Ужас в Уитби

Предисловие

Повестью отдаю дань уважения Брэму Стокеру, «Дракула» которого скрасил мне тяжкие дни во время болезни.

«Проходя мимо буя в гавани, Уитби», Джеймс Кармайкл, 1867 г.

Пролог настоящей повести, названный в стиле других глав-дней «Ужасом в конверте», является адаптированным под формат произведения рассказом-началом (https://vk.com/wall156901101_5562), который публиковался в печатном и электронном сборнике «Трансильвания» (https://vk.com/wall156901101_5456) литературного проекта «К западу от октября». Антология была посвящена Хэллоуину 2021 года. Рассказ же был написан и опубликован задолго до того (начал историю я в позапрошлом году, а завершил лишь в этом), как мне стало ясно, что для завершения всей истории потребуется большая повесть, а не два-три рассказа, на которые я изначально по ошибке рассчитывал. Что ж, теперь повесть готова и я рад, что вы начали её чтение.

Что касается изменений, то одноимённый пролог от самостоятельного рассказа отличают лишь незначительные переписанные в угоду авторской стилистики предложения, не влияющие на общий стиль рассказа и его сюжет. Рассказ-начало можете найти в статье «Мои сочинения» в ВК (https://vk.com/@piarouski-sochineniya-pavla-perovskogo), а также на стенах моих профилей в соцсетях и на моей писательской странице на Author Today и Дзене (https://dzen.ru/piarouski).

Но разумеется, как автор данного труда, я хочу, чтобы вы начали чтение с самого начала этой законченной повести и в последней авторской редакции, которая имеется лишь тут, в этой работе. Здесь рассказ-начало, как вы уже поняли, открывает историю и его концовка плавно перетекает в продолжение большой истории, не обрываясь в открытый финал, как это сделано в самостоятельной публикации сборника «Трансильвания».

В заключение сказанного выше и ничего предупредительного более не забыв, пожелаю вам приятного погружения в мою готическую историю, с которой автор поделился неугасающей любовью к жанру и эпохе.

24 июня 2023 года.

«Как счастливы те, жизнь которых проходит без страха, без ужасов, для которых сон является благословением ночи и не доставляет ничего, кроме сладких сновидений»*

Портрет Брэма Стокера для издания его романа «Мисс Бетти», 1898 г.

*Здесь и в эпилоге приведены цитаты из «Дракулы» Брэма Стокера.

Пролог. УЖАС В КОНВЕРТЕ

— Матильда, дорогуша, скажи, что это Брэм написал! — с волнением в голосе окликнула горничную Флоренс Бэлкам, услышав от неё слова благодарности почтальону.

Истосковавшаяся по мужу, она в спешке спускалась по широкой винтовой лестнице вслед за служанкой, громко стуча каблуками только что надетых беленьких туфель. Обе женщины поспешили в вестибюль, когда услышали звонок в дверь. Горничная, видя ежедневные переживания хозяйки и неважное её самочувствие, спустилась быстрее, заботливо наказав миссис Стокер оставаться в постели. Чего та в очередное утро не послушалась.

— Да, миссис, письма от мистера Стокера! И много! — радостно воскликнула Матильда.

— Слава богу, Мэти, слава богу! Не представляешь, как я соскучилась по нему!

Поправив халат, Флоренс приняла из рук горничной шесть толстенных конвертов и заметила, что они пронумерованы.

— Видимо, вашему мужу есть что рассказать.

— Они все от него?

— Да, я проверила.

Флоренс, не ожидавшая столько писем за раз и надеясь, как бы чего не случилось, тут же села в кресло для гостей. Она попросила Матильду ещё больше отвесить шторы и принести чаю, а затем вскрыла первый конверт.

***

Моей дорогой и любимой жене Флоренс.

8 октября, 1885 год.

Флори! С большим волнением и трудом написал тебе заранее, надеясь, что почтальон встретится на нашем пути. Если так случится, ты начнёшь читать эти письма на момент нашего пребывания в Уитби. Тогда мне не придётся мучить тебя письмами, которые я думал отправить по окончанию наших дел в этом городе. Следующие же будут именно такими — отправлю их перед отъездом обратно в Лондон, так что не волнуйся. Мне будет что рассказать. Касательно внутреннего волнения, что захватило душу твоего мужа, ты поймёшь меня когда прочтёшь все шесть писем.

Насчёт труда же скажу, что писать в движущемся кэбе то ещё удовольствие. Но я не мог не начать писать заранее, питая надежду на встречу хоть с голубем, лишь бы он доставил письмо моей любимой жене! Думаю, ты сразу заметишь мою обеспокоенность по дрожащему почерку, который ещё больше исказила дорога. Вероятно, когда будешь читать письма, я буду в своём номере холодной гостиницы, расположенной в замке. А может буду наслаждаться видами того неземного Уитби, который мне восторженно описывал дорогой мистер Сатклифф. К чему такая спешка и беспокойство, спросишь ты? Почему я не мог, будучи в славном Уитби, в спокойной обстановке написать тебе? Кратко не могу ответить и потому прошу прощение.

Знаю, насколько ты чувствительна ко всякого рода происшествиям. Даже к самым малым и комедийным. Но зазря не тревожься! Ведь далее ты поймёшь, почему я так взволнован и что это характерно для любого творческого человека. Знай, со мной и Фрэнком всё хорошо, чего не скажешь об остальных джентльменах. Но об этом дальше. Пойми, милая, моё нынешнее состояние является таковым лишь от увиденного и услышанного в дни путешествия. Но пора о главном: любовь моя, я знаю о чём будет мой следующий роман! Представляешь? После долгих месяцев раздумий я теперь определённо знаю и уверен — он наведёт шуму! Как и то, что букетом эмоций разбудило в эти дни мою обычно спокойную душу.

«Поле с деревьями».

Как ты помнишь, по моим расчётам до Уитби была неделя пути. Но нам повезло и дорога к нему, судя по уже виднеющемуся вдали городскому аббатству, заняла меньше времени. А именно четверо самых мучительных суток в моей жизни. Отважный Фрэнк, как ты помнишь, предложил поехать кэбом. Он, как истинный и в хорошем смысле наглый джентльмен, за свои кровные нанял две повозки ещё тогда, когда я не решился с ответом. Но в тот час он уже решил за меня! В первой повозке едем мы, во второй нанятая охрана. И тогда я подумал — как же ему тяжело и совсем неудобно отправляться в такие длительные поездки!

Я ещё раз поблагодарил судьбу за то, что являюсь писателем, а не фотографом. Мне чемодан с тетрадями, а ему отдельный кэб! Но так случилось лишь в этом случае: Фрэнк не доверил сундуки со своим дорогущим фотооборудованием охране, потому засунул их под своё сиденье, а что не влезло под моё. Ну а я, как хороший друг, узнав об уже нанятых двух кларенсах и четырёх ребятах с винтовками, а также о двух кучерах, отдал ему свою часть денег. Хоть он и не желал брать, говоря, что приглашение и задумка с каретами его. Вот и тратиться на всё должен лишь он. Но под моим давлением упрямец Сатклифф взял деньги и после, представь себе, день со мной не разговаривал!

Но я не обиделся на столь импульсивного человека и лишь был благодарен другу за такую авантюру. И вот, подъезжая к восхитительному Уитби, я рад, что Фрэнк нанял опытных мужчин охранять нас. Благодаря им я чувствовал дорогу безопасной от нападок разбойников. Но буквально недавно понял, что опасность может исходить от самих спутников, что по итогу и случилось. Но об этом также прочтёшь далее. В тот первый день, когда инициативный и упёртый Сатклифф не говорил со мной, мы ехали мимо привычных полевых пейзажей. Фрэнк сделал вид, что занят просмотром своих ранних фотографий и я, смекнув, что его, якобы, обида продлится весь день, пересел в кэб к джентльменам.

Тут следует отдать должное моему другу в выборе кэбов. Потому что арендуй он классические повозки, наше путешествие вряд ли было бы таким удобным. Эти, моя дорогуша, огромны и очень комфортны! Таких я прежде не видел и не думаю, чтобы в таких просторных кларенсах ездил ещё хоть кто-нибудь в Лондоне! Расположившись в просторном салоне, я расспросил Фрэнка и он с радостью рассказал, как арендовал их у одного набирающего известность столичного изобретателя. Тот джентльмен на заказ переделывает обычные кларенсы на более просторные модели, расширяя и удлиняя салон.

А также добавляет сверху раскладывающуюся лежанку, такой же стол посередине салона и ставит дополнительную амортизацию на шасси. Благодаря этому сидеть и лежать в кэбах одно удовольствие. Даже когда тот быстро едет по плохой загородной дороге. Благодаря гению конструкторской мысли, с которым Фрэнк меня пообещал познакомить, четверо охранников с комфортом храпели, когда нам не попадались жилые дома. К сожалению, чаще встречались их призраки, в которых запросто могли скрыться поджидающие головорезы! Но не волнуйся, милая, я шучу. Мы соблюдали меры предосторожности и садили вооружённого человека рядом с кучером каждую ночь. Так что наши сновидения были спокойны, как дома в постели.

В первый день, когда я подсел к джентльменам, мы играли в карты, шутили и почти не говорили о политике или вопросах бытия, к которым я большой охотник. Я понял в какую компанию попал и решил разговорить товарищей по дороге об их прошлом. Ведь когда ты знаешь, кто тебя охраняет, становится в разы спокойней. Кто-то без затей рассказал о себе и улыбался, смотря прямо в глаза. Другие с осторожностью подбирали слова, смотря вниз или в окно. В ответ на расспросы они интересовались моими книгами, разговор о которых был менее интересен и полезен, чем разговор о самих охранниках.

Говоря в общем, нас стерегут два бывших солдата и два охотника, пребывавшие уже в годах. Это были старые знакомые мистера Сатклиффа, чья жизнь на пенсии не пестрит такими яркими и насыщенными красками, какой пестрила в молодости. Надо признаться, что хоть седина на висках и присутствует почти у всех, джентльмены крепки и суровы. Не хотел бы я оказаться тем неудачником, который от жизни тяжёлой решил обокрасть именно нас. Расскажу лишь о двух из них. Потому что их истории поразили меня больше непримечательных рассказов других джентльменов, с которыми к тому же не удалось сблизиться.

Как и с неразговорчивыми кучерами, один из которых, однако, недавно спас нам жизни. Так вот, двое джентльменов — военный и охотник, не только удивили меня схожестью странных приключений, но и показались достойными людьми, пускай и со своим неоднозначным и тяжёлым прошлым. Их рассказы не забудутся из-за своей невероятности и ужасности, аналогов которых в своей жизни я не встречал — настолько они до дрожи особенны!

Начну с военного — чернявого джентльмена мистера Тайлера Фарсона. Широкий в плечах и с глубоким голосом, бывший вояка, знающий запах пороха не понаслышке. Он утверждал, что воевал с эфиопами и упомянул интересный факт из своей биографии. Ему повезло в числе боевых товарищей позировать для фотографа на фоне захваченного сторожевого поста у ворот Кокет-Бир крепости Магдала. Отличный фотоснимок получился в апреле 1868 года. Представляешь? И фото, которое Фарсон мне показал, было сделано сразу после окончания битвы! По его словам, во время фотографирования он слышал где-то в стороне стоны умирающего негра, которые вскоре заглушили.

Британские солдаты позируют на фоне захваченного сторожевого поста у ворот Кокет-Бир в крепости Магдала, апрель 1868 г. Англо-эфиопская война.

Но не это было самым необычным и любопытным, что рассказал мне мистер Фарсон. На снимке он сидит на камне, справа и дальше других боевых товарищей. Он жалел, что в момент съёмки «был не с отрядом». На мой вопрос пояснить эти слова, Тайлер ответил: «Под нами, у подножия скалы, на которой находился отряд, лежала гора убитых негров, смердящая от ужасной жары. Потому мне было не до позирования». На снимке видно, как охранник потирает то ли шею, то ли затылок.

Далее он дополнил свои слова леденящей кровь подробностью: солдат на фотографии, стоящий за каменным сторожевым постом и виднеющийся в проходе, погиб в состоявшейся только что битве. Фарсон видел, как тот покатился со скалы, сражённый копьём. Странным было ещё то, что ночью накануне битвы умерший выглядел болезненно, вёл себя отстранённо и был медлителен. Однако уже на поле боя бегал удивительно быстро, вопил как сумасшедший и убивал эфиопов в рукопашную. Некоторые из отряда, кто бился с ним рядом потом вспоминали, что он «рвал негритянские глотки голыми руками».

«Горящая крепость Магдала».

После сражения некоторых павших британцев не смогли похоронить. Ведь те провалились в ущелья, из которых трупы достать было невозможно. Что и случилось, по-другому не сказать, с призраком в проёме. Мы пришли к выводу, что солдат не только выжил и выбрался из ущелья, но и успел попасть в объектив. Хотя Тайлер Фарсон именно в бою в последний раз видел скатывающегося со скалы бойца. В списках тот солдат числится пропавшим без вести. Однако бравый солдат твёрдо уверен — на снимке тот самый человек.

Британские войска возвращаются в Зулу после окончания экспедиции.

Другого мужчину зовут мистер Грэг Вудс и он выглядит гораздо выше, худее и старше вояки Фарсона. Осторожный и неторопливый, с пышными усами, закрывающими половину лица. Голову покрывает широкая шляпа из светло-коричневой кожи, будто он собрался на охоту под палящим солнцем. Которое, вероятно, и придало шляпе такой выгоревший вид за многие годы проведённые в саванне. Этот Вудс, пока с ним не произошло дурное, постоянно смаковал стебель любой сорванной травинки, которая только подходила по необходимой ему длине.

И убирал её лишь когда решал заговорить. Первым делом во время любой остановки он выплёвывал прошлую травинку, уже напрочь изжёванную, и шёл за следующей. И не возвращался без очередной находки даже по просьбе Сатклиффа, обычно адресованной всем помочь в чём-либо. Охотник был как бы не с нами, в своём мире и закономерно казался каждому отрешённым. А взгляд, милая Флори, у него с прищуром, характерным для человека долго и пристально смотрящего вдаль. Эти бледные глаза сверлили насквозь. Даже когда мы сидели в полуметре напротив друг друга, его веки не расслаблялись.

Выходило, что самой приметной частью лица после густой бороды джентльмена являлись эти серые глаза, которые сверху подчёркивались полой шляпы. Мистер Вудс, пока не заболел в дороге, рассказал, что занимается охотой на крупную дичь с подросткового возраста. До недавнего времени он удовлетворял прихоть к животной крови и выполнял частные заказы по добыче шкур и рогов. В отличие от своего разговорчивого напарника военного, словам владелец пышных усов цену знал. Потому выудить из него что-либо существенное было проблематично и то, что ты, Флори, сейчас прочитаешь о нём, я выуживал целый день!

Когда я его спрашивал, охотник недолго смотрел на меня, предпочитая любопытному писателю чудную Британию, заросшую диким буреломом, лесами и полями. И лишь изредка осторожный собеседник улыбался моей настойчивости, аккуратно подбирая слова и произнося их с расстановкой академика. А если и останавливал взгляд, то смотрел насквозь, отчего первых пару минут было неловко. Я чувствовал себя преступником на допросе у констебля, который знал о моём злодеянии с самого начала. Но я быстро привык, пускай и не сразу стал выдерживать острый взгляд холодных глаз.

Возвращаясь к шляпе, следует уточнить одну важнейшую деталь: спереди она иссечена тонкими когтями, следы от которых сразу заметны не были. Их джентльмен решил не зашивать и оставил на память как есть. На мой вопрос, чьи когти так украсили шляпу, охотник сразу отвёл взгляд и по привычке погрузил его в лоно дикой английской природы. А через секунды две, увидев на лице писателя сохранившееся любопытство, ответил странно и уклончиво, в духе «одно дикое животное в неблагоприятный момент».

Странно, Флори, не правда ли? И если про момент я ничего не понял и решил не донимать человека такой мелочью, то про животное я не мог не спросить. Грэг снова не ответил прямо и мне показалось, что он был очень взволнован в момент нашей беседы. Я тут же разбавил свой вопрос глупой шуткой, разрядил обстановку. Кто-то вовремя разлил пригубить и после, выдержав взгляд, Вудс рассказал о встрече с неким неизвестным ему существом — длинным и, как ему показалось, прямоходящим. Старый охотник не боялся быть осмеянным, ему было не до этого. Джентльмен, прежде являвшийся примером слова «спокойствие», подрагивал и дёргался всякий раз, как кэб наезжал на кочку, отчего стекло в дверце гремело.

Я невольно улыбнулся после слов «неизвестный» и «прямоходящий», вспомнив про легенды об огромных людях-обезьянах с обильной шерстью, обитающих в заснеженных лесах, куда не ступала ещё нога человека. Предупредив мою ухмылку, Грэг взглядом дал понять, что сейчас следует лишь молча слушать. Остальные в кэбе внимали истории с не меньшим любопытством и вопросов не задавали. Показался тот зверь моему коллеге по путешествию именно таким потому, что в ту нехорошую встречу стоял смурной осенний вечер. И дело было вовсе не в привычных для охотника тёплых прериях, а в холодных румынских горах.

«Привидение цапли».

Перед ним стояла задача выследить и убить бурого медведя, повадившегося охотиться на козлов местного зажиточного крестьянина. Животные спускались со склона у опушки рядом расположенного леса, где их и поджидал голодный хищник. По крайней мере, Флоренс, догадка крестьянина, который нанял моего друга, была именно такова. По словам пострадавшего, местные охотники долго выслеживали зверя, убив стаю волков прежде, чем приняли поражение перед голодным косматым животным. «Никогда такого не было, чтобы я не поймал снующего под носом косолапого!» — гневался каждый из них. Они напрасно промучились пару недель ежедневного патрулирования от рассвета до заката, что и смутило впоследствии моего напарника в шляпе.

Из крупных следов в окрестности, кроме волчьих и сапог их убийц, а также редких оленьих, лосиных и кабаньих, других не было. А самого медведя здесь никто никогда не видел. И мой коллега по путешествию в Уитби, прибывший тогда в бедную Румынию, первым делом выслушал свидетелей и некоторых стрелков. Те решили остаться и поохотиться в краях пострадавшего крестьянина. Так сказать, заесть горечь неудачи мало-мальским уловом. После недолгих расспросов в силу того, что охотники до сих пор не пришли в себя после «охоты на медведя», Вудс поставил под сомнение теорию с ним. Чем не столько озадачил владельца уже заметно поредевшего козьего стада, сколько расстроил его.

Тот ещё больше повесил нос, когда опытный в своём деле британец, не имея и крупицы намёка на доказательство присутствия другого зверя, никого не озвучил взамен косолапому. Поняв, что дело смутное, раз несколько местных не справились с потенциальным любителем домашней скотины, которого, видимо, в страхе придумал расстроенный внезапной бедой хозяин козлов, британец не взял денег вперёд. И не дав гарантии, что убьёт любителя козликов, отправился к небольшой полянке между малой горной грядой и лесом. Пять дней приезжий мистер Грэг Вудс разведывал местность, изучал следы, которые в большинстве своём были от сапог прошлых охотников. Кроме нескольких волков и кабанов, которых британец пристрелил за почти неделю пребывания в изумительной Румынии, охотник никого опасного не встретил.

Более того, останков козлов, которые должны были валяться по лесу хоть в каких-нибудь количествах, тоже не обнаружилось. «Идеальное преступление» — думал британец и сознавал, что впервые за много лет может не найти зверя и тоже потерпеть поражение. И вот, настал поздний вечер шестого дня пребывания на румынской земле и Грэг неспешно направлялся обратно в большой дом нанявшего его крестьянина. Кроме мыслей о полном провале и злости коллега по путешествию в Уитби ничего не чувствовал. Несмотря на его убеждённые доводы, озвученные в первые дни, что не медведь убивает козлов, хозяин всё равно уговаривал британца остаться, убеждая, что в районе врагов у него нет.

«Кто, если не бурый? Дьявол что ли? Останьтесь, господин, Христом богом прошу! До конца недельки останьтесь! Глядишь, придёт тварь, изголодается и вы его укокошите! Он же стольких козликов моих утащил, затаился в норе и жрёт. Но скоро придёт, они у него кончатся. Пару деньков, пару денёчков ещё!» — умолял он.

Выходя в последний раз в этот пасмурный день из леса, потерявший всякую надежду охотник уже думал заявить, что этой же ночью отправляется на родину. И вдруг, выйдя из леса и без особой надежды взглянув на небольшую гряду горной соседки, за которой виднелась ясная луна, он увидел длинный и бледный силуэт, мелькнувший с чем-то большим меж огромных камней. Британец на мгновение подумал, что кто-то из работников крестьянина вышел подышать. Но тут же вспомнил, как тот говорил, что после захода солнца никто из его семьи и рабочих впредь не выходят наружу.

«Крестьянский дом».

А ближайшие дома находятся в нескольких километрах отсюда. Да и медведь не смог бы забраться туда, где некто только что мелькнул перед зорким глазом профессионала. Вудс опешил. Он постоял и никого не увидев в валунах, решил проверить, не показалось ли. Ведь такая напряжённая неделя запросто могла сказаться на самочувствии. Поднявшись к валунам и едва не скатившись вниз из-за выскочившего из-под ноги камня, охотник увидел то тут, то там капли свежей крови. А также учуял некий скверный запах. Мистер Грэг проверил винтовку и осторожно пошёл меж валунов вглубь поднимавшегося склона. Стояла мёртвая тишина, которую среди каменных пород изредка нарушал завывающий ветер.

Охотник потратил драгоценное время поднимаясь к гряде, которое мог затратить на возвращение в дом. И теперь его застал мрак наступающей ночи. Вдруг за очередным валуном он услышал чавканье и хруст чьих-то костей. «Кто-то ест сырого козла» — подумал стрелок, осторожно подошёл и прильнул к валуну. Стараясь не издавать звуков, Вудс медленно выглянул из-за камня и действительно увидел лежащего взрослого козла, брюхо которого превратилось в месиво. Сердце у Грэга ёкнуло и сделав из револьвера несколько выстрелов в воздух, он выпрыгнул из укрытия — никого. Кто бы не ел козла, он бросил пищу и исчез, услышав человека.

«Куда?» — только и раздалось в голове преследователя неизвестного существа. Охотник решил подойти к трупу животного и нечто совершенно неожиданно выпрыгнуло откуда-то сверху, нанеся быстрый удар страшной силы. Этот момент Вудс описал скудно, заявив, что «если бы не моя реакция охотника, я бы там и сдох меж холодных камней. Только и успел выставить над головой ружьё!» Будучи сильно взволнованным, он всё тем же срывающимся голосом сказал, что «его бы не нашли, потому что напавшая тварь наверняка сожрала бы меня как добавку к жёсткому козлику».

Грэг ещё с минуту помолчал, успокоился и завершил свой леденящий душу рассказ словами: «С тех пор хожу в церковь, молюсь перед сном, всюду таскаю эту винтовку» — и показал ружьё. Поперёк ствол рассекали три глубоких царапины, которые наверняка предназначались лицу моего друга. «Он нанёс два удара и вторым не попал, не дотянулся. А может и я в тот миг уже оседал. Тогда я выстрелил и испугавшись, полагаю, звука ружья, тварь исчезла», — окончательно завершил историю бедняга Вудс, указав на шляпу. И замолк на долгие часы, прежде опрокинув то, что заботливо налили не менее взволнованные слушатели.

Именно таковы были истории двух джентльменов, моя любимая Флоренс. И если первая с мистером Тайлером Фарсоном была много лет назад, то встреча с кем-то опасным у Грэга Вудса была недавно. Думаю, ты согласишься с моей оценкой, что эти люди пережили нечто воистину ужасное и необъяснимое. Я до сих пор не могу не думать об этом перед погружением в сон. И всякий раз, пока меня окончательно не скосит усталость, смотрю в окно. Я надеюсь не увидеть там что-либо такое, что могло бы доказать правдивость пережитого в прошлом мистерами Фарсоном и Вудсом. Я надеюсь никогда не встретиться с бледной фигурой, которую могут скрывать проносящиеся в окне деревья.

Когда возбуждённый охотник закончил вспоминать пережитое ранее, настал на удивление светлый вечер. Покидая джентльменов, Фрэнк как раз скомандовал остановку, чтобы сфотографировать встретившихся нам сенокосцев. После таких леденящих душу историй всем было полезно подышать прохладным воздухом. В тот вечер, чтобы вернуть расположение духа моего друга, я подошёл к Фрэнку, когда тот окончил съёмку шестерых уборщиков сена и поинтересовался, мол, снова сенокосцы?

«Время сенокоса», Фрэнк Сатклифф.

Он мне тепло ответил, что «только такие люди могут говорить с природой на “ты”». Видно, соскучился по моей компании. Я помог ему упаковать фотоаппарат и в добром расположении мы отправились в путь, заведя душевный разговор об эстетике сельской жизни. Честно, моя любовь, возвращаясь к теме транспорта, я хочу сказать, что долго думал над решением ехать таким способом или нет. И почти отказался от столь опасного приключения, но знание того, что по морю путь займёт ещё большее время, я согласился. Тем более Сатклиффу, такому известному фотографу, хотелось сделать снимки тех пейзажей, мимо которых мы проезжали. «Я сниму сердце Британии!» — говорил Фрэнк с горящими глазами.

Так мы специально выбрали путь по дороге, не являющейся главной, в объезд крупных городов и селений. Мы петляли, чтобы заехать в красоты необетованные, в «местные виды». Сатклифф любил так называть очередной невзрачный на первый взгляд пейзажик, который шустро оценивал и к которому тут же пристраивался со своим фотоаппаратом. А если веского повода уделять внимание таковому всё же не находилось, он сразу выискивал следующий, беря аппарат под мышку и убегая в очередные чащобы да овраги. Потому мы останавливаясь лишь в частных придорожных домах. Надо сказать, что люди, приютившие нас хоть и были приветливы, всё же являлись странноватыми. Возможно, суровый деревенский быт сказывается на жителях отдалённых от городской суеты мест.

***

Тут следует рассказать о ещё парочке случаев, которые долгое время будут мешать мне спокойно уснуть. В одном доме, очень запущенном и сильно просевшем, нас приютил на ночь одинокий старик. Мы не особенно разговаривали с хозяином в тот вечер, так как Фрэнк не упустил возможности побегать по окрестностям в поисках уникальных художественных ландшафтов, а я следовал за ним. Джентльмены же, будучи из тех, кто не начнёт заводить беседу, что-то чинили у одного из кэбов. Потому с дедом мы разговорились уже перед самым отходом ко сну, за ужином. Старик по собственному настоянию (иначе бы не дал ночлега) угостил овощами с грибами и чрезмерным количеством чеснока.

Накладывая каждому сельское блюдо дед приговаривал, что «чеснок от любой простуды спасает». Мы хотели накрыть стол взятой с собою едой, но он сказал, что «утром накроете, а сейчас я угощу». Спорить с хозяином печального дома не стали. Вскоре стало понятно, что стоянка наша совсем неуютная. Однако никто вслух этим не поделился. Продолжалась неспешная трапеза и такой же разговор о сложности загородного бытия. Но вскоре тема наскучила мистеру Фарсону. Быстрее всех и с большим аппетитом съев мешанину из овощей он задал вопрос, который как оказалось, лучше бы проглотил вместе с солёными бураками, жёсткой капустой, недоваренной репой и невесть какими грибами!

Так мне не понравился ужин, дорогая Флори! Старик наверняка приготовил блюдо наспех, пока все ждали бегающего по округе Фрэнка. Чуть подвыпивший вояка не подумавши спросил, где жёнушка старика. И хозяин, выдержав паузу, очень тихим голосом, как говорят будучи одной ногой в могиле, рассказал о трагической смерти супруги. Она повесилась во дворе после того, как этот старик убил её любовника. Знаю, дорогая, как ужасно тебе будет читать эту часть, но не рассказать об этом я не могу. Горе старика случилось очень давно и бедняга не хотел об этом рассказывать, но честность перед гостями взяла вверх. И хотя никто не спрашивал, как именно дед отправил любовника на тот свет, старик сам сказал после продолжительной паузы: «Нож в сердце всадил. Серебряный».

Ах если бы мы знали, то не просили бы вспоминать! После, когда все уже доедали и стали разливать вино, старик со злобной гримасой вдруг стал смотреть на мистера Вудса. Тот дожёвывал последние овощи и по любимой привычке глядел в окно. Охотник это сразу заметил и тихо, с характерным подозрением спросил, в чём дело. Старик, словно выйдя из оцепенения, смутился и, попив воды, завершил воспоминания словами: «Вы похожи на любовника». Тогда всем стало в конец не по себе и уже Фрэнк, ошеломлённый так, будто в нём увидели покойного любовника, как-то нелепо отшутился и все разошлись спать. Зря он так. Выглядело глупо, даже издевательски. Однако Грэг ничего не ответил деду, лишь сверлил хозяина до конца всеобщего ужина.

Сразу после трапезы хозяин лёг у себя, а мы все, так сказать, в парадной. Там же была и кухня. Настала ночь, все спали. В один момент я отчего-то проснулся и, как мне показалось, у кровати мистера Вудса увидел недвижимо стоящего деда. Я не уверен, было это во сне или старик правда навис над товарищем, ссутулившись смотря на него. Лунный свет слепил и, чтобы лучше развидеть странную картину, я сел на скрипучей кровати. Пригляделся спросонья и никого не увидел. Старик испарился. Дверь в комнату хозяина была заперта так же, как и вечером. Тогда я быстро заснул, не решив проверять кровать хозяина дома, чтобы никого не разбудить. Наутро, позавтракав нашей в разы более богатой пищей, включающей мясо и специи, мы уехали из затхлого дома со стариком, заплатив ему за ночлег.

Следуя по двору к повозкам, я рассказал Грэгу об увиденном ночью. Он очень удивился, если не сказать поразился и заявил, что уснуть смог лишь с восходом солнца, чем удивил и меня. Ведь я точно помню — наяву или во сне стояла поздняя ночь и луна светила ярче обычного. Я спросил охотника о причине бессонницы и то, что он ответил, отозвалось дрожью в моём теле: «Волки под окнами выли. В дверь скреблись. Ты разве не слышал?» Я расспросил джентльменов, не слышали ли они вой или звуки шагов? Но все спали как убитые. Более того, уже у самых кларенсов Вудс отвёл меня в сторону и рассказал, почему ещё не мог уснуть — ему снилась «страшная ересь». Наутро проснувшись, джентльмен почувствовал ломку в мышцах и болезненную слабость, чего коллеги пока не заметили.

Я заподозрил старика с его овощами, но к удивлению, пища не понравилась лишь мне с Фрэнком. Забегая вперёд скажу, что до конца Грэг так и не поправился и на него всё ещё больно смотреть. Мы предлагали ему вернуться домой, но как настоящий британец он заявил, что выполнит свою работу во что бы то ни стало. Это было до того, Флоренс, пока он напрочь не слетел с катушек, о чём ты сейчас прочтёшь. Итак, никто не стал его уговаривать и тем самым ставить решение охотника как необъективное или импульсивное, потому мы продолжили путь. Наши обильные запасы пищи, полнившие собой пару сундуков, съедались нехотя. Все пожалели, что не оставили часть старику — испортится ведь. Ели мало, особенно захворавший непонятно чем Вудс, хотя большую часть времени мы сидели в кэбах и двигались лишь на редких остановках.

Может, когда охотник вспоминал свою историю, то разнервничался настолько, что организм не выдержал такого беспокойства? Я не знаю, милая Флори, никто из нас не знает. Но самое страшное случилось дальше и я прошу тебя не откладывать письма, а взять себя в руки и дочитать их до конца. Как только мы отъехали от старика, мистера Вудса по необъяснимой причине начало бросать то в жар, то в дрожь. Однажды он даже проспал целый день и как проснулся, заявил, что очень хочет пить. Но от воды охотник отказался, ровно как и от вина. Больше у нас ничего не было и чего именно ему хотелось сам бедолага сказать не мог. «Мучает жажда и всё», — тихо говорил Грэг. Мы лишь разводили руками.

Теперь же следует вспомнить один кошмарный эпизод, который ставит мою уверенность в отсутствии необъяснимого под окончательное сомнение. Нашему заболевшему спутнику не становилось лучше, ровно как и хуже. Стрелок пребывал в крайне странном состоянии, будто пережил шок или чрезмерное потрясение. Команда сошлась на том, что ему не следовало так подробно вспоминать встречу с бледной и длинной фигурой. Один из тех джентльменов, о которых я опустил свой рассказ, обвинил меня в чрезмерной настойчивости в беседе с Вудсом и после этого вовсе перестал со мной контактировать. Остальные тоже не горели желанием и впредь я не садился к ним поболтать. Обстановка сталась нервной.

Охотник же был очень бледен и необычайно спокоен, почти не говорил и смотрел в одну точку, в основном в окошко кэба. На тот момент мы уже проделали большую половину пути. О самочувствии Грэга мне рассказывал Тайлер Фарсон, который в отличие от напарников меня не избегал и подходил на редких остановках, чтобы рассказать о больном. Такие сводки о пошатнувшемся здоровье всегда вели к явному факту о прогрессии болезни. Но что нас пуще остального удивило в этой его прогрессии, так это просьба бедняги Вудса подменить извозчика в одну из ночей. Мы решили, что если охотник так хочет, то почему и нет. Тем более вдруг это пойдёт на пользу.

Грэг подменил кучера их кларенса и мы продолжили путь, в котором я каждую минуту выглядывал из салона и смотрел на Вудса беспокоясь. Как бы этот ставший неспешным джентльмен не упал с козла. Но моя заботливость Фрэнку быстро надоела и друг потребовал перестать ляпать дверью и пускать ветер, который сметал аккуратно разложенные им на столике фотографии. И вдруг той ночью, перед самым Уитби, когда уже начало смеркаться и луна засияла на небосклоне, их карета вдруг подпрыгнула, дёрнулась и резко остановилась. Я с Фрэнком, несмотря на дремоту (а мы уже готовились ко сну), выскочили из салона и увидели такую картину: наш больной спутник, как ни в чём не бывало, сидел на козле и смотрел на луну, романтично задрав голову.

А экипаж, который он вёл, въехал в крутую глубокую яму и стал в ней как вкопанный. Мы все диву дались как можно было её не объехать. Пускай и темно, но всё-таки два фонаря освещали дорогу. На всеобщее удивление колесо кареты серьёзно не пострадало, только слегка изогнулось. Благо мы подъезжали к Уитби и стерпеть лёгкий стук кривого колеса товарищам было не сложно. Фрэнк отчитал горе-извозчика и погразился вычесть из уплаченных ему денег стоимость колеса и ремонта. Удивительно, но натворившему бед было всё равно — Вудс всё так же недвижимо смотрел на луну и даже ни разу не взглянул на своего разозлённого нанимателя.

В момент аварии джентльмены тоже вывалили из салона, но с грубым и волнительным говором. Я услышал, как кто-то от души ругается. Подбежав к салону я понял, что мистер Фарсон изрезал руку о стекло, на которое он случайно надавил во время тряски кэба. То лопнуло и рассекло кожу до самого локтя. Фрэнк начал орать на больного товарища ещё и по этому поводу, а все остальные принялись останавливать кровь. Вдруг больной, наплевав на орущего начальника, спрыгнул, словно обезьяна, подлетел к руке пострадавшего и принялся сосать текущую струю крови! Тогда, милая Флори, я не сдержался и громко выругался. Испуг и неожиданность такого действия охватили меня от пяток до макушки.

Дома за такую брань ты бы отлупила меня скалкой и осталась права. Но на той дороге, перед самым Уитби, обстановка была определённо ненормальной. За несколько секунд больной и безумный товарищ облизал кровь своего напарника и принялся сосать ту, что ещё не вытекла из раны бедняги. Кровь лилась по его бороде! Удивлённый и напуганный Тайлер закричал, и Вудса с трудом оттащили. Кровосос, по-другому не назвать, дёргался, вырывался и, что самое страшное, выл! Мужчины, дай бог им крепкого здоровья и сил, не растерялись и оглушили больного.

После этого, моя дорогая, мы могли быть уже мертвы. Потому что не кто иной, как голодные волки бежали навстречу и глаза их мерцали сквозь деревья. Хищников вовремя увидел извозчик кларенса, оставшийся на своём месте. Джентльмены мигом похватали винтовки и открыли огонь. Нескольких удалось убить перед самым нашим носом и звери, почуяв опасность, убежали прочь. Так мы были спасены нашей доблестной охраной. Безумцу связали запястья и вставили кляп в рот из которого, на удивление, виднелись длинные зубы.

Затем все двинулись к городу, который уже виднелся вдали. После случая с раной всем стало понятно, что обезумевший Вудс болен неизвестной и опасной хворью и его надо срочно показать врачу. Тогда мы подъезжали к местечку и к счастью, его болезнь обрела остроту лишь у самого Уитби. Это ещё не всё, моя голубушка Флоренс, что в полной мере докажет мою обеспокоенность. До случая нападения перед самым городом произошло ещё кое-что, что в пору бы пригодилось рассказам Шеридана Ле Фаню! Как я уже писал, мы останавливались у старика с горьким преступным прошлым.

Но был один раз, когда мы не остались ночевать у людей в силу объективных и ужасных причин. И именно тогда, как мне кажется, Фрэнк впервые на моей памяти переборщил со своими фотоэкспериментами. История такова, что подъезжая к одному жилому двору мы услышали горький женский плач и мычание коров, что паслись возле дома. Сообразив, что некая женщина нуждается в помощи, мы быстро выскочили из экипажа и быстрым шагом пошли к дому, оставив раненого Тайлера Фарсона со связанным и спящим Вудсом.

Фрэнк тем временем понял, что ему может удастся заснять происшествие, которых он ещё не снимал, но очень хотел. Потому он остался у повозки и стал готовить фотоаппарат с кучером Иоганном Болдуином. Мы же к тому времени прибежали к дому и увидели, как из входа выносят гроб. Опешив, я сообщил присутствующим во дворе, что мы явились на плачь. Выносящие остановились, но ничего не ответили. Лишь посмотрели на винтовки в руках джентльменов. За гробом виднелись несколько пожилых людей, вероятно, соседей. За ними была завывающая женщина, которую к порогу подводили сын с дочкой. Она так истязающе кричала, что меня охватила дрожь!

И тут к одному из мужчин, что выносили ящик первыми, во всеоружии подбегает Сатклифф и просит его разрешить заснять процессию. Тот, округлив глаза, хмыкнул и кивнул головой в проём. Фрэнк подбежал к парнишке и повторил просьбу, отчего тот нахмурился и что-то ответил, отчего мой друг засуетился. Он поставил свой фотоаппарат на ножки и, достав из кармана купюры, дал их юноше. Глаза того округлились ещё больше чем у одного из несущих тело мужиков. Юнец отдал деньги сестре и та побежала в дом. Так Фрэнк купил разрешение фотографировать. Пока друг бегал вокруг гроба со своим огромным фотоинструментом, мешая мужикам сначала следовать к месту погребения, а потом и хоронить, мы стояли в стороне.

Лишь один из мужчин этой умирающей деревни подошёл и спросил, кто мы и откуда. Услышав ответ, он сказал, что мы как раз вовремя: «Мать с детьми без мужа совсем пропадут. Кормил он их, а теперь мальцу придётся занять его место, хоть и хворый он. Хорошо, что помогли. Храни вас бог». Процессия быстро завершилась и снова погрузившись в кларенсы, мы продолжили путь. Долгие часы я думал над словами старика, а также над тем, гуманен ли был поступок Фрэнка. По сути, ничего плохого или низкого он не сделал, но как-то мы были неуместны там, Флоренс. Особенно суетившийся с громоздким аппаратом Сатклифф. Но товарищ помог семье деньгами и с этой стороны Фрэнк сделал большое дело. Не став обсуждать сие с ним, мы молча двигались в кэбе к цели.

Я думал над произошедшим и смотрел на друга, а он довольный чистил детали фотоаппарата от пыли. Руины аббатства становились всё больше и выше с каждым ударом копыт наших лошадей. Домики на холмах пытались догнать бывший монастырь в заметности, лишь чуть-чуть подрастая. Начали встречаться другие экипажи, в числе которых я заметил тюремный и телегу священников. Сразу подумал о бедном Вудсе — куда его лучше поместить? И тут же разозлился на себя. Ведь охотнику становилось всё хуже, он почти не просыпался и лишь дёргался во сне. Рука мистера Фарсона же не заживала и на глазах пугающе синела. Тогда я, Флоренс, неверующий писатель страшных историй, искренне обратился к господу с просьбой о помощи для своих спутников и надеялся, что он услышит мои неловкие мольбы!

«Уитби», Чарльз Бентли, 1833 г.

21 октября. НАШИ ДОРОГИ — НЕ ВАШИ ДОРОГИ

— Ты бормотал ночью, — сказал Фрэнк Сатклифф.

В его молодом голосе были слышны усталость и старческое безразличие. Последнее для него никак не характерно, будь оно стариковским или же мальчишечьим. Но трагедию, что пережили джентльмены, можно вписать как родителя этого состояния. Фотограф долго не мог уснуть, пока под утро тяжело не захрапел. Сначала сопел, а потом, повалявшись с боку на бок, окончательно устал и заснул. Брэм Стокер же не спал вовсе, удостоив Всевышнего своей самой продолжительной просьбой-бормотанием длиною в целую ночь.

А всё для того, чтобы его товарищи Тайлер Фарсон, разрезавший руку и, уже ступивший одной ногой в лодку Харона Грэг Вудс, убиваемый неизвестной хворью, скорее избавились от страшной участи, что мучает не только их. То, что Вудс может умереть все поняли сразу, как только бедный охотник ослаб в верёвках, коими его связали мужчины. Он до сих пор не пришёл в себя и никто не знает, вернётся ли он к своим пугливым друзьям. Пугливым, но осторожным. Врача по дороге команде не попалось и потому лондонцы мчат к городу как только могут. Ночью мистер Стокер молился и вот все проснулись под стук колёс и крики кучеров. Встретили утро живые, обогретые солнцем.

«Это ли не благодать? Это ли не ответ божий, воплощённый в деянии его? Может он всё-таки есть и взаправду, как говорят пресвитеры, всё слышит? Если так, то значит есть ещё шанс на благополучный исход для пострадавших коллег по этому проклятому путешествию?» Писатель надеется на это как никогда в своих мыслях. Абрахам не ответил другу на своё, якобы, бормотание. Решил, что нет большой нужды реагировать на такую мелочь, как замечание друга. Она очевидна и в свете последних печальных событий не имеет право даже не мыслительный процесс, который на неё может быть затрачен. Хорошо, что Фрэнсис не расслышал молитвы.

Иначе бы целое утро допрашивал, включив дурака, когда именно Стокер успел уверовать — после нападения Вудса на Фарсона или ещё в доме скверного старика-убийцы. Эйб или Брэмми, как изредка Фрэнк Сатклифф называл друга будучи в хорошем расположении духа и Абрахам, когда был исключительно зол на него, сидел уже одетый и смотрел в запыленное окошко кэба. Снаружи всё чаще мелькали то люди, шедшие с ближайших деревень в город и обратно, то торговцы, ждущие странствующих покупателей со своими свежими фруктами и овощами, то подобный джентельменскому экипажу транспорт — шумный и спешащий по своим делам. Было раннее утро и как заметил Брэм, первыми телегами мимо проехали священники и конвой с преступниками.

«Наверное, с восходом солнца из города первыми всегда уезжают именно они». Почему он так подумал? Нам доподлинно неизвестно.

Но Стокер продолжил свою романтическую и не менее символическую мысль:

«Может потому, что бог, если он солнце, хочет сперва видеть лица святых и утративших святость?»

— Иоганн дал знать, что подъезжаем? — снова перебил друга Сатклифф.

Фрэнк был озабочен тем, что вопреки его наставлениям кучеру, проснулся позже остальных. И на это Брэм не ответил. Лишь неохотно перевёл взгляд с многочисленных и уже не таких далёких скальных берегов Уитби на начинающего раздражаться Фрэнка.

— Мог бы и разбудить, друг, — с той же усталостью поставил точку дорогой писателю Фрэнк Мидоу Сатклифф.

Фотограф заметил его мешки под глазами и понял наконец, что старому приятелю не до глупых вопросов. Мистер Стокер определённо был не с другом в кэбе в то утро. А где-то там, у острых и тёмных берегов древних скал, на которых веками покоится местное аббатство — величественный и монументальный, оригинальный и неземной остаток прошлого, воплощённый в голубом известняке руками выдающихся предков-архитекторов. Прошедшая ночь и случившееся в лесу, на подъезде к городу, та картина безумного ужаса, которой участники поездки стали свидетелями и главными героями, виднеется у Брэма Стокера перед глазами яркими красками.

«Аббатство Уитби. Йоркшир».

Такими, как если бы художник взял и от души шлёпнул на холст краску с только что погружённого в неё большого беличьего хвоста. Фрэнк же вставал тяжело, то и дело опрокидываясь обратно из-за многочисленных ям и кочек. Уснуть сразу, после приступа чудовищного недуга Вудса, другу не помогла даже половина бутылки лучшего во всей Англии портвейна. Писатель уверился: если бы Сатклифф выпил бутылку-две, то всё равно бы не уснул. А вообще Фрэнк пил редко и только в крайних случаях. Про него шутили, что выпивает он только на свадьбах и похоронах.

И это было правдой. Фрэнк предпочитал принимать радости и горести жизни трезво невзирая на степень их величия. И тех и других у него хватало, хотя при такой биографии в его молодые годы это не столь очевидно. Любопытно, что его хороший друг Эйб, согласившийся разделить эту авантюру из столицы в провинцию, давно хочет написать про фотографа книгу. Но к сожалению, писатель не так много времени проводить с этим зорким на прелестные сюжеты мужчиной, чтобы постичь его мудрость и талант.

«Недостаточно, — грустно заключает Брэм, — чтобы объять его гений своим скромным пером».

Фрэнк часто повторял своим многочисленным знакомым, что если своим рукам он ещё может простить дрожь алкоголика, то глазам нет. На очевидный и всегда возникающий после этой фразы вопрос «почему?», фотограф с привычной улыбкой отвечал, что «руки может подменить штатив, а глаз ни одна линза не подменит».

Все смеялись над не до конца понятой ими шуткой. Сатклифф таким образом высмеивал тех гостей и моложавых денди, которые окружали его на различных вечерах только из-за его громкого имени и, которые, буквально вчера научились держать вспышку своих новеньких фотоаппаратов. Бесталанные денди смеялись над шуткой авторитета, а он смеялся над их дилетантством. Молодчики и зазнайки не видели своего малоумия, что отчётливо проступало в таких вопросах. Фрэнк же видел всё. Поэтому он самый выдающийся фотограф современности.

Известнейший британский «коллекционер моментов» и фотомедалист (огромным количеством медалей Фрэнсиса награждали на различных выставках по всему миру), как Сатклиффа называли некоторые особые поклонники, пару раз не сумевший сесть и пролежавший из-за этого ещё пару минут с закрытыми глазами, наконец открыл их. И то видимо только потому, что Брэм приоткрыл дверцу кэба для проветривания. Стук дверцы его раздражал. Но Фрэнсис не спешил потягиваться, не то что вставать. Лишь повернул голову и, глубоко вздохнув, улыбнулся. Нос друга особенно выделялся и был на первый взгляд чрезмерно велик сам по себе.

Однако его глубина от краешка стенки носа к щекам была воистину большой, отчего щёки друга словно бы проваливались внутрь и явно отсутствовали, если посмотреть на лицо в три четверти. Обременённые неподдельной мудростью глаза с пышными для молодого мужчины бровями подтверждали некое потаённое знание. Нервных морщинок, что питаются вредной суетой хозяйского тела как будто бы стало в разы больше, чем за неделю поездки из любимого Лондона в долгожданный даже конями джентльменов Уитби.

«И не мудрено. Может и я поседел, — беспокоился Брэм Стокер, — не заметив этого в отражении карманного зеркальца?»

Фрэнк начал утренне суетиться. Светило, оно же горячий виновник хорошего настроения большинства снующих горожан, то и дело подглядывало за не радостными мужчинами. Через грязное окно солнце делилось с ними теплом, а им нечем было ответить.

«И кто в этом виноват? — поддавался течению нехитрых вопросиков Брэм. — Обстоятельства. Мрачные и самые, к сожалению, реальные».

И Стокер горячо в себе завершил:

«Будь я проклят, если не напишу достойную книгу после этой злосчастной поездки!»

Фрэнсис, продолжавший лениво вступать в права делового человека ещё не начатым утренним туалетом, а лишь частым морганием слипшихся глаз, как-то наивно и по-детски прятал чудесную работу портного под шерстяным одеялом. На Сатклиффе была льняная рубаха с разноцветными узорами, которую он не спешил показывать утру и разлившемуся по всему белому свету солнцу. Она явно красила этого сонного таланта пред очами Морфея. Правда, за ночь лёгкая ткань потеряла свой привлекательный вид вследствие обильного потения хозяина.

— Тоже спал плохенько? — не унимался замученный последними скверными событиями гениальный фотограф.

— И не пытался, честно тебе признаюсь. После той чертовщины я только и делал, что всю ночь успокаивался. Благо стук колёс как-то медитативно воздействовал… Ох, Фрэнк, как же тревожно на душе. И голова болит. А ещё мысли как будто выветрило. Напрочь. Голова пуста. Сам словно в трансе нахожусь.

— Пил?

— Да я за все годы, что себя помню не пил столько, как в этой долбанной поездке!

— Ну что ты, что ты! Поездка хоть и длинная, но не без интереса.

— Ну уж конечно не без интереса! Недавно все умереть могли, а двое и вовсе пострадали!

— Да не об этом я, Брэм!

— Да понял я, понял. Того не стоило…

— Назад не воротишься. А, стало быть надо сделать ровно то, что планировали. А вместе с этим и коллегам помочь.

У Брэма складывалось такое чувство, что друга не заботил недуг мистеров Грэга Вудса и травма Тайлера Фарсона. В его голосе другу показалась докторская хладность и заинтересованность лишь в своём профессиональном деле. Однако Стокер уже не уверен в каких-либо своих доводах. Потому что знал, что пребывает не только в состоянии полного беспокойства и излишней нездоровой возбуждённости, но также и в высшей степени безразличия к тому, что предстоит увидеть и узнать в городе с красивым названием Уитби.

«Не думаю, — пришло в голову писателю, — что далее увижу что-либо хоть на малую толику приближённое к пережитым ужасам в дороге».

Фрэнк же изрядно продвинулся в деле вставания и начал было влезать в штаны, как вдруг резко остановившийся кэб бросил его на кровать, отчего давний друг мистера Стокера ударился головой о стенку и издал громкий, но глухой стук.

Сатклифф выругался самым грязным образом и окончательно проснувшись, крикнул:

— Иоганн, что такое?!

— Собаки, сэр. И много. Бегут за нами ещё с рассвета, коней дразнят!

И действительно, писатель только сейчас услышал дикое рычание и редкий, но всё более громкий лай огромной своры блохастых. Кэб тронулся также резко, как остановился. И вот джентльмены снова летят по песчаной дороге к долгожданному Уитби, сопровождаемые кучей злейших псов. Выглянув в окно и не решаясь полностью открыть дверь, Брэм увидел следующую картину: разъярённые животные отовсюду сбегались к кэбу с охраной, кидались на коней и кузов, будто бы их кто-то старательно натравил. Писатель вгляделся и оказалось, что многие собаки были с ошейниками! Другие тащили на своих массивных шеях порванную привязь.

Очевидно, резко сбежавшие от своих хозяев друзья человека имели самую что ни на есть крупную и опасную наружность. Самые большие из них отгоняли маленьких и взбесившихся дворняжек, а самых обезумевших из таких цапали, отчего те взвизгивали и теряли темп. Надо сказать, что подъезжая к Уитби, кучеры обеих повозок не сбавляли скорость, прекрасно понимая опасность нездоровой атмосферы. Горожане, ещё лениво шастая по дороге, предпочитали мгновенно проснуться, чтобы не оказаться под колёсами сломя голову мчащихся чужаков. Их ругани Стокер не слышал и подумал, что даже самый горластый командир не смог бы перекричать псиный лай.

Собаки, на удивление, не спешили в порыве гнева кидаться на местных и тупо преследовали два экипажа, словно заколдованные. Очевидно, их главной целью был второй кэб, в котором тряслись несчастные джентльмены, включая самых несчастных на свете — Фарсона и Вудса. Мистер Стокер, не зная как лучше поступить, на всякий случай схватил трость, что очень кстати лежала под ногами (видимо, Фрэнк её взял на всякий случай, хотя никогда с тростью замечен не был) и крепко сжав смешное оружие, приоткрыл дверцу.

И тут романисту увиделась преинтересная и одновременно захватывающая картина, напоминающая родео: один из охранников, мистер Этьен Кокс, держась одною рукой за створку двери, лупцевал широким размахом самых дичайших собак винтовкой. В свою очередь, ему помогал другой джентльмен, мистер Эдмунд Фицрой, держащий друга за ремень, чтоб тот не выпал. И не мудрено, ведь оказаться в пыли, а ещё к тому же внезапно стать порванным на куски на подъезде к городу, значит умереть глупой и комичной смертью. Некоторые сошедшие с собачьего ума особи уже получили по башке крепким прикладом.

Это было слышно по внезапным визгам, но из-за поднявшейся пыли от храброй обороны друзей, Брэм Стокер едва видел побитых тварей. И когда очередной бой прекращался на передышку с обеих сторон, а пыль кое-как унималась, было видно, что собаки же не только не перестали погоню, но стали лишь активнее кидаться к двери, пытаясь клыками выцепить храброго лондонского человека. Они старались допрыгнуть до ноги и даже руки Этьена, тем самым показываясь из клубов пыли. Несколько собак уже попали под большие копыта напуганных до смерти буцефалов и были добиты колёсами, высекающими искры из-за встречающихся булыжников.

А Стокер, с глазами в два золотых соверена, смотрел на бойню и думал:

«Ох, хозяева будут в не меньшем бешенстве, чем их почившие хвосты! Не представляю, как мы это уладим!»

У самого Уитби вокруг стал слышен не только крик напуганных жителей, но и топот всадников, а ещё выстрелы. Это была полицейская кавалерия города, отправленная встречать возмутителей спокойствия. Как позже выяснилось из разговоров с офицером, отряд выехал на крики людей и шум дилижансов, предположив, что по дороге мчатся коляски с мародёрами. Коих, как он раздражённо заметил, в окрестностях в последнее время развелось «как собак нерезанных».

«Видать, собаки теперь будут преследовать нас даже в речи!» — нашёлся про себя мистер Стокер.

В этом псином родео отличился и наш театральный деятель. Когда отряд полиции разогнал собак, а самых диких был вынужден расстрелять, всем можно было успокоиться. Махнув рукой охраннику, который, как оказалось позже, разбил приклад ружья в трещины о тупые собачьи головы, Брэм захлопнул дверцу кларенса и этим действием переломил трость надвое. Одна половина улетела кому-то в прилавок к овощам, другая осталась в руке в виде длинного и тонкого кинжала.

Тут-то Фрэнк наконец оживился, схватил неряху за руку и с круглыми глазами закричал:

— Моя трость!..

Но тут же снова сел и также устало, как прежде, посмотрел в окно. Его реакции Стокер удивился, так как не думал о сломанном предмете друга как о вещи дорогой, важной и жизненно необходимой. Ведь мистера Сатклиффа Брэм никогда не видел гуляющим по городу или спешащим в свою студию вместе с этой тростью. Потому, чтобы отвлечься от утренней зарядки, в которой мужчинам помогали размяться безумные псы, писатель спросил:

— Ты полон сюрпризов, друг! Неужели думал, что поездка тебя настолько изнурит или состарит, что вместо кэба тебе, такому молодому, придётся идти в Уитби на своих двух с этой тростью? Или прогулятся по городу вздумал, делая из себя вид зажиточного лондонца, эдакого туриста, который хочет поддержать осточертелую британскую моду на трости?

— Что ты несёшь Брэм, чёрт тебя дери?! — негодовал Сатклифф и тряс дружескую руку в надежде, что та уронит трость.

Фотограф, очевидно, не понял шуточную претензию товарища и догадку. Литератор лишь хотел разрядить обстановку, но получилось лишь её зарядить.

— Успокойся Фрэнк и отпусти! Я лишь хочу понять, на кой ты её взял?

Дорогой другу человек явно был в бешенстве. В буйном тихом бешенстве, словно старик, раздражённый выходкой своих наглых родственничков и паскудных пухлых внучков.

— Это моя трость, Стокер! Моя и ничья больше! Мне её жена подарила, на будущее. И я действительно её взял, чтоб прогуляться по Уитби.

— Серьёзно?

— Нет, чёрт тебя дери, я хромаю!

Фрэнк явно сквозь зуб подшучивал, потому что хромать он никогда не хромал. Но брать трость только потому, чтобы прогуляться по хоть и красивому, но провинциальному Уитби есть дело странное! А Сатклифф не был чудиком.

Брэм отдал трость и извинился.

— Ладно уж, будет…

Фрэнк сел, начал вертеть обломок чёрной трости с серебряным яблоком и вдруг стал будто бы оправдываться, хотя по концовке рассказа оказалось, что он выдал целую драму:

— В последние дни перед поездкой я гулял в саду под тёплым дождём уходящего лета. Была волшебная погодка, Брэм. Тогда я погрузился в свои мысли о жизни и вновь осознал, что удовлетворён ею. А сколько ещё впереди! Я рад каждой прожитой секунде и понял, что живу не только в удовольствие, но и с пользой. И вот иду я по мокрой траве, мысль меня баюкивает, солнце греет веки, что я закрыл от наслаждения и тут я как поскользнулся, как упал… Ударил колено, Эйб. С того дня оно мне побаливает. Я не хромаю, но длительные похождения доставляют ощутимый дискомфорт. Вот и взял трость. Думал, с тобой похожу да на город погляжу.

— Ох, Фрэнк, ещё раз прости любезно! Куплю тебе новую по приезду и мы обязательно походим по городу.

Сатклифф посмотрел на виновника произошедшего фарса как на неизлечимо больного ребёнка.

— Я правда не хотел, — только и осталось выдавить тому.

— Всё, закрыли тему. Не так она мне уж и нужна. Город-то маленький.

Повисло молчание. Грустное и для писателя виноватое. Стокер знал друга слишком хорошо, чтобы поверить в его заключительные по этой теме слова. Сам виноват. Безумная гонка прекратилась, различные собачьи звуки замолкли и джентльмены, провожаемые конницей, ехали гораздо медленнее. Не только потому, что все были чрезвычайно изнурены утренним нападением, но и потому, что наконец въехали в славный своими красотами город Уитби, полный радостными людьми. Пока кларенсы тащились по улицам, сочинитель рассказов и некоторых в меру известных романов думал о коллективной участи. А именно о том, что она, уготованная ни кем иным, как Господом или Сатаной, со всеми этими волками и собаками, послана за их тяжкие грехи.

«За что же ещё? Фарсон, несомненно, рукой поплатился за свою жестокость на войне. А Вудс, уже видать, окончательно поплатился рассудком и может ещё поплатится жизнью за то, что, возможно, видел нечто, чего не следовало видеть. Стал свидетелем такого, про что никогда никому не говорят. Даже под самыми мучительными пытками души и тела».

Кучер Иоганн Болдуин неспешно, но настойчиво направлял лошадей к замку Снитон, в котором сейчас находится гостиница. Именно в ней было решено найти пристанище на время их недолгого присутствия. Когда обсуждался вопрос временной остановки, Фрэнк в числе вариантов упоминал поклонников своего творческого гения, что живут в Уитби. Следует заметить, что ценителей творчества фотографа по всей Англии предостаточно. Между собой приятели шутят, что стольких поклонников в таком молодом возрасте нет даже у королевы! И тут же аргументируют в унисон, что британская элита хоть и поддерживает настоящую политику, но не полностью. А красивые фотографии нравятся всем без исключения!

«К тому же по своему опыту замечу, — не в первой восторгался факту мистер Стокер товарищу, — что ни у кого из моих друзей и знакомых фотография или портрет королевы не висит, а твоя фотография, мистер Сатклифф, пускай и маленькая, есть у каждого!»

«Потому наши шутки не без основательны!» — улыбаясь, привычно завершал тему Фрэнк.

А теперь вернёмся к господину, предложившему Фрэнку крышу в Уитби. Его дом находиться как раз у въезда в город, что очень удобно с точки зрения недолгого пребывания — если в центре города дел нету, то не надо по нему вилять, так можно время сэкономить. Но это не случай наших джентльменов. Любопытны те обстоятельства, при которых глава этой зажиточной семьи не так давно приобрёл у Сатклиффа панорамный снимок Уитби, центром которого и стал его двухэтажный домик. Собственно, поэтому он его и выпросил, можно сказать.

История интересна главным образом тем, что фотографию эту вместе с другими своими работами городской тематики Фрэнк выставил в Лондоне, на аукционе в поддержку развития малых городов Британии. В работах друга самого известного в будущем ирландца немного панорамных снимков. А всё потому, что с ними больше возни чем с обычными. Фрэнсис это дело не особо любит, потому что считает, что «вместо потраченного времени на склейку и проявку снимков для одной панорамы, я лучше сделаю пять снимков обычных. И они будут не менее замечательны и впечатляющи».

***

Но вышеупомянутая фотография всего Уитби, вместе с изюминкой города — аббатством, как раз панорамная. После продажи своей работы Сатклифф рассказал Брэму, почему не хотел её продавать:

«Снимок этот, точнее серия из пяти снимков, пятый из которых с монастырём, дался мне с большим трудом. По проявке и цельному цветовому пятну, как оказалось после получения готового негатива, было всё отлично. Казус же случился в другом. А именно вышло так, что когда я поворачивал фотоаппарат вправо, чтобы запечатлеть руины и завершить фотосессию, сильный порыв морского ветра обдал меня моросью и я, подумав, что сейчас окатит волной, накрыл объектив руками из-за чего и сдвинул его в сторону. Волны не было, а реакция была! Потому аббатство, будь оно неладно, вышло размытым.

Аббатство Уитби, Фрэнк Сатклифф.

Как я не старался переснять его, не вышло. Тот же ракурс уловить не удалось. И так и эдак крутил и всё бестолку! Очередные попытки поймать остатки былого комплекса смотрелись ненатурально, не нравились мне. Я был вне себя от ярости! И тогда плюнув на этот пятый снимок решил, что обойдусь без него. Ещё несколько раз от щемящего чувства безнадёжности я делал вылазки к дальним границам города. Становился с разных сторон света и даже специально с лодочником плыл к одинокой скале, чтобы залатать свою ошибку. И всё равно не было ракурса лучше, чем тот первый и злополучный. И тогда в гневе, какой свойственен только английскому фотографу-профессионалу, решил — сделаю панораму из четырёх снимков, без аббатства.

Отъезжая из города домой, в Лондон, я с великим разочарованием вновь, но уже окончательно осознал, что задумка провалена. Понял, что прекрасный Уитби, омываемый морскими водами и украшенный скалистыми берегами так и останется неузнанным, не будет самим собой. Не проявится город на моих пластинах таким, каким его знают все, кто когда-либо гостил в этой прибрежной жемчужине. Я отчаялся. Помню, как по приезду первым делом прибежал в студию и тут же стал проявлять серию. Не показавшись жене я сразу взялся за дело. Из-за чего просидел за работой полдня, а Элиза чуть ли ни объявила меня в розыск! И несмотря на то, что всё делалось впопыхах, результат в плане чёрно-белого контраста на всех снимках был гармоничен, ровно как и общая линия горизонта.

Но руины, как я предполагал, вышли самыми что ни на есть размытыми. Я бросил серию в дальний ящик, что называется, и никому, кроме супруги о ней не рассказывал. И ей не хотел, но объясниться где я пропадал до самого обеда пришлось. Потом я показал любимой череду снимков, Элиза меня утешила и я решил, что, может, отложу этот длинный пейзаж до момента, когда снова пересниму аббатство, в очередной раз посещая Уитби. Словом, на какое-то время о серии я забыл. Но почти сразу, через неделю примерно, ко мне приходит один джентльмен, дальний родственник любимой и заодно близкий друг владельца одного знатного художественного салона.

Он гостил у нас в моё отсутствие (тогда я уехал искать сюжеты в Ливерпуль), был проездом в столице, вот и решил забежать, проведать дальнюю сестру. В разговоре они, закономерно для всех, кто имеет авантюрное удовольствие пить чай без хозяина, затронули и меня и, естественно, увлечение всей жизни и мой хлеб. Жёнушка, моя трепетная душенька, оттого переживавшая о неудачной панораме пуще мужа, тут же раскудахталась, по другому не изловчиться, о моём последнем неуспехе. И, обнаружив в дальнем брате, которого видела пару раз в жизни, натуру сочувствующую чужим неудачам, тут же принесла выкидыша на слезливый осмотр.

Ибо она видела, куда я упрятал серию, пытаясь в многочисленных бредовых попытках углядеть в ней здорового ребёнка. Братец этот подтвердил все её опасения, вылил не меньше слёз и с не менее тяжкой душой радушно откланялся. Как оказалось позже, брат стал третьим человеком, кто переживал за эти фотографии больше автора. Потому что этот родственник, по приходу ко мне, неожиданно заводит речь о той самой панораме, о которой я благополучно и думать забыл. А именно, он предложил мне выставиться с ней и другими работами на городскую тему в рамках благотворительного аукциона по обустройству малых городов нашей родины. Мол, мероприятие не самое пышное, а работы не самые плохие.

И в столе моя панорама вместе с другими не самыми лучшими работами не залежиться и польза общественная от них всех будет. Недолго думая и согласился. Честно сказать, до того предложения я многократно думал сжечь эту серию. И даже, по просьбе одного внимательного к моим трудам коллеги, решил отдать панораму в Amateur Photographer, чтобы хоть куда пристроить этот провал. Журнал в тот период как раз не жил, а выживал и потому жадно нуждался в новых и нестандартных пейзажах. Вот я и решился переступить совесть и помочь товарищам по цеху не откинуть ласты. Панорамы в то время как раз начали привлекать внимание общественности и вот, я принёс панораму главреду.

Но он, большой профессионал своего дела и искусный собеседник, едва сдержал улыбку насмешки. И только из-за товарищества учтиво отказался, сославшись на вынужденную экономию печати, что также не было лукавством. Мол, на мою работу нужен целый разворот со специальными отворотами, чего он себе позволить тогда не мог. Но я то, хорошо зная этого добродушного человека, смекнул, что он оценил мою работу по заслугам. Но потом всё-таки случилась выставка. И благо, что она всё-таки пошла в полезное дело, хотя я до последнего не думал, что её кто-то купит. И пускай я согласился выставить панораму, однако не под своим именем. Я не хотел, чтобы творческое сообщество узнало, что я промахнулся.

И хотя моя фамилия гарантировала работе уйти с молотка в кратчайшие сроки, я решил, что репутация важнее. Родственник этот против не был, вошёл в положение и всё понял. Я назвался Абрахамом Харкером и обозвал работу «Призрак святых дней». Согласись, название компрометирующее и со смыслом, что называется! Раз уж под псевдонимом решил выставляться, то почему же не сделать это ярко? Почему название именно такое? В ночь после проявки мне приснились именно эти руины. Они мерцали в ночи белым светом, будто аббатство не из камня, а из призрачной материи, про которую нудят модные нынче спиритуалы. Этот сон мне запомнился.

Наутро я ещё раз глянул на смазанный пятый снимок и вздрогнул — монастырь на нём будто бы взаправду светился и дрожал, а ещё мерцал по краям! И вот, несмотря на новое имя в столичной фотографии с коротенькой и забавной биографией, панорама улетела с молотка за большие для такой дилетантской работы пять фунтов! Покупателем и оказался тот джентльмен, что живёт тут, в Уитби. Как он понял, что за новым и никому неизвестным именем стоит ваш покорный слуга? Для него это было проще простого. Господин оказался фанатом моих работ и тут же заприметил сходство в ракурсе и качестве четырёх негативов, которые действительно были что надо.

Он выдвинул грамотную и потому эффектную теорию о том, что автор я и после некоторого ажиотажа в творческих кругах, я написал ему, что он отличный детектив. Так и познакомились». И хотя путешественники решили, что лучше приземлиться в Снитоне, в просторной и, как надеялся Стокер, не холодной гостинице, заехать к ценителю качественной фотографии мистеру Болдуину было велено ещё перед собачьим нападением. Однако в связи с загадочным происшествием, возничему было не до какого-то там богатенького любителя фотоискусства, за что винить мистера Болдуина было бы нагло и некрасиво.

***

До долгожданного замка ехать было недолго, однако оказалось, что гонщик Иоганн, кураж которого и не думал отпускать, слегка заплутал. Вышло так, что две огромных телеги с чужаками намотали по нескольким лишним улицам. Фрэнк, сидевший всю погоню на своей скамье-кровати и ставший на ноги только для того, чтобы разгневаться на друга-попутчика из-за сломанной трости, будто нутром почуял, что плутают.

— Эй, Иоганн! Почему так долго едем?

У Сатклиффа была неожиданная способность меняться в настроении разительным образом. Сейчас он готов был взорваться снова.

— Слегка заблудились, сэр! Но скоро выедем на главную улицу!

— Заблудились? Это ты заблудился! Тоже мне, заблудились… Тьфу!

Дорогой Стокеру Фрэнк будто не знал, какой всё-таки настрой примерить: старого базарного ворчуна, каким он изредка и был в нервные периоды своей интересной жизни, либо мудрого и тонкого профессионала. И если первый не нравился никому, хотя иногда образ злого деда и забавлял, то второй образ уважали все без исключения. Видимо, Фрэнк решил побыть сегодня дедом с базара.

— Командую остановку, Иоганн!

— Фрэнк, ты ещё не оделся, а уже хочешь вылезать.

«Друг лишь посмотрел на меня взглядом полным раздражения, — думал Брэм Стокер. — Ну и пусть проветрится, а я заодно проверю, как там друзья-охранники. А то что-то молчат. Как с леса выехали, то ни разу не окликали».

Болдуин плавно остановился, Фрэнк подтянул штаны, застегнул жилетку и глубоко вдохнув, ознаменовав готовность, вышел. На улице, где команда остановилась, людей было не много. Редкий прохожий на гостях долго взгляд не задерживал и лишь девочка, что шла с мамой вдоль плотной застройки трёхэтажных домов, округлила глаза и заплакала.

— Чёрт бы прибрал этих долбанных собак! — громко выругался Иоганн, только что соскочивший с дилижанса.

Парочка товарищей обернулась и сразу не поняла, что вызвало такую реакцию гонщика-кучера. Только после того, как мистер Болдуин стал пальцем тереть колесо, они поняли, что обод полностью заляпан кровью. И даже не столько измазан, сколько облит.

— Эти суки, вы уж извините меня господа, все колёса обосрали!..

Так к раздражённому Фрэнку присоединился теперь не менее раздражённый Иоганн.

— Дела-а… — задумчиво протянул Фрэнк Сатклифф, — ну и в приключение же мы вляпались…

— Угу. А что будет на обратном пути... — так же задумчиво проговорил литератор и решив не злить коллег ещё больше, замолк.

Похлопав джентльменов по плечу, он направился ко второму кэбу с охраной и приблизившись, махнул второму кучеру, Габриэлю Галлахену. Тот кивнул и пошутил, что никто по дороге не выпал. Тем не менее, из кларенса никто до сих пор не вылез, что тревожно озадачило беспокойного сочинителя.

— Все живы, господа? — он ободряюще заглянул к ним надеясь, что Грэг Вудс ещё не переплыл реку Стикс.

— Живы, сэр! — ободряюще отозвался вояка Тайлер Фарсон. — Рад вам и вашему голосу, господин Стокер!

Увиденное в повозке заставило сердце писателя ёкнуть. Руку ветерана снова перевязывали двое охранников, мистеры Этьен Кокс и Эдмунд Фицрой.

— У вас удивительно хорошее настроение, дорогой мистер Фарсон, несмотря на то, что вас опять латают!

Брэм не знал, что думать — смеяться от радости в голосе Тайлера или же плакать от свежей крови коллеги, что капала на подложенный на колени бинт.

— Эка проблема, мистер Стокер! — многозначительно воскликнул Фарсон и приветливо улыбнулся. — А вы присаживайтесь, я вам сейчас такую чумовую историю расскажу!

Определённо, ветеран Англо-эфиопской войны пребывал в возбуждённом и что уже хорошо, радостном состоянии. Подсев, писатель увидел в противоположном углу лавки сидящего охотника Вудса. Бедный Грэг был всё также свазян, однако уже по другому. Он ёрзал, мычал и изо рта одичавшего, который, впрочем передумал умирать, торчал кляп. А глазки с красными от чрезмерно увеличенных сосудов белками быстро бегали, то на заглянувшего в гости, то на джентльменов, словно мужчину накачали адреналином. Стокер мыслями воздал богу следующее:

«Ох, неужели Господь меня услышал и хворающий Вудс всё-таки поправился?»

— Когда началась погоня, — начал Тайлер, — мы только и делали, что сидели и держались за что только можно. Вудс тем временем спал на лавке, привязанный к ней. Никто из нас толком не почивал оставшуюся ночь, все ожидали от Вудса очередного номера. Боялись мы, честно признаться. Я на войне так не трясся со страху, как в эту проклятую ночку.

Но всё прошло спокойно, Грэг пару раз подёргался, его бросало в жар и мы думали, что станется так, что придётся охотника по утру хоронить где-нибудь под корягой. Но нет, на счастье или несчастье он не только выжил, а даже сумел провернуть очередной безумный номерок, о чём сейчас, мистер писатель, я вам и расскажу! Так вот, мы не спали. А если кого и морило, то собаки потом и вовсе убили всякие наши попытки сомкнуть глаза. Сами всё видели. И вот летит наша карета сломя голову к городу, трясётся вся, каждой своей деталью грозит развалиться.

И тут, когда мистер Кокс ещё не завершил свою воспитательную работу с бешеными псами, но уже напрочь раздолбал свою винтовку и потянулся было к моей, так тут-то и вышел на сцену наш полумёртвый Вудс! Точнее будет сказать выпрыгнул из своих верёвок. Завопив пронзительным и, по другому не сказать, замогильным воем, но вы может в своём кэбе из-за шума погони его не слышали, вцепился мне в шею!

Тут Фарсон, уже будучи на эмоциях, обернулся к охотнику, что порядком съехал вниз под столик из-за непрекращающихся попыток освободиться и крикнул:

— Ублюдок, больной сукин сын!.. Ах, Господи, прости мне что на больного злюсь! Нервов моих уже, чёрт нас дери, не хватает!

И ударил здоровой рукой по столу, отчего подпрыгнула железная кружка с водой. Вода брызнула Брэму на ноги. Стокер сидел и не смел вставить свои пять копеек — настолько был удивлён новообретённой живости недавно умирающего. Видимо, неизвестная джентльменам хворь вещь переменная и на свою жертву влияет самым непредсказуемым образом.

— Но это ещё не всё, господин Стокер! Вудс меня, клянусь жизнью, загрыз бы! Если бы не Кокс, храни его бог, я и издох бы тут на скамейке, либо стал бы таким, как охотник. Эх, наверное лучше сдохнуть!.. Уверяю вас, мистер писатель, Грэг так схватил меня за грудки и так, сучий потрох, присосался к шее, что я тоже вскричал, но не мог его оттолкнуть. Если бы Этьен, храни тебя бог, парень, не приложился ему по башке, так и не кумекали бы мы сейчас.

Немногословный и мрачный Этьен Кокс, сидя ссутулившись и смотря в пол, только и заключил коротким: «Угу». Слушал он внимательно и видно было, что каждому слову внимал, как бы сверяя Фарсона на честность.

— Но как он, чёрт побери, выбрался из пут? — недоумевал прозаик.

— А-а, этот больной хоть и больной, но хитрый ублюдок! А может и был им всегда!.. Он ночью, когда дёргался, видать их так натянул, что они и лопнули. Это невероятно и когда мы его вязали, были уверены, что хрена с два даже здоровый бычара из них выберется. Я ж на войне негров то вязал! И поодиночке и скопом — ни один не выбрался. Мы же поняли тогда, какой он ловкач сделался, когда ко руке моей в первый раз присосался…

— Был и второй?!

— А то, мистер Стокер, был и второй! Как же? После моей шеи, точнее после того, как родимый Кокс его ударил, Вудс быстро пришёл в себя и оттолкнул Этьена. Тот чуть не вылетел из кэба! А охотник взял и снова вцепился, но уже в мою руку! И уже не только сосать принялся, но и кусать. Тут мистер Кокс его и второй раз ударил, посильнее. Вудс вырубился и мы его ещё ремнями связали. Во, брюки только на херу и держаться!

Тут страдалец Тайлер засмеялся и показал пояс брюк, действительно пустеющий. Мистеры Кокс и Фицрой также продемонстрировали отсутствие ремня.

— Моя рука хоть и перестала синеть, но всё ещё болит. И довольно сильно. Не знаю, можно ли её спасти.

Фарсон разглядывал руку, которую недавно перевязали. Смотреть без грусти было невозможно.

— Если болит — значит можно! — воскликнул литератор в призрачной надежде. Скорее чтобы подбодрить беднягу, чем уверить себя.

— Вы правы, нервные окончания ещё целы. Вот только я и не такую синеву в конечностях видывал. И никто из тех несчастных не то что руку или ногу не спасли, но и вовсе копыта откинули. А моя хоть и не воняет, но я вижу, что кирдык ей. Я уже не надеюсь, честно вам признаюсь мистер Стокер. Мне бы домой вернуться. Нутром чую, что ещё не всё. Что-то случится…

Сделалась пауза, которую не прервал даже больной и дикий мистер Вудс. Он лишь зыркал глазёнками, уже не такими опасными и холодными как в прежнем, здоровом охотнике Грэге Вудсе, что половину путешествия делил с товарищами не только экипаж, но и авантюрное настроение. Теперь на всех хищнически и с нечеловеческой злобой пялился, по другому не сказать, опасный безумец. Брэма пробрало дрожью и он быстро выпил оставшуюся воду в кружке. Не потому что мучила жажда, а чтобы отвлечься.

И чтобы завершить разговор с джентльменами не на печальной ноте Тайлера, спросил:

— Но мистер Фарсон! Когда я залез сюда, то застал вас с завидным и неподдельным радостным настроением. Почему вы радовались, если хорошего в произошедшем нет вовсе?

— Ах, мистер Стокер, — тяжело вздохнул ветеран, — радость моя, право ваше, неподдельна. Но радовался я вовсе не своей судьбе, которая, клянусь матерью, вскоре станет безрукой стервой, сколько возвращению проклятого Вудса к жизни!

Тут мистер Стокер в душе своей замялся и не совсем понимал, про что говорит раненый. И вместе с тем пытался понять:

«Ведь охотник недавно снова напал на бедного Тайлера Фарсона! Чем тут радоваться? Возможно, да простит Бог за такие мысли, смерть Грэга не только облегчила бы наше горестное положение, но и банально избавила от животной опасности, которую тот всем телом и нутром источает словно адское пламя!»

Вояка продолжал:

— Знали бы вы, что такое терять товарища! Особенно такого, с кем вы провели не одни сутки бок о бок и с которым били врага плечом к плечу. И пускай я не разделил с ним поле боя, — тут потенциальный, как сам про себя думает Фарсон, калека указал полумёртвым пальцем такой же руки на свихнувшегося от страшной хвори охотника, — но он всё-таки ехал с мной в этом долбанном кэбе, общался. Я даже, как мне кажется, понимал его душевный недуг! Слишком многих я потерял, дорогой писатель, чтобы относиться к Вудсу холодно даже после этих неуклюжих нападений.

Когда-то я дал себе слово, что больше ни один мой друг, коллега или напарник не умрёт у меня на руках. Не умрёт и несчастный мистер Вудс. Я прекрасно понимаю, что мы попали не в простое путешествие. Нет, вовсе нет. Это не столько даже божье испытание, сколько ловушка Сатаны! Наш путь проложен по следам Дьявола! По его огромным когтистым лапам. Не сомневайтесь в этом, дорогой сочинитель и помните, что теперь наша главная задача лишь в том, чтобы выжить и вернуться домой.

И пусть ваш взор не туманит это прекрасное солнце и тёплый ветерок. В его дуновениях я ощущаю порывы Зла, гибельное дыхание Зверя. Я помню ту битву, о которой рассказывал вам. Самое ужасное в памяти о ней такой же замогильный бриз и абсолютное отчаяние. Помяните моё слово, Стокер — если мы не сойдём со смертной тропы, то вскоре принесём в родной дом не только свои кости, но и горе родным и близким. Молитесь за нас, а я буду за вас. И да поможет нам Господь наш и ангелы его, Аминь!

«Что я услышал?! — встревожился про себя сочинитель. — Речь рядового безумца, коими полны палаты в домах для душевнобольных или отчаявшегося от страха провидца, ещё недавно хранившего спокойствие в своём смиренном по-военному молчании? Каким бы сейчас не стал мистер Фарсон, мне от этого и на крупицу не легче».

Своими круглыми, как теннисные мячи глазами, Брэм Стокер сумел вернуть спокойный вид лишь после того, как покинул кларенс сумасшедших друзей со следующими резкими мыслями:

«Да, свихнувшихся друзей! Один поехал умом вследствие какой-то болезни, второй же то ли от раны, то ли от дурного влияния больного.

А остальные? Болдуин, Кокс, Фицрой, Галлахен? Как ещё эти джентльмены, беря во внимание всё произошедшее, соблюдают своё характерное немногословие? Для меня это остаётся не меньшей загадкой, чем природа болезни охотника Грэга Вудса».

Однако, нервозно покидая повозку, Стокер определённо заметил такое же удивление, если не ошеломление, в глазах молчаливых по природе своей охранников, наблюдаемое им до самого разговора с Фрэнком. Несмотря на тёплую осеннюю погоду, литератора охватила дрожь и он поспешил запрыгнуть в карету, налить вина и выпить. После речи, походившей на слова свихнувшегося и при тех обстоятельствах, что играли со всеми недобрую шутку, это и неудивительно.

«Удивило бы то, если бы я был абсолютно умиротворён!»

Нервы его требовали покоя, а тело — тепла. И если земная оболочка ирландского сочинителя вскоре получила желаемое, то нервы шалили весь путь до гостиницы-замка. Вскоре появился и товарищ Сатклифф, а на своём каблучке проворно засуетился и застучал сапогами возничий Иоганн. Мастер быстрой езды стрельнул плетью и погнал лошадей дальше, вверх по улице. Горожан и туристов становилось всё больше и очень скоро ими были заполнены все центральные улицы маленького, но уютного городка Уитби. Мощёные булыжником улочные пересечения играли кларенсами как ребёнок горячими пирожками.

Они то и дело бросали находящихся внутри телег в разные стороны и шумели так, словно джентльмены находились на фабрике. Однако, несмотря на грохот хоть и украшенных резьбой, но уже сильно расшатавшихся дверей, вследствие чего стёкла в них дребезжали словно ложечка в пустой керамической кружечке, Стокер был готов терпеть эту какофонию весь оставшийся путь вместо ещё одной такой речи из уст ослабевшего умом мистера Фарсона. Фрэнк смотрел на Брэма, тот на друга и оба осознавая невозможность спокойного пребывания в своих мыслях, одновременно открыли уста. Сатклифф тут же быстро сомкнул губы и указал на товарища, словно смахнул пыльцу одним пальцем.

— Далеко до больницы? — крикнул Стокер и победил шум.

— Не особо. Но так как мы… Иоганн заплутал, — тут же поправил сам себя фотограф, — то будем кататься ещё минут пять-десять.

— Надеюсь не дольше, Фрэнк. Потому что джентльмены на грани помешательства.

Даже ночью он бы не осмелился озвучить такой диагноз их внутреннего состояния. Но Брэму и нескольких минут сегодня хватило, чтобы увидеть их глаза и понять — они определённо сверкают нездоровым блеском не только у потерянного Вудса. Хотя по угрюмости всех, за исключением ветерана, этого сразу и не скажешь.

Фрэнк смутился, сдвинул брови.

— На грани помешательства? Что ты такое говоришь?

— Боюсь, что так.

— Ты уверен, Эйб?

Друг не ответил и решил смотреть на улочки сквозь небольшое и уже окончательно загрязнившееся окно. Люди со своими домиками виднелись через кусочки чистого окна, словно писатель смотрел на витражную мозаику.

— Неужто собаки с ума свели, а?

Фотограф пытался выудить из соседа по экипажу нечто неуловимое и неизвестное последнему. Таким напором он стал раздражать больше, чем неуемное окошко.

— Там только Вудс болен, ну и Фарсон в шоке от его выходок. Ну и от травмы, ясное дело. А остальные что?

— Собаки лишь очередная капля, друг. Думаю, что поездка даётся коллегам в разы тяжелее, чем нам. Хотя и у меня, признаться, душа не на месте.

— Охотник пришёл в сознание?

— К сожалению или счастью да. Он снова напал на Тайлера, пока мы возились с собаками.

— Господи! — воскликнул Фрэнк. — И как мистер Фарсон?

— В порядке. Точнее охотнику в этот раз не удалось его укусить. Но рука несчастного выглядит страшно и не думаю, что ей можно вернуть здоровый вид. Про прежнюю работоспособность и вовсе смолчу. Фарсон боится, что её придётся оттяпать.

Фотограф простонал и взялся за голову.

— Этого ещё не хватало. Что же делать, что же, чёрт бы побрал все наши беды, делать?!

— Надеяться на то, что это меньшее из ждущих нас бед, Фрэнк. Только и всего.

И тут писатель чуть не начал про те слова бедного Фарсона, которые он посвятил Дьяволу и его тропе, по которой команда так послушно на свою голову следует. Но друг уже зацепился за развязанный язык.

— Что ещё может случиться, Стокер? Мы уже в городе!

Фрэнк снова занервничал. И явно до конца не осознавал, что самое страшное как раз и происходит в городах, среди людей и их страхов.

«Смею предположить, — дал волю скоротечной мысли литератор, — что в силу профессии и того сугубо технического в плане интересов окружения, с которым он имеет честь общаться и которому не знакомы мысли сочинителей страшных историй, Фрэнк также не знаком со всем, чем делятся в узком кругу мои британские коллеги-писатели. Наши чайные посиделки на верандах, в садах или вовсе на кладбищах для пущей готической атмосферы наполнены не только свежими историями наших умов, которыми мы пугаем своих читателей в различных журналах, но и словесными скрижалями предков, которые страшат уже нас.

Кратко говоря, мы питаемся легендами о былом, потому некоторым из нас удаётся делать свою работу исключительно качественно, а именно — пугать читателя. От чего тот хочет добавки и постоянно бегает за очередным свеженьким номером какого-нибудь «Июльского говора». Так, любой образованный писатель рано или поздно осознаёт, что город, какой бы он ни был, большой или малой постройки, не гарантирует безопасность своим жителям. Ни физическую, ни тем более душевную. И особенно не обещает её туристам, коими в Уитби мы как раз и являемся. Напротив, города есть хранители собственного ужаса и фирменного, если хотите, зла.

Которого, кстати или совсем не кстати, вы не найдёте в глухих и древних лесах типа Каледонского и Коми. В горах же, если вы будете усердно искать новых приключений на свою голову и лезть дальше всех в опасную неизвестность, с вами может статься свой уникальный вид страха и того горного ужаса, который также не чета ни городскому, ни лесному, ни даже морскому. А про океанский и речи не веду, поскольку нет места девственнее, а значит страшнее для человека, чем глубины наших океанов, самым зловещим и неизученным из которых является Тихий.

Именно об этом мы, писатели ужастиков, зачастую беседуем сидя на надгробиях или сырых камнях редких пещер нашей родины. Помню, как не мог уснуть — погрузился в осознание того, что Тихий океан был назван единственно правильно. Ведь ничто так не холодит душу, как абсолютно тихие, тёмные и масштабные пространства. Только представь, мой милый Фрэнсис: ты на глубине в несколько тысяч километров, вокруг лишь нескончаемая чернота и живые твари невиданных размеров и форм, которых наука ещё не только не открыла, но даже и не помышляла об их существе!

Говорят, что пучины его так не изучены, как изучена наша Солнечная система. И не будут изучены никогда! И это самое страшное. То, что мы веками живём на Земле и не знаем всех её тайн. Возвращаясь к желанию друга Сатклиффа стать немедленным свидетелем окончания всего плохого, что может с нами произойти, скажу, что я тоже этого хочу. От всего сердца самым искренним образом. Но я научен одной истине, к которой пришёл общаясь с писателями страшилок: то, что древнее нас, обязательно бессмертно.

И городской страх проявляется не в шуме затхлых деревьев и не вое горного ветра, которые вне всякого сомнения сковывают даже стойкую смелость, но в легко возмутимом паникой разуме жителей. Она, словно искра, всегда рождает пожар. Посему никто не знает, чем Уитби встретит лондонцев: пряником беззаботных прогулок на свежем морском воздухе или плетью с ожогами жутчайшего городского страха. Надеюсь, моё предчувствие, переданное ветераном Тайлером Фарсоном, лишь плод моего отягощённого поездкой драматургического воображения. Ах, как же я хочу в постель! Хочу отдохнуть, забыться во снах, ибо нет более моих сил терпеть и этот грохот и сумасшествие дорогих коллег!»

Но вволю подумав о масштабах первобытного чувства, Брэм Стокер обратился к другу не вполне хладнокровно:

— В городе?.. Ох, Фрэнк, если бы ты знал, что может произойти с беспокойными и напуганными душами, каковые пребывают ныне в заточении наших тел, в чужом городе! Вокруг всё чуждое, чужие люди снуют и кто знает, как местные поступят с гостями, узнай они, что за проклятье мы с собой принесли на их землю!

— Довольно, Брэм! Хватит с меня твоих художественных словечек! Ты же писатель страшилок, чёрт возьми! Если ты потеряешь голову, то на кого можно будет опереться в этом горе-приключении?

— Я напуган друг, только и всего.

Опустив голову и чувствуя вину за своё слабодушие, Брэм принял укол от друга так, как принимали удар от равного и достойного врага храбрые воины прошлого.

«В конце концов, он прав — мне ли, писателю мистики вешать нос и горевать, в то время как герои моих рассказов преодолевали смертельные трудности с меньшей болью, чем сейчас испытываю я? Но то персонажи литературного творчества, живущие на печатных страницах да пыльных полках и другое дело живой человек, коим является твой, сердечно одинокий без твоей любви и ласки, муж. Ах, моя Флори, как я по тебе скучаю!»

— Мы все напуганы, друг. Да, мы растеряны и да, мы отчаялись. Но мы только в середине пути и если ты, мой дорогой Брэм, сдашься, то никто не выживет. Ты крепкий мужчина, я крепкий мужчина и если подбодрить джентльменов мы снова станем мощной командой. Ты всё это знаешь, это не открытие. Просто мы сильно напуганы и всего лишь. Но страх всегда конечен, всегда. И скоро он пройдёт. А сейчас главное доставить пострадавших друзей в лазарет. А после мы сможем немного отдохнуть. Разумеется, пока не появятся новости о самочувствии наших храбрецов.

И как настоящий храбрец, поднимающий упавший дух дорогого ему героя в минуты необычайной трудности, такие обычно представляются нам при чтении сказок, дорогой Фрэнк Сатклифф похлопал Эйба по плечу и улыбнулся самой доброй улыбкой. Романисту стало легче, в разы спокойнее и даже свободнее.

Стокер налил воды себе и фотографу, друзья одновременно выпили и решили успокаиваться в молчании, изучая более обширные подъезды к центру города с более ровной каменной кладкой. Окна уже не стучали так сильно, а лишь постукивали. И беспощадное солнце, доселе припекавшее, было вмиг покорено бризом морского ветра. Оно, словно возбуждённая женщина, тут же была остужена прикосновениями холодных рук пришедшего только что по северным водам матроса. Очередное молчание длилось недолго, потому что бедняга Иоганн Болдуин, то жарившийся на солнце всё утро, то сейчас обдуваемый прохладным ветерком с Севера, громко чихнул.

Притом раза два, после чего не то крикнул, не то гавкнул новость о том, что измученные лошади таки довезли своих дурных хозяев до госпиталя. Силясь изломаться в нужную позу, чтобы под острым углом увидеть здание лазарета, какой Стокеру диктовали обстоятельства подъезда, он увидел лишь деревья, обрамляющие небольшое крыльцо плотным полукругом. Деревьями этими были немощные на широту кроны дубы да облезлые недоростки ивы, по которым можно было забраться на саму крышу лечебного учреждения.

Их редкие соседи едва касались друг друга по периметру всего сооружения, создавая скупое впечатление, будто саженцев не хватило закрыть пышной растительной стеной облезлые боковые стены и задний фасад. Иоганн скомандовал и без того никуда не спешащим парнокопытным друзьям «Пр!» и те вяло остановились. Фрэнк хлопнул в ладоши и на этот раз одетый полностью, с не застёгнутым пиджаком, выпрыгнул наружу. Вздохнув скорее от навалившейся на нас ноши, чем от усталости, товарищ последовал за ним.

Запрокинув голову и потянувшись, Стокер увидел безоблачное небо с редкими, но острыми перистыми облаками, что лезвиями лежали к горизонту вокруг. Был полдень и ровно над командой сияло ослепительное солнце, что королевой властвовало единолично на всём небе. Оно так отбелило светлые стены непонятного цвета своими прямыми лучами, что писателя ослепило. И только после того, как глаза свыклись с таким белоснежным сиянием, Брэм увидел, что стены были самыми что ни на есть белыми.

— Это ж надо так было покрасить! — воскликнул Сатклифф. — Его днём даже сфотографировать невозможно!

— Для тех хворых, что одной ногой у Господа, самое то, — хмыкнул кучер. — Прямиком в Рай заносят.

Ирландский творец жутких историй и жизненных драм слабо улыбнулся и побрёл к кэбу коллег. Мистер Тайлер Фарсон уже стоял и осматривался, поддерживая дверцу своей единственной рабочей рукой. Он кивнул Стокеру, стоял грузно, сутулился и тяжело дышал. На груди ветерана висела винтовка, а на ней покоился иссиня-чёрный окорок, прикрытый слегка наброшенным бинтом — жалкое подобие крепкой в прошлом руки. В этот момент литератор окончательно понял, что из этого здания экс-вояка выйдет явным инвалидом.

«Не удивлюсь, если винтовка солдата взведена, — думал Брэм и косился на оружие. — Ведь очевидно, что время для манер и соблюдения банальных законов окончательно прошло».

Двое джентльменов, спеша уложить охотника в койку и навсегда успокоить его крепкими ремнями шириною в ладонь, не особо осторожно выносили связанного сзади зверюгу Вудса. Один из ремней уже успел лопнуть бешеными стараниями связанного. Молчуны-охранники кряхтели и стукались сначала внутри кэба, чуть ли не роняя охотника, а потом и на улице, спускаясь с маленьких подвесных ступенек своего кларенса. Молодой Этьен Кокс исправно ругался, но выносил неуёмного, держа за подмышки, старательно. Он то и дело нервно посматривал на бегающие глазки охотника. В то время как те уже не знали, что такое границы глазных орбит и метались неуловимо.

Прятались за веки словно маленькие детки за тумбами и секциями во время оживлённой игры в прятки. Эдмунд же, который Фицрой, сильный мужчина в теле и годах, крепко обхватив ноги больного, до красноты лица прижал их к телу — так яростно Грэг пытался отбиваться своими острыми сапогами. Фрэнка во дворе уже было не видать — побежал за кем-нибудь внутрь. Очевидно, сразу за доктором. Потому что в холле послышались сначала громкие вопросы о бестактном вторжении, а затем крик друга о чрезвычайном происшествии, что он привёз с собой в этот прелестный денёк спокойным и счастливым до этого момента врачам.

И пока самый известный фотограф Британии бился за право немедленной медицинской помощи где-то в сквозящих коридорах госпиталя, коллеги подносили пациента ко входу, не спеша заносить внутрь. Чуть поодаль, за главным корпусом, Стокер увидел морг и эта неловкость, что испытывали друзья, топчась с охотником у входа, как бы подчёркивала его безнадёжный статус. Хотя пациент был, конечно, скорее жив, чем мёртв. И даже пребедный вояка Тайлер Фарсон выглядел паршивей, чем сошедший с катушек охотник.

— Сюда, сюда! — кричал даже не спускавшийся, а летевший со ступеней Сатклифф так, словно доктор позабыл где у больницы вход.

— Чего ж вы не вносите его? — с мучительной одышкой раздалось в ответ.

Док явно отставал и если бы не открытые окна холла, то я вряд ли бы услышал его.

— За вас боюсь, за сестёр ваших! — парировал друг, уже показавшийся в проходе. — Вдруг его надо ещё завязать!

— Ах, ну что там у вас такое!.. — нервничал врач.

Оба уже стояли у лежащего Вудса, которого ногой унизительно, но надёжно прижимал к земле здоровяк Фарсон.

— Боже мой! — воскликнул доктор. — Что вы делаете?

— Поверьте док, — вмешался писатель, — если его не держать хоть и таким образом, он наделает бед.

— Настолько буйный, что не довести?

Фрэнк взял врача за плечо:

— Настолько. Я бы на вашем месте сию минуту показал палату, в которую его можно определить, а после мы бы пообщались о случившемся.

Доктор не смел спорить с настойчивым господином и рукой дал сигнал следовать за ним. Мужчины подняли дёргавшегося охотника и понесли внутрь. Болдуин, увидев, что Брэм идёт к кларенсу кивнул, мол, присмотрю. Смекнул, что тот шёл закрыть дверцы. Он закурил, а сочинитель пошёл за ушедшими вглубь белоснежного сооружения гостями.

***

Внутри больница оказалось бедна также, как и снаружи. Глазу было нечему зацепиться. Голые стены кругом, наполовину обитые облезлыми деревянными панелями. Несколько случайно разбросанных пальм в коричневых неприметных горшках, пару из которых жестоко упрятали в тень. Причём в такую, какую свет, богато льющийся с высоких окон, обходит непременно. Обилие скамеек, недавно покрашенных, это было видно по насыщенной краске, не выполняли своей функции — на них никто не сидел.

Более того, кроме одинокой медсестры, что днями напролёт томилась в заключении маленькой регистратуры, никого видно не было. Стокер задержался слишком надолго, чтобы идти к друзьям и решил остаться в холле, где было не так душно, как думалось. Тем более, за доктором пошли все участники путешествия и толпиться у палаты, смотря на бедного Вудса никак не хотелось.

— Исключительный случай. При мне такого не было.

Брэм повернул голову и встретил взгляд молоденькой медсестры, что большими глазами хлопала в проёме окошка.

— Да уж, надеюсь и не будет.

Он дёрганно улыбнулся, дав губами осечку. Радости в писателе было так же много, как кучевых облаков на небосводе.

— Он ваш друг?

— Нет, к сожалению или счастью. Хотя в его настоящем состоянии к счастью, что не друг.

Медсестра ждала продолжения, не сводя глаз с осунувшегося лица незнакомца.

— Он мой коллега… мы с друзьями, коих вы видели только что, — Стокер махнул рукой размашистым движением вверх по лестнице, повторяя путь джентльменов, — прибыли в Уитби из Лондона. На экскурсию, так сказать. Но вот, пришлось заехать сюда.

«Дальше мне не хотелось объясняться, — ёжился от себя и про себя литератор, — хотя никто настойчиво и не спрашивал! И ещё это дурацкое слово «экскурсия» и это «так сказать» не к месту пришлось. Что-то разговор не ладился, речь во время тряски в кэбе раскорячилась, не иначе».

— И как же так вышло с ним? Такое горе…

— Волки напали, — чётко и даже не совсем соврал мистер придумщик.

«Не буду же я ей рассказывать всю ту кровавую ахинею, что с нами случилась!»

— Какой ужас! — тихо, но где-то глубоко в горле ошарашилась девушка и прикрыла лицо руками, совсем как на картинке.

— Да, ужас ещё тот, врагу не пожелаешь.

На ум литератору приходили лишь банальные ответы, не ведущие никуда. И тут ему заболела шея, как нельзя кстати, надо заметить. Брэму было очень неудобно вглядываться под странным, неестественным углом в окошко, в надежде увидеть юное личико, не желавшее выбираться из своей регистрационной будки для продолжения так её заинтересовавшего разговора.

— И он, видимо, бешенством заболел?

Писателя разозлила эта теория и он громко и чуть неловко замнул беседу, переведя её в совершенно скучное русло. В такое русло, однако, что ей моментально стало ясно о жгучем нежелании вести этот паскудный для мужчины диалог с такими же беспардонными теориями:

— Н-да, наверное, не знаю… — быстро сказал Стокер, съев половину букв. — Почему у вас пальмочки в тени зашились?

И этот вопрос он задал таким раздражительным и повелительным тоном, будто являлся инспектором по вопросу размещения пальмочек в благоприятных больничных местах.

— Вы сказали, зашились? — тихо и по слогам проговорила напуганная девушка.

— Да, я так и сказал. Почему они у вас в тени пропадают, м?

— Я… Я даже и не знаю, м-мистер. Я не-не смотрю за цветами. За ними ухаживает уборщ…

— А надо бы! — гаркнул неуравновешенный сегодня выдумщик разного чтива, не дослушав. — Надо бы, милочка! Ведь цветы — это красиво и… полезно!

В своём раздражении гость вышел из себя и принялся вытаскивать бедные цветы из пыльных углов. А через секунд тридцать активного бега по безлюдному холлу, цветы стояли посередине белых прямоугольников, что образовывал падающий свет. Теперь пальмы, большие и малые, стояли и радовались солнечному свету, от которого уже давно отвыкли, судя по жёлтым и мёртвым участкам на листьях. Медсестра начала было кудахтать в духе: «что вы делаете!», «вам нехорошо?» и прочее подобное, но Стокер уже не слушал и быстрым шагом, обливаясь потом, выходил на свет божий, на прохладу улицы. Он тихо побрёл к мистеру Болдуину в надежде услышать очередную острую юмореску по поводу и без. Сзади послышался скрежет двигающихся горшков.

— Дура… — плюнул писатель по-детски обиженно, будучи влюблённым в цветы.

«Ты это знаешь, милая Флори, — Брэм не впервой про себя обращался к жене. — Ведь у нас дома они всегда стоят только там, где почти вся листва обласкана солнышком!»

— А вы большой любитель цветов, мистер Стокер.

Кучер Иоганн курил и улыбался сквозь прищур загорелого лица, мимику которого строили старческие складки. Он наблюдал за молоденькой дурнушкой, что по дурости своей прятала пальмы обратно.

— Долго ещё?

Практичному по своей сути Иоганну очевидно не терпелось в номер, в ванну или по девкам, кто его знает.

— Не знаю, мистер Болдуин. Я за ними не пошёл.

Облокотившись о тёплый корпус, Брэм закрыл глаза в приятном томлении, что смешалось с усталостью. Извозчик же не стал продолжать спрашивать и лишь нарушал тишину, оформленную в мелодичное пение птиц своими смачными затяжками. Первым показался, ясное дело, Фрэнк Сатклифф.

— Иоганн, готовь коней, мчим в Йорк!

— Почему в Йорк? — опередил кучера литератор, дав тому ещё несколько секунд посмаковать табак сухими губами.

— Эта больница не та больница, оказывается…

— То есть как?

— Они лечат всех, кроме душевнобольных.

— А Фарсон?

— А нашего ветерана сразу, как руку увидели, отослали туда же. Здесь хирург в отъезде, выхода нет. Всё равно оттяпать придётся.

— Шансов нет?

— Этот врач сказал, что почти нет. И с каждым промедлением их всё меньше.

В ошеломлении Брэм подменил грузного Эдмунда и с мокрым Этьеном джентльмены потащили Грэга обратно. На этот раз охотник мирно сопел под лошадиной, развалившись на медицинских носилках насколько позволяли путы. Как писатель прикинул, больного скосили дозой снотворного. Последнее, что увидел Стокер из больничной локации, был доктор, машущий рукой и сестричка, стоявшая в проёме с явным беспокойством.

— До Йорка полтора часа езды, сэр! — раздражённо крикнул Иоганн Болдуин, только мы выехали с территории госпиталя.

— Делай что надо, дорогой Иоганн! Иначе есть риск потерять не только Вудса!

Этим ответом всё прояснилось. Кучер сказал лишь «Есть, сэр!» и погнал коней в ближайшую конюшню, где лошадей надо было сменить, а уставших подкормить и подковать.

В силу того, что день стоял будний и по центру Уитби каталось немного экипажей, до конюха с его подворьем карета доехала быстро. Фрэнк тут же заплатил за четырёх мощных, свежих коней и ремонт колеса, отдав немалую сумму. За такие деньги конюх с помощниками и мистером Болдуином, (кучер не хотел отдавать такую работу чужим, как подготовка лошадей к выезду, чем сознательно пропустил быстрый перекус команды), принялись распрягать столичных скакунов и впрягать рвущихся в широкий галоп новичков.

Во время быстрой трапезы в одном из заведений на другой стороне улицы Сатклифф попытался подбодрить команду, но этого благополучно не вышло из-за лютой усталости каждого из товарищей. А ещё из-за нескончаемого раздражения. Коллеги ели медленно и необходимой радости не получали. А Фрэнк в потёмках всё пытался найти глаза каждого, взглянуть в них и поднять грузно лежащий где-то на дне общего естества боевой дух.

«Почти недельная тряска в кэбе, — решил мистер Стокер, — во время которой каждый пережил внутренний шок и невообразимый для типичного лондонца ужас, каковой выпадает на долю только людей проклятых, сотворивших непростительное по своей греховности деяние, сказалась глубоким болезненным отпечатком».

И, размышляя над этим, романист и театральный критик сомневался в благополучном исходе общего душевного состояния. А именно:

«Пройдёт ли этот злой отпечаток хоть когда-нибудь? Заживёт ли эта рана настолько, чтобы при лае собак на мирных лондонских улицах и очередной тряски неспешного кэба где-нибудь по Бэйкер или Марино Кресент у себя на родине, не вспоминать нашего сумасшедшего приключения?»

Вопросы ожидаемо остались без ответа и это угнетало ирландца. Когда все работы с лошадьми были сделаны, джентльмены, ни на йоту не ставшие лучше внутренне, двинулись к экипажам. И даже вкусный не то обед, не то ужин, проглоченный на скорую руку, не наградил команду и малой улыбкой. Шустрому мистеру Иоганну Брэм вынес то же, что кушали остальные: порцию крупного говяжьего мяса, поданного довольно большими кубиками.

Возничий, смачно прожевав их первыми, оценил:

— Мягкие, словно грудка цыплёнка!

Эта говядина, чересчур жилистая, но необычайно нежная, потому что добротно разваренная, купалась в жирной подливе с мелко нарезанными луком и укропом. Пить возничему, ясное дело, не давали, хотя сами опрокинули по кружке пива. Но мистер Болдуин, чавкающий также смачно, как и затягивающий табак из своей старенькой трубки, был счастлив и без выпивки. Только после, когда все уселись в кларенсы и сменили повязку на уже неживой руке Фарсона, кучер хлебнул воды из рядом стоящей на каблучке бутылки и скомандовал резвым молодцам что есть мочи гнать на Юго-Запад, в Йорк.

Пейзаж, который наблюдался замученными глазами Стокера, сильно напоминал путь из Лондона. Настолько, что отдельные дикие участки леса и даже коряги вместе с выкрученными буйным ветром деревьями казались копией прошлых дней. Вся эта лесная, тёмно-зелёная серость своею запущенностью, забытостью и поэтому дикостью навевали мучительную тоску. Литератор надеялся, что эти вынужденные полтора часа поездки сменяться хотя бы настроением, которое положительно отразиться и на упадочном самочувствии.

Надеялся настолько, что железно решил по возвращению домой отыскать среди многочисленных стоек с книгами труд одного старого архитектора, имя которого визуально воспринималось не просто, потому он его и запамятовал. Этот старенький уникум на склоне лет занялся вопросом благоустройства межгородских пространств, мимо которых мы уже неделю проезжаем. Занятие это, по непрофессиональному мнению Брэма, неблагодарное по ряду весомых причин. Однако вопрос этот, пока писатель наблюдает всю эту гибельную запущенность вокруг, стал поперёк горла даже ему. И пока он подключился помогать архитектору решать эту проблему в рамках своего усталого мышления, то взял и уснул.

Проснулся уже по приезду в Йорк после энергичного тормошения Сатклиффа своей крепкой рукой, наученной намертво держать громоздкий фотоаппарат. На вопрос, что произошло, пока соснувшего кумарило после вкусного мяса с ароматной подливой, Фрэнк ответил, что Вудс не просыпался, а пострадавший Тайлер Фарсон успел за полчаса два раза потерять сознание. При том пульс его не прощупывался и остальных признаков жизни долго не наблюдалось. Друг фотографа почему-то не удивился и даже не испугался. Может ещё не проснулся? Вместо этого перед глазами вспышкой стрельнул сон, который Стокер успел увидеть: редкая речушка текла где-то по пути к долгожданной больнице.

Она была так тонка и так рвалась острыми камнями, что даже во сне Брэм сформировал в сознании её образ — последний вздох всеми забытого и большого речного пространства великого природного прошлого, что ещё гармонично царило в своей целостности и порядке в дочеловеческую эпоху. Она высыхала на глазах, словно время наблюдения кто-то безжалостно ускорил. Некто всемогущий, кому горе людей всегда было абсолютно безразлично, а время в его руках было всего лишь неинтересной игрушкой. Эта дохлая реченька, под властью неизвестного божества времён умирала, оставляя после себя сухое и чёрное русло в виде костлявой, обгоревшей руки. Умирала сиюминутно, оставляя на глазах слёзы узрившего этот жалостливый конец.

«Валуны в Сторсфортском лесу», 1863 г.

И в расщелинах той почвы, которую река перестала питать давным-давно, в один момент замерцали кровавые подтёки, неизвестно откуда взявшиеся. Во сне эта смерть не потрясла романиста. Он будто замер в руках неизбежного покоя и наблюдал, случайно и непосвящённо, в замысел гораздо более великий, чем любой человеческий поступок. Но сейчас Стокер ужаснулся, поймав символогию сна и Фрэнк это заметил. Товарищ подал стакан воды и убедившись, что глаза взволнованного перестали бегать от ужаса, вышел. На улице уже слышались голоса и топот сапог. Видимо, операцию по спасению коллег начали пока Брэм досматривал гибель древней реки.

Света стало меньше, вечерело, отчего писателю стало тревожнее. Однако джентльмены успели прибыть до закрытия лечебницы с названием «Ретрит», что обрадовало. Стокер увидел мистера Иоганна, сидящего на своём привычном месте и пытающимся заглянуть за больницу, куда-то вдаль, за горизонт. По крайней мере, оттуда слышалось пение ещё бодрствующих птиц. Как всегда, прибыв в незнакомое место, романист огляделся.

Лечебница «Ретрит» в Йорке, 1813 г.

Команда находилась за городом. А значит перед ней не просто госпиталь, а психбольница. Брэм Стокер слышал об этом месте от некоторых лондонских любителей необычных историй. По их словам, местечко это дурно влияет не только на пациентов, которым кроме лоботомии ничего тут не светит, но и врачам, а также редким посетителям. Мол, стены эти пропитаны страданием несчастных и горем тех, кто их сюда отправляет мучаться. Стокеру подумалось:

«Ясное дело, что лондонскому интеллигенту, который ничего не знает, кроме битых коленок в детстве, пощёчин от важных графинь и случайных уколов о розу, подаренную какой-нибудь душеньке многого не надо, чтобы возбудиться и лобзать своим языком шеи полногрудых селянок, попутно пугая их таким вот «Ретритом». Уверен, что последние думают о приставучем, но всё же нарядном господине как о докторе, рассказывающем о новой и, обязательно, опасной болезни. От более опытных в жизни людей, умудрённых возрастом, баловство которых кончилось с появлением первых усиков, я знаю, что эта одна из лучших лечебниц в стране».

Однако Стокеру не доводилось тут бывать, потому он решил запечатлеть больницу в своей памяти вместо дорогого Фрэнка, которому сейчас не до этого. Так как гости находились в лесной части довольно далеко за Йорком, вокруг было множество самых разных деревьев, на многих из которых виднелись гнёзда больших и малых размеров. Слева, чуть поодаль от входа росли небольшие, но острые ели, а ещё дубы с высоченными соснами.

Справа же имелась ещё парочка ёлочек, а также берёзовая роща, взявшая начало почти у правого корпуса. Роща из пёстрых, возрастных берёз поворачивала за больницу и тянулась далеко к холму, который в череде своих собратьев закрывал задний фронтон от любопытных глаз. Слева также находился сад со скамейками, центр которого занимал пруд, обставленный большими округлыми камнями. Брэм приметил и несколько качелей, тут же сделав заключение:

«Вероятно, качаться для пребывающих в этом доме скорби является наинтереснейшим времяпровождением на свежем воздухе».

А ещё он увидел собаку на привязи, лежащую около будки и несколько котов, один из которых мокрой тряпочкой валялся на широком подоконнике, а другие бегали друг за другом ошалелые. Дорожки в саду не были выложены из булыжника, как сейчас часто делали в садах крупных городов. Камня или какой-нибудь плитки не было и на крыльце. Вместо этого вытоптанная земля и носившейся туда-сюда песок напоминали вратарскую зону футбольного поля. Еле спасал положение островок из пожелтевшего местами газона, который окаймляли песчаные дорожки подъезда к лечебнице.

Само здание состояло из трёх блоков-корпусов, сцепленных друг с другом. В центре находился главный, массивный, трёхэтажный куб-корпус, по обе стороны которого размещались «кубики» поменьше. Общее впечатление эта ступенчатая больница производила игривое, словно смотришь на пьедестал. Только шпиля не хватало для грандиозного эффекта. Стены оказались покрашены в когда-то приятный бежевый цвет, который ныне выцвел. У самых окон посадить хотя бы небольшие деревца никто не додумался, а может и не захотел, предпочтя пациентам обилие солнечного света, а не закрывающую божий свет зелень.

«Придётся петлять по коридорам в один из боковых корпусов, чтобы отыскать джентльменов, — прикидывал писатель. — Центральный вряд ли занят больными, так как там заседают доктора со сотнями картотек своих, в некотором смысле, подопытных».

Проходя узкий дверной проём с одной дверью, украшенный колоннами с ионическим ордером со сплюснутым и, по простому говоря, треугольным фронтоном, Стокер оказался внутри. Эти колонны были несколько нелепы в таком заведении и смотрелись лишними, потому что ничем более не поддерживались. Ни под крышей, ни где-либо ещё интересных архитектурных находок не было видно. Оттого две худеньких колонны непременно бы заскучали, будь они живыми. Холл был почти таким же, как в больнице Уитби, только окошек регистратур было больше. Неужели так много больных сюда доставляют? Видимо так и есть, хотя сейчас царила тишина.

«Сумасшедшие готовятся ко сну?»

Четвёртая галерея «Ретрита», Йорк, 1887 г.

Присмотревшись, романист увидел, что все кроме одного, центрального окошка, были пусты. Брэм тихо поздоровался с медсестрой, которая давно наблюдала за ним и очевидно, ждала этого. Она была высокой женщиной в годах, со строгим взглядом и холодным блеском во влажных глазах. Сколько безумцев она повидала, входящих сюда? Сотни две, три?

— Сейчас в ту дверь, а потом налево. Там и увидите своих.

Она проговорила это так сухо, словно гость спросил который час. Совершенно буднично прозвучали эти слова в её тонких губах, которые забыли, что такое улыбка. Литератор не смел медлить и зашагал по указанному пути. Кругом было много цветов, особенно пальм, что украшали коридоры и их многочисленные углы. Стены занимали картины с банальными сюжетами известных и неизвестных художников — одни пейзажи, в основном дилетантские и дешёвые работы, которые покупались только для того, чтобы занять девственные стены. Одна из них в длинном и прямом коридоре была полностью завешана картинами поинтереснее: то маленькими, то большими, то узкими, то широкими. Тремя словами — самыми разными произведениями.

Брэму приглянулась одна картина, висевшая в уголку. Мрачное полотно, вертикальное и узкое. Вокруг себе подобных висело оно и выступало рамкой в серии таких же тёмных работ, что окружают картины посветлее, поярче. И так как Стокер только вошёл в коридор, глаз сразу зацепился за неё, за её кровавые царапины. Выглядела она пугающе: на чёрном фоне несколько красных линий, проведённых, несомненно, дрожащей рукой. Эти линии были разной насыщенности и ширины, но почти все тянулись сверху вниз. Будто какое-то существо большими когтями, прежде обмакнув их в красную краску, ударило по туго натянутому льну.

Пару царапин даже ушли бы далее за формат, не закончись холст в один неожиданный для автора момент. Помимо линий по всему холсту были разбросаны парные точки одинакового размера, аккуратные и чёткие, напоминающие укусы рядом приземлившихся комаров. Что за дегенеративный автор написал такое? Имя гостю ничего не сказало, а вот диагноз и номер палаты напротив, сказали всё. Брэм Стокер глянул подписи других авторов и понял, что вся разношёрстная выставка является плодом творчества всех рисующих здесь душевнобольных.

«Сколько художников, однако, — начал выводить смелый результат увиденного созерцающий. — И дегенераты из них самые натуральные, которым веришь, потому что не могут иначе. И не скажешь, что пропадают. Ведь и мистер Ван Гог не здоров, а вон как творит, залюбуешься».

***

— Уже уходите?

Голос высокой и уже седой женщины, решившей покинуть насиженное место, услышался как во сне.

— По правде сказать, я ещё не дошёл.

Брэм даже не посмотрел на неё — не мог отвести взгляда с картины. Настолько она его увлекла знакомой тревогой, будто она тут и должна быть, и он перед ней сейчас и всё что делается в этом путешествии лишь неименуемый ход событий, за которым обязательно последуют другие, возможно менее страшные, но точно другие, следующие события. Такие же неизбежные и нужные для жизни, самого существа.

— Устрашает, страшит, волнует, не правда ли?

Как точно она подобрала эти описания. И как звонко они откликнулись в возбуждённом сердце писателя.

— Да, именно, вы правы в каждом слове.

Стокер всё ещё изучал шрамы чёрного полотна, будто заворожённый ребёнок смотрящий на только что увиденную зверушку в зоопарке.

— Оно долго готовилось к этой работе. Растило ногти и царапало, царапало и царапало, пока не пробило ткань насквозь. Видите глубину? Это несколько работ, наслоённых друг на друга. Оно рисовало заново, как только холст сдавался под ударами острых когтей. Как видите, удары приходились одинаково, что и надоумило меня объединить даже пробитые варианты с последним, получившимся.

— Вы сказали «оно»?

Тут Брэм обернулся и остановил взгляд на бейдже — Катерин Аллен, медсестра.

— Да, вы не ослышались. Сначала это был привлекательный молодой человек, а потом катастрофически худой мужчина с чрезмерно быстро отрастающими ногтями и волосами. После продолжительной душевной болезни волосы выпали, но ногти не перестали расти. Причину такого быстрого роста ногтей установить не удалось даже лондонским специалистам. Затем, никто не знает почему, даже лечащий врач, этот пациент решил, что он женщина, а затем и вовсе отказался от пола.

Это несколько противоречило его основному диагнозу. Надо сказать, у него их было множество, потому мы не слишком удивились, но мужчину было жаль. Он стал называть себя существом, жителем пещер, слугой луны и ночи и требовал весь персонал, смотрящий за ним, обращаться к нему по новому имени. Его трансформация происходила в процессе написания этой работы. То есть в невообразимо короткий срок, буквально менее чем за сутки.

— И какого же было имя?

— Заразившийся.

— Странное имя.

— А какое вы хотели услышать от свихнувшегося? Уильям Блейк?

Её шутка прозвучала холодно, безрадостно и ни разу не весело.

— Но вам, верно, любопытно было узнать настоящее имя? В этом нет большой тайны, тем более теперь, когда прятать некого. И как мы иногда шутим в этих стенах — в миру — Заразившийся звался Стефаном.

— И сейчас этот Стефан, осмелюсь предположить, мёртв.

— Этого нам неизвестно. В одну ночь, когда неожиданное суперлуние пугало даже смельчаков, больной сбежал.

— А ведь оно было совсем недавно! Несколько недель назад, если не ошибаюсь. В газетах писали о самой большой луне за последние столетия активных наблюдений!

— Возможно, но в этом я не уверена. Мой отец утверждал, что видел и больше, но на какое-то мгновение. С астрономической точки зрения, разумеется.

Она улыбнулась и этим разрушила его убеждение о том, что улыбаться эта женщина разучилась.

— Он опытный астроном, пускай и глубокий старик, до сих пор предпочитающий очкам телескоп. Потому я склонна верить ему больше в некоторых вопросах нашей планетарной системы, чем профессорам-зазнайкам Королевской обсерватории. Но в том, что пациент отсутствует в палате, уверенность моя абсолютна.

Из этого откровения Брэм быстренько вывел вот что:

«Сдаётся мне, медсестра испытывает нехватку в общении, потому и рассказала про своего отца и учёных, с которыми, как я заключил из её слов, у него произошёл конфликт на профессиональной почве. Не удивлюсь, если она одинокая женщина и завести душевного разговора ей не с кем. Тем более, если уважаемый отец целыми днями пропадает в космическом пространстве».

Писатель чувствовал, что беседа намечается прелюбопытнейшая и продолжил интересоваться:

— Вы сказали, сбежал. Как это произошло?

— Просто, по крайней мере для него. Бедняга перерезал своими когтями прутья в окошке палаты и, как заключило следствие, сломал себе несколько рёбер при вылазке наружу.

— Боже, — романист был потрясён. — Ногтями перерезал?

— Ровненько, как пилой. Этому нет объяснений, даже не спрашивайте. Перед побегом он говорил сам с собой, хотя со стороны казалось, что с кем-то. Но его палата находится на третьем этаже, а значит через окно, даже если кто-нибудь изъявил бы желание, вести тихую беседу невозможно. А он вёл именно такую, на грани шёпота. Очень радовался, словно молился и много плакал. Видимо, постиг какую-то лишь ему известную тайну.

Перед этим, где-то за неделю-две, он вёл себя как всегда — исправно ел и не расставался с кистью, пропуская прогулки. Последнюю же неделю больной целыми днями спал, полностью накрывшись одеялом и вставал лишь ночью, чтобы писать свои ужастики. Он также игнорировал завтрак, обед и ужин. Мы оставляли еду и уже в полночь Заразившийся съедал всё, что приносили в течении дня. Особенно любил мясо и бешено просил добавки, если его было меньше, чем три здоровых куска.

— Очень любопытно, очень. Его не нашли?

— К сожалению. Потому что последний месяц, не считая тех странных недель перед побегом, он заметно поправился. Его самочувствие улучшалось и все ждали момента, когда он твёрдо станет на путь выздоровления. Но после исчезновения художника искали долго. Поиски продолжались по всему графству на протяжении полугода, но кроме тех следов, что вели от его окна в лес, что за больницей, других не нашли.

— Довольно долго искали. Он был опасен?

— Нет, он был знатен. Сын овдовевшей графини, которой тоже бы не помешала наша помощь, если уже говорить по правде.

— Значит, талантливый господин сошёл с ума, но рисовать не перестал?

— Именно. Более того, здесь он начал «переносить», «изображать» увиденное, как он заявлял, с такой манией, что писал по нескольку картин в день. Его мать, отчаявшаяся старушка не скупилась на холсты и краски, потому что большего для любимого сына сделать не могла. Однажды она отправила сюда целый саквояж, битком набитый масляными красками. Понятное дело, что он до конца жизни не выпишет всех, потому мы с его позволения раздали тюбики остальным.

— Тут ещё висят его работы?

Брэм указал на стену и посмотрел во всё-такие же влажные глаза работницы «Ретрита».

— Здесь? Нет, что вы. Многие радуют пауков в подвале своею… оригинальностью.

После этих слов женщина скривила губы и отвела взгляд. Но продолжила:

— Они огромны, эти полотна. Самая большая несколько метров в длину. Он рисовал её в саду и даже присмотр, пока бедняга наслаждался процессом, не требовался. Он был тих и спокоен, но не от мира сего, это точно. Загадочный и несчастный человек, проживший здесь всю сознательную жизнь.

— Так он к вам юношей попал?

— Да, это было давно. Его приход осветил нашу тогдашнюю лечебницу светом. Мальчик был хорош собой и пока не бредил и боролся с приступами, то был очень вежлив и манерен. Настоящий джентльмен. Жаль, что пропал.

Постояли в тишине минуту-другую. Стокер прошёлся вдоль стены и осмотрел работы, желая найти хотя бы маленькую работу безумного творца, затерявшуюся среди других и потому всеми забытую. Медсестра в свою очередь опустила глаза в пол, словно скучая. То ли по былым временам, то ли по юноше, принёсшему свет в эти безрадостные стены. И вдруг посетителю стало жаль её — эту строгую женщину, в сердце которой теплились приятные воспоминания даже о таком мрачном месте, как лечебница для душевнобольных.

— Он рисовал нечто страшное? Более ужасное и отвратительное, чем это? Я про те работы, что вы отнесли в подвал.

Брэм дотронулся до глубокого края шрама той чёрной работы, покорившей его и сердце больно кольнуло.

— Вы очень догадливы, сэр. Работы, что заперты внизу, лучше не видеть человеку жизнерадостному и умиротворённому. Вы ведь такой человек?

Мистер Стокер натянуто улыбнулся, не ответил. Но также и смолчал по поводу всё возрастающего желания посетить холодный подвал, в котором его ждали, именно что ждали, настоящие шедевры загадочного пациента. И в том, что это были выдающиеся образцы нового слова в маргинальной живописи, слишком искренние и чересчур рано появившееся на свет из под кисти неизвестного полоумного, литератор ни капли не сомневался.

«К ним не была готова публика, — приходил внутри себя в экстаз мистер Стокер, — в этом не оставалось сомнений. Но я был готов как никогда!»

И как только он хотел предложить заскучавшей медсестре проводить его к упрятанным работам, в конце коридора затопали и заголосили. Из-за поворота вместе с заведующем клиникой, о котором Брэм ранее слышал как о враче молодом, наблюдательном, добром и открытом новым идеям, звали его Джордж Джепсон, появился ещё один врач, а также Фрэнк Сатклифф с охранниками Этьеном Коксом и Эдмундом Фицроем. Джентльмены шагали оживлённо, но беседу завершил главный врач:

— Прибудьте завтра не ранее чем к обеду. Позавтракайте, соберитесь и не спешите. Но только к обеду. Сами понимаете, пока врачи осмотрят мистера Вудса и сделают какие-либо выводы… нужно время. Особенно при таком недуге. Я встречу вас, а после буду весь день дежурить и смотреть за состоянием вашего товарища чтобы они там не решили. Утро вечера мудренее, потому не делайте преждевременных выводов. До свидания!

И ушёл. Другой врач, которого наблюдательный Стокер определил как хирурга, заметил неподдельное беспокойство на лице фотографа и протянув руку на прощание, сказал:

— Ну что вы, не беспокойтесь так. Всё сделано как положено и, повторюсь, заражения никакого нету. Под снотворным, что производит мой хороший знакомый из лондонского медуниверситета, ваш храбрый вояка проспит сном младенца как минимум до обеда. Вам не о чем беспокоится, мистер Сатклифф. А теперь и я вынужден оставить вас — спешу на частный приём. До завтра, джентльмены!

И быстро исчез, свернув из коридора. Брэм, в свою очередь, поблагодарил за невероятные, но правдивые истории собеседницу и пошёл к выходу. Джентльмены мигом поравнялись друг с другом и вышли на улицу, окутанную тёплой прохладой вечера. На выставку картин никто не взглянул, будто её и не было.

— Что с Вудсом?

— Ничего хорошего, ровно как и плохого. Он не просыпается, хотя мы пытались разбудить охотника после того, как нашли ему палату. А с Фарсоном всё хорошо. Ты, наверное, слышал — заражения крови нет, руку аккуратно отрезали. Накачали снотворным, вот он и спит. Ах, Брэм, как я устал!

Писатель устал не меньше и в мыслях воскликнул:

«Наконец, судьба смилостивилась над горе-путешественниками и под присмотром Господа мы возвращаемся в Уитби, хотя и неполным составом».

Вудса положили, как рассказал другу Фрэнк в пути, на длительное лечение, за которое он заплатит. А фотографа и однорукого уже Фарсона выпишут после того, как бедняга придёт в сознание и достаточно окрепнет, чтобы ходить.

— По расчёту доктора, — говорил Фрэнк, — помянуть конечность и отпраздновать второе рождение экс-солдата можно будет уже через дня два-три, если не наметится осложнений. Да, именно что второе рождение, потому что ещё хотя бы день промедления и гангрена неминуема бы начала поедать руку натерпевшегося Фарсона!

Мистеры Кокс и Фицрой, в свою заслуженную очередь, очень устали. Настолько, что не осилили дорогу в гостиницу и уснули быстро, развалившись в экипаже и похрапывая. Единственное, что романиста встревожило и показалось странным, даже зловещим, было большое, просто невыразимо огромное количество воронов, что летали над больницей и лесом. Они совсем не издавали звуков, кроме хлопанья сотен пар крыльев. Ни один из них не крикнул или обозначил своё присутствие каким-бы то ни было звуком.

— Мёртвая тишина, — шёпотом тревожился Брэм. — И как помнится, затишье предвещает бурю…

А далее уже в мыслях:

«Надеюсь, что мы не принесли горя и в этот край. Потому я про себя прошу Всемогущего о милости для местных жителей, если покой их всё же будет нарушен проклятыми гостями, то есть нами, где-то и в чём-то, по глупому недоразумению или дьяволову попущению согрешившими столичными путешественниками».

Но сколько их было, ворон-то! Несколько стай лишь чинно-мирно кружили над корпусами лечебницы как бы исследуя место человеческого горя. Другие их собратья, встречая иных, таких же, с горизонта прилетевших, то кружили, то занимали ветки высоких елей, сосен и берёз и ждали, ждали чего-то, что людям не желали поведать. А ещё литератора напугала чёрная как смоль птица, сидящая над входом в «Ретрит». Сначала он подумал, что это пятно от сажи или ещё чего-нибудь, но потом оно вспорхнуло, это пятно, и скрылось в кронах пышных сосен. Ворон Стокеру не понравился. Но ещё больше не понравился клюв — алый, словно пернатое зловещее существо вырвало чьё-то сердце и измазалось кровью.

В пути Брэм Стокер, в отличие от остальных, смотрел в окошко и как чувственная натура, характерная творцу человеческому, не находил покоя:

«Спишу цвет клюва на игру света, что посылает сейчас закатное солнце над древней Британией. Хотя всё равно буду сомневаться в том, что солнце способно на такой фокус. Особенно после всего пережитого за дни путешествия проклятья, в котором красный клюв меньшее из зловещих странностей. Ах, если бы можно было променять все беды моих друзей на миллионы кровавых птиц! Я бы согласился на размен не раздумывая!»

И всё же он снова уснул. Межгородское запустенье в тандеме с розово-оранжевым закатным свечением в очередной раз навело на мысли о никому не нужном благоустройстве. А потом, под хрип джентльменов, писатель незаметно для себя стал клевать носом и в окончание бодрствования, словно вишенкой на торте, меж деревьев стали мерещиться волки. При том с крыльями и в большом количестве, от которого болотные коряги в стороны воротило.

Проснулся Стокер как и раньше на подъезде, но уже к замку Снитон. В нём команду заждались прохладные постели, тёплый и ароматный чай с лимонной долькой, а также привидения. Последние Брэму уже заведомо не страшны. Теперь литератору никто не страшен и ужаснуть нечто также вряд ли способно.

«А если и случиться нечто подобное, — думал Брэм, — то значит я не в реальности живу, а в страшилках недосягаемого Шеридана!»

Дорогой стокеровской душе Фрэнк Сатклифф, усердно борящийся со сном и победивший его благодаря любви к своему делу (пока джентльмены спали, Фрэнк стирал пыль со стёкол для своего объектива, для чего требуется аккуратность и высокая концентрация внимания, а при тряске тем более), пока кони гнали в Уитби, рассказал приключившуюся по дороге юморную историю. Она развеселила всех и искренне улыбнула, что последний раз Брэм делал лишь в начале поездки. История такова, что из-за мистера Иоганна Болдуина, которого лишь на секунды две сморило следом за товарищами прямо с вожжами в загорелых руках, экипаж чуть не разъехал фермера, гнавшего одинокого и старательного осла с поклажей.

Бедняга выскочил со своим грузным труженником из ниоткуда, а на самом деле из кустов, за которыми лежала скрытая от посторонних глаз тропка кратчайшего пути к его, видимо, дому. Фермер тот завизжал как девка в подворотне, которую таки нагнал насильник, как через хохот поведал фотограф. Так пронзительно и с таким смертельным ужасом, словно не огородник, а самая настоящая болотная ведьма! Извозчик, по горячим своим впечатлениям позже дополнил, что резко проснулся от нечеловеческого визга и как вскинул вожжи, кони как вздыбились мгновенно, как заржали и простояв так удивительные несколько секунд, раз, и опустились прямо на осла!

Вскидывать вожжи обычная практика резкой остановки лошадей и тут опытный Иоганн не изменил традиции, хотя ситуации спросонья не разглядел. Вот и вышло, что вислоухого бравые гнедые опрокинули самым варварским способом. И ладно бы просто сбили с ног — он же как встал, как заржал по ослиному своему языку и давай драпать полем, перепрыгивая косачи да ухабы, раскидывая уже не нужный ему груз во все стороны. И тут раздался второй крик. И даже, не крик, а натуральная ария — фермер вскинул руки и побежал за ослом ещё не осознавая, что обгадившееся со страху животное уже не иначе как в Дублине! Истории эти особенно смешны благодаря харизме рассказывающих, а у Фрэнка и Иоганна её хоть отбавляй.

С приподнятым настроением, что прикормилось стабильным состоянием Фарсона и шуткой, джентльмены въехали в Уитби, скалистые бока которого ласкали спокойные волны северо-восточного течения. Порывы ветра, касающиеся в своём путешествии кожи людей, были холодны словно руки задубевшего дедушки, который только что пришёл с дворика в зимнюю стужу и погладил внучка по щёчке. Осенняя погода, в которой жёлтые листья сделались ковром диких межгородских земель, в городке не царили. В целом, деревьев в славном морском городке было заметно меньше, нежели в других городах центральной Англии. Такой вывод Брэм сделал вспоминая пейзажи Бристоля, Кардиффа и Суонси. Они также расположены вплотную к берегу, но деревьев там больше, по крайней мере визуально, панорамно. Вернувшись к коневоду, команда забрала своих лошадок, второй кларенс и двинулась наконец-то спать.

Из-за езды по дорогам долгожданного Уитби, Стокер радовался скорому приезду в замок и предвкушая здоровый сон, воскликнул:

— О, боги, по постели я так никогда не скучал!

До гостиницы-замка Снитон пришлось потрястись и в потёмках толком не удалось рассмотреть характерные особенности города, до которых писатель был большой охотник.

«Но это не страшно, — размышлял романист, — будет время и устать от этого города. Таково предчувствие».

А пока Иоганн, оставшийся довольным арендованными красавцами и грозой местных ослов, вёз товарищей в Снитон. Брэм глазел на жёлтые прямоугольники и квадраты, проносящиеся на узких улочках и еле тянущиеся вдали, на широких, никакими постройками не стеснённых центральных дорогах. Эти окошки, размещённые то ниже то выше, таили в себе загадку жизни горожан. Они, открытые на короткое проветривание, заигрывали с чужаком посредством мелькающих силуэтов. На одном из них столичный житель приметил кота, едва виляющего хвостом. В другом девочку, с которой встретились взглядами, после чего она чуть не выпав наружу, закрыла ставни. После этого Стокеру стало грустно. А когда все вокруг начали закрывать окна, спасаясь от налетевшего ледяного ветра, он совсем поник ещё вспомнив про Вудса.

«Бедный охотник, страдающий человек! — жалел несчастного внутри своей головы сочинитель. — Совсем недавно он рассказывал невероятную историю про охоту в Румынии, а теперь лежит в психбольнице и жизнь его висит на волоске!»

Чтобы не думать более о пути сатанинском, Брэм хотел обратиться с разговором к Фрэнку насчёт планов на завтра, однако этого не представилось — фотограф Сатклифф спал, свесив тяжёлую от навалившихся несчастий голову.

«Что же милый друг не весел, буйну голову повесил?» — комментарием вспомнилось романисту данная фраза из какой-то русской книжки.

Сочинитель смотрел на Фрэнка, на его буйную голову, которая если и была таковой, то лишь по характеру водоворота мыслей, что сейчас занимает его подсознание. Смотрел и спрашивал себя без остановки, смотрел и спрашивал. Но отвечать не хотелось — ответ был слишком пугающим. На этот раз будил друга угрюмый Эйб, как Фрэнк однажды назвал Стокера на заре их знакомства. И это не делалось легко. Фотограф не трясся какую бы силу Брэм не прикладывал. Он уже взял стакан воды, секунду подумал о реакции друга, которая будет встревоженной, если не напуганной и не решился возвращать Сатклиффа в реальность с помощью воды. Благо, Фрэнк сам вовремя охнул и проснулся.

— Прибыли, Фрэнк.

Он согласился, увидев готический вход и две четырёхугольные башни, примыкающие к двухэтажному корпусу пониже. Рядом и слева, если стоять к фронтону, возвышается башенка-шпиль, худенькая, с восьмиугольной конусной крышей, создающей впечатление острой, как детская пирамидка. По этим то башням с зубцами и башенке-пирамидке сразу можно узнать Снитон — подобных памятников архитектуры в памяти ирландца не завалялось. А Стокер много где побывал с гастролями своего Генри Ирвинга. Левее башни находится ещё одна часть замка с массивной крышей, которая с виду даже выше самого здания. Корпус этот выдаётся вперёд разительно ещё и потому, что к нему, ещё более выпирающе, пристроены маленькие помещения поменьше, включая одно полукруглое продолжение этой части гостиницы. Замок своим фирменным сочетанием форм радует западную часть города.

Это выяснил постоянно курящий старина Болдуин у коневода, давшего нам совет ехать определённой дорогой, как оказалось, в объезд. Сперва южной, а после — западной дорогами. Все быстро собрали личные вещи — у колёс обозначилось несколько больших чемоданов, а у Фрэнка на парочку больше. Всё это добро, большая часть из которых заполнена костюмами и множеством рубашек, было доставлено не без помощи уставших джентльменов. Своё оборудование Сатклифф занёс сам, в номер на втором этаже, окна которого смотрели на пёстрые крыши россыпи домов одноэтажного и двухэтажного характера. Именно они составляют большинство возведённых в Уитби построек.

Административных зданий, насколько литератору было известно, в городе не много. И с окон видно это не вездесущее засилье жилых кварталов, разбавленное территориями нескольких портов. Над крышами домиков, маленькими и невысокими, чёткой чертой лежит линия горизонта, разделяющая Северное море с безграничными небесами. Этьен Кокс с Эдмундом Фицроем и Габриэлем Галлахеном, вторым возничим, разместились в своих комнатах напротив номеров фотографа и писателя. И после того, как вещи каждого были на своих местах, все отправились спать. Никто не сказал на ночь и слова, настолько каждый устал и хотел поскорее заснуть. Брэм, еле раздевшись, Морфей убаюкивал его неумолимо, рухнул в приготовленную работником Снитона постель и моментально отправился в мир сновидений.

22 октября. И ТУТ ВЫ ВСТРЕТИТЕ МНОГО СТРАННОСТЕЙ

Очередное утро в конце октября выдалось ветреным. Это стало понятно, когда Брэм Стокер решил открыть форточку на проветривание, после проведённой в поту и под толстым одеялом ночи. Однако вскоре, подмёрзшее тело от ветреных задуваний заставило закрыться от внешнего мира обратно, из-за чего короткие узорные тюли успокоились и стали ровно. Комната оказалось небольшой. Только проснувшись её временный владелец смог в трезвом, потому что отдохнувшем, рассудке рассмотреть предоставленне апартаменты.

Вокруг наблюдалась небольшая и не квадратная комнатка, часть которой выпирала вне общей формы и в которой большую часть стены занимало широкое составное окно, состоящее из трёх обычных окон с перегородками. Стол был широкий, с такими же шуфлядами по бокам и потому за ним могли писать свои пьесы двое драматургов, например, не чувствуя себя при этом стеснёнными. Но заканчивался этот простой, дубовый, полированный объект мебели на расстоянии вытянутой руки, отчего сперва показался распиленным надвое вдоль всей длины.

«Одну половинку примкнули к моей стене, другую поставили соседу? Экономия какая-то получается».

Подметив это с улыбкой, писатель сел за этот узкий стол и вытянул руку — да, так и есть, он дотронулся до приятнейших обоев с объёмным рисунком цветов и листьев. Выдававшееся на миллиметр изобилие африканских растений было тёмно-зелёного цвета, который Стокер тут же прозвал цветом зелёных пастбищ. Фон чудных обоев был цвета кувшинки в тени, а само травянистое обилие светлее и насыщеннее. А меж листиков притаился неяркий тигрёнок с оскалом вожака на маленькой мордочке. Будущий полосатый лидер повторялся в шахматном порядке и насчитался романистом в количестве двадцати мордочек, смотревших со звериным желанием напасть на очередного постояльца тусклыми жёлтыми глазками.

«Тигр и спящий леопард», Джордж Стаббс.

Только этот тигрёнок своей сдержанной желтизной разбавлял травяное засилье. И глядя на глаза-искорки опасной животинки, Брэм пытался выяснить авторство этой иллюстрации, перебирая в уме своих знакомых художников. И походя по комнате взад-вперёд, меряя шагами комфортное пространство для будущих раздумываний, вспомнил одного, чья пластика линии прослеживается в рисунке. Звать возможного автора Уильям Моррис. Уильям, с которым литератору однажды доводилось беседовать в театре и на званых вечерах некоторых знакомых, известен не только обоями, но и словотворчеством.

Он ли, однако, отец тигрёночка и фантастических зарослей, постояльцу было доподлинно неизвестно. Но судя по моррисовской популярности и масштабах производства обоев по его рисункам, вполне может и Моррис. Рассматривая их, взгляд Стокера приковала маленькая гравюра в рамке цвета грозы, что висела на солнечной стороне стены, куда привыкли нежно ложиться первые лучи встающего солнца. Подойдя к единственной художественной работе в этой комнате, он прочёл под стеклом: «Гравюра разрушенного бенедиктинского аббатства с видом на Северное море, что на Восточном утёсе в Северном Йоркшире».

Эта необычная гравюра, судя по борьбе природного покоя справа над руинами и мятежом непогоды слева, над маяками и Северным морем, явно не давала расслабиться созерцающим её клиентам. Вот и Брэм, преспокойно пробудившись, почувствовал, что долго такое спокойствие вряд ли сохранится. И наоборот: коли застанет буря, её тут же прогонит вспомнившее о напуганных горожанах солнышко. Наблюдая за сюжетом этой контрастной во всём работы, литератор подметил, что люди по авторскому замыслу размещены лишь на правой, светлой стороне, что вселяет крохи надежды на благополучный исход настоящего мероприятия.

«Аббатство Уитби».

И даже те смельчаки, которых в лодке гонит волна за волной, через секунду-другую уже окажутся на берегу. С улыбкой сдув пылинку с рамки, мужчина уселся за стол. Просидев за ним некоторое время, медленно поворачивая канделябр с пятью свечами и смотря на тигрёнка, он ни с того ни с сего, словно непоседливый ребёнок, решил дать ему щелбана. И дал. Но тут судьба ударила в ответ — прозаик вспомнил бедного Фарсона и продрог.

«Как он там? Спит, наверное».

Продолжая рассматривать мебель, Стокер перевёл взгляд на стул. Тот был крепок, не особо изыскан, но смотрелся в комнате гармонично. Кровать была обычной, двуспальной, с позолоченными резными деталями, как впрочем и большое зеркало напротив кровати. Был и шкаф. Вместилище одежды по своим краям имело накладки из чеканной золоченой бронзы и полосы латуни, идущие параллельно. На полу растянулся ковёр с восточными мотивами: морем с завивающимися волнами и звёздами над ним. Под ним был паркет из сосны. Похожий на тот, что положен у четы Стокеров дома, в Лондоне.

Два кресла напротив окна напоминали двух тучных мужиков, сидевших на корточках. Люстра была небольшой, но с большими лампами. Ванная оказалось простороной, с позолоченными зачем-то краями и толстыми ручками, имевшими декоративные завитушки. На шкафу оказалось чучело птицы, которое Брэм увидел после закрытия форточки, когда повернулся к центру комнаты. Огромная пернатая копия было старой, местами облезлой — словом, была эхом красивой в прошлом птицы хищной наружности, чем-то между ястребом и орлом. Особь была пыльной и, видимо, маленького роста работница гостиницы, которая обслуживала мой номер, вовсе не знала, что на высоком шкафу притаилось дряхлое чучело.

Оно не понравилось постояльцу. К тому же, сильно напоминало того огромного ворона, что сидел на козырьке лечебницы «Ретрит». Когда женщина зашла спросить, надо ли клиенту что-нибудь, тот сказал, что «всё чудно, особенно замечательны обои». Поинтересовавшись, кто автор имитации и получив пожатие плечами в ответ, Стокер попросил унести чучело. Он, как заведомо более высокий по росту, снял чёрные туфли, залез на стул и достал птицу. И вздрогнул, потому что у неё были красные глаза. В тот момент алый клюв вспыхнул в его сознании и поскорее всучив птицу женщине, проводил удивлённую, попросив больше не ставить её в этом номере, пока он занят его скромной персоной.

Пока писатель изучал комнату, то проголодался. Видимо, завтрак должен быть с минуту на минуту и чтобы провести его в компании, мужчина ушёл на поиски джентльменов, прежде захватив с собою записную книжку и пару карандашей. Фрэнк как раз закончил разбирать чемоданы, чего Стокер не сделал, разобрав лишь один, откуда и достал свой местами помятый костюм. Вместе пошли за Коксом, Болдуином, Фицроем и вторым кучером Галлахеном, но в номерах вышеупомянутых не нашли.

Они сидели во дворике и живо общались, но завидев нанимателя с товарищем тут же перестали тараторить, перебивая друг друга. Перестали спорить и поздоровавшись, замолкли. Это показалось странным и Брэм решил запомнить этот факт на будущее, хотя человеком подозреваемым или любопытным совсем не был. Сатклифф, как главный, предложил всем вернуться в общую столовую и позавтракать, заодно обсудив дальнейшие действия. И они были понятны. По крайней мере на день — необходимо посетить Тайлера с Грэгом. А вот вечер был не конкретен.

Писателю думалось:

«Если товарищи пойдут на поправку, как этого обещал доктор, мы проведём его за прогулками по прохладному Уитби. И если очень повезёт, то вместе с ветераном, хотя шанс на такое счастливое обстоятельство ничтожен».

Джентльмены вернулись в Снитон и сели в столовой, которая таковой, конечно, не была. Это была просторная и светлая гостиная на первом этаже с небольшими столиками, словно ресторан, где трапезу принимают не солдаты, а господа. Всё-таки это отель, при том исторического характера и потому подход тут более чем деловит. К столу привлекательные девушки (в замке, надо сказать, стариков не было вовсе) подали то, что из меню мужчины выбрали единогласно. Самым заманчивым для них оказалось новое блюдо яйцеобразной формы, «питательные плоды», как выразилась одна из девиц. Значилось оно под названием «Демьянку».

Женщины одобрили выбор, заявив о хороших отзывах гостей, которые остались довольным необычным, как оказалось, эклектическим блюдом. На тарелке оказалось большое то ли яйцо, то ли круг из теста и внутри, куда каждый изголодавшийся с охотой залез, нашлось дробненько нарубленное мясо — куриное, свиное и говяжье вместе. Такой мясной сплав оказался сюрпризом, потому что нигде такого сочетания никто из вкушавших ранее не пробовал. Сперва шла курица, потом говядина и заключало диковинную съестную трилогию свинина. Между мясами и тестом нашёл себя салат из овощей, пропитанный маслом.

Прозаик восхитился и пообещал себе:

«В это сытнейшее блюдо я, милая Флори, влюбился. Обязательно достану рецепт!»

Запили «Демьянку» лёгким светлым вином, поданным в одной бутылке. В большем количестве не было необходимости, ибо господам предстояло посетить не только друзей, но и внимательно выслушать врачей.

Перед отъездом Брэм Стокер с интересом присмотрелся к внутреннему убранству гостиницы. Первое, что ему бросилось в глаза, это латные доспехи с алебардами английских рыцарей. Несколько таких неподвижных красавцев разместили по углам холла, задавая настроение и соответствующую образность всего древнего комплекса. И действительно — было бы странным не увидеть здесь хотя бы малый намёк на средневековую атмосферу. В целом, интерьер холла, столовой или других залов не был так роскошен, как номера постояльцев.

Никакой эклектики, ныне модной в богатых домах, нет и в помине. Даже напротив — тут царит строгость и практичность, некий романский стиль во внутренностях каменного замка. Грубые толстые столы, такие же стулья и шкафы. Всё сделано из одного дерева, вероятно дуба. Даже люстра, в разы большая за ту, что висит в номере мистера Стокера, не имеет ни резьбы, ни позолоты, ни хотя бы серебряного напыления. Лишь грубое и открытое железо с завивающимися формами железных прутьев хоть как-то лишают её той скучности, на которую она могла бы быть обречена вместе с великолепными латниками.

На улице команду встретил лёгкий дождь, хотя небо не было затянуто. Лишь серые облачка группой зависли над городом, окружённые своими белоснежными родственниками и фиалковым небом. Джентльмены отказались ехать в одном кэбе с творческими приятелями, сославшись на желание полежать в салоне собственного кларенса. Они, мол, не выспались. Сочинитель начал мысленный разгон:

«Мне же кажется, что коллеги по злым нашим приключениям лгут. Но не из наглости или злого естества своего, а из страха перед будущим, которое им видится с большой долей вероятности либо чересчур тяжёлым, либо вовсе плачевным. Определённо, Кокс, Фицрой и Галлахен скрываются от нас в каком-то общем вопросе, который касается всех и в котором они решили себя обособить. Однако в чём именно? Это было очередной загадкой, которую сбрасывать со счетов всё же не стоит, несмотря на отсутствие явных признаков ихнего антиплана. Кто знает, каким образом чужие тайны могут обернуться для нас в столь горькое время? Но неужели настанет время, когда придётся разделиться во мнении или вовсе, как команда?»

Этим и ничем другим были заняты мысли сочинителя по пути в Йорк, пейзажи к которому уже не казались такими страшными в лучах солнца и с редкими попутчиками, коих они уверенно и с некоторой важностью обгоняли. Меж деревьев, косачей и оврагов не бегали крылатые волки, не встретилась и мёртвая речка с кровяным руслом — кругом лишь забытая богом зелень, произрастающая из необработанной дикой почвы. Скука, уныние и никакого страха или беспокойства.

Йорк не был так примечателен, как Уитби — город неспокойного пристанища лондонских авантюристов. Последнего делает особенным море и заливы, кривыми, но красивыми клиньями вбитые божьей рукой. Йорк — город, как город. Слишком похожий на остальные, чтобы хоть чем-то впечатлить. Хотя если надобно увидеть и Лондон и Париж одновременно, в одном месте, так сказать, то Йорк послужит таким местом на «ура». Его архитектура соединила черты обеих столиц, что редкость для городов небольшого масштаба. Она же его уникальная черта.

Склон холма с видом на город.

Стокер пытался явить связанное с городом в собственной памяти:

«Что я знаю о Йорке? То, что его называют «рассадником дворянства» на всём Севере. Так или нет свечку не держал, но об этом часто говорят, вспоминая наше высшее английское сословие. Думаю, что это правда, так как лично знаю нескольких знатных семей родом оттуда, а мои друзья ещё столько же. Город богат на готическую архитектуру, к которой мы, писатели ужасных рассказов, как дети трепетны. Иконой города для меня является Йоркский собор, вишенкой которого значится самый большой средневековый витраж на планете. Но самое паскудное, что случалось с этим храмом, стал пожар пятидесятилетней, грубо говоря, давности.

Один свихнувшийся от органной музыки поджог собор, вследствие чего сгорели этот ненавистный ему орган, мебель и прочие бесценные вещи! Ах, каким же надо быть идиотом с сатанинским сердцем, чтобы такое горе учудить?! Ещё моему сердцу дороги городские стены, возведённые римлянами для защиты города, в котором они когда-то правили. Но вновь увидеть эти красоты, подозреваю, в этот раз не удасться. Слишком многое надо сделать, в том числе касательно нашей главной цели приезда в Уитби — открытие галереи Фрэнка».

«Йоркский собор». Гравюра Уильяма Мартина, брата поджигателя Джонатана Мартина.

Джентльмены снова подъехали к госпиталю также, как и в прошлый раз. И ужаснулись — ворон стало ещё больше, будто они не улетали! Обеспокоенные этим фактом, мужчины поспешили внутрь, потому что дурные птицы уже в край потеряли страх и летали так низко, что почти касались макушек. Большая часть кружила над крышей, замазав её своими помётом почти полностью, а некоторые пикировали на прохожих, откровенно не скрывая своего бешенства. На бегу Брэм заметил множество установленных вокруг больницы пугал и телегу с ещё большим количеством человекоподобных страшил.

Издали казалось, что привезли трупы. Возле неё суетились люди и с матом пополам спорили, куда лучше воткнуть очередное чучело, ведь самые стратегически важные места уже заняты неживыми бойцами, толку от которых очевидно не было — тряпки с вёдрами тотально проигрывали войну, становясь ничем кроме насеста. Единственный, кто не выругался про себя был Иоганн Болдуин — он выругался публично, смачно харкнув на пролетевшую мимо «летающую суку», как он выразился. Вдруг со стороны леса за «Ретритом» послышались ружейные выстрелы.

И ответом был яростный крик воронов, что слетелись сюда со всей Англии. После послышались крики людей оттуда же и испугавшись за свою безопасность, команда без лишних раздумий вбежала внутрь. Встретила знакомых гостей миссис Катерин, которая тут же, без лишних слов скомандовала, чтобы шли за ней. И повела заботливых товарищей к больным друзьям, быстро объяснившись, что мистер Джепсон занят телеграфированием в центр с просьбой прислать больше солдат для отстрела дьявольских птиц, и что подойдёт он как только освободиться.

Повернув в длинном коридоре с картинами (проходя мимо, писателю таки удалось снова глянуть на картину с порезами, из-за чего его обуяла агрессивная энергия движений), зашли за неунывающим хирургом и продолжили путь к пациентам. По дороге тот начал было рассказывать, что «с этими тварями, что летают в округе, надобно поступить также, как поступили со Странствующими голубями в Америке!» На резонный вопрос медсестры «как?», тот воскликнул: «ловить сетями, а уже потом забивать и расстреливать!» Фрэнк имел своё мнение и выразил его такими умными словами: «то есть совсем извести?»

Он знал, к чему привела людская жестокость на американском континенте. Тамошних голубей, уникальных больших птиц с более чем миллиардной популяцией к настоящему времени почти истребили! И теперь зоологи и прочие защитники бьют в набат, пытаясь спасти голубиный род поднятием проблемы в прессе и выпуском специальных законов. Сатклифф знаком с этой печальной историей потому, что имеет друзей среди американских фотографов, которые успели сфотографировать особей данного вида даже в диких условиях.

«Стрельба в Северной Луизиане», Смит Беннетт, 1875 г.

«У Фрэнка дома, если не ошибаюсь, — полез в воспоминания Брэм, — я даже видел такое фото в рамочке на стене, на котором печально сидел на своей жерди бедненький красавец голубиного вида, большой и вытянутый, с длинной шеей. Скорее всего это и был Странствующий голубь, хотя я и не уверен. Мои знания в птицах скудны, потому буду надеяться, что голуби выживут, чего сейчас стаям опасных ворон я в сердцах не желаю!»

Живой самец странствующего голубя в вольере Уитмена, 1896—1898 гг.

***

Его мысль успела уложиться по пути к друзьям, отчего Стокер всё равно не стал более радостным и Катерин первым делом повела к мистеру Тайлеру Фарсону — экс-солдату, ветерану боевых действий в Англо-эфиопской войне и в целом храброму человеку, который даже в последние часы перед операцией не дал слабины.

Брэм не унимался мысленно декламировать:

«Боевые ранения давно закалили его дух и тело, потому от мистера Тайлера ничего другого не жду, кроме улыбки при нашей сегодняшней встрече».

Когда все зашли, в его комнате меняли букет из ромашек. Оказалось, вояка всегда любил эти цветы и сильно тосковал по родным полям своего детства, когда служил на африканском континенте. Закалённый Фарсон, тосковавший по ромашковым просторам на сухих землях Африки, лежал теперь на кровати и читал еженедельник. Культя его была обвязана свежим бинтом, а другая рука держала газету.

— Вам перевернуть, мистер Фарсон?

С приветливой улыбкой поинтересовался Фрэнк. Пациент не слышал, как гости вошли в открытую дверь.

— Какой сюрприз, друзья! — воскликнул бывший солдат. — И нет, нет, что вы, не стоит. Я сам!

И тут Фарсон показательно культёй поддел страницу и радостно уложил её.

— А вы приноровились, дорогой друг!

Брэм поприветствовал коллегу по приключению, пожав одинокую и всё ещё крепкую руку. Следом пожали и другие.

— Как вы?

— Да вот, в порядке полном! Грех жаловаться, господа. Жив ведь остался и это главное. Чувствую себя чудесно и обрубок уже не болит совсем. Вот, полёживаю и читаю, привыкаю к однорукой жизни.

Все смотрели на друга с неподдельной радостью.

— Что читаете? Йоркские новости? — поинтересовался писатель.

— Нет, кое что поинтереснее. Взгляните сами!

И Фарсон протянул еженедельник.

Первая полоса «Шэмрока» с «Проездом Примроуз» Брэма Стокера за 6 февраля 1875 г.

— Батюшки мои! — удивился прозаик. — Это же мой «Проезд Примроуз»!

— В точку, сэр-писатель. И замечу, отнюдь не без интересное чтиво!

Фарсон вскинул указательный палец и был необычайно радостен.

— Откуда она у вас?

Брэм стал разглядывать газетёнку и ею оказался ирландский еженедельник «Журнал Дублинского университета» с первой частью стокеровского романа о молодом ирландце, уехавшем за лучшей жизнью в Лондон.

— Медсестра подсобила. Я спросил, есть ли что почитать интересного и она принесла эту газету со словами восторга от одного романа, который в ней опубликован. Говорила, что ваш «Проезд Примроуз» единственный роман, который растрогал её. Сказала, что поищет остальные выпуски с продолжением. От себя добавлю, что судьба молодого человека стала родной и мне. Я мало читал за свою жизнь, но знакомство с вами и теперь с этим вашим произведением, а ещё трагедия с потерей руки вдобавок открыли мне глаза на ценность не только своей жизни, но и других.

Я даже размышлял над своим выбором, сделанным в молодости. А именно по поводу службы в армии. Я ведь добровольцем пошёл, выслужился и уехав в Африку творил страшные вещи. Тогда они казались мне необходимой реакцией на действия тех, кто мешал моему государству расти и развиваться. Теперь, ознакомившись с жизнью ирландского джентльмена, пускай и не в полной мере, я начинаю пересматривать свою жизнь, ценности и действия, совершённые в ней. Вот такая вот исповедь, господа.

— Честно вам признаюсь, мистер Фарсон, когда я писал это произведение, то не думал, что оно воспримется читателем так близко к сердцу. Особенно это неожиданно слышать от ветерана войны и такого отважного человека, как вы.

Все улыбнулись и помолчали с минуту.

— В следующий раз обязательно принесём вам ещё один букет! — сказал Фрэнк, смотря на цветы. — Мы так торопились сюда, что о цветах совершенно не подумали.

— Ничего страшного, друзья. Мне и этого хватает, чтобы чувствовать радость от жизни. Как Вудс?

— Мы ещё не были у него. При следующей встрече обязательно расскажем, — грустно ответил Фрэнк.

Тут вошёл заведующий лечебницы Джордж Джепсон, а за ним медсестра.

— Дико извиняюсь, господа и, приветствую вас! Эти птицы расстроили мне всё утро своим проклятым появлением. Пришлось долго телеграфировать до знакомых в город, чтобы прислали дюжину-другую стрелков…

— И сети, сети надо! — озабоченный вопросом истребления разбушевавшихся воронов вставил категоричный Иоганн.

— Сети?

Мистер Джепсон не понял, зачем нужны сети.

— Именно. Чтобы ловить тварей и потом расправляться с ними!

Мистер Болдуин стал показывать своей богатой жестикуляцией наглядно, как он бы это сделал.

— О, боже мой! Сетями… — доктор задумался. — Может быть. Однако это кажется абсолютно варварским методом! И при том противозаконным.

— Возможно, — не унимался кучер, — но другим способом проблему не решить!

— Твоя правда, Иоганн. Эти вороны, будь они неладны, не дают сёстрам открыть окно — всё лезут сюда и лезут, стуча клювом о стёкла. Сейчас поунялись, но пока не прибыли солдаты был какой-то сущий кошмар.

Фарсон, говоря это, смотрел в окно и видел, как и мы, густую кашу из чёрного оперения.

— Вот и я говорю — сети надобно!

Этим возничий поставил жирную точку в этом вопросе и с ним все будто бы согласились.

«Мигрирующая стая странствующих голубей», Фрэнк Бонд, 1920 г.

— Что ж… Итак, мистер Фарсон, как вы видите, быстро поправляется. Однако гулять ему и тем более ездить пока воспрещается. Мы не знаем, как отреагируют его нервная система на резкую нагрузку после лишения части нервов на ампутированной конечности. Лучше, если он полежит тут хотя бы сутки, прежде чем выйдет на свет Божий. Думаю, мы разрешим ему похаживать по больнице, чтобы он привыкал к… новой жизни.

Все согласились с заведующим и вскоре прибыл хирург, который сказал тоже самое.

— А теперь идёмте к мистеру Вудсу, — предложил мистер Джепсон без особой радости.

Друзья попрощались с воякой, пообещав прислать завтра ещё ромашек с фруктами и устремились в коридор. И тут романиста узнала та медсестра, что принесла ветерану еженедельник. Удивилась нахождению мистера Стокера в «Ретрите» и они обменялись любезностями: девушка поблагодарила за творчество, Брэм — за внимание к таковому. Завершением этого диалога стало обещание посетителя прислать ей подарком на записанный адрес подписанную версию «Проезда Примроуз». Тайлер Фарсон, услышав это обещание, крикнул из палаты, что тоже желает дочитать эту историю в удобном твёрдом переплёте.

Позже Стокером было записано в письме, адресованное любимой жене:

«У нас же ещё остались экземпляры этой книжки, милая Флори? На случай, если я не отыщу её в местных букинистических магазинах. Помнится, что где-то на полке есть. Прошу тебя найти два экземпляра на всякий случай и отложить до моего приезда, ведь надо ещё поставить автограф».

Шагая по коридору Джепсон продолжал:

— Вы хотя бы посмотрите на него. Он приходил в сознание исправно, но очень буйствовал, чуть не порвал ремни и на него пришлось надеть, хм… рубашку.

Доктор очевидно не хотел уточнять, какую именно, но и без этого было понятно. Джепсