Века Её жизни

Соседки

СОСЕДКИ

– Проходи, пожалуйста. Садись. – Швеция изящной тонкой рукой указала на два кресла, вполоборота стоявших у огромного камина, где весело потрескивали поленья, а затем, зашуршав пышным платьем, опустилась в одно из них. – Не ожидала, что ты нанесешь мне визит, соседка.

– Я сама такого от себя не ожидала, – вздохнув, проговорила Россия. Она положила муфту на маленький столик, сняла шубку, отороченную собольим мехом, и, расправив кумачовый сарафан, села в кресло. Эта молодая женщина, высокая, крепкая, в свои 727 лет была на пике красоты и силы. Лишь тень настигших забот омрачала ее чело.

– Ты навестила меня по делу или просто в гости, по-соседски? – Швеция внимательно посмотрела на собеседницу.

– Да, ты права, я зашла к тебе по делу. Хотела попросить о помощи.

Россия чувствовала возрастающее недовольство собой и всем происходящим. Она очень редко обращалась за помощью, все свои неурядицы, и внешние, и внутренние, привыкла решать сама. Но в данном случае особого выбора не было.

– Таково желание теперешнего управляющего моим домом – Василия Шуйского. Наверное, ты знаешь, неспокойно у меня сейчас…

– Да, я слышала что-то об этом, – небрежно обронила Швеция, хотя не далее как вчера, в этой самой комнате Стокгольмского замка, со своей компаньонкой Финляндией перемыли все косточки России.

– Который управляющий меняется, – между тем продолжала Россия, – ни на кого положиться не могу. Каждый радеет только о своем благе, а обо мне, о моем народе, кто будет радеть? Польша еще козни мне строит…

– Она любит, когда ее называют Речью Посполитой, – вставила Швеция, но Россия на это только фыркнула.

– Подослала ко мне этого перебежчика. Я уже грешным делом стала сомневаться, неужели и вправду царевич Дмитрий спасенный, а оказалось, это же Гришка Отрепьев. Он и в католическую веру, окаянный, крестился, и в дом мне людей Польши завел. В любимой светлице моей, в Москве, хозяйничали.

– А где же он сейчас? – спросила Швеция.

– Остался от него только пепел, – нахмурилась Россия, – люди мои зарядили им пушку и выстрелили в сторону Польши. «Откуда ты пришел, туда и возвращайся» – были слова их.

«Ох, уж эта Россия с ее дикими восточными замашками» – презрительно подумала Швеция, но вслух ничего не сказала.

– И теперь много появилось таких. Ходят по моему дому, смущают речами своими моих людей, и те верят им. Оружие подняли друг на друга, нет мира и покоя на моей земле.

– От меня-то ты что хочешь? – спокойно спросила Швеция, глядя на раскрасневшуюся от волнения Россию.

– Один из этих…самозванцев…подобрался к самой моей любимице, к Москве. Вот я и пришла просить тебя одолжить мне сил военных. Немного, но чтобы остановили его.

– Я, пожалуй, помогу тебе, – согласно кивнула Швеция. – Но что ты мне можешь предложить взамен?

Россия грустно усмехнулась. Эти европейки всегда для себя выгоду отыщут, ничего просто так делать не будут.

– Есть у меня одна вещица. Территория, которая, знаю, тебе по душе. Много мы из-за нее спорили. Да ладно уже. Корела с уездом, помнишь?

– Как же, помню-помню, – закивала Швеция, и чтобы Россия не заметила жадный блеск в ее голубых глазах, сделала вид, что рассматривает узоры, вышитые золотыми нитками на парчовом платье.

– Вот и договорились, – Россия резко встала, поправила убрус на голове и накинула шубку на плечи.

– Договорились, соседка, – произнесла Швеция, провожая гостью взглядом.

И вроде бы все наладилось. Москве ничего не угрожает, снята осада с Троицкой обители, но осенью Россия узнала, что Речь Посполитая отправила войска захватить Смоленск.

Польша молча выслушала все претензии России в своем Вавельском замке, гордо вскинув голову.

– Зря ты меня упрекаешь, Россия. Это ведь ты обратилась к Швеции – моей противнице, и так развязала мне руки для борьбы.

– Но как ты можешь? – возмутилась Россия. – У нас же кровь одна, славянская, а ты…

– Это совершенно неважно, – высокомерно перебила ее Польша, – Смоленск был и будет моим. Это решено.

– Да как же твой? Его же мои люди, русские, основали.

Но доказать свою правоту ни словами, ни силой, у России возможности не было. Все, что она могла сделать – это просить защитников Смоленска стоять за правду крепко. «Не в силе Бог, а в правде». Как часто приходилось вспоминать ей эти слова своего великого князя Александра Невского.

К несчастью России, еще один удар был нанесен не внешним врагом, а внутренним. Несколько московских людей боярского рода лишили Шуйского права распоряжаться и управлять в доме России. А потом не нашли ничего лучшего, как пригласить на освободившееся место любимчика Польши королевича Владислава. Довольная Польша, отправляя своих людей в Москву, представляла как будет распоряжаться в светлице России, что и как передвинет и поменяет.

