Верка

Глава 1. Веркино утро

Моей многонациональной семье, с любовью и благодарностью.

Солнце подсвечивало пылинки, плывущие в воздухе, шёрстку кота, дремавшего посреди комнаты, чистые половицы. Оно заставило мерцать даже стёганое одеяло на железной кровати. Одеяло зашевелилось, и из-под него выбралась лохматая голова. Голова жмурилась и зевала, потом улыбнулась и приподнялась. Верка проснулась.

Солнце грело, совсем как летнее. Веркино лицо тоже светилось в его лучах. Обычное лицо десятилетней девочки. Немного раскосые глаза, чуть крупноватый нос, чётко очерченные губы и неожиданно упрямый, волевой подбородок. Верка села в кровати и принюхалась. «Шаньги», — радостно подумала девочка. Мама печёт шаньги. Как же есть хочется! Верка спрыгнула с кровати и пошлёпала босыми ногами на кухню.

Шаньга — это такой открытый пирожок, с особым способом приготовленной картофельной начинкой. Когда мама печёт шаньги, аромат слышен на другом конце улицы.

«А, Верушка! Проснулась?» — мама ласково потрепала по голове сонную дочку. Мама у Верки была маленькая, тоненькая, как девочка. Маленькие ручки, маленькие ножки, зелёные, как трава ранней весной, глаза.

— Бери шаньгу, ешь, пока горячая, — махнула мама в сторону большой глиняной чаши, в которой горой лежали ароматные пироги.

— Сейчас! — Верка бросилась к рукомойнику, наскоро умылась и схватила горячую шаньгу. — Мама, а папка где?

— Плотничает у Островых. И Шурик с ним.

Верка нахмурилась. Старший брат Шурик был весёлый и добрый. Вечно таскал Верку за собой и никогда не обижал. Но если он с папкой, то это значит, что весь день Верке надо будет развлекаться самой.

На кухню неспешно вошла Валя. Старшая сестра Верки, Валя, высокая, с длинной косой, улыбается мягко. Но, даже когда Валя была весела, глаза её оставались грустными.

— Верушка, идём переплету тебя, — позвала Валя.

— А своим гребнем расчешешь? — лукаво спросила

Верка.

— Расчешу, егоза.

— А споёшь?

— Спою.

Верка, довольная собой, пошла за сестрой, на ходу дожёвывая шаньгу.

«Вьюн над водой, вьюн над водой расстилается», — пела Валя. Что-то сжималось у Верки внутри от этой песни, хотелось у ткнуться сестре в колени и плакать. Но Верка не смела. Стояла и вздыхала, пока Валя вплетала ленту в косу. «Ну всё, беги», — улыбнулась Валя.

Верка пошла к матери: «Мама, я погуляю и шаньги, можно, возьму, Ирку угостить?». Мама молча кивнула. Верка сунула за пазуху платья пару шанег и побежала из избы. В сенях столкнулась с Шурой. «Проснулась, что ль? И навострилась уже куда-то», — сердито ворчала Шура. Верка шмыгнула мимо неё во двор.

С сестрой Шурой Верка не ладила. Вернее, она бы ладила, да вот Шура совсем не собиралась что-то налаживать. Почти всегда хмурая, угловатая девочка, она то посмеивалась над младшей Веркой, то злилась из-за пустяков. Раздавала подзатыльники и тумаки. Однажды гналась за Веркой от самого колодца — за то, что та ведро нечаянно опрокинула. Верка забежала в дом и спряталась под стол. Шуре было лень за ней лезть, но без тумака она Верку оставить не могла и пыталась пнуть её ногой.

Да, сестра Шура — это не брат Шурик! От неё лучше держаться подальше.

Верка вышла со двора на улицу и села на большом камне у ворот. Камень нагрелся на солнышке. Сидеть на нем было приятнее, чем на печке. «Ирка-а-а!» — позвала Верка изо всех сил. «Иду-у!» — откликнулся звонкий голос за соседним забором. На улицу выбежала рыжая девочка с живым веснушчатым личиком.

— Что там у тебя? — засмеялась Ирка, показывая на Веркино оттопыренное платье. Верка молча достала шаньгу. Потом девчонки сидели рядышком и дружно жевали.

— Тёти-Фросины шаньги лучше всех, — довольно сказала Ирка. Верка согласно хмыкнула.

— Хорошо, что в школу не надо ходить в воскресенье, — чуть насупившись, сказала подруге девочка.

— Да, даже вспоминать не надо до вечера про неё, — быстро ответила Ирка.

— Не вспомнишь тут, когда экзамен через два дня, — недовольно буркнула Верка.

— Ой, ну подумаешь, экзамен! Зато потом каникулы! Будем в лес ходить, рыбачить будем. На хоровод пойдём, — затараторила Ирка.

— Так тебя и пустили на хоровод. Валя моя и то не ходила ещё ни разу, — засмеялась Верка.

— Ой, ну хоть посмотреть сходим! Интересно же! — воскликнула Ирка.

Верка улыбнулась подруге и кивнула. Ей на самом деле тоже было интересно посмотреть. Хоровод — целый ритуал для молодых девушек и парней. Тёплыми летними вечерами парни собирались на одном конце села, а девушки на другом. Каждая старалась нарядиться поинтереснее. Одна вплетала яркие ленты в косы, другая надевала вышитый сарафан. В какой-то момент группки начинали сближаться. Девушки шли широкой цепочкой, держась за руки, и пели. Парни стройным рядом двигались навстречу девушкам и вторили их голосам. А потом начинали все вместе водить хороводы, играть в ручеёк. Митька-гармонист на гармошке играл.

Что и говорить, было там на что посмотреть. «Если Валя соберётся на хоровод, упрошу её меня взять с собой», — подумала Верка и лукаво посмотрела на подругу.

Глава 2. Верка в школе

Учиться Верка любила. А вот ходить в школу не очень. «Как это так получается? — часто думала она. — Папка по лесу идёт, рассказывает мне столько, и всё интересно. А на уроке сижу и ни слова не понимаю». Учительница у них в классе была молодая и оттого очень строгая. Тонкие длинные пальцы то и дело крепко сжимали указку, ища в ней опору. Одевалась Нина Ивановна тоже строго. В застёгнутые до самого подбородка блузки и длинные юбки. Когда Верка только пошла в школу, вид Нины Ивановны поразил её, настолько она была не похожа на сельских женщин.

Но в их отношениях всё сразу было не так, как надо. Взять хотя бы самый первый Веркин день в школе. Нина Ивановна достала журнал и сказала, что сейчас каждый должен будет встать и назвать себя, а она запишет имена и фамилии в эту большую тетрадь, которая называется «классный журнал». Верка сидела на первой парте рядом с незнакомым черноглазым мальчиком.

