить драгоценности для короны.

- Душу-то свою ты не продал. Так чего тебе бояться на улице - кары свыше?

- Душу? - переспросил Иоанн. - Спорный вопрос. Послушать моих советников, так души-то у меня и не было никогда - ведь я предатель веры. Я ведь когда-то вставал на колени перед Папой Римским и целовал ему руку, чтобы найти нам союзников на случай войны.

- А ты не верь им.

- Все так просто у тебя, братец! - Император попытался встать, но старая болячка на ноге не позволила. В молчании, кривясь, он подождал, пока пройдет судорога, и закончил свою мысль:

- Прав был наш покойный батюшка, Мануил Палеолог, когда отдал тебя на военную службу. Битва - она или есть, или ее нет. Посмотрим, как ты будешь справляться с империей.

- Надеюсь, что это случится не скоро.

- Я тоже.

Так говорил Иоанн Восьмой, не ведая, что через пять лет его страна исчезнет с карты мира и в его любимом кресле будет сидеть турецкий султан. Он не дожил до этого момента. Он умер через неделю после этого разговора.

- Венгры проиграли битву на Косовом поле, ты слышал? - сказал он как бы невзначай, когда Константин уже собирался уходить. – Турки разбили их наголову.

Брат обернулся в дверях.

- И ты говоришь об этом так спокойно?!

- Ну да, - легко согласился император, - венгры проиграли, сербы перебиты. На Балканах нет больше ничего интересного, кроме Византии, и скоро за нами придут. Очень скоро. Хотя мне-то что?

Константин Палеолог нахмурился.

- Не понимаю тебя. Тебе настолько все равно, что станет с твоей страной?

Иоанн всплеснул руками и нечаянно зацепил поднос с посудой. Чаша с надписью “Царь царей”, которую он так любил, упала и покатилась по полу, расплескав лекарство.

- Мне - да. Есть предел, за которым все равно. Нет ни радости, ни горя. У всех такой предел есть, не все его переходят. А я - перешел, когда венецианцы посадили меня в тюрьму. Меня - наследника Римской империи! Никому мы не нужны, пока сами не возьмем в руки свою судьбу, понимаешь?

- Не понимаю, - тихо ответил Константин.

Он понял только пять лет спустя, на исходе весны, стоя на крепостной стене Константинополя в ожидании рассвета. Константин Палеолог вспомнил слова брата - вспомнил и рассмеялся в лицо восходящему солнцу, проклиная безумный мир, где пять тысяч его ополченцев остались перед лицом двухсоттысячной турецкой армии.

"Битва - она или есть, или её нет." Константин Палеолог проиграл свою битву - за город, за страну. Обезображенное его тело опознали далеко не сразу.

- Мне пора собираться, - сказал он, - надо ехать в Морею и вникать в тяжбу наших братьев. Надеюсь, что когда мы встретимся, ты будешь идти по улице.

- Надейся, - сухо ответил Иоанн, подбирая с пола кубок, - не факт, что мы вообще увидимся. Но я, пожалуй, и в самом деле пройдусь по городу, пока его не завоевали. Дай мне руку, брат.

И Константин Палеолог взял за руку своего императора-затворника и повел вниз по лестнице, по серым камням, шаг за шагом, навстречу их миру, в котором царствовала осень.