В великом отчаянии прижала Россия свои красивые руки к груди, стиснула пальцы так, что ногти впились в ладони. Где же найти выход? Как поступить? Кто защитит ее от погибели, надвигающейся со всех сторон? Споры да упреки разрушили Рязанское ополчение, после двадцати месяцев осады пал бесстрашный Смоленск. Польша рвется к Москве, где печальная Россия узнала, что Швеция, забыв про все договоренности, захватила Великий Новгород с его землями.

– Каждый сам за себя, соседка, – только и обронила холодная северянка.

Горькие слезы, несдерживаемые больше силой мужественного характера, капали на подол атласного сарафана, расшитого жемчугами да драгоценными каменьями.

– Народ мой, помоги мне! Неужели ты не видишь, как страдаю я, погибаю! Дом мой вот-вот разделят враги, тебя сделают рабом своим. Куда пойдешь тогда, куда подашься? Одна я у тебя, и другой Родины никогда не будет. Навеки связаны мы Господом Нашим, и выбирая судьбу себе – выбираешь и мне.

Осушив боль свою слезами, с надеждой смотрела Россия на Нижний Новгород, где Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский собирали Второе ополчение. Слабая улыбка тронула ее уста, когда ополченцы изгнали людей Польши из Москвы. Нежно любовалась она драгоценностью своей сохраненною, сапфиром – Кремлем. Ликовала, глядя, как народ выбирает ей нового управляющего. Молод, конечно, этот Михаил Романов, но чувствовала Россия душой, что его потомки укрепят и преумножат богатства ее дома.

Хорошее настроение портила одна только мысль. Россия понимала, что для спокойной жизни надо помириться с Польшей и Швецией. Не хочется, противно, но соседи все-таки, еще впереди сколько лет жить бок о бок.

Первой откликнулась Швеция.

– Хорошо, давай заключим мир, – сквозь зубы проворчала она. – Я, так и быть, отдам твой Новгород, но Ивангород, Ям, Копорье, Корелу оставлю себе.

– Да ты в своем уме?! – воскликнула Россия. – Для меня тогда же к Балтийскому морю будет проход закрыт.

– А это уже не мои проблемы, – яростно прошипела Швеция.

Хотела Россия ей ответить по-простому, по-народному, но махнула рукой – пускай подавится Финским заливом, и согласилась.

С Польшей они встретились в деревне Деулино, что около Троице-Сергеева монастыря. Сжав тонкие губы и зло сверкая глазами, Речь Посполитая согласилась заключить перемирие на 14 лет, но поставила условие, что Смоленск останется у нее. Пришлось согласиться. Воевать сейчас совсем не хотелось, дома бы порядок навести.

«Ничего, не все коту Масленица – будет и Великий пост», – подумала Россия, наблюдая как садится в карету Польша, подобрав руками, унизанными золотыми кольцами, пышные юбки.

В монастыре звонили колокола, тихо кружился легкий декабрьский снежок, мягко ложась на плечи. Россия поплотнее запахнула шубку и улыбнулась. Она была уверена, что какая бы беда не обрушилась, ее стойкий и мужественный народ никогда не покинет и не предаст свою Отчизну.

Поворотный момент

ПОВОРОТНЫЙ МОМЕНТ

Февраль лета 7159 от Сотворения мира или лета 1651 от Рождества Христова показал себя во всей красе. Вьюги, засыпающие дома огромными шапками снега, заваливающие дороги и улицы переметами, так что ни конному, ни пешему не пройти, внезапно сменялись трескучими морозами, серебрившими каждую веточку на деревьях, каждую ресницу у прохожих. Скованная звенящим и, казалось, хрустальным воздухом Москва погружалась в тихую ленивую дрему, что приходит перед настоящим ночным сном.

Солнце спускалось к горизонту, окрашивая небосвод красными и розовыми полосами, рассыпаясь искрами по золотым куполам соборов Кремля. По Соборной площади неспеша шла молодая женщина. Ее высокую статную фигуру выгодно подчеркивала длинная соболья шубка, из-под которой при каждом шаге выбивался край золотистого парчового сарафана, по подолу богато украшенного шелковым шитьем. Тонкие руки берегла меховая муфта, а голову покрывал теплый убрус. Никто не встретился ей в этот час, а если бы и попался человек, спешащий по делам, то он прошел бы мимо, совершенно не увидев ту, которая не оставляла следов сапожек на снегу. Она оглядывалась на величественные соборы, мощные стены своей главной драгоценности – Кремля. Да и не может хозяйка не любоваться своим домом, если строится он, украшается, расцветает, «дивным узорочьем» расписывает терема и башни. Но, хотя Россия и радовалась, глядя, как возрождается ее Москва-светлица, она то и дело обращалась взором на восток. Туда, где отчаянно смелые русские землепроходцы шаг за шагом присоединяли новые земли к ее дому.

