Весенние ласточки или Эхо о солдате

Глава 1

Василия Павловича подружки застали сидящим на скамейке у чёрного входа в музей. В руках его была книга в серой обложке с чёрной надписью «Праздники православной церкви». Не скрывая удовольствия, Сюткин наслаждался папиросой.

— Коллеги, я уже давно жду вас, — увидев девочек, нисколько не удивившись, начал грозный географ своим бас-баритоном, который звучал сейчас, в янтарном свете раннего вечера, непривычно мягко, бархатисто, — думал уже не придёте, было начал обижаться.

Выдыхая дым, шутил Сюткин, окончательно обескураживая подружек. Для Кати с Мариной было удивительным открытием не только то, что их строгий учитель курит, но и даже то, что он может просто сидеть на скамейке и наслаждаться бездельем.

— Хорошее вы дело затеяли, – забычковав недокуренную папиросу, приглашал он выразительным жестом пройти девочек в музей.

— Если бы побольше таких, как вы, неравнодушных, уже все без вести пропавшие вернулись бы с войны.

В узком коридоре, ведущем из чёрного хода в центральное помещение, было темно и сыро. Освещался он только светом, проникающим с улицы через приоткрытую дверь. Повсюду, с обеих сторон, прижавшись к стенам, стояли мётлы, грабли, снеговые и штыковые лопаты, железные щупы, прочий инвентарь, какие-то ящики, стопка плакатов. Под потолком вверх тормашками, видимо, повешенные для просушки, а потом забытые и превратившиеся в приют для моли, висели старые солдатские шинели и теперь, словно растянутые души грешников, увлекаемые неведомой силой в ад, своими беспомощными рукавами тянулись к девочкам.

Захламлённое помещение угнетало, его хотелось скорее покинуть, но Сюткин, уже державшийся за ручку обитой старым ватным одеялом двери, не спешил её отворить: «Война, она словно зима, но не та пышная, которую изображают на новогодних открытках, украшенная еловыми ветками и бахромой из инея, а морозная, бесснежная, такая, когда и спрятаться негде, когда ветра завывают страшнее двигателей «Юнкерса», та, которая, срывая с потрескавшейся земли последние жухлые травы, уносит их неизвестно куда, в ночь…»

В тёмном коридоре девочкам трудно было разобрать, повернулся Сюткин к ним лицом или же стоял у двери не оборачиваясь, но это было и не важно, поставленный бас-баритон, казалось, звучал отовсюду, а его обладатель говорил прямо в уши: «Это та злая зима вырвала с нашей голой земли все задубевшие травинки и унесла с собой неизвестно в какую-то ночь. Только слепые котята могут верить в наступление весны и мая. Но для котят это нормальное дело — верить. Для них главное глаза сомкнуть посильнее, а всё остальное едино: и тёплое брюхо матери-кошки, и цинковое ведро со студёной водой. Они живут незаметно и умирают, не замечая того. Но весна не наступит, пока небо высоко, а солнце низко, не наступит, пока ласточки своими заразительными песнями не возвестят об окончании зимы, так и война не окончена, пока последний солдат не похоронен, пока последний фашист не предан суду. Возможно, вам, девочки, за труд и бескорыстность души достанется честь так жаждущему этого народу пропеть заразительную песнь весны».

Шепчущий бас-баритон Сюткина не слагал предложения, а из сырого и тёмного воздуха ваял живую скульптуру. В узком пространстве коридора его слова порхали, словно ночные бабочки, и на крыльях их поблёскивали в падающих через приоткрытую дверь лучах света не пылинки, а лунные бусинки. Казалось, время замерло, и уже не хотелось покидать уютный полумрак коридора, связывающего настоящее и прошлое.

Но вот Василий Павлович наконец отворил дверь, и стерильный свет люминесцентных ламп ослепил глаза девочкам, в этот же миг испепелил дотла и бабочек.

— Вы начали прекрасное дело. Я буду рад помочь, — уже пройдя через весь зал и усаживая своё массивное тело за тяжёлый письменный стол, вновь начал говорить Сюткин, указывая рукой на стулья, стоявшие на другой стороне стола, и тем же выразительным жестом призывая девочек сесть. — Итак, коллеги, чем могу быть полезен?