— Как тебя зовут? — спросила Нина Ивановна.

— Ваня Петухов, — ответил мальчик.

— А тебя, девочка? — повернулась она к Верке.

— Вера Курочкина, — полушёпотом сказала Верка.

В классе захихикали. «Как тебе не стыдно?! — возмутилась учительница. — Первый день в школе и уже издеваешься над учителем и над товарищем?!». Верка испугано таращилась на учительницу.

— Говори свою настоящую фамилию, — не унималась Нина Ивановна.

— Я же сказала: Курочкина, — тихо, но упрямо повторила Верка. Ирка вскочила с последней парты и выкрикнула: «Ниныванна, ну она правда Курочкина, с чего ей врать-то». В классе раздались смешки. «Ну ладно, Курочкина, так Курочкина», — Нина Ивановна отвернулась от Верки и стала записывать имена других у чеников.

Закончив перекличку, она решила продолжить более детальное знакомство с детьми. «Ну, дети, а теперь я хочу посмотреть, что вы умеете. Кто хочет, может рассказать мне любимое стихотворение или спеть песню», — сказала она.

Верка оживилась. Петь девочка любила. Дома всегда кто-то пел. Мама напевала тихонько, пока шила, готовила, убирала. Валя пела красиво и нежно длинные грустные песни. Но Верка любила петь с папой. Папа пел весело и громко. Идут, бывало, Верка с отцом по лесу и поют оба. Так что, когда учительница спросила, кто хочет спеть, Верка, не задумываясь долго, вызвалась первая.

— Как называется твоя песня? — спросила Нина Ивановна.

— У бабушки, — бойко ответила Верка.

— Какое доброе название. Ну, начинай.

Верка встала лицом к классу, выпрямилась, развела руки и, притопывая ногой, запела:

Ай тыры-тыры-тыры,

У бабушки три дыры,

Одна дышит, друга пышет,

Третья жару поддаёт!

На последнем слове Верка особенно громко топнула ногой.

— Вера! — сдавленно вскрикнула Нина Ивановна. — Кто научил тебя такой песне?

— Папа, — гордо ответила Верка и зачем-то добавила, — он у нас весёлый.

— Пусть твой весёлый папа завтра вместе с тобой придёт в школу, — строго сказала у чительница. И больше в тот день даже не смотрела в Веркину сторону.

Дома Верка сразу же рассказала отцу, как она пела и как учительница спросила, кто её научил… И что надо ему идти в школу. Веркин отец, высокий, широкоплечий, седой мужчина с длинной бородой, захохотал в голос, услышав дочкин рассказ.

«Не расстраивайся, Верушка, — просмеявшись, он взял дочку на руки, — схожу я к твоей Нине Ивановне».

На следующее утро учительница принялась отчитывать Веркиного отца, а Верка стояла с открытым от удивления ртом. Обычно таким тоном с её отцом никто не смел разговаривать.

— Чему же вы, Андрей Васильевич, дочь учите?! Это же непозволительно! Маленькая девочка вышла и спела при всём классе эти ваши… «тыры-пыры», — Нина Ивановна покраснела и встала, скрестив руки на груди. Отец прищурился:

— Я, Нина Ивановна, человек простой. Что сам знаю, тому и дочь учу. А вот вы другое дело. Вы человек учёный. Вот и учите детей красивым песням. Я для этого дочку к вам привёл, — сказал и больше с того раза в школу не ходил. Верка бы тоже не ходила с удовольствием, но детям бросить школу куда сложнее.

Так и начались её мытарства. Были в классе у Верки две девочки: сестры Оля и Настя. Дочери председателя сельсовета. Ходили в школу в красивых платьях, с пышными бантами. Сидели на первой парте и очень нравились учительнице. С ними она была приветлива и ласкова.

Верка иногда думала, что Нина Ивановна специально всегда спрашивает её после сестёр. Верка тогда совсем терялась и ничего не могла ответить. «Садись, тупица!» — говорила Нина Ивановна. У Верки сразу портилось настроение, очень хотелось заплакать, но она держалась.

Вот и сегодня Верка задачу не решила, стояла у доски и мечтала, чтобы учительница внезапно онемела и перестала говорить с ней таким ужасным голосом.

— Нет, Курочкина, — нравоучительно чеканила Нина Ивановна. — Экзамен по математике ты не сдашь. Даже не мечтай. Останешься на второй год. Садись.

Верка поплелась к себе за парту. «Правильно говорит, — подумала она. — Не сдам, так и буду вечно в третьем классе. Да и вообще, может не ходить на этот экзамен? Уйду в лес и буду там, как лесник, жить! Нужна мне её математика…»

Глава 3. Экзамен.

— Господь с тобой, доченька! Как же ты будешь одна в лесу жить? А мы с мамой как же без тебя? — сказал отец, когда Верка рассказала ему о своих планах.

Они шли по весеннему лесу, вдыхали запах нежной, только проклюнувшейся листвы. Верка решила, что момент самый подходящий, чтобы поделиться с папой своими опасениями.

— Пап, ну не сдам я эту математику, и Нину Ивановну я боюсь.

— Не волнуйся, Верушка. Ты же будешь на экзамене не одна, Бог будет с тобой, он тебе поможет, — успокаивал её отец.

Андрей Васильевич был глубоко верующий человек. Сам он никогда нигде не учился, не умел читать и писать, но Евангелие знал наизусть почти всё. «По-моему, папа слишком верит в Бога. Есть ему дело до моей математики», — подумала Верка. А отцу осторожно сказала:

— У Бога, наверное, дел и без моей математики полно.

— Богу до всех есть дело! Запомни это, Верушка. И никогда не сомневайся. И не кисни. Вон, мать нас встречает с полными вёдрами, знать, дело будет доброе.

Вечером Верка никак не могла заснуть. Всё думала, как завтра экзамен будет сдавать. Перечитывала правила, но от волнения и страха ни слова понять не могла. Так и уснула.

Во сне Верка надела приготовленную мамой форму и пошла на экзамен. В классе она быстро шмыгнула на своё место. Достала перо, чернильницу, тетрадный лист. И стала бояться. Ей было так страшно, что аж тошнило.

Вошла Нина Ивановна. В тёмно-синем до пола платье с закрытым горлом и длинными рукавами. Повернула доску. Обратная сторона была исписана заданиями.

— Здравствуйте, ребята. Как видите, на доске два варианта экзаменационных заданий. Те, кто сидит слева, пишут первый вариант, те, кто справа — второй. Начинайте.

Верка сидела слева, значит, вариант первый. Девочка посмотрела на доску и с удивлением поняла, что совсем не боится первых примеров, и быстро их решила. А самое главное, задача ей тоже показалась очень лёгкой. Про сад и про груши. Всего два действия. Верка расписала решение, встала и победоносно прошла к учительскому столу.