Постепенно мысли ее от восточных земель, наполненных радужными перспективами, перешли к западным. А здесь были проблемы, о которых стоило хорошенько поразмыслить. Вот только вчера уехала гостившая неделю Малороссия или, как презрительно ее называла Речь Посполитая, Украина. С Россией были они родственницами, текла в жилах кровь одна, славянская, и народы их происходили от одного корня. Молоденькая, почти девочка, веселая хохотушка, она тараторила без умолку, жалуясь России, как лютая Польша не дает дивчине спокойно жить. Ведет себя по-хозяйски, распоряжаясь домом Малороссии, как своей вотчиной. Людей своих переселила, а те мучают и притесняют украинский народ, в тяжкую кабалу его загнали.

Россия, постукивая ноготком по витой ручке кресла, покачивала русой головой, соглашаясь. Уж она-то знала, на что способна Речь Посполитая – эта хитрая лисица с острыми зубками.

– Не могу я так больше, сестрица, – взмолилась Украина. Не в силах усидеть на месте, она вскочила с кресла и заходила туда-сюда. – Помоги мне справиться с этой злодейкой – возьми под свое крыло. Будь мне помощницей и покровительницей, а уж я в долгу не останусь, поверь.

Она остановилась перед Россией, с надеждой взирая на нее. В Грановитой палате стояла тишина, только сальные свечки, оплывая, легонько потрескивали.

– А как же Крым? – спокойно спросила Россия. – В прошлый раз ты говорила, что обратишься к нему за помощью.

Малороссия покривилась, как будто у нее зуб схватило, но тут же опомнилась и гордо вскинула голову.

– Это так. Я говорила с ним, и из Крымского ханства моему управляющему Богдану Михайловичу Хмельницкому прислали людей. Да на беду проиграл мой гетман бой под Берестечком. И що ж ти думаэш? Этот татарин хитрый быстренько переметнулся на сторону врага. Вместе с Польшей теперь гуляет по дому моему, грабит да разоряет.

Хозяйка задумалась. Она давно догадывалась, что события так и развернутся, не зря же Малороссия последнее время что-то зачастила в гости к «сестрице».

В тот вечер Россия проводила родственницу назад, домой, утешив, что решение примет в течение ближайших дней. И теперь, прогуливаясь по Соборной площади, она ясно видела, что путь есть только один, но у него неприятные последствия – война. Хотя, если честно признаться, Россия хотела вернуть Смоленск не меньше, чем Речь Посполитая подчинить себе Украину. И силы нужные были – Россия не воевала почти два десятка лет, занятая восстановлением своего дома после Смуты. Она была уверена как в своем народе, так и в своем управляющем, Алексее Михайловиче, который хоть и носил прозвище Тишайший за свое благочестие да богобоязненность, но человеком был мудрым и решительным, что задумал – доводил до конца.

– Ну что ж, держись, соседка. Видно пришла пора побороться мне с тобой снова, – прошептала Россия, поднимая взгляд нежно-голубых глаз в темнеющее небо.

Не сразу, конечно, завертелось, потихоньку-полегоньку, пошло дело. Украина сама, как ни торопилась, а все равно только в январе лета 1654 от Рождества Христова, на раде в Переяславле, устами своего народа объявила, что переходит в подданство московского царя.

Польша была в ярости, чуть только не плевалась, шипя свои требования остановиться, на которые Россия отвечала холодным скупым отказом. И о чем можно было рассуждать, если все шло как по маслу. Русские люди вернули Смоленск, чему Россия была особенно рада, да и то, что русский народ и украинский плечом к плечу бились с врагом и побеждали, освобождая дом Малороссии, не могло не радовать.

Неприятные ощущения, заставлявшие хмуриться прекрасное чело России в это время, были связаны с воспоминанием о войне со Швецией. Россия понимала, что острое желание выйти на берега Балтийского моря побороло природную осторожность, за что она и поплатилась. Швеция показала зубы, и Россия отступила, не выдержав войны на две стороны.

Польша, приунывшая было после ряда неудач, но ни за что не желавшая уступать, собрала все силы для нового этапа борьбы. Хотя было понятно, что эти 13 лет войны дались ей, ох, как непросто. Россия, для которой эти годы показались словно одним днем, тоже чувствовала, что устала. Раздражало и то, что Украина никак не могла разобраться со своими управляющими, которые менялись на разных берегах Днепра по-разному и слишком часто. Поэтому, неспеша отвечая на процеженное сквозь зубы Речью Посполитой перемирие, Россия предложила встретиться в Андрусове, недалеко от Смоленска.

Польша держалась надменно и разговаривала свысока. Отказавшись от обеда и прогулки, она все же признала, что отдает России Смоленск, Чернигов и Новгород-Северский. Сжав тонкие губы, согласилась и с тем, что Россия берет под свой контроль левый берег Днепра, а на правом берегу Киев, милый и дорогой ее сердцу отчий дом. Расстались они, конечно, не закадычными кумушками-подружками, но вполне мирно, как и положено добропорядочным соседям.

Наверное, поэтому Россия не смогла скрыть удивления, и даже растерянности, когда к ней ворвалась запыхавшаяся Украина, заголосившая, только переступив порог кремлевской горницы.

– Ой, сестрица, помоги! Нет сил моих больше!

– Польша опять нападает? Странно. Мы же, вроде, обо всем договорились…

– Да при чем здесь Польша? – взмахнула руками Украина. – Она из своего замка и носа не кажет. А все потому, что поприжала ее империя-то магометанская – Оттоманская. Вот теперь она и до моего дома добралась, да еще своего холопа, Крымское ханство, притащила.

– Ты, я вижу, нарасхват, Малороссия, – усмехнулась Россия.

– А то как же! – воскликнула, уперев руки в бока, Украина. – Я гарна дивчина и дом мой не абы какое захолустье…

– Вот почему Турция и хочет его забрать у тебя, – вздохнула Россия. – Да-а, эта соперница посерьезнее будет.

Украина, взмахнув подолом расшитого цветастого сарафана, быстро присела рядом с Россией на скамью. Она хоть и была девушкой дородной и крепкой в теле, но двигалась всегда споро и ловко.

– Но ты же мне поможешь? Правда? – зашептала она, доверительно заглядывая в лицо старшей родственнице.

Россия внимательно посмотрела в ее веселые искрящиеся глаза. Малороссия никогда не унывала.

– Помогу, – улыбнувшись, согласилась она.

И помочь стоило. Османская империя нацелилась на Киев, а Россия допустить вреда своей колыбели не могла, и у нее были для этого силы. Но то ли Турция задумалась, натолкнувшись на упрямое сопротивление русско-украинских сил, то ли захотела с Речью Посполитой до конца разобраться, которая металась между желанием навредить России и сохранить территории. Так или иначе, Османская империя пока решила остановиться на достигнутом.

В изящной пышности Бахчисарайского дворца Крым передал России желание своей госпожи о заключении перемирия. Со сдержанной вежливостью он сообщил, что Крымское ханство и Османская империя признают право России оставить за собой дом Украины на левом берегу Днепра и Киев на правом. По хитрому прищуру татарина невозможно было прочесть истинные его намерения, но, в общем, Россия к этому и не стремилась. Спокойно улыбаясь, зная, что поступает правильно, и потому уверенная в себе, она согласилась на перемирие. Ну, а то, что правый берег Днепра оставался для Турции…Пускай. Это ненадолго.

И провожаемая хозяином, неслышно ступая по богатому мраморному полу, Россия гадала, сколько времени понадобится Польше для осознания турецкой угрозы ее дому. А в том, что это произойдет, она не сомневалась.

Действительно, ждать пришлось недолго. Кое-какие слухи о грызне соседей, чьи дома были на территории Европы, и об их борьбе с Османской империи, которая мечтала эти дома захватить, до России доходили. Главным образом, от Малороссии. Та знала все и обо всех.

И вот теперь, как ни любопытно было России, она терпеливо ждала, пока Речь Посполитая, наконец, выскажется, зачем приехала. Гостья, сжав губы, уселась в кресло напротив. Тонкие миловидные черты ее лица были приятны, если бы их не портило вечно недовольное выражение.

– Я думаю, – начала она негромко, – ты понимаешь, соседка, что без крайней нужды я бы к тебе не обратилась.

Польша помолчала немного, затем, видимо, подобрав слова, продолжила.

– Мы с тобой воевали не один раз, но сейчас я предлагаю объединить наши силы против общего врага.

– Кого ты имеешь в виду? – спросила Россия.

– Ну, конечно, Османскую империю, – раздраженно ответила Польша. Ей не нравилось положение, в которое она попала, но дело нужно было довести до конца.

– У нас с Турцией подписано перемирие на 20 лет, – спокойно возразила Россия.

Польша пренебрежительно фыркнула.

– Неужели ты думаешь, что Османская империя, захватив правый берег Днепра, не думает о левом? Не потирает руки, думая о Киеве? Да твое перемирие только передышка для нее, чтобы собрать силы.

Россия нахмурилась и перевела взгляд на расписанную затейливыми узорами стену Грановитой палаты. Подобные мысли уже приходили ей в голову, и когда слова Польши попали в самую точку, она не хотела, чтобы та об этом догадалась.

– Допустим, так. И что же ты хочешь от меня?

– Я хочу передать тебе предложение моих союзниц, Австрии и Венеции, вступить в Священную Лигу, чтобы воевать против Турции.

– Союз? – удивилась Россия. – Неужели все так серьезно, что вам понадобилось объединяться?

– Австрия чуть не лишилась дома по милости турецких войск. Мы вместе еле отстояли ее Вену! Для тебя это достаточно серьезно?

– Возможно, – пожала плечами под собольей накидкой Россия. – А что взамен? Никак попросишь отказаться от Малороссии?

– Как ты могла такое подумать, соседка? – возмутилась Польша, приложив руку к груди и закатив глаза, изображая оскорбленную невинность. – Я все же не такая бессердечная, и прекрасно понимаю ваши родственные чувства!

На этих словах Россия снисходительно улыбнулась, а Речь Посполитая уже спокойно продолжила.

– От тебя, дорогая, многое не требуется. Достаточно отвлечь часть сил Турции и Крымского ханства на себя. И я уверена – тебе хочется припомнить старые обиды наследнику Золотой Орды, несмотря ни на какие договоренности, – серо-зеленые глаза Польши лукаво блеснули из-под полуопущенных пушистых ресниц.