После такого необычного приветствия и повествования девочки уже не вспоминали о грозном Пал Палковиче и открыто беседовали с директором музея, а скоро энергичная и бойкая Марина ходила по залу с любопытством, изучая многочисленные экспонаты.

Главный зал, несмотря на своё название, занимал совсем небольшое помещение, и было в нём несколько отдельно стоящих столов, каждому из которых отводилась роль самостоятельной экспозиции.

На одном из столов вальяжно располагался пузатый самовар, его окружали несколько затейливых, словно кружевных, подстаканников; странный кубок, украшенный неизвестными камнями, предназначавшийся не то для пира, не то для награждения, не то для участия в жертвоприношениях. Рядом с ним почему-то располагалась керамическая чашечка, украшенная гжельской росписью; тут же, по стойке смирно, стоял серебряный подсвечник, у его ног лежала подкова, какой-то массивный ключ, несколько колечек и перстень, вложенный в ножны нож. И уж совсем выбивающийся из строя, словно великан, приготовившийся совершить молебен, на краю стола присел угольный утюг.

Соседний стол почти весь был заставлен деревянной посудой и прочей кухонной утварью русских крестьян, рядом со столом под инвентарным номером 534 дремал объёмный глиняный горшок, такому и племя людоедов бы позавидовало; опершись на него, стоял ухват.

Следующий стол напоминал ночной столик какой-нибудь барыни, на нём, словно только что оставленный хозяйкой, лежал вязаный кружевной волосник, неестественно яркий кокошник (по всей видимости, новодел), несколько деревянных гребешков, расчёска. Около стола стояла резная прялка с привязанным к гребёнке шерстяной ниточкой веретеном.

Было на этих столах или около них ещё немало экспонатов: старые часы, гусли, искусно вышитое полотенце, серп, какие-то гирьки, безмены, счёты, несколько икон, крест, монеты, позолоченная пуговица Юрия Долгорукого, который, по слухам, посещал эти места; несколько железных наконечников стрел, деревянный свисток в виде неизвестной птицы и резные фигурки из кости неизвестного животного.

Дальний стол в углу зала отводился под экспозицию, посвящённую самым древним жителям Песковки. Здесь на свежеокрашенной поверхности стола лежали различные окаменелые деревья: хвощевидные каламиты, сосна, малахитовое дерево, отпечаток древнего листа папоротника. Но больше всего здесь было, конечно же, представителей водного царства: россыпь аммонитов с их причудливой окраской, зуб малозавра, белемнит, называемый в простонародье «чёртов палец», часть неизвестной, окаменелой рыбки и даже один из первых жителей земли, трилобит. Возвышаясь над всеми, замер в прыжке искусно прикрученный на проволоку скелет мегадостродона. Поговаривали, правда, что этого самого мегадостродона Сюткин лично изловил при помощи мышеловки в этом самом музее. В лапах же у мегадостродона лежал любимый экспонат всех детей ‒ застывший в янтаре доисторический комарик, его подлинность никогда не подвергалась сомнению (как выяснилось более чем тридцать лет спустя, зря).

Но самая большая экспозиция располагалась в центре зала, ей отводилось сразу два стола, и посвящалась она Великой Отечественной войне. Здесь были в большом количестве ордена и медали, наградные листки, фотографии героев, бутафорские гранаты, патроны; закопчённый солдатский котелок и алюминиевая ложка в нём, каска с застрявшим в ней осколком, даже кортик здесь был. Но отдельной гордостью экспозиции была винтовка Мосина, с запаянным стволом и срезанным бойком, но всё же настоящая, с работающим механизмом винтовка. Поговаривали, что где-то в запасниках Василий Павлович припрятал и более серьёзное оружие. Кто-то из старшеклассников, якобы, помогая Сюткину заполнять журнал реестра, видел под инвентарным номером 1883 «Пулемёт Максим».