— Я закончила, — громко сказала Верка и проснулась.

«Я закончила», — повторила она и заморгала. За столом сидела Валя. Сестра встала раньше всех. Подоила корову и теперь тихонько, чтобы никого не разбудить, пила чай.

— Ты что, Верушка? — улыбнулась она.

— Ой, Валя, я сейчас такой сон видела! Представляешь, я на экзамене сидела и всё-всё решила. И про сад, и про груши. Всего два действия! — поделилась с сестрой Верка.

— И что, всю задачу помнишь? — с сомнением спросила Валя.

— Да, всё-всё, — прошептала Верка. Ей отчего-то стало страшно.

— Бери скорее листок, записывай! — скомандовала Валя.

Вера уставилась на сестру.

— Записывай, чего смотришь?!

Верка юркнула к тумбочке, взяла перо и чернильницу и аккуратно записала все примеры и задачу про сад и груши.

— Прочитай несколько раз и запомни всё, — велела Валя. — Вдруг неспроста тебе приснилось это, вдруг пригодится.

Верка вышла из дому. В наглаженной форме, которую с вечера ей приготовила мама. На полдороге её догнала Ирка.

— Ну что, Верка, готова?

— Не знаю… Тебя не тошнит?

— Не-а, — рассмеялась лёгкая Ирка. — Ни капельки. И тебя не успеет стошнить, вон уже школа. Пришли.

В классе Верка села за свою парту. Вошла Нина Ивановна. У Верки всё внутри замерло и сжалось. Платье у учительницы было точно такое же, как во сне. «Здравствуйте, ребята. Как видите…» Верка дальше не слушала, она хорошо помнила, что должна сказать учительница. Не веря самой себе, девочка внимательно посмотрела на задачу. Условие тоже было про сад, только в настоящей задаче были яблоки, а во сне груши. Немеющей рукой Верка взяла перо и начала писать решение.

— Я закончила.

Нина Ивановна подняла глаза на стоящую рядом со столом Верку.

— Ты, Курочкина? Что, решила не мучиться и не думать?

— Я все задания выполнила, — победоносно сказала Верка.

— Не может быть! Ну-ка дай сюда! — Нина Ивановна быстро просмотрела Веркин листок. — Ты что, списала у кого-то?! Оля, дай-ка свою работу.

У одноклассницы был такой же вариант. Но даже умница Оля ещё не добралась до конца.

— Что ж, Вера, — нехотя произнесла Нина Ивановна. — Вижу, ты действительно постаралась и хорошо подготовилась. Я ставлю тебе «отлично». Можешь идти.

Верка припустила домой. Она, совершенно счастливая, бежала по пыльной улочке, представляя, как сейчас расскажет всем домашним, что сон оказался вещим, и как удивилась Нина Ивановна, и что за экзамен у неё «отлично».

Тогда девочка Вера ещё не знала, как эта история со сном во всех испытаниях и во все времена будет символом её веры, её доказательством, что она не одна и что Богу до всего есть дело.

Глава 4 Как пахнет лето?

— Черныш, уйди! Уйди приставу чий!

Верка засмеялась. Черныш — чёрно-белый лохматый пёс её брата — каждое утро сидел на крылечке и ждал удобного момента, чтобы юркнуть в избу. Если ему это удавалось, он мчался как безумный в комнату, где спал Шурик. И давай гавкать, лизать свесившуюся с краю руку. А сегодня вообще схватился зубами за угол одеяла и совсем стянул его с кровати. Шурик беззлобно выругался, а потом наклонился и погладил пса.

«Вставай, засоня, — Верка стояла на пороге и раскачивала занавески в дверном проёме туда-сюда. — Пойдём с тобой в поход? Пойдём?»

Верка очень любила Шурика. Что только они не делали вдвоём. Шурик брал сестру гулять вместе с ребятами, а те все нянчили её. Когда девочка была ещё мала, ей нравилось во время прогулки притворяться уставшей. Тогда мальчишки по очереди несли её на руках домой. И в футбол её брали играть, и в «казаки». Правда в футбол Вера играла не очень удачно. Бегать за мячом с мальчишками не успевала, на воротах стоять Шурик её не пускал, а как-то раз посадил на стул и говорит: «Ну, Верушка, ты будешь самым главным человеком. Судьёй. Смотри, чтобы все по правилам играли».

Верка была тогда совсем мала и не знала, кто такой судья. Решила смотреть, чтобы никто не мешал Шурику выигрывать, и каждый раз кричала и показывала кулак тем, кто мяч у брата отбирал. Тут лучший друг Шурика — Аркашка — так саданул по мячу, что он пролетел через весь задний двор, на котором шёл матч, и ударил Верку прямо в грудь. Верка раскинула руки и вместе со стулом полетела назад.

«Вера!» — закричал Шурик.

Позади стоял старый дощатый деревенский туалет. Серый покосившийся домишко скрывал свои недра за ярко-красной занавеской. Девочка, как пушечное ядро, врезалась в хлипкую конструкцию, сорвала сукно и упала прямо в яму. Зловонная жижа противно хлюпала под ладонями, подступала к груди. Верку затошнило. Чьи-то руки подтянули её вверх. Шурик был весь белый, а Верка не очень. Он схватил грязную сестрёнку и бросился к друзьям.

Мальчишки притащили корыто, натаскали тёплой воды из дождевой бочки, гревшейся на солнышке. «Мойте, мойте лучше!» — командовал Шурик. «Верушка, прости!» — причитал Аркашка. Он сбегал домой и украл у мамы мыло. Мальчишки намылили ей голову, шею, живот. С волос текли бурые вонючие ручейки.

«Ну, вроде, чистая!» — подвёл итог Шурик через полчаса усердного мытья.

— Верка, ты только маме не говори. Она же меня убьёт!

— Не скажу, — отозвалась Верка.

— Зато я скажу, балбесы вы! — посреди заднего двора стояла Шура. — Жаль, конечно, что она не у тонула в дерьме, — заметила язвительно.

— Ах, ты ведьма! Я тебе скажу, — закричал Шурка и запустил в сестру мокрой тряпкой. Но та всё равно наябедничала маме. Ох и ругалась мама!

— Шурик, мама всё равно бы заметила, я до сих пор ещё противно пахну, — утешала Верка брата.

— Верушка, вот ты смешная!

С тех пор Шурик Верку на футбол не брал. А потом стал как-то быстро расти.

Вот и сегодня в поход с Верой не собирался.

— Я сегодня еду в город, — весело сказал Шурик. — С папкой, в училище документы подавать.

