Валентинки

Часть 1

"Ты не найдешь здесь хорошего места, если не женишься," — намекают Карантиру однокурсники. Некоторые, как Руди Вернер, говорят прямо. Руди уже встречается с девушкой из медицинского колледжа, обменивается с ней записками на катке или на танцах и постоянно жалуется, как трудно здесь с кем-нибудь познакомиться — бостонские ревнители и ревнительницы морали бдят, и даже просто прогуливаться вдвоем подолгу здесь нельзя. Это неприлично.

Карантир не замечал этого поначалу — ему не было нужды знакомиться. Но потом его спросили сокурсники, и он стал присматриваться. И действительно, прилично одетые женщины и девушки появлялись лишь в определенных местах, чаще всего группами по двое-трое, даже там, где было совершенно безопасно. Они не заходили в клубы — это он знал и раньше. Но теперь заметил, что молодые девушки без сопровождения не заходят даже в кафе и всегда выглядят на улице так, как будто спешат по делам.

Правда, это не мешало барышням довольно часто падать на катке поблизости от него, а потом просить помочь подняться. Он привык вежливо подавать руку и уходить. К сожалению, кататься на коньках поблизости можно было только на замерзших прудах в Бостон Коммонс. Река не замерзала так, чтобы выдержать его вес. Он проверил.

Бостон оказался настолько упорядоченным, настолько расчерченным на дозволенные линии и невидимые клетки, что однажды он сбежал оттуда отдохнуть в северные леса Акадии. Отдохнул так, что решил впредь лучше потерпеть до завершения учебы.

В этот февральский день Карантир привычно проверил почтовый ящик — каждая весть от братьев была как свежий горный воздух в этом дымном холодном городе. Вытащил три конверта и с удивлением увидел наклеенную на один из них вырезанную из бумаги розу.

***

11 февраля 1872 года

— Эмили узнала у своего Руди его адрес, — сообщила Хэйзел, склонившись над столом. — Послезавтра его будут знать все ее подруги, поэтому я предлагаю отправить завтра утром. Придет на день раньше, зато точно запомнится.

— Я ему уксусную пошлю, — мрачно сказала Эффи.

— О, непременно напиши! — Хэйзел рассмеялась. — На ее фоне наши будут только выигрывать.

Энни разложила новые открытки на столе и достала выписки из книги стихов. Учебники и тетради рядом должны были убедить ее родителей, что дочь с подругами усердно занимается. Впрочем, это было совершенно совместимо!

Хэйзел отказалась от готовых стихов, взяла чистый лист и начала писать сама. Испортила первый черновик, скомкала бумагу, начала снова. Энни наблюдала, как подруга старательно выводит каждую букву — Хэйзел действительно относилась к этому серьезно.

Сама Энни просто нашла стих, который ей особенно понравился, и теперь аккуратно вырезала напечатанные строчки из сборника.

— И не жалко тебе портить книжку, — подколола ее Эффи.

— Я просто попробую! — возмутилась Энни.

— Если бы не длинные волосы, он был бы совершенным мистером Рочестером, — сказала Хэйзел, промокнув свою записку.

— Мистер Рочестер, между прочим, был некрасив, — возразила Эффи, тоже писавшая от руки. — А еще он был обманщик, и довел Джейн до того, что она чуть не умерла от голода и лихорадки на обочине дороги. У мистеров Рочестеров бывают тайные жены, дети от французских певичек и долги.

— Какая ты злая!

— А благодетельницы — это лишь счастливый случай. Как и наследство. — Эффи оторвалась от письма. — Настоящий конец этой книги должен был быть о том, как Джейн работает служанкой у своих спасительниц за кров и пропитание.

— Ты же сказала, она умрет на обочине.

— Это чтобы вы не плакали.

Хэйзел скомкала промокательную бумагу:

— Ну положим, Эффи кое в чем права. Мистер Фэйнор вполне мог быть в прошлом разбойником у себя на Западе. Добывал деньги с риском для жизни...

— А вот и нет! — торжествующе объявила Энни. — Помните, я говорила, что Мейбл написала выпускнице Грейс, которая в прошлом году уехала с мужем в Санта-Фе? Так вот, там кое-что слышали про Фэйноров!

— Рассказывай скорее! — выпалила Эффи немедленно.