Здесь, у двух столов, окрашенных бордовой краской, война, словно притаившийся в ночи индеец, во всей своей величественной боевой раскраске, застыла и глядела своими дикими глазами с начищенных медалей и орденов на детей.

Напротив выставочных столов, на окрашенной той же краской, что и парты в школе, стене висел список пропавших без вести песковчан, в списке была и фамилия Василия Денисовича. Над списком пропавших без вести висел портрет Ленина и соседствовал с общим портретом Минина и Пожарского, левее были портреты Сталина и Ивана IV. А портрет Наполеона находился на противоположной стене, и пары ему не было, были и другие портреты, но Марина не узнала людей, изображённых на них, а подписи к ним отсутствовали.

Обрамляли экспозицию несколько полок с книгами на военную тематику, на одной из полок Марине на глаза попалась книга с названием «Имена героев на карте Кировской области», открыв книгу на месте закладки, она прочитала:

«Падерин Яков Николаевич Герой Советского Союза. Родился 26 ноября 1901 года. В сентябре 1941 призван в действующую армию. Был стрелком 1186-го стрелкового полка 355-й стрелковой дивизии 39-й армии Калининского фронта. В критическую минуту боя, израсходовав все боеприпасы, он грудью закрыл амбразуру вражеского дзота, ценою собственной жизни обеспечив выполнение ротой боевой задачи. Похоронен в Рябинихе. Звание Героя Советского Союза присвоено посмертно 5 мая 1942 года.

Награждён орденом Ленина. Деревня Еруново переименована в деревню Падерино. Имя Героя носят улицы Октябрьского района г. Кирова, с. Пойно д. Пушья Верхнекамского района, г. Торжка».

Обрадовавшись от осознания того, что о герое, которого она знала по рассказам Силкина и Гольцова, пишут в книгах, а значит, о его подвиге известно не только в их маленьком посёлке, но и во всей огромной стране, Марина открыла тетрадку и спешно нацарапала простым карандашом: «в д. Рябиниха, братская могила, похоронен Падерин, писал Васенёв».

Изучив экспозиции, Марина незаметно, стараясь не мешать рассказу Сюткина о методах поиска, села на стул рядом с подругой.

— Существует, по сути, два способа отыскать пропавшего без вести бойца. Первый, самый трудный и надёжный, — поисковая экспедиция. Несколько раз в год отряды поисковиков по всей стране выдвигаются в районы, где шли бои, и при помощи щупов, лопат и прочих инструментов, в очередной раз, вспахивают нашу многострадальную землю, но не для того чтобы посадить зёрнышко или семечко, а с единственной целью — поднять павших в боях за родину солдат. Эта работа крайне тяжёлая и физически, ведь месяцами жить приходится в лесах и полях, на болотах, есть что придётся, греться и сушить одежду только у пламени костра, спать там же, где ведутся раскопки, в шалашах и палатках. И эмоционально тяжёлая, ведь мы поднимаем из земли кости людей: и мужские, и женские, и детские, — все они изувечены, испещрены осколками, лежат в неестественных позах, выгнувшись, лежат, черепа нередко пробиты или отсутствуют вовсе. Ад, одним словом, — Сюткин вздохнул: — Я прошёл через всю войну, но после первой экспедиции две недели видел во снах кости, торчащие из сырой земли. Поэтому вас, ласточки, я в экспедицию пока не возьму.

Для вас больше подойдёт второй способ, он не такой тяжёлый, но без него невозможна и поисковая экспедиция, ведь, чтобы искать, надо знать, где искать. Для этого-то и нужна работа с архивами, со свидетелями тех страшных времён, с непосредственными участниками боёв. Второй способ и заключается в том, чтобы из разных источников собрать информацию, структурировать её, сопоставить одно с другим, сформулировать правильно вопрос и отправить его в нужный архив, дождаться ответа и, возможно, отправить запрос уже в другой архив. И так до тех пор, пока не удастся установить точное место гибели солдат, а когда это место установлено, то уже можно отправлять и поисковую экспедицию.