— В лесное?! Вот здорово! А я потом тоже вырасту и тоже там буду учиться, а потом мы вместе лесниками будем. У меня будет ружье настоящее, и всех браконьеров погоним.

Шурик посмотрел на озорное лицо сестры.

— Пого-о-о-ним, пого-о-о-ним, — весело под дразнил он сестрёнку. — Выскочишь замуж ты. Вот тебе и все браконьеры!

— Тьфу, замуж, — скорчилась Верка. — Ладно, я тогда с Иркой пойду рыбачить.

Чтобы выйти к реке, нужно было пройти посёлок, подняться на пригорок, а потом с другой стороны спуститься по склону. Кама текла спокойно и неторопливо. Ирка приготовила платок. Девчонки зашли по колено в воду, заткнув предусмотрительно подолы платьев за пояс. Вода была тёплой и искрилась на солнце. Девочки растянули платок и замерли.

«Плывёт, готовься», — шепнула Верка. Толстобокая рыба медленно двигалась к тени от платка. «Давай!» — крикнула Верка, и девочки ловко опустили платок, придавив рыбу ко дну. «Есть», — Ирка выхватила рыбу из воды и, прижав запелёнатую и трепыхавшуюся к груди, плюхнула в ведро на берегу. «Ну что, ещё одну?». «Давай», — отозвалась Верка. Улов девчонки с трудом дотащили до Веркиного дома.

— Мама, смотри, что поймали.

Мама вышла на крыльцо. «Батюшки, — всплеснув руками, побежала за тазом. — Сейчас, сейчас. Вываливайте сюда».

— Ну, Верушка, будем на вечер уху варить из твоей бели, — засмеялась мама. Так и сделали.

Вечером за столом собралась вся семья. «Возблагодарим Господа за хлеб наш насущный», — папа перекрестился. Можно и есть теперь. Уха была ароматная и горячая. Верка торопливо дула в ложку и прихлёбывала густой пряный бульон. Шурик крошил в суп чёрный хлеб, Шура сидела молча, а когда никто не видел, показывала Верке язык. Валя была задумчива. Отец с матерью обсуждали городские новости.

Верка подумала: «Здорово, когда лето, когда тепло, пахнет рекой и рыбой. Хорошо, когда все вместе. Даже вредная Шура».

Глава 5. Война — дело страшное!

Верка лежала на душистой траве, покрывающей пригорок. Отец сидел рядом и, закрыв глаза, слушал, как шумит лес. Над ними высилась крепкая молодая берёза, покачивала ветками, что-то шептала на ветру.

Верка любила эту берёзу. Росла она прямо на опушке. Весной они с отцом приходили к ней за берёзовым соком, а летом любили подолгу сидеть под ней и разговаривать о том о сём.

— Видишь, дочка. Весной мы берёзку хорошо замазали, после того как сок взяли. Она и растёт себе. Тут главное осторожным быть, чтобы не погубить деревце, — Андрей Васильевич погладил гладкий белый ствол.

Верка кивнула. Разговаривать не хотелось. Рядом с ней стояла полная корзина грибов. И ещё одна, только больше, — рядом с отцом. Вышли они из дома рано утром, когда деревня только-только просыпалась. Веркина мама собиралась устроить в доме генеральную уборку. Валя и Шура взялись ей помогать. А Верку отец забрал с собой в лес.

Они шли по лесу в мягком розоватом свете встающего солнца. Сонные птички вспархивали испуганно от их шагов и возмущённо щебетали им вслед. Грибов было видимо-невидимо. И всё подосиновики да сыроежки. Верка собирала с азартом. И поглядывала на папу: так же она срезает грибы, как он, или не так.

— Верушка, уж солнце высоко. Значит и обед скоро. Пора домой нам.

Верка нехотя поднялась. В одной руке корзинка, в другой лапти. Босые ноги с удовольствием приминали мягкую траву. Пригорок вёл вниз прямо в деревню.

— Помнишь, пап, как мы с этого пригорка зимой на санях катались? — спросила Вера.

— Как не помнить, — засмеялся отец.

И действительно, как такое забудешь! Прошлой зимой отец с Веркой решили сократить путь до дома и съехать в деревню с заснеженного склона на санях. Сели в двухместные сани. Верка впереди, отец позади. Обнялись, поехали. Да так разогнались на заледеневшей дорожке, что вовремя не затормозили. Со всего размаху влетели в большое окно на веранде у соседей Синициных. Их домик прямо у леса стоял, на окраине деревни. Сели хозяева чай пить, а тут и гости пожаловали непрошенные, да ещё на своём транспорте. Осколки во все стороны. К счастью, никто не поранился сильно. Только руки у Андрея Васильевича были в мелких порезах. Он успел ладонями Верке лицо закрыть, когда понял, куда сани летят. А потом соседям два дня стекла менял.

Так, вспоминая эту историю, Верка с папой вошли в деревню. С площади доносился гул голосов. Вокруг столба, на котором крепилось радио, собрались почти все жители деревни. Встревоженные и растерянные лица, некоторые плачут. Андрей Васильевич взял Веру за руку и двинулся вперёд.

— А что это за столпотворение такое? Чего случилось? — Беда, беда… — Какая беда?

— Война…

— Да с кем война-то?

— Немцы. Немцы напали. Война. Полчаса назад сообщили по радио.

Отец встревоженно оглядел толпу. Матери нигде не было видно.

— А Фросю мою не видели?

— Убежала она домой, как только услышала.

Отец повёл Верку из толпы.

— Ну-ка, дочка, скорее пойдём. Война — дело страшное.

Веркина мама сидела за столом спиной к двери. Сжавшись и от этого став ещё меньше, она плакала навзрыд. Повернувшись на звук шагов, встала. Лицо было мокрым от слез.

— Стало быть, война? — тихо спросил отец.

Фрося снова села за стол. «Она, она проклятая, — заговорила сквозь слезы. — Опять, опять. Что теперь будет, отец?!»

Андрей Васильевич подошёл и положил руку на плечо жене.

— Ну будет, будет, мать. Не пугай Верушку-то. Что Бог пошлёт, то и ладно. Может, и не дойдёт до нас война-то. Немец, может, до нас и не доберётся.

— Ой, чует моё сердце, чует. Снова чёрное надевать, снова…

Верка всё стояла у порога и смотрела, как мама плачет, а папа молча гладит её по спине. Что же это за война такая, что только от одного известия о ней весь привычный и надёжный мир рушится? Весёлая и ловкая мама плачет, а папа не находит слов…

У Верки заныла рука. Она только заметила, что до сих пор держит корзину с грибами. Девочка тихонько прошла на кухню и задвинула её под стол. У окна стояла Валя. Лицо её было почти таким же белым, как занавеска.