— Вот что о них говорят, — Энни понизила голос, хотя в комнате никого, кроме них, не было. — Их там семь братьев. Они родом откуда-то с севера, чуть ли не из Канады. Приехали в Аризону из Калифорнии, где намыли золота, и завели ранчо. В Санта-Фе продают виски их производства. Старший из Фэйноров сейчас шериф округа на территории Аризона, и у него есть прозвище – знаете какое? "Железная Рука"! И некоторые уверяют, что у него и вправду одна рука из железа.

— Господи, — прошептала Хэйзел.

— О них ходит много слухов! Говорят, что они всемером перебили целую банду! И в одиночку защитили весь округ от наступления южан! А еще, не поверите, они ограбили банк и вернули потом все деньги! До последнего цента! — Энни торжествующе посмотрела на подруг. — Так что они точно не грабители!

— Грабители или нет, но они совершенно не выглядят подходящими женихами для приличных девушек, — проворчала Эффи.

Остальные совершенно неприлично расхохотались.

— Это говорит суфражистка или строгая маменька? — кое-как выговорила Хэйзел.

— Если мои подруги хотят замуж, пусть это будут хотя бы воспитанные джентльмены, а не необразованные темные личности с диких территорий! Да еще с волосами, как у индейца! — заявила Эффи.

— Тем не менее, мистер Фэйнор не бандит и не разбойник, — примирительно сказала Энни. — У его семьи есть дело и средства, он получит образование...

— И, возможно, уедет потом в свою Аризону на ранчо!

— ...И совсем нет ничего дурного в том, что мы пошлем ему валентинки, — твердо закончила Энни.

Хэйзел хмурилась, и Энни знала, почему — все было несколько серьезнее, чем простое любование красивым мужчиной. Хэйзел набила себе болезненные синяки, неоднократно падая на катке – единственное место, куда нелюдимый красавчик Фэйнор ходил регулярно. И только два из этих падений были нарочными.

Впрочем, узнавать подробности о загадочном джентльмене было ужасно интересно. Может быть, осторожно подумала Энни, даже интереснее, чем все остальное. Поэтому самую красивую открытку из купленных она подарила именно Хэйзел.

— А что еще рассказала Эмили? Помимо адреса?

— Он живет один, — начала Хэйзел, запечатывая свою открытку. — В его комнате много горшков с растениями, и он сам за ними ухаживает. Не курит, мало пьет, но не квакер. Наоборот, Руди говорит, что он не ходит в церковь, вернее, ходит лишь на органные концерты. Любит музыку.

— Только представь, что сказала бы нам хозяйка, пропусти мы хоть одну воскресную проповедь, — сказала Энни с нескрываемой тоской.

— Еще он тратит деньги на книги, много читает и часто отсылает их домой, — продолжала Хэйзел, наклеивая на конверт вырезанный из альбома цветок. — И Руди говорит, что у него речь как у джентльмена из хорошей семьи, а не как у приезжего из глуши. Но о себе и семье он почти не рассказывает, только упомянул, что они разводят лошадей, и один брат держит винокурню.

— Совпадает с рассказом Грейс, — заметила Энни.

— Некурящий и непьющий мужчина с дальнего Запада, который много читает, — усмехнулась Эффи. — Звучит как насмешка.

— На дальнем Западе труднее найти жену, — возразила Хэйзел. — Рассказывают, что в маленьких городах мужчины приходят к почте или к церкви с объявлениями, что ищут жену. Женщин бывает так мало, что даже танцев не устраивают, и им негде знакомиться. Поэтому если джентльмен приехал учиться на Восток, ему разумно и жениться здесь, разве нет? Конечно, не всякая согласится поехать с мужем в дикие места...

— Если он живет совсем один... То, может быть, ему вовсе не нужна жена, — многозначительно сказала Эффи.

— Это было бы слишком печально, — быстро перебила Энни. — И потому не будем об этом, ведь нет никаких оснований для таких предположений...

— О Господи, Энни, ты же не думаешь, что этому могут быть какие-то свидетельства?

Хэйзел отвернулась. Посмотрела на свой запечатанный конверт с наклеенным цветком.

— Не будем портить себе праздник грустными мыслями. Пожалуйста.

— Да, Эффи. Прекрати язвить, — поддержала ее Энни.

— Ну по крайней мере, Хэйзел теперь умеет кататься на коньках, — заметила примирительно Эффи. Она уже закончила свою простую открытку с колким стихом о байронических мужчинах; Энни успела прочесть несколько строк, пока та не запечатала конверт.

— Только я не хочу, чтобы кто-то из вас уехал в эту дикую Аризону, — добавила Эффи тише. — Даже со сколь угодно золотым мужем и воспитанным джентльменом. Там не будет подруг, не будет образованных женщин, не будет...