Там, на месте воинского захоронения, мы и начинаем работы, при помощи всё тех же лопат и щупов. Но и здесь всё не просто, поднять солдат — одно дело, а установить, кому именно принадлежат найденные кости, — уже совсем другое. С немцами всё проще, у них часто и документики при себе, и… — Сюткин отодвинул ящик стола и, вынув оттуда жетон, положил его на стол перед девочками. Василий Павлович выдержал паузу, позволяя подругам изучить жетон.

Смертный жетон представлял собой металлическую пластину, по размеру сопоставимую со спичечным коробком, состоял из двух половинок, скреплённых между собой перфорацией. На нём не было выбито имени солдата, а стояла лишь информация по подразделению, принадлежность к группе войск, группа крови и учетный номер.

— И каждый немецкий солдат, прибывая к месту дислокации, снабжался таким жетоном. Номер фиксировался в документах Вермахта.

Убитых было столько, что ни наши, ни немцы не успевали всех хоронить, но если было хоть немного времени, то фашисты у своих убитых соплеменников забирали одну часть жетона и после сдавали в штаб с фиксацией места захоронения или гибели, вторую часть жетона оставляли на убитом. У советских же погибших солдат собирали все документы и сжигали. И очень этим усложнили нам работу.

Скорее всего, и документы разыскиваемого вами красноармейца тоже были сожжены фашистами. Такая вот печаль, коллеги.

Сюткин говорил как-то непривычно мягко и в такт своему неспешному повествованию слегка барабанил мощными пальцами по лакированной поверхности массивного письменного стола, который, казалось, был изготовлен специально для этого огромного человека в коричневом пиджаке.

— Поэтому-то с опознанием советских солдат всё гораздо сложней. Помимо этого, среди красноармейцев считалось плохой приметой заполнить смертный жетон. Знали бы вы, сколько мы находим бойцов с незаполненными жетонами, и кто такой, откуда, где искать родственников ‒ неизвестно. Горько, — Сюткин помолчал секунду, а пальцы его продолжали отсчитывать такты: — «Если заполнил, то обязательно убьют». Какой дурак только выдумал эту глупость… Сюткин вынул из нагрудного кармана своего пиджака серую капсулу и протянул Кате:

— Это мой жетон, заполненный разборчивым, красивым почерком, — на слове «красивым» он сделал акцент и немного улыбнулся уголками губ. Сюткин вновь выдержал паузу, позволяя девочкам изучить второй артефакт.

Жетон представлял собой цилиндрическую колбочку с накручивающейся крышкой, напоминающий отмерший мизинец. Открутив аккуратно крышечку, Катя вынула из колбочки немного пожелтевший папирус, на котором было отчётливо написано: «Сюткин Василий Павлович, 1917 года рождения. Уроженец: Кировская область, Омутнинский район, Песковский завод, ул. Катаева, 67А. Призван Омутнинским РВК».

— Вот всю войну проходил с ним, и ничего, всё ещё жив-здоров. Правда, такие, как этот, бакелитовые футляры отменили в 1942 году, заменив книжкой красноармейца. Странное решение, конечно, но некоторые бойцы делали похожие футляры из патронов, вытащив пулю и высыпав порох, заполнив пергамент, затыкали его в гильзе той же пулей, вставленной наоборот. Но, к сожалению, таких разумных солдат было не так много, как хотелось бы. Суеверных было больше. Ну, а для верующего котёнка разница невелика: что бакелитовый футляр, что гильза с затычкой, что книжка красноармейца ‒ ему только веки бы поплотнее смежить, а всё остальное едино.

Вечер уже полностью вступил в свои права, и на смену янтарному свечению заходящего солнца бесшумно подкралась синева приближавшейся ночи. Сюткин проводил девочек до выхода, на прощание своим бас-баритоном ласково сказал:

— Через годика три, если жив буду, возьму в экспедицию, а пока хорошо учитесь, ласточки, — а ещё он подарил Кате ту самую книгу, в серой обложке.

На уроках голос Василия Павловича по-прежнему звучал безапелляционно строго, а вопросы требовали незамедлительного ответа, но подруги больше не боялись этого огромного человека.