— Ох, Верка. Война.

Глава 6. Короткая дорогая до угла.

Верка стояла на пороге комнаты и смотрела на спящего брата. Весь дом уже давно проснулся. А Шурика мама не разрешала будить никому. Черныша выгнали во двор, чтобы под ногами не путался. По маминому лицу без конца лились слезы. Она вытирала их тыльной стороной ладони, но это не помогало. Новые слезы шли и шли. Сколько их может быть в одном человеке…

В углу горницы лежал серый заплечный мешок. В него ещё с вечера были собраны все необходимые вещи. А утром все встали ни свет ни заря. Мама подкладывала в этот несчастный мешок то хлеб, то кусочек сала, то очередные шерстяные носки. А Верка злилась на мешок, на маму, которая его собирает, и на весь свет. А больше всего на войну. Война забирает у них Шурик! Через два часа вся семья сидела за столом.

— Ну, сынок, война дело мужицкое. Ты воюй честно и с умом. Воротись домой, один ты у нас с матерью сын. — Андрей Васильевич хотел произнести ещё что-то, но слова как будто не шли ему на ум. — С богом, сынок, — только и сказал, бороду погладил.

Верка выбежала во двор, а потом за калитку. И села там на большом валуне у забора. Все эти дни она просто смотрела на взрослых и думала про войну. Папа был на войне. Фотография у него есть. В гимнастёрке сидит. Такие же, как и он, солдаты рядом, улыбаются в пышные усы. Папа вспоминал, как повели их фотографироваться внезапно, без предупреждения. Оттого и форма на нём мятая. Не успел привести в порядок. Но он никогда не рассказывал, как это, когда война. И мама тоже.

А с того дня, как по радио сообщили, что немцы напали, всё село как будто оцепенело в общем горе. В каждом доме кто-то уходил на фронт. В каждом доме лились слезы.

Шурик неслышно подошёл к Верке, присел рядом и обнял её. Верка не выдержала и разревелась, у ткнувшись в плечо брата.

— Шурик, родненький мой, давай ты не поедешь никуда? Может без тебя справятся на войне те, кто взрослый? — еле выговорила она.

— Верушка, я должен.

— Но почему???

— Потому, что я уже взрослый.

Шурик поцеловал сестрёнку в макушку, ещё раз обнял.

— Пора мне, Верушка. Сейчас в Заинск поеду, а там куда уж пошлют воевать.

Закинул мешок на плечо и пошёл по дорожке.

«Сейчас зайдёт за угол и больше никогда-никогда не вернётся», — подумала Верка и заплакала ещё сильнее.

Шурик действительно дошёл до угла, обернулся и вдруг побежал обратно. Верка спрыгнула с камня и бросилась навстречу. Брат раскинул руки и поймал девочку.

— Верочка, сестричка моя. Не плачь, не плачь. Ты расти, маленькая, хорошая моя. А мне идти надо.

— Не надо, не надо, — в голос ревела Верка, вцепившись брату в плечи.

Шурик снова зашагал в сторону от дома, а Верка так и осталась сидеть посреди дороги. Брат обернулся, махнул ей рукой и скрылся за углом.

Верка не помнила, сколько она провела на земле. Наконец поднялась и побрела домой. Ей хотелось найти папу или Валю. На крыльце сидела Шура. Глаза у неё были красные. Выглядела она сердитее, чем обычно.

— Не ходи в дом, мамка там убивается, — буркнула она.

— Я к папе.

— Не ходи, сказала, займись своими делами, — рявкнула Шурка и оттолкнула Верку от двери.

Верка пошла на задний двор и залезла под навес, где отец хранил сено. Зарылась в него и снова заплакала. Что-то влажное ткнулось ей в лицо. Черныш жалобно скулил и лизал Веркины солёные щеки. Она обняла щенка и лежала, пока не заснула.

Глава 7. Серый ужас.

Дождливый август сменился сухим, ветреным сентябрём. Верка вновь пошла в школу. Там все только и говорили, что о войне. Петька Крючков мечтал сбежать на фронт. Уже два раза пытался. Мать его ловила, порола как следует хворостиной и не пускала гулять потом ещё несколько дней. У Петьки отец и два старших брата уже воевали. Петька рассказывал, как приходят им письма от папки, а вот братья не пишут. А мамка плачет.

Шурик тоже ни разу не прислал письма домой. Каждый вечер перед сном Верка закрывала глаза и представляла, что она превращается в птицу и летит над полями и лесами, над солдатами сражающимися и в каждого из них вглядывается. Ищет Шурика. Кажется, вот-вот найдёт. И засыпала.

Всё село замерло в какой-то немой тревоге. Так в этой неизвестности и стали жить. В основном женщины да дети. И старики.

Именно тогда первый осязаемый ужас вошёл в дома людей. И были у этого ужаса усы и длинный голый хвост. На людей надвигались крысы. Армия серых грызунов вышла на улицы, шныряла между домов, поедала телят и другой мелкий скот, пробиралась в дома, уничтожала запасы и отгрызала пятки спящим.

«Знать, совсем дело плохо, раз крысы бегут. Страшная будет война, — сказал Верке отец, готовя огромный мешок. — Пойдём, Верушка, поможешь мне, будешь палкой махать».

Верка просунула большую рогатину под крышку подпола и стала там ей шебуршать изо всех сил. А папа натянул мешок на единственное крошечное оконце, выходившее из погреба на улицу. Крысы с мерзким писком убегали от палки и попадали в мешок. Куда потом Андрей Васильевич уносил крыс, Верка не спрашивала. С утра они набрали уже пять таких мешков.

Крысы шли четыре дня. Люди боялись спать, прятали младенцев высоко на печке и молились.

А потом мерзкие грызуны исчезли, растворились в липком октябрьском тумане.

Верка ходила с папой в лес заготавливать дрова на зиму, собирать хворост. Дни становились всё холоднее, выпал снег.

— Ничего-ничего, доченька. Пусть зима морозом ударит. Немец не привыкший, помёрзнет весь, — говорил Андрей Васильевич, раскуривал трубку и по-хозяйски оглядывал лес.

В один из таких дней, когда отец с Верой уже выходили из леса, навстречу им кинулась Валя. Бледная, с заплаканными глазами.

— Валюша, ты что? Обидел кто? — заволновался Андрей Васильевич.

А Верка зажмурилась от страха. «Похоронка! Неужели похоронка?!»

— От Шурика письмо пришло. Живой он, ранен. В госпитале, — выдохнула Валя, обняла отца и заплакала.

Вечером отец с матерью долго не спали. Достали все сбережения и вели счёт. А утром разбудили Верку и её сестёр ни свет ни заря.