— Литературных клубов, — подхватила Энни с грустной улыбкой.

— Пустыня и лошади, — закончила Эффи. — Как там жить?

— Женатому респектабельному мужчине проще найти хорошее место в Бостоне, — заметила Хэйзел. — Тем более другу мистера Коуэлла.

— Господь мой, Фэйнор не станет здесь респектабельным мужчиной, как бы хорошо он ни одевался! — не выдержала Эффи. — Ты не хуже меня знаешь, как ведутся дела в высшем свете.

— Не ворчи! Мы просто хотим послать открытки. Всего лишь!

— Вот с этого все и начинается...

***

13 февраля 1872 года

В конверте с розой была открытка – цветастая, с фиолетовым кружевом по краям, розовыми цветами с нежными переливами, на качественной, тисненой бумаге. Их называли «валентинками» — он видел такие в витринах на Тремонт-стрит, хотя для чего они, не интересовался. И вот теперь такую прислали ему.

Карантир перевернул открытку, прочел напечатанный текст:

"I know your name, do you know mine?

Guess me who sends this Valentine!"

Под ним были красиво выведены пером стихи – наивные, простые, про птицу и цветок.

Он перечитал первую строчку еще раз, потом осмотрел конверт. Никакого имени отправителя – только адрес дома.

Это ошибка, конечно.

Его адрес знали считанные единицы в этом городе – Грегори Коуэлл с семьей, Руди Вернер, хозяйка дома и служащие Гарварда. Он держался особняком, не заводил близких знакомств и не приглашал гостей. С девушками он и вовсе не общался. Их правила приличия превращали простой разговор в осаду крепости — формальное представление, пригласительные карточки, визиты в присутствии компаньонок, потом, конечно, помолвка... к демонам все это. Сложная игра для молодых людей. Он здесь для другого.

А это — "when the bird saw you, the bird flew away" — милая детская глупость. В доме живут еще квартиранты, и кто-то из них, видимо, ожидает валентинки от поклонниц. Он возьмет открытку с собой и потом выяснит, кому она предназначалась.

Он убрал конверты во внутренний карман пальто и направился к Коммонвелс-авеню.

***

14 февраля 1872 года

Утром из почтового ящика вывалилась охапка конвертов.

Конвертов было десять, и в каждом была открытка. Вчера пришли три, сегодня десять, итого тринадцать.

Он разложил все открытки на письменном столе. Почти все напечатанные — видимо, для анонимности. Пять открыток с цветочками и толстыми розовыми купидончиками. Одна — явно самодельная, из разноцветной бумаги, со стихами, вырезанными из какой-то книжки и аккуратно вклеенными.

"Your eyes are dark as midnight skies,

Yet in them burns a hidden light..."

Полная чушь. И кто-то старался, орудовал ножницами, вырезал слова, вместо того чтобы просто написать чернилами.

Он отложил ее, взял следующую: огромная надпись "BE MINE" синими буквами с вензелями, вокруг которой порхали пухлые ангелочки с крылышками, размахивающие красными сердечками. Розовые и желтые розы обрамляли композицию, в середине которой были напечатаны стихи:

"Roses are red, violets are blue,

Sugar is sweet, and so are you."

Какой абсурд, подумал он. Не то, что имен нет – даже по почерку никого не угадаешь. Положим, он мог бы еще догадаться, если узнает запах – но люди на это не способны.

Еще цветы, купидоны, пары влюбленных, дети с корзинками роз, стихи — сентиментальные, наивные, откровенно глупые.

Две открытки оказались издевательскими. На одной было аккуратным почерком выведено:

"A handsome face, a heart of ice,

What lonely fate for one so nice!"

На другой:

"Poor bachelor, all alone you stand,

Will no fair maiden take your hand?"

В этом городе был обычай посылать обидные послания тем, кто не нравится. Карантир не нравился многим, но это его не волновало.

Он посмотрел на ведро для бумаг у письменного стола. Стоило бы выбросить всю эту стопку туда. Какая разница, кто и зачем их прислал? Викторианское помешательство на приличиях довело их систему ухаживания до полного безумия — печатные тексты, анонимность, загадки вместо нормального разговора.

Но он не стал это делать, лишь сгреб валентинки в кучу на край стола, встал и отправился надевать пальто.

В Гарвард-Ярд было шумно — студенты толпились у входа, курили и переговаривались. Карантир уже собирался протиснуться мимо, когда услышал знакомый голос:

— Ну, признавайся – получил валентинки?