Но последняя фраза не достигла назначенной цели. Россия уже приняла решение.

– Так, подруга. А теперь послушай мои условия. Мы с тобой подпишем мир. Для наглядности назовем его… «Вечным». Дом Украины на левом берегу Днепра и Киев навсегда… – Россия сознательно выделила это слово, в упор смотря на Польшу, – Навсегда переходят под мою руку. В вашу Священную Лигу я согласна вступить, но когда и куда отправлять войска решу сама. Ну что, договорились?

Польша недовольно поджала алые губки. Такой тон разговора ее совершенно не устраивал, но приходилось признать, что Россия, когда хотела, могла быть очень убедительной.

– Договорились, – наконец, сухо выдавила Речь Посполитая.

– Вот и отлично, – улыбнулась Россия и встала, чтобы проводить гостью.

Ей не хотелось терять драгоценное время. Еще так много надо сделать. Но прежде всего русские войска впервые появятся в доме своего «закадычного» южного противника.

Об этом нужно подумать. И Россия плавно спустилась с Красного крыльца, откуда только что отъехала карета Польши, и отправилась гулять по Москве, проживавшей лето 1686 от Рождества Христова.

«… ОМЫЕШИ МЯ, И ПАЧЕ СНЕГА УБЕЛЮСЯ»

«Окропиши меня иссопом, и очищуся:

омыеши мя, и паче снега убелюся…»

Псалом 50

…Благовест. Искрящийся колокольный звон летит в морозном воздухе над заснеженными полями, ныряя с холма на холм, словно играя в салочки с мальчишками на санках. А далекий мамин голос, пробиваясь сквозь смех и звон, зовет, зовет, зовет тебя по имени…

– … вставай! Просыпайся, Беяз! Бекбай ага прикажет тебя выпороть, если сейчас же не окажешься на кухне!

Вскочив с охапки сухой травы, служившей ему постелью в темном уголке под лестницей, Ваня растерянно хлопал глазами, уставившись на будившую его служанку, и Каиля, не выдержав, рассмеялась.

– Глупый мальчишка! Вот окажешься ты под плеткой!

Быстро заправив заплатанную рубаху в штаны, поддерживаемые веревкой на впалом животе, и на ходу влезая в рукава болтающегося овчинного тулупа, Ваня помчался вдоль кухонного дворика, прижавшегося сбоку к прекрасным чертогам крымского властителя. Ноги в стоптанных плетеных башмаках привычно разъезжались на покрытых снежной слякотью камнях, и все же, ловко обогнув фонтан для кухонных нужд, мальчик белоголовым пугливым котенком юркнул в открытую дверь жаркого помещения, уже источавшую из своего полутемного чрева сочные запахи.

Бекбай ага, лохматый полный здоровяк, что ведал запасами и приготовлением еды для обитателей Бахчисарайского дворца, ворчливым басом уже раздавал указания невольникам.

– … положи на стол, я сам разделаю этого барашка!.. Что?.. Нет, мне нужен именно нохут!.. А?.. Так неси быстрее, шайтан тебя поглоти!.. А ты что стоишь, олух? Не видишь, огонь затух уже почти!

Шумно сопя, он наклонился к огромному казану в очаге, продолжая ворчать вполголоса.

– Урусы еще эти опять заявятся обязательно… Хитрые лисы… Да наш ясноликий хан не даст себя запутать, храни его все дни Аллах.

Лишь выпрямившись, он заметил, наконец, притаившегося возле бадьи с помоями Ваню, и маленькие глазки на одутловатом лице еще больше сузились, вцепившись в тоненькую фигурку.

– Аааа, это ты. Где тебя носит, шайтаново отродье? Работу свою не знаешь?

– Я… Да-да, эфенди, – Ваня судорожно кивнул и схватился за ручку бадьи, чуть ли не половину его самого.

– Ну что ты недоволен уже с утра, Бекбай ага? Посмотри, мальчишка старается ж изо всех сил.

И Ваня вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом, стоило раздаться сзади скрипучему голосу, от которого сердце сжимала тревога гораздо сильнее, чем от всех ворчаний Бекбая вместе взятых. Хмуро уставившись на вновь вошедшего, повар чуть качнул головой.

– Он кул… Невольник… Чего его жалеть, Казим бей? Для него и так чудо, что оставили здесь при дворце, а не продали на невольничьем рынке за бесценок.

– Не думаю, что такой ясырь пойдет за бесценок. Пусть подрастет, и тогда продадим, – говоривший пожилой мужчина в темной одежде обошел съежившегося в комочек Ваню и, усмехнувшись уголками тонких губ, больно сжал пальцами плечо мальчика. – Или нет… Но я к тебе, Бекбай ага, пришел не о невольниках речи вести. Наш хан, да хранит его Аллах, сегодня скажет свое слово русским послам. Вот я и хотел обговорить…

Окончание разговора Ваня дожидаться не стал, спеша убраться прочь со своей бадьей из-под цепкого взгляда внимательных черных глаз. Хотя, будь его свободная воля, Ваня лучше бы убрался вообще подальше от ненавистного дворца. Туда, где зима прячет все беды-печали под надежным снежным одеялом.

…А снег такой мягкий-мягкий. Пушистый-пушистый. Раскинешь руки, лежишь, а небо над тобой – ширь бездонная, бесконечная. И словно обнять тебя пытается. Как мамины руки, что горячим взваром холод гонят из…

– Эй, ты! Чего стоишь?

Резкий тычок в спину свалил замершего Ваню с ног. Упершись в грязные камни ладонями и коленями, он кинул взгляд исподлобья вслед Зайду, тащившему мешок с зерном из амбара. Шмыгнув носом, мальчик потерся щекой о плечо, стирая нежданную мокрую дорожку. Уж кому-кому, а этому долговязому, называющему себя подарком хану и гордящемуся новым именем, видеть того не стоило. И уж тем более никто не должен знать, как же хочется Ване увидеть этих «урусов». Матушка и отец ведь из них… Оттуда… Были… И он тоже значит.

Переполненная бадья снова ударила по ноге, расписывая светлую кожу бесконечным узором синяков. Нести ее целиком до отхожего места Ване не хватало сил, поэтому где приподнимал, где волоком тащил по скользкой растоптанной грязи. А на кухне она такая не одна стояла. И опорожнять их следовало вовремя. Иначе, и Ванины ребра заныли от одного только воспоминания, придется несладко.

Зато какой сладкой и вкусной показалась Ване случайно доставшаяся лепешка. Ее, а затем и маленький кусочек пахлавы, уронил на пол кухни нерасторопный слуга, и Бекбай ага милостиво разрешил поднять вертевшемуся подле мальчишке.

Постаравшись побыстрее запихнуть в рот добычу, Ваня прислонился к холодной серой стене за углом кухонного дворика и старательно прислушивался к звукам, наполнявшим большую площадь за аркой Дворцовых ворот. Людские голоса и цокот лошадей по камням постепенно отдалились, затихая и словно перетекая внутрь размеренной жизни ханского дворца. Проводив глазами маленькое облачко пара, растаявшее вместе с горестным вздохом в промозглом воздухе, Ваня высунулся из-за угла и оглядел лежащий под серым январским небом дворик. Сделав шаг, он остановился. Пересечь напрямую открытое пространство заставить себя никак не получалось, и мальчик медленно двинулся вдоль стены хозяйственных помещений, окружавших двор. Детская ладонь осторожно касалась шершавой каменной кладки, словно нуждаясь в опоре на нечто осязаемое и понятное.

Вполне осязаемыми казались и бадьи с помоями, немым укором стоявшие около дверей на кухню. Сегодня они под рокочущее недовольство Бекбая ага наполнялись быстро. Слишком быстро. Но Ваня отвел от них глаза и прошел мимо кухни. Снова замерев, он дождался, пока невольник наберет воды из фонтана, прячась от редких то ли капель, то ли снежинок под ветвями раскидистой шелковицы, и потихоньку дошел до арки, ведущей из двора кухни в уютный закрытый садик.

Украдкой обернувшись на нечаянное везение, мальчик ступил за арку и присел на корточки за ближайшим пышным кустом самшита. Стойкое растение ни в какую не сдавалось холодам и радостно шуршало на ветру темными глянцевыми листочками.

Неподалеку возле клумбы с уснувшими розами, что окружали фонтан из резного камня, стояла группа мужчин, но из-за спин свиты хана Ване никак не удавалось рассмотреть оказавшихся внутри круга. Внезапно люди, будто повинуясь невидимому знаку, двинулись к изящным в своей торжественности дверям и скрылись в их темном зеве.

Мальчик не шевелился, лишь позволил себе разочарованно перевести дыхание. Плохо оберегаемого старым тулупом худенького тельца коснулся холод, и Ваня задрожал. Бадьи снова возникли перед его мысленным взором, призывая к себе и обещая всевозможные болезненные трудности.

И он был готов уже их послушаться, когда краем глаза уловил движение слева от себя. Резко вскинувшись, Ваня не удержался на затекших от долгого сидения ногах и плюхнулся в грязь, снизу вверх глядя на внезапно возникшего спутника. Точнее спутницу.

Рядом с кустом самшита, ласково трогая веточки длинными тонкими пальцами, стояла бесшумно возникшая будто ниоткуда женщина. Глубокого синего цвета сарафан скромно касался краем украшенного вышивкой подола земли, изредка при движении приоткрывая каблуки сапожек. Накинутый на голову теплый убрус мягкими волнами покрывал плечи и руки, вместе с собольей шубкой храня свою хозяйку от легкого мороза.

Быстро вскочив, Ваня тут же остановился в нерешительности за спиной незнакомки.

– Ханум… Ханум… Нельзя, – все слова так и не выученного толком чужого языка смешались толпой в мальчишеской голове, не позволяя выразить необходимое.

Обернувшись, женщина коснулась мальчика заинтересованным взглядом, и внезапно ласковое равнодушие на ее красивом лице сменилось растерянным удивлением.

– Ханум… – попытался еще раз Ваня, и был прерван тихими, обдававшими жаром понимания звуками родного языка.

– Ты меня видишь?

Медленно кивнув, мальчик молча вглядывался в лицо стройной фигуры, что ожило, расцветая искренней нежной улыбкой.

– Надо же как… Давно такого не припомню. Да чтоб и без моего желания было!

– Госпожа, – Ваня прижал руку к груди, но маленькое сердце частило, словно вырываясь наружу. – Как же ты одна здесь ходишь?

– Разве нельзя? – брови незнакомки, изогнувшись, приподнялись.

– Ну так же… – опустив глаза, замялся Ваня, и щеки его заалели. – Тебе в тот терем надо.... Где женщины.

– Гарем? – фыркнула красавица, и Ваня, вскинув голову, уставился на нее. Мелодичным звоном колокольчика разносился над спящим садом ее смех.

– Нет, – качнула она головой. – Мне в гарем не надо точно.

– Плохо тебе тут оставаться, госпожа. Увидят – и наказать могут, – уже увереннее повторил Ваня, словно ребенку, объясняя прописные истины, но незнакомка вдруг стала серьезной.

– Ты, отрок… Ты радеешь обо мне?

Ее глаза теплого меда ласково касались взглядом хрупкой детской фигурки и искрились нежностью, понимая без слов красноречивой Ванино молчание.

– Мне нужны такие сыновья.

– Но ты не моя…

Да, не матушка. Та, что была – живая навсегда в сыновьей памяти. И все же неуловимо похожи. Смотрела эта так же, что ли. Будто ты, и только ты, ей нужен. И оттого так сейчас хочется в ее руки. Скрыться, спрятаться. От всего. И забыть сразу о всех бедах. И выйти чистым, обновленным, будто сбросившим страх постоянно преследующего кошмара. С верой в то, что теперь-то уж все наладится.

Но Ваня не шевельнулся. Лишь соленые капли ползли по его щекам, щекоча кожу и срываясь вниз на безучастные ко всему живому камни. Да, госпоже он мог показать то, что честно старался скрывать здесь ото всех. И она говорила так, словно знала это.

– Сколько годин в неволе?

– Не знаю, – шмыгнул носом Ваня, кулаком утирая глаза и щеки. – Уж несколько зим минуло точно.

– Родителей своих помнишь?

– Да… И снег помню. И церковь нашу в селе помню. Мы туда с батюшкой и матушкой на службу ходили. И сестру маленькую, Порю, – он снова шмыгнул носом. – А как татары на село напали, плохо помню… Тащили меня, а матушка с Порей там сзади упали… Я видел маленько.

Наконец, Ваня осторожно поднял мокрые еще глаза на молчавшую госпожу, чье чинное спокойствие нарушали лишь тяжелое дыхание да сжатые в кулаки ладони, что аж ногти впились в кожу.

– Если сумеешь показаться русским послам, что сегодня с ханом договор подписывают… – она мотнула головой себе за спину, заставив волны убруса ожить на своих плечах, и Ваня сжался, потрясенный, как теплый гречишный мед в ее глазах сменился сизыми тучами надвигающейся грозы. – … то сумеешь дома оказаться.

– Сумею, – наивная маленькая уверенность робко просила себе поддержки. – А ты обещаешь, госпожа?

– Обещаю, – прежняя улыбка чуть тронула ее губы. – Иди, Ванятка, иди… А то тебе снова достанется.

Уже около арки назад в кухонный дворик, Ваня обернулся – его имя госпожа знает вдруг, а он ее-то и не спросил. Но ни возле кустов, ни возле фонтана не виднелись синий сарафан с белым платком, и мальчик скользнул обратно в полное вкусных ароматов пространство.

Из вкусного ему ничего не досталось, кроме жидкой похлебки из проса, а вот сочных оплеух куда как вволю. Но маленький невольник лишь терпеливо встряхивался каждый раз, будто утенок, что привык к мокрой и холодной воде, но даже не представляет, как свободный ветер расправляет крылья… Хотя привыкнуть – не значит смириться. Так ведь? Вон как ветер помогает, снежинки кружит! Задорные они, хоть и редкие… Совсем не такие, как там…

… Снег падал медленными большими хлопьями. Не торопясь. Ну чисто важный купец идет к себе в лавку! Поймаешь снежинку на нос – и растаяла. И на щеках, и на ресницах. А на рукавице и не тает. Красивая. Лучами во все стороны топорщится. Прямо как звезда Вифлеемская, что Младенчика Христа показала. И так жалко, когда растаявшие капельки с ладони…

– … уезжают!

– Пусть не радуются раньше срока. Я слышал – договор гонцы в Стамбул повезут.

– Ох, наградил же мудростью Аллах нашего господина!