— Девчата, мы с отцом решили: ехать надо. Навестить брата вашего. Вот уже подсчитали всё. Мы на один день к нему, да плюс двое суток дорога. Вот деньги вам на крайний случай. Валю слушайтесь. Ты, Шура, Верушку-то не обижай без нас, — и мама заплакала.

— Ну будет, будет, мать. Ничего с ними не случится за три дня, умные они у нас, разберутся.

Мама с папой уехали, а Верка села у окна и собралась так и сидеть три дня, ждать.

Глава 8. Мамина молитва.

Шурика ранило в руку. Вернувшись из госпиталя, мама рассказывала дочерям, что ранение серьёзное.

— Ой боюсь я, девоньки, как бы руку ему не отрезали, — заключила мама.

В первый же день после родительского возвращения собралось у них в избе много сельчан. Всем было интересно, что Шурик о войне рассказывал. Много ли раненых в госпитале и не видели ли они кого знакомого, кого-то из деревни или Заинска.

«В „учебке“ ребят совсем недолго держали. Показали, как стрелять, и на передовую. Сказали кричать во время атаки: „За Родину! За Сталина!“ Только вот сразу крики такие стихли. Только и слышно было со всех сторон: „Мама, мама, мамочка!“ Так с этим зовом на устах и гибли мальчишки. Вот что сын нам рассказывал», — говорил односельчанам Андрей Васильевич.

Женщины слушали и плакали. Старый дед Сафрон, в дом которого первую во всём селе похоронку принесли на внука Стёпку, смотрел, не моргая, на свет керосиновой лампы.

Ночью Верка никак не могла заснуть, слишком взбудоражили её рассказы взрослых. Лежала она и думала, как хорошо бы проснуться, а война вся — сон. Подбежит она к умывальнику, умоется и с Шуриком на рыбалку! И Стёпка, Сафронов внук, с ними…

Вдруг Верка услышала в горнице шёпот. Кто ещё там не спит? Девочка сползла на пол из-под одеяла и на цыпочках пошла на тихий голос. Мама стояла на коленях посреди комнаты, на столе высилась старинная икона Богородицы. «Мама икону из угла вынула, зачем?» — удивилась Верка.

«Господи, всемогущий! Пресвятая Мария-заступница! Услышьте мои молитвы. Пусть отрежут врачи руку сыну моему. Пусть вернётся он домой без руки. Прошу тебя, Господи. Пусть без руки придёт, пусть отрежут», — молилась мама.

— Ах ты, гадкая… Противная… Ах ты! — Верка с криком выскочила из своего укрытия и набросилась на мать. — Ты зачем такое Шурику желаешь, ты зачем о таком у Бога просишь?! — Верка вцепилась в ворот маминого платья. Слёзы бежали по её щекам, голос срывался и захлёбывался.

На шум из спальни выбежал отец и сёстры.

— Верушка, Фрося, что это вы на ночь глядя творите? — отец схватил Верку в охапку и оттащил в сторонку.

— Папа, папа, она с ума сошла. Она… Она, чтобы руку отрезали, просит, чтобы без руки… Шурик, — Верка совсем разрыдалась.

— Ах, доченька, — мама встала с колен, подошла и погладила по голове вырывающуюся Верку. — Ведь если вылечат руку Шурику, обратно его на фронт отправят. Без руки человек долго жить может, а там смерть среди людей ходит. Никого не щадит. Вот и прошу у Господа милосердия. Пусть будет брат твой без руки, но живой, с нами.

Верка не могла перестать плакать, но смысл маминых слов постепенно стал доходить до неё. Она обмякла и всхлипывала, у ткнувшись в плечо отца. Андрей Васильевич взял её на руки и уложил в тепле на печке. Девочка почти сразу забылась тревожным сном.

Мама поставила икону на место и молча вышла в сени.

— Идите спать, доченьки. Что нас ждёт, только богу известно, будем жить как умеем, — сказал Андрей Васильевич. И вышел следом за матерью.

Глава 9. Голодная школа.

Чем дальше затягивалась война, тем меньше становилось еды. Андрей Васильевич работал, но людям совершенно нечем было платить плотнику. Перебивались как могли. Верка ходила в школу с сумкой, сколоченной из фанерных дощечек, которую ей сделал папа. Почти каждую неделю ему приходилось мастерить новую, потому что Верка использовала ранец как оружие.

— Курочка, снеси яичко! — кричали ей самые противные задиры Мишка и Ванька.

— Ах вы! Я вам сейчас покажу! — отвечала Верка и лезла в драку. Сняв ранец с плеча, она колотила мальчишек изо всех сил.

— Курочкина! Опять ты дерёшься! — останавливала её Нина Ивановна. — Ну что за девочка! Где драка, там Вера!

Но Верка всё равно ссорилась с каждым, кто смел смеяться над её фамилией.

— Папа, — спрашивала она, — ну почему у нас такая фамилия некрасивая?

— Ну что поделать, какая есть. Такие уж наши русские фамилии. И Скворцовы бывают, и Воронины, и Дроздовы.

Верка дулась и не отвечала, но совсем недолго.

— Папа, а почему у меня нос такой большой?

— Ну ты уж прости, дочка, нос у тебя мой. На семерых рос, а тебе одной достался, — улыбался отец.

Вечером Андрей Васильевич пришёл с чердака с большой книгой.

— Смотри, Верушка, какое сокровище. В такой толстой книге можно полгода между строчек писать.

Верка радостно подскочила. Тетрадки настоящие было не раздобыть. Все писали между строками в старых книгах. Тем, у кого не было книг, учительница приносила свои. Вообще Нина Ивановна с началом войны изменилась, стала гораздо добрее. Даже к Верке обращалась теперь почти всегда по имени.

Писала Верка сажей. Папа собирал её в печной трубе и разводил в старой чернильнице водой. А сама учительница ставила оценки разведённой марганцовкой.

Детям всё время хотелось есть. На переменах они садились в кружок и мечтали, кто бы да что сейчас поел. Петька всё время представлял борщ с салом и мозговой косточкой. А Верка всё время думала о шаньгах и мамином пироге с мясом и картошкой.

Одним таким голодным утром до детей донёсся запах мяса, настоящего жареного мяса. Ребята стали озираться. В уголке сидела Настя Евсеева. Перед ней на платочке лежал кусок чего-то ужасно ароматного. Настолько, что аж голова кружилась. Голодная стайка переглянулась. Настя причмокнула и быстро всё съела. Каждый день повторялась одна и та же история.

Однажды Верка не выдержала и рассказала отцу, как всё происходит. Настя ест, а весь класс смотрит и завидует.

— Эх, нехорошо это, доченька, нехорошо. Ты не грусти. Скоро война кончится, будет и у нас еды вдоволь.

— Папа, откуда же у них мясо, если вся деревня голодает?

— Понимаешь, доченька, Настин отец зоотехник. Это вроде как врач для животных. Сейчас приводят ему жеребцов кастрировать. Перед отправкой на фронт. Чтобы они послушнее были. Ну вот у них в доме всё отрезанное и остаётся.

Верка вздохнула, впервые в жизни она пожалела, что её папа плотник.

Зима 1941 года шла на убыль, в воздухе пахло весной и жареными яичками с луком. Верка с подружками ходили «нюхать» в овражек около Настиного дома. А потом, нанюхавшись, все вместе плакали. Однажды их поймала Шурка и рассказал всё родителям. Андрей Васильевич посадил Верку на колени и погладил по голове.

— Ты, доченька, больше не ходи в овражек. Потерпи, весна скоро, лес кормить будет.

Глава 10. 1942.

Лес встрепенулся после мороза и снега. Зажурчал, засвистел, зашелестел. И стало людям легче жить. Мама варила суп из крапивы и лебеды. Ягоды собирали, грибы. Всё, что могли найти съедобное. Муки́ почти совсем не было. В колхозе выдавали понемногу на каждую семью, и были эти горстки на вес золота.

Ждали писем от Шурика. Они приходили редко. Аккуратно сложенные треугольнички с затёртыми краями. Читали и перечитывали их вечерами всей семьёй. Брат о войне почти не писал. Рассказывал, каких людей встречал, какие места видел. Мама потом каждый раз письма сворачивала и бережно прятала за икону.

Жизнь шла своим чередом, солнце светило, птицы щебетали. Дети заигрывались на улицах, затопленных светом, и забывали о войне.

Но после того, как лето закончилось, забывать о беде становилось всё сложнее. Учительница Нина Ивановна уехала. Деревенская школа, в которой было только пять классов, закрылась.

Шура и Валя помогали маме по дому, а Верка всё больше хвостом ходила за папой. Лес она представляла то диковинной страной из сказки, то воображала, что она уже большая и лесничим работает. Обходит свой удел, бережёт от браконьеров.

Раньше Вера любила ходить в домик к леснику. Дядя Ваня был весёлый, всё время рассказывал Верке истории о животных. Изображал, как разные птички поют.

Недавно почтальон тётя Дуся принесла его жене похоронку.

А лесником стал Кривой Демьян. Его так звали, потому что с рождения был у него горб за правым плечом. Верка, когда была помладше, сильно боялась его. Демьян был всегда хмур лицом и очень молчалив. Не пройдя комиссию для фронта, поселился он теперь в домике лесничего вместе со своей матерью.

Как-то отец с Веркой встретили его у старой кормушки, куда раньше холодной зимой для оленей корм люди клали.

— Здорово, Демьян. Как лес бережёшь?

— Здорово, Васильич. Как видишь, не сгорел лес. Знать, хорошо берегу.

На том и разошлись. Верка Демьяна уже не боялась. «Зачем же он с горбом, из-за него такой сердитый всегда», — думала она.

***

Зима наступила снежная. В колхоз пришло распоряжение собрать бригады для рубки леса. А на селе, в осень, уже подросшие мальчишки ушли на фронт. Старые да малые остались. Вот и стали отправлять лес валить девчонок молодых под руководством пожилых бригадиров.

И Валя тоже пошла. Целый день, по пояс в снегу, девушки валили сосны и ели. Веркина сестра возвращалась под вечер, промокшая насквозь. Снимала валенки и без сил садилась на первый попавшийся стул. Мама тут же растирала её ступни, укутывала тёплыми одеялами, заваривала слабый чай из остатков травяной заварки.

— Доченька, грейся, грейся, моя милая, — приговаривала Фрося.

Валя снимала тяжёлые, набухшие рукавицы, обхватывала красными руками кружку.

— Сегодня Маньку Лаптеву насмерть придавило, а Лидочка Малышева руку порвала, её фельдшер в Заинск отправил.

Мать всплеснула руками.

— Да кто же это придумал! Девок молодых лес валить заставили! Каждый день кто-то гибнет или калечится. Доченька, я не пущу тебя больше, не пущу!

— Мама, ты же знаешь, нельзя не пойти. Я прилягу, завтра вставать на рассвете.

Вера смотрела на спящую сестру. Мороз обжёг её кожу, осунувшееся лицо было красным и усталым даже во сне.

— Отец, надо делать что-то. Угробим ведь девчонку, — Верка услышала разговор родителей.

— Ходил я уже к председателю сельсовета. Да толку, что от козла молока! Есть у них указ сверху. Никто не хочет беду на свою голову наживать. Это для нас они дочери, а там рабочие единицы.

— Андрюша, как быть? Не кончится это всё добром, — мама заплакала.

— Фрося, ты только сразу не пугайся. Я долго думал. Есть выход. Конечно, кабы не война, я никогда… Но коли погибнет Валюшка, не прощу себе.

— Ну говори же, отец, если начал. Что придумал?

— Замуж её надо выдать.

— Батюшки, да за кого сейчас выдашь замуж? Ни одного парня не осталось в округе, все воюют.

— С Демьяном я говорил. Сватают они с матерью нашу Валю. Коли выдадим девку за него, увезёт её в лес на заимку лесничью, подальше отсюда. У них и с едой получше. Дичь стреляет, припасов вдоволь.

— Господь с тобой, Андрей! Нашу Валюшку за горбуна?! Сам он весь кривой да нелюдимый, а мать у него так и вовсе ведьма. Ты же знаешь Макаровну — вздорная баба, на язык гадкая. Не бывать этому!

Верка стояла за занавеской, зажав ладошкой рот, чтобы не вскрикнуть. «Бедная Валя, бедная Валя!!! Или в лесу смерть, или под венец с Кривым Демьяном. Всё равно что заживо себя схоронить. Ой-ой-ой». Девочка тихонечко, чтобы родители не слышали, отошла и взобралась к Вале на печку. Ещё долго было слышно, как мама и папа спорят. Вера взяла спящую сестру за руку. «Бедная Валя, бедная».

Глава 11. Папа.

Девчонки продолжали калечиться в лесу. Обмораживали руки и ноги, погибали под срубленными деревьями. Им на замену приходили девочки ещё младше.

«Николавна, Демьян парень не злой. Да, горбатый, ну и что? Валя — девка видная. За двоих красивая будет», — уговаривала соседка тётя Маруся. Её старшая дочка погибла во время валки леса одной из первых. И это она, прознав про Демьяново сватовство, прибежала к Фросе, плакала вместе с ней и уговаривала согласиться.

Но решающее слово всё равно было за отцом. Одним вечером пришла Валя из леса с забинтованной головой. Мать размотала грязные тряпки: на виске была грубо зашитая рваная рана.