— У меня три! — восторженно ответил светловолосый юноша в очках. — Три валентинки! Представляешь?

— Ого! — ахнул третий собеседник, долговязый парень с рыжими бакенбардами. — А я ничего не получил. Хотя отправил три разным барышням.

— Не повезло, — посочувствовал юноша в очках.

Руди Вернер усмехнулся:

— А я знаю одного, кто получил пять.

— Пять?! Ну ничего себе! Это, наверное, ужасно богатый красавчик.

Карантир собрался незаметно пройти мимо, но ему не удалось.

— Карантир! А ты получил валентинку? — окликнул его Руди.

Карантир остановился.

— Да, — сказал он мрачно. — Получил. С цветочками. И розовыми купидончиками.

И развернулся в сторону входа.

— Одну? — попытался уточнить студент в очках, но Карантир не обернулся.

Рудольф окликнул его, когда Карантир был уже у самых дверей:

— Эй, Карантир! Ты хоть рад?

Карантир обернулся. Посмотрел на приятеля долгим, непроницаемым взглядом.

— В восторге, — сухо сказал он и скрылся внутри здания.

Он шел к аудитории по длинным коридорам, а на столе в его квартире его ждала стопка открыток-валентинок.

"I know your name, do you know mine?"

Нет, не знает. Потому что их тринадцать.

***

Приглашение на бал по случаю Валентинова дня он получил две недели назад, но идти не собирался – не ходил после того, как выяснил, что балы в этом городе вовсе не для танцев.

Бал был формальным, зарегулированным светским мероприятием: здесь встречались с девушками, старательно нарядившись и показывая друг другу дорогие и неудобные одежды, танцевали друг с другом строго определенные танцы и по строгим правилам. Здесь было предосудительным даже танцевать с одним партнёром больше двух раз - неважно, насколько хорошо танцуют, и с кем хочется. Удовольствие от движения и музыки было здесь если не на последнем месте, то далеко позади перечисленного.

Карантир с определенным интересом изучил эти правила, посетил одно мероприятие, поймал там множество заинтересованных взглядов девушек и подозрительных взглядов мужчин, и решил, что больше на них делать нечего.

Но на катке этим вечером было много нарядившихся к балу студентов и девушек. Многие не катались вовсе, а пришли погулять, поговорить и скоротать время до начала танцев. Это было ему на руку: он собирался кататься долго, пока не закроют сад.

Он оставил пальто на ограде под присмотром мальчишки, честно сторожившего вещи за мелкую монету, и с наслаждением заскользил по льду. Сделал несколько кругов, разогнался, насколько позволяли другие катающиеся, проехал вперёд спиной, покружился, радуясь движению. Лед был гладким, коньки послушными – сам выбирал; ему хотелось танцевать прямо здесь, но это могло вызвать неодобрительные замечания со стороны немолодых джентльменов, а ссориться со здешним обществом он не хотел – и потому он сдерживался, выжидая позднего часа, когда публика разойдется. Просто катился быстро там, где хотелось мчаться со всех сил, просто кружился на месте, когда хотелось испытать силы и делать сложные фигуры и прыжки. Они были для позднего вечера. Он иногда приходил сюда ночью; сторож пускал его за мелкую монету, и тогда каток был его. Но не следовало делать это слишком часто, чтобы не вызвать любопытства у жителей окрестных домов и запоздалых посетителей. Еще сочтут ненормальным, это создаст проблемы.

Он разогрелся, замедлился и неспешно заскользил по большому кругу, вслушиваясь в шорох льда под коньками. Вокруг сплетались голоса и смех. Скоро многие уйдут на бал, иные разойдутся ужинать, и здесь станет свободно и почти безлюдно, осталось лишь немного подождать...

Свое имя долетело до его ушей и насторожило; он замедлился, проскрипев лезвиями коньков, бросил взгляд к парапету у паркового павильона. Там стоял Руди Вернер с той милой курносой девушкой, с которой встречался, – ее звали Эмили, вспомнил он, – а рядом держались ещё три незнакомки, блестя глазами в его сторону.

Он развернулся и заскользил к группе, прежде чем успел подумать, что человеческий слух не смог бы расслышать с такого расстояния ни единого слова.

Они обернулись к нему разом – он прервал их на середине речи Руди. Они говорили о валентинках – к счастью, не о тех, что прислали самому Карантиру, о чьих-то еще.

