Вина и плата

Глава 1

— Вы проиграли, ваше высочество, — воспитанник и крестник дона Родриго явно был доволен результатом игры, чего нельзя было сказать о его противнике.

Принц Федерико вскочил с табурета и швырнул доску в стоящего рядом лакея. Фигурки рассыпались, малый охнул было от боли, но под гневным взором принца осекся и, встав на колени, начал собирать разлетевшиеся пешки.

Матео поднялся с табурета — негоже сидеть, когда принц стоит.

— Ты… ты… не смеешь так играть! Я перехожу!

Матео наблюдал за вспышкой гнева крестного брата без удивления. За последние пять лет он привык к вспыльчивости дона Фадриго, но сейчас-то какая муха укусила юного гранда? Тот сам взялся учить его игре в шахматы. Вот уже полгода как они проводили вечера за шахматной доской, как взрослые сеньоры, обсуждая услышанное в кабинете крестного, и Матео сам не заметил, как вдруг стал видеть ходы наперед. Правда, выиграть у Федерико ему удалось впервые.

— Вы допустили ошибку, дон Фадриго, и партия за мной. Мы можем начать новую партию, — с Федерико, когда он в ярости, лучше говорить спокойно — это Матео успел понять.

Лакей поставил доску и, будто змеей проскользнул, — приладил коробку с фигурами. Дон Фадриго на этот раз и изящный столик пнул.

— На колени!

Матео огляделся. Один лакей и так стоял на коленях — фигурки иначе не собрать, второй опустился на колени сразу, как только Федерико вспылил. Дон Фадриго что — ему приказывает? Ну, уж нет! И выпалил с неожиданной и самого себя испугавшей резкостью:

— Нет, дон Фадриго! Испанский идальго опускается на колени только перед Богом, королем и своими родителями. Перед доном Родриго я на колени встану, а перед вами нет. И ничуть я вас по происхождению не ниже!

Федерико покраснел от злости, Матео был бледен от гнева, они стояли друг против друга как два бойца и уступать не хотел ни один.

— Я здесь сеньор, прости прощения за дерзость и ложь!

Матео очень хотелось отшатнуться, столько ярости было в словах и взгляде дона Фадриго, но уроки Карранзы* и деда даром не прошли:

— Я лишь за то прощения прошу, ваше высочество, что не стал речи свои смягчать, говоря о вашем проигрыше, но от слов своих я не отказываюсь!

Федерико выдохнул сквозь зубы, и Матео подумалось было, что гнев крестного брата прошел, и ушам своим не поверил, когда услышал:

— Сто плетей!

Федерико шутит?

— Эй, вы, — юный дон повернулся к лакеям. — Проводите Матео, что замерли? Сами на его место захотели?!

Федерико говорил уже почти спокойно, но могильным холодом веяло от этого спокойствия, так что оба молодых человека поднялись с колен будто пружина распрямилась. И тут Матео опамятовал. Ему только что вынесли смертный приговор, и сделал это тот, кого он уже почти своим другом и братом считал. Крестный брат приговорил его к жестокой смерти! И нет в мире силы, которая могла бы приговор отменить. Что ж он не посрамит своего происхождения и примет смерть достойно, как и положено идальго.

Поднял руку, останавливая слуг принца, и не меньшая ярость во взоре, чем у дона Фадриго, а вовсе не суровое «нет» остановили лакеев.

— Нет, дон Фадриго, не стоит в дела благородных людей вмешивать прислугу, я дорогу знаю, а уж за отчетом вы потом пошлете.

Повернулся, прямой как клинок, и пошел к двери, не веря еще — что, вот это все уже, да?

— Матео, — голос Федерико догнал у выхода, непохожий на принца тон, почти просительный. — Встань на колени, извинись за дерзость, за ложь…

Матео обернулся. Федерико побледнел, как перед тем покраснел, а слуги изо всех сил старались изобразить колонны. Добавил слово, которое Матео не слыхал от гордого гранда никогда:

— Прошу… не узнает ведь никто…

— Я буду знать, дон Фадриго, достаточно того будет…

Матео и не понял даже, как у него сил достало произнести слова, смертный приговор подтвердившие… Интересно… каково это — принять смерть под плетью. Их с Федерико секли, конечно, розгой, как водится, за проказы и нерадение, но плеть его пока не касалась. И чтобы не сдаться в последний момент и слабости не поддаться, крутанулся на одной ноге и разом шагнул за дверь, не видя уже, как Федерико наотмашь ударил ближайшего к нему лакея по лицу.

Мастер выслушал Матео со всем вниманием и почтением к приказу господина, но на требование провинившегося начать поскорее головой мотнул отрицательно:

— Погоди, малой, не торопи меня. О таких наказаниях велено мне управляющему докладывать. Так что жди.

С сочувствием сказал или показалось?

Матео никогда в этой части дворца дона Родриго не бывал, страха от вида орудий наказаний в нем не было — память только розгу хранила — хлестко, конечно, но не смертельно. Помечтал, что вот ежели бы дон Родриго сейчас вошел… Нет, не войдет! Он до ночи у короля, говорил утром, как прощался с мальчишками. Так и этак вертел свой разговор с доном Фадриго — можно ли было не допускать такого гнева у крестного брата… Нет, наверное, проигрыша бы тот не простил, а поддаваться, почувствовавший азарт игры Матео не стал бы… Думал, думал и… не верил.

Управляющего, сеньора Санчеса, в доме боялись даже больше, чем дона Родриго — того умолить о милости можно, а вот когда управляющий приказ отдает, уже все. Матео его и не видел, считай, никогда почти, только когда тот в кабинет крестного с отчетами заходил, да мальчишек на время этих отчетов дон Родриго отсылал всегда… И говорит, вроде ласково и почтительно, а глаза как у Карранзы, когда Матео ошибается.

— Сеньор Матео, — голос управляющего вырвал юношу из мира грез, а пуще всего того обращение смутило — ну, какой он сеньор, это в насмешку что ли? Ну, слуги временами так насмешничали, но ведь управляющий — это совсем другое дело.

И подумал, что, видать, задремал, и сон ему снится, потому что всегда сдержанный управляющий мастера за горло взял… Нет, точно, сон!

— Ты что сделать посмел!

А мастер на то прохрипел только, что малой, видать, то ли сомлел, то ли приспал…

Сеньор Санчес опамятовал враз. Или это Матео окончательно проснулся. Глаза протер — нет, сеньор Санчес стоит и смотрит пристально, мастер голову опустил, как положено при беседе с управляющим. Точно почудилось!

— Что вам дон Фадриго сказал, сеньор Матео?

Матео подумал, что удивляться он будет потом, хотя какое «потом» в его положении? Да и что ему скрывать… И, конечно, Санчес не отчета об их беседе с крестным братом ждет.

— Сто плетей, сказал, — разве плечами не пожал. Два слова всего — жизнь и смерть. Ему показалось или лицо Санчеса разгладилось?

На Матео он более не смотрел.

— Десять плетей, раз в неделю, пока сто не наберешь. Со всем почтением.

На тихий вопрос мастера, правильно ли тот понял, что плеть тоже новую, посмотрел на того так, как бык на матадора смотрит, и тотчас сделал взгляд холодным и равнодушным. Оглядел еще раз обоих, хмыкнул что-то вроде: впервые вижу чтобы здесь спали — и вышел.

Со «всем почтением» оказалось — рубашку не снимать и не привязывать, как скотину.

Федерико вечером пришел, непривычно тихий, апельсины принес, сказал только, как здоровско Санчес придумал, играть звал — во что Матео захочет: и в шахматы, и в солдатики, и говорил скоро, что больше он на проигрыш ругаться не станет, а потом и вовсе протянул просительно, жалостно, ну, что девчонка какая-то:

— Ну, извинись, а? Пожалуйста… Здесь даже лакеев нет, — а сам смотрит так, что и отказать, вроде, неловко получается, и извинился бы Матео, если бы речь не шла о чести идальго и о том, о чем он крестному брату сказал. Федерико вздохнул, что Матео упорствует, но не стал браниться на сей раз, впрочем и мириться они не стали, как после обычных своих размолвок. Точнее, это Матео мириться не захотел, как не захотел играть, обсуждать книжки, уроки и рассказы крестного. И все же ссора не ссора, но только договорились они дону Родриго о случившемся и о наказании не говорить.

А Матео спустя неделю вновь подивился необычному обращению «сеньор», вместо обыкновенного «парень» или «малой». И так для него странно это было слушать от мастера, что на боль от плети он даже внимания особого не обратил.

Со временем привык.

______________________

* Дон Херонимо Санчес де Карранза (предположительно 1539-1600/1608), севильский дворянин, ученый, знаменитый фехтовальщик, создатель испанской школы фехтования дестрезы, командор Ордена образа Христова.