— Батюшки! Это что такое?! — воскликнула она.

— Мама, не волнуйся. Меня чуть-чуть зацепило веткой. Голова почти не болит. Это ещё утром было. Меня фельдшер зашил. Я потом сколько работала…

Тут в горнице раздался грохот. Андрей Васильевич стукнул кулаком по столу.

— Хватит! Сегодня работала, а завтра тебя прибитую домой внесут! Отработала своё, готовь приданое. Замуж пойдёшь.

— За кого замуж? — тихо спросила Валя.

— За Демьяна-лесника, — ответил отец. При этом на Валю он старательно не смотрел.

— Не пойду, пусть меня лучше деревом прибьёт, — безжизненно сказала Валя и ушла спать.

Наутро девушка сама перевязала голову и убежала на работу, пока весь дом спал. Тогда это и случилось. Обрубали они ветки на поваленных стволах с подружкой Тоськой. В этот момент рядом валили огромную ель. Дерево повело не в ту сторону. Со страшным треском оно стало падать прямо на девушек. Обе бросили топоры и попытались бежать, но провалились в сугробы по пояс, увязли и в ужасе забарахтались. Раздался громкий крик. Кто-то схватил Валю за шиворот и дёрнул. В глазах потемнело, холодные жёсткие ветки хлестнули по лицу.

«Как громко кричат, как громко. Жуть. Пусть бы скорее перестали, — подумала Валя. — Ой, да это же я кричу». Валя дёрнулась и попыталась рассмотреть, кто держит её. Чьи-то руки отпустили девушку. Она выползла из-под ветвей. За ней показался горбатый лесник.

— Живая? — спросил он.

— Да,— прошептала Валя.

Демьян развернулся и пошёл своей дорогой. Валя оглянулась, бригадир пытался вытащить придавленную стволом Тосю. Её окровавленное лицо обращало к небу навсегда застывший, испуганный взгляд.

В тот вечер Валя подошла к отцу и почти шёпотом спросила: «Папа, ты будешь навещать меня на заимке?»

***

Свадьбу играли в середине декабря. Валю нарядили в мамино платье. Девушка была выше ростом, поэтому понизу на подол нашили кружево, срезанное со старинной юбки тёти Маруси.

В условиях войны Валина свадьба была богатой. На стол собирали всем селом, доставали кто что мог. Но самым главным блюдом стал жареный дикий кабан, которого привёз жених.

Верка сидела неподалёку от сестры и всё время разглядывала её и Демьяна. Валя была бледная, почти такого же цвета, как платье; ничего не ела и не смотрела ни на кого из гостей. Казалось, она вообще никого не видит. Жених был, как обычно, хмур.

— Мама, кажется, Вале плохо, — сказала Верка матери.

— Ой, Вера, кому сегодня хорошо? — махнула на неё рукой мать.

Тогда Верка незаметно шмыгнула под стол, проползла между пёстрых юбок гостей и, вытянув руку из-под скатерти, сжала Валину ладонь. Валя вздрогнула, но руку не убрала. Так Верка всю свадьбу и просидела у ног сестры.

Под вечер мать Демьяна поднялась с места.

— Ну, гости дорогие, вы тут гуляйте хоть до утра, а мне с молодыми пора. До заимки путь неблизкий.

Широко улыбнувшись, Макаровна повернулась к Вале: «Молодуха, собирай узлы, в новый дом поедешь, к мужу».

«Ух, оскалилась», — подумала Верка.

— А невеста у нас поёт-то как красиво! Пусть порадует людей песней напоследок в отчем доме, — закричала одна из соседок. Её поддержали ещё несколько голосов.

Вдруг Валя подняла впервые за день глаза и сказала: «Не буду». Да так сказала, что тётки поспешили тему сменить и вообще домой засобирались. Уже в сенях та, что хотела песен, буркнула: «За Кривого отдают, любая петь не захочет. По мне уж лучше в петлю».

«Да коли бы отец был родной, разве бы отдал свою кровиночку за горбуна?! Ясно же все, лишний рот Васильич сплавил», — поддержала её вторая.

К ногам женщин выкатился узел. Валя выносила его в сани и выронила, услышав их слова.

— Это кто кому тут не родной? — непривычно грозно для себя спросила девушка.

— Валюша, никто. Мы браги перепили, мелем языком чепуху всякую, не слушай ты нас, — почти хором затараторили соседки.

Валя вернулась в избу.

— Мама, папа, отойдёмте на кухню.

Макаровна сунулась за ними.

— Нам втроём потолковать надо, извините, — Валя закрыла дверь перед носом новоиспечённой свекрови.

— Доченька, что случилось? — мать погладила Валю по голове.

Верка в это время принесла на кухню посуду со стола и счищала с тарелок мусор в помойное ведро. Её присевшую никто и не заметил.

— Почему это люди болтают, что отец у меня не родной и потому за горбуна меня отдаёт? — прямо спросила Валя.

Верка открыла рот и застыла с тарелкой в одной руке и тряпкой в другой. Отец с матерью переглянулись. Андрей Васильевич достал трубку из кармана, покрутил, и тихо заговорил.

— Валечка, люди правду говорят. Да не всю. Был у матери нашей муж другой, до меня. Да только убили его. Время было лихое, после войны. Озлобившихся людей было много. Тебе год исполнился, когда я на Фросе женился. Прикипел я к вам всей душой своей. Ты моя… Моя дочь! Да если бы не война, разве отдал бы тебя вот так, без любви, за Демьяна-Кривого?! Брат твой полгода не пишет. Ничего для него не можем сделать, так хоть тебя спасём. Прости ты нас…

Валя отвернулась, открыла дверь и прошла мимо свекрови, так и стоявшей под дверью.

Вот уже сани готовы, узлы сложены. Демьян щёлкнул кнутом. Квёлая лошадёнка неспешно порысила вперёд. Валя обернулась. Отец с матерью стояли у ворот.

— Стой, стой! — закричала Валя. Выпрыгнув из саней и оскальзываясь по снегу, побежала она к дому и бросилась на шею отцу.

— Ну зачем мне рассказал? Зачем рассказал? Не надо мне другого отца, нет у меня другого. Только ты, папа… Только ты…

— Не плачь, моя девочка, не плачь, моя красавица. Я ведь не оставлю тебя, я приезжать буду, я в обиду тебя не дам.

Андрей Васильевич гладил дочку по голове. Колючие снежинки с платка таяли на его широких ладонях и перемешивались со слезами, которые он вытирал с Валиных щёк.

— Ну, долго вы там прощаться будете? Чай не на фронт девку провожаете, — грубо окрикнула Макаровна.