Снежинки, мгновение назад мягко таявшие на доверчиво подставленном детском лице, иглами тревоги впились в беззащитное сердечко. Быстро взглянув на разговаривающих слуг, потом на неприветливый слякотный двор, Ваня оттолкнулся от бадьи и, оскальзываясь на мокром снеге, бросился назад на кухню. Он ловко увернулся, поднырнув под серебряный поднос в руках слуги, обогнул неповоротливую гору в виде Бекбая ага и с разбегу юркнул в полутемный проем на противоположном конце жаркой кухни. Преследуемый раскатистым басовитым окриком, мальчик промчался сквозь сумрачное помещение, заваленное сундуками и тюками, ориентируясь лишь на узкую полоску света из-за неплотно прикрытой двери. Заметить предательскую выщербину, коварно притаившуюся на земляном полу, он, конечно, не успел. Как и остановиться. И, взмахнув руками в поисках хоть какой-то опоры, вывалился в дверь, кубарем скатившись по крыльцу прямо под ноги людям и лошадям.

– Ох ты…

В голове звенели снежные вьюги. С трудом прорвавшись сквозь их гул, Ваня почувствовал, как его поднимают чьи-то сильные руки, и решился потихоньку открыть глаза. Перед ним возникло широкое круглое лицо, прячущее улыбку в окладистой бороде, а смех в голубых глазах.

– Что ж ты, малёк, на ногах не держишься?

– Я… Я… – горло сжалось, не в силах ясно высказать то желание, что болью рвалось изнутри детского сердца.

– Русский!? – ахнул говоривший и поставил Ваню на землю. Придержав покачнувшегося мальчика, он стряхнул с русых волос прилипший грязный снег. – А как звать-то тебя?

– Ва…

Резкий толчок отбросил Ваню в сторону. Мир, сжавшийся до здесь и сейчас, снова начал быть, внезапно наполнившись людскими голосами, всхрапами коней возле Дворцовых ворот, звяканьем сбруи и чавканьем копыт по раскисшей грязи, запахом кожаных седел и касаниями холодного ветра. Втянувший голову в плечи и сжавший ладошки перед грудью, Ваня смотрел, как Казим бей шипит, указывая на него пальцем.

– Это ясырь нашего величайшего хана! Какое дело тебе до него, посол?

Толмач быстро-быстро зашептал перевод на ухо вмиг нахмурившемуся бородачу. С другой стороны тихо придвинулся невысокий моложавый мужчина и чуть коснулся крепкого плеча.

– Пойдем, Василий Михалыч… Всех не отжалеешь.

Но тот резко дернул плечом, стряхивая касание. Глубокая задумчивая складка залегла между его косматых бровей.

– А как же закон есть, чтобы отпускать полон, как проживет положенные лета? Разве не так у вас? – возвысив голос, обратился он, глядя на ханскую свиту.

Выслушав перевод, Казим бей сделал знак рукой, и один из воинов, крепко ухватив мальчика за руку, стал оттаскивать его от русских послов в сторону конюшен.

– Только всемилостивейший хан решает судьбу своих невольников, – насмешливо хмыкнул бей.

И Ваня вспомнил. Все вспомнил. Истошные крики взрослых, плач детей, черный дым над улицами южнорусского села и треск огня, пожирающего избы еще вчера по-своему счастливых семей. И маму, которая упала, прикрывая собой Порю.

И оттого так отчаянно взвился в серое небо звонкий детский крик «Ты обещала! Обещала!», обращенный к той, что молчаливой тенью стояла за спинами друзей.

Бесшумно госпожа скользнула к Василию, и снежная раскисшая грязь даже не позволила себе пристать к краю ее расшитого сарафана. Недрогнувшей ладонью женщина провела по кудрям могучего русского боярина, не шелохнув ни один волос.

– Я выкуплю невольника! Назови свою цену!

Вскинув голову, Василий твердо смотрел в темные глаза противника, где алчным блеском уже разгоралась заинтересованность.

* * *

Благовест. Один удар, второй, третий… Как от камня брошенного в воду, летит под звездным небом от Ивана Великого колокольный звон, подхватываясь церквями златоглавой Москвы. Соборная площадь потихоньку заполняется народом. В Успенский собор вот-вот прибудет на торжественную рождественскую службу лета 7190 от Сотворения мира царь Федор Алексеевич.

Успев поздороваться со знакомыми и чинно перекреститься, к крыльцу собора подходит человек, сумевший привезти из Бахчисарая мир с ханом крымским и его турецким господином, Василий Михайлович Тяпкин, доверенное лицо царя. Сзади его сыновья и кое-кто из домочадцев. Уловив вдруг, как остановился и робко топчется перед величественным собором худенький белоголовый мальчик с шапкой в руке, боярин, улыбнувшись, призывно машет рукой.

– Пошли, Ванятка. Чего робеешь-то, не впервой же?

И мальчик, торопливо перекрестившись, радостно вспархивает по ступеням, не замечая направленного на него сквозь людей внимательного взгляда.

Стройная женская фигура, довольно покачав головой и тонким пальчиком смахнув снежинку с ресниц, бесшумно продолжает свой путь по Соборной площади. Кусачий рождественский мороз ей был нипочем, но, все же привычно кутаясь в теплую муфту и соболью шубку, Россия уверенно шла по своей светлице Москве. И все также в такт мыслям хозяйки покачивался синего цвета сарафан, а каблучки сапожек не оставляли следов на белом снегу.