– Добрый вечер, – сказал он сдержанно. – Мне показалось, я услышал свое имя. Руди, если тебе не сложно... может быть, ты нас представишь?

Он увидел их напряженные лица, услышал неловкое молчание и мысленно выругался. Напрасно он тут появился и вмешивается. Стоило пропустить их разговор мимо себя, но проклятое любопытство пересилило, а теперь поздно.

Озадаченный Руди молчал, и Эмили быстро и очень тихо что-то ему прошептала – напоминает правила этикета, расслышал Карантир. Здешние правила этикета придумал какой-то ненавистник праздников, танцев, молодых людей и честных разговоров. В Аризоне он мечтал найти общество, в котором будут выражаться сдержанно и не грубо; здесь он мечтал о людях, с которыми можно говорить прямо.

– Позвольте представить... мисс Хэйзел Уортон, – заговорил наконец Руди формальным тоном, словно при первом представлении профессору. – Она из женского медицинского колледжа. А это ее подруги и соученицы... Мисс Энн Уиткомб. И... Мисс Юфимия Коллинз. А это мистер Карантир Фэйнор, мой сокурсник.

Названная Хэйзел Уортон, светловолосая девушка с пухлыми щеками, смотрела себе под ноги на утоптанный снег и смущенно улыбалась. Энн Уиткомб улыбалась вежливо и с любопытством рассматривала Карантира, время от времени бросая взгляд на других, видимо, чтобы ее внимание не выглядело слишком уж неприлично.

Юфимия Коллинз излучала неприязнь. Он не нравился ей весь – от ног, с начищенными дорогими ботинками для катания до головы с ухоженной гривой длинных волос.

Что ж, как говорят в Аризоне, он не серебряный доллар, чтобы всем нравиться.

– Приятно познакомиться, – вежливо произнес он. – Сожалею, что помешал вам.

– Что вы, мы очень рады, – заверила его Энн. Прозвучало это искренне, любопытство ее тоже было настоящим.

– Нет-нет, все в порядке, – поторопился Руди. – Мы здесь говорили...

– ...о сегодняшнем бале, – прервала его Эмили, глядя на Карантира. – Вы идете на бал, мистер Фэйнор?

– Я не иду, – сказал он, отметив промелькнувшее разочарование на лице Хэйзел.

– Неужели у вас нет приглашения? Их присылают всем гарвардским студентам.

– Всем, кто не проваливается по успеваемости, – пошутил Руди.

– Я получил приглашение, – сказал Карантир. – Я просто не хожу туда.

– Но почему же? – спросила Энн. – Его всегда ждут! Такая возможность потанцевать и познакомиться!

– Потому что это не танцы и не общение. Там слишком много ограничений, нельзя просто танцевать и говорить. Это работа.

– Ну... но там такие правила...

– Очевидно, мистер Фэйнор привык к другим правилам для танцев, – заметила Юфимия без улыбки.

– Привык, – сказал Карантир односложно, и наступило молчание. Он смотрел на Юфимию, чувствовал исходящую от нее неприязнь, любопытство Энн, смущение Хэйзел, которая снова смотрела на снег, и вся эта неловкая сцена начала его раздражать. Хотелось уйти кататься, но он не понимал, можно ли уже, или слишком рано. Демон побери здешние правила и приличия.

– А еще мы говорили о валентинках, их очень много шлют в этом году! – воскликнул Руди. – Самых разных! Их столько продается везде! И романтические, и дружеские, и насмешливые... Ты же получил валентинку, верно?

Краем глаза Карантир заметил, как Эмили толкнула Руди локтем в бок, но это не помогло.

– Получил, – неохотно ответил Карантир. – Анонимно.

Глава 2

– Нет. И там была не одна. Как мне узнать, кто отправитель?

– О, ты не сказал, что их было несколько...

– Руди! – прошептала Эмили.

– Но ведь это так прекрасно, не так ли? – вдруг вмешалась Хэйзел.

Она смотрела прямо на Карантира, глаза блестели, щеки порозовели.

– Ведь когда люди посылают валентинки... это же от сердца! Это так искренне, так по-настоящему! Может быть... стоит попробовать узнать, кто послал? Попытаться угадать? Как вы... считаете?

...Хэйзел еще не закончила, а Карантир уже все понял.

“I know your name, do you know mine?”

Нипочем бы ему не угадать, кто отправлял ту открытку...

Вряд ли Хэйзел сделала намек специально, подумал он, глядя на ее милое юное личико, с приоткрытым ртом, большими, широко открытыми голубыми глазами, порозовевшими щеками – не от холода, но от волнения. Нет, этот милый ребенок просто чувствует пока невнятные порывы сердца. Но если все продолжится, пройдет немного времени – и волнения перейдут в надежду на чувства, надежда во влюбленность, а влюбленность в таинственных одиноких джентльменов воспета здесь в таком количестве глупых романтических книг, что драма после этого неизбежна.

Нет, подумал он, лучше дать все понять сразу.

– Я очень признателен тем, кто отправил мне открытки, - медленно сказал он. - Кто бы это ни был, я могу лишь поблагодарить за желание доставить радость. Но даже если бы я угадал, кто отправил мне открытку с этими розовыми цветами и милыми стихами... я не смог бы ответить ничем большим.

Настала тишина.

Все четыре девушки смотрели на Карантира пронзительно и ясно – они поняли все. И только Руди еще не понимал и смотрел с недоумением.

А потом прилетела чистая, искренняя злость – почти ярость. Юфимия вскипела ею мгновенно, словно он плеснул в этот тлеющий костер половник масла. За ней докатилось болезненное, горестное смущение Хэйзел – от ее лица отлила краска, и оно замкнулось защитной маской.

– Я могу лишь посочувствовать тем, кто попытался выразить вам какие-то чувства, мистер Фэйнор, – произнесла Юфимия вслух почти нежно. – Как разумно с их стороны скрываться за праздничными посланиями, не позволяя иным чересчур байроническим джентльменам приглядеться повнимательнее. Как говорит нам литература, нет никого более опасного для девушек, чем герои лорда Байрона. Все их возлюбленные гибнут, и хорошо, если только телом, а не душой.

– Поэмы лорда Байрона хороши лишь стихотворными формами и описаниями страданий угнетенных, но отнюдь не главными героями, – медленно ответил Карантир, стараясь подобрать слова поаккуратнее. – Впрочем, если вы хотели задеть меня сравнениями с этими напыщенными страдальцами, то вам удалось.

– Увы, такого сравнения невозможно избежать, – приторно улыбнулась Юфимия. – Таинственный высокий джентльмен в черном пальто, с развевающимися длинными волосами – простите великодушно, с гривой, как у настоящих индейцев! – и такой одинокий! Мистер Фэйнор, если вам будет угодно в будущем поменьше выделяться из бостонского общества, я готова посоветовать хорошего мужского парикмахера.

– Эффи! – ахнула Энни. Руди замер. Эмили прикрыла рот рукой.

– Возможно, это уменьшит направленное на вас нежеланное внимание... И число полученных валентинок, к сожалению, тоже. Но, кажется, вас это лишь порадует?

На мгновение Карантиру захотелось заехать в бальный зал верхом на коне, в дорожной одежде, в пыли аризонских степей – и чтобы не в одиночку, а всемером. Он представил себе выражение лиц здешних пожилых ханжей и юных поборниц морали, а затем мысленно смахнул пустую фантазию рукой.

– Сомневаюсь, что вы можете мне помочь, – сказал он сдержанно, глядя на Хэйзел – она стояла, отвернувшись и застыв.

– В самом деле? Что ж, есть некоторая смелость в умении признать свои недостатки, – торжествующе ответила Юфимия. – Действительно, даже высокая литература не способна принести культуру и воспитанность туда, где им нет места.

Карантир закипел. Юфимия злила его нарочно и с наслаждением. Третья девушка, Энни, уже возмущенно смотрела на подругу, блестя глазами.

– Мисс Коллинз, я глубоко тронут вашей заботой о моей прическе и моем воспитании, – произнес Карантир. – Но замечу, что обе эти материи - предмет моих личных размышлений, а не публичного обсуждения с дамой, с которой я знаком всего несколько минут.

– Увы, мистер Фэйнор, даже незнакомым с вам дамам и джентльменам видна определенная театральность вашего облика. Это бывает так модно среди молодых людей, которые культивируют образ романтических изгнанников, преследуя определенные цели.

– О, как проницательно, мисс Коллинз. Скажите, а ваше вторжение в чужие беседы с лекциями об общественной морали и нравственности — это какой образ? Позвольте предположить, прогрессивной дамы, свободной от бремени добрых манер?

Эмили ахнула. Юфимия вздернула голову.

– Мои поступки, мистер Фэйнор, продиктованы любовью и чувством долга. Воспитанный джентльмен не стал бы публично выставлять даму на посмешище перед обществом, публично отвергнув ее. Она не может защитить себя, поэтому это делаю я.

– Защищаете – от чего? От простой честности и прямого ответа?

– От вашего позерства и бесстыдных манипуляций! Вас не учили в Аризоне, в чем разница между честностью и публичным унижением! Или, может быть, вы не обучены писать письма? Тогда зачем же вы приехали сюда?

Карантир мысленно сосчитал до трех.

– Я приехал сюда получать знания, мисс Коллинз, – произнес он наконец. – И ради этого я готов некоторое время провести в городе, где надо выглядеть приличным джентльменом и следовать глупым правилам. Но это не значит, что я готов терпеть обиды и вашу игру в моральный суд.

Юфимия вспыхнула. Подруга схватила ее за руку, но она не обратила внимания.

– Как вы смеете называть это игрой?!

– Вы ничего обо мне не знаете, а судите, как преступника!

– Вы обращаетесь с женщинами, словно они вообще не люди!

– Вы приписываете мне чужое ханжество!

– Ах, как возмутительно!

– Всего лишь честно.

– Знаете что, мистер Фэйнор, – Юфимия выпрямилась, голос дрожал от ярости. – Ноги моей не будет на этом катке, пока вы здесь. Можете спокойно продолжать свой спектакль для публики.

– Очень признателен, мисс Коллинз, – Карантир поклонился с преувеличенной вежливостью. – Я, со своей стороны, не сделаю шагу на лёд, не удостоверившись в вашем отсутствии. Это избавит нас обоих от необходимости переносить общество друг друга.

– Превосходно.

– Прекрасно.

Энни дернула подругу за локоть, и та пошла прочь, гордо подняв голову и держа спину очень прямо. За ними пошла Хэйзел. На Карантира она не посмотрела, но тот был уверен, что в глазах у Хэйзел стоят слезы.

На них косились, кажется, все посетители парка.

Что ж, теперь люди запомнят все, что угодно, но не эту девочку с ее румяными щеками и наивной открыткой, о которой она почти проговорилась.

– Что это было? – спросил Руди сердито.

– Искренность, – буркнул Карантир, разворачиваясь так, что от коньков брызнули осколки льда.

Кататься сегодня, под множеством взглядов, уже не хотелось.

***

– Нет, но как ты могла! Зачем!

– Теперь никто ничего не заметит и не вспомнит, – отрезала Эффи.

– О да, теперь запомнят тебя!

– Мне нечего бояться.

– Кроме хозяйки кампуса!

– Она и так не одобряет мои занятия. Пусть не одобрит мои манеры в отношении грубиянов.

Они выбежали из парка и только теперь замедлили шаг. Энни металась внутри между восторгом - стать свидетелем такого роскошного скандала! - и опасением, что теперь бал окажется испорчен. Или наоборот? К ней ведь непременно пойдут с расспросами! Приглашение ведь только у нее...

– Спасибо, – сказала Хэйзел с другой стороны, переведя дух.

– Вот уж кто не заслужил ни единого клочка бумаги! Кроме самых вымоченных в уксусе!

– Эффи, какая же ты злая...

– Конечно, я зла! Он едва всем не рассказал и чуть ли по имени не назвал!

– Но он все же догадался...

– Кто, он? О, Господи. Хэйзел, какой же ты ребенок...

– ...а ты обвинила человека бог знает в чем! Не будь ты моей подругой...

– Именно поэтому, что ты моя подруга, он не заслуживает ни твоего внимания, ни твоего огорчения.

– Но если он не понимает этих тонкостей..

– Если он на третий год учебы не научился понимать, как себя вести с девушками в приличном обществе, он неотёсанный глупец!

Энни схватила Эффи за локоть и аж встряхнула.

– А кто говорил о лицемерии светского общества и цепях приличия для женщин?

– Я! Для женщин! Почему Хэйзел должна из-за этого страдать?

...Нет, Хэйзел не нужен никакой скандал, согласилась Энни. Это ты встряхнешься и гордо пойдешь прочь.

– Я хочу, чтобы мы все вместе пошли в кондитерскую, – объявила Энни. – На Бромфилд-стрит. Нам всем нужно успокоиться. Я угощаю.

– Разве ты не идёшь на бал?

– Ничего страшного не случится, если я несколько минут посижу с вами, – твердо сказала Энни.

В салоне было душно, но тепло. Они пили горячий чай с сахаром и молоком и молчали.

– Я уверена, что в его прошлом скрыта какая-то трагедия, – тихо сказала Хэйзел некоторое время спустя. – Иначе он не сторонился бы ни светской жизни, ни внимания.

– На Западе такие трагедии называются "бандитизм", – заявила Эффи.

– Ты несправедлива, – сказала Энни. – У них тоже была война. Близких потеряли многие.

– Мужчин.

– И женщин в госпиталях. И тех, кто умер от болезней.

– Она, наверное, умерла, – сказала Хэйзел печально и чуть мечтательно. – В войну. Или, может быть, совсем недавно. Там же совсем нет врачей. Все, кто заболел, умирают.

Две подруги многозначительно переглянулись поверх ее головы.

– Поэтому прошло мало времени, и он ещё не забыл ее? – подсказала Энн неуверенно.

– Да! Может быть, она ухаживала за ранеными и больными... там же были волонтеры, они воевали против бандитов с юга... – Хэйзел воодушевилась. – Она, должно быть, заболела холерой и умерла совсем юной...

– Может быть, она влюбилась в раненого офицера и уехала с ним, – подсказала с другой стороны Эффи, ехидно улыбнувшись. – На восток к его богатой семье. И он приехал сюда, а она уже замужем.

– Ты вредная. Так или иначе, он может быть все ещё несчастен, потеряв любимую женщину...

Энни улыбалась в чашку с чаем.

Отличная вышла история, подумала она. Хэйзел утешится ею прямо сейчас. А когда ее, Энни, на балу спросят, что произошло... У нее будет, что рассказать. Ну как рассказать – осторожно предположить. Много трагедий происходило в войну и после нее. Пусть среди них окажется и личная трагедия загадочного грубияна Фэйнора.

А пройдет несколько дней - и ее вежливые предположения перескажут, как непреложную истину.

*

Письмо сегодня было. Руку Маглора в надписях он узнал, ещё не распечатав. Несколько штрихов пера сложились в узор на краю конверта. Карантир взрезал конверт и ушел с листками в руках к любимому креслу - у окна и горшков с зеленью.

От листка опять пахло зимним домом, сухими травами, камином, воском и кожей - неистребимый запах расползался из мастерской по всему новому дому, и это не худший запах для кожевенной мастерской...

Он жадно читал обычные домашние вести, вопросы о книгах, которые Маглор задавал постоянно, ворчание о том, как брат скучает и ездит между их разными домами, от столицы округа до Финикса и обратно.

"Курво ждёт не дождется тебя, чтобы переправить все в Финикс...

...он уже пишет письма в Массачусетс, и даже нашел, с кем там работать, и по вечерам ходит, погруженный в учебники. Скоро твой дурной пример и его у нас отберёт на несколько лет сразу. Я, знаешь ли, успел привыкнуть, что вы рядом!..

Турко тоже недоволен и не хочет отпускать его одного, но Турко слишком скучны подробности устройства материй мира..

...я несколько раз отливал заново детали для новой флейты, извел зря часть серебра, и все ещё недоволен звуком. Возможно, в механике ошибка? Буду просить тебя отыскать более подробные чертежи, а пока переделаю на свой взгляд...

...и послушай! Вчера Майтимо в один день пришли несколько пестрых писем, со смешными рисунками, записками и нелепыми стихами без подписи внутри. В одних ему выражали симпатии, другое было насмешливое. И два таких письма получил Турко на тот же адрес, может быть, потому что много времени проводил в округе этой зимой. Я помню, что это день памяти очередного святого, но с этим обычаем ещё не сталкивался, да и в прошлые годы такого не было. Может быть, ты знаешь, что это? Или это новое поветрие из Европы? Конечно, я попробую узнать здесь завтра, но вдруг ты знаешь лучше?"

Да, вздохнул Карантир. К сожалению, я знаю лучше. К сожалению, когда ответ придет, ты тоже будешь знать. И лучше пусть наш Прекрасный на них не отвечает. Кажется, следующее письмо придется начать словами "научи поскорее этого великого охотника лучше прятаться под твоими завесами чар, иначе он получит гнев всех отвергнутых девушек в округе..."

Определенно, подумал он, здесь нас ждет ещё немало неприятностей. Демоны побери лорда Байрона, его поэмы и фантазии его читательниц.

Неужели однажды придется и вправду обрезать волосы, будто пленному, чтобы его оставили в покое? Не только девушки, но и упрямые радетели приличий из пожилых преподавателей?

Он положил письмо в шкатулку к остальным и вернулся к стихам Уитмена.

Простая открытка с насмешливыми четверостишиями теперь служила там закладкой.

По крайней мере, эти стихи ему действительно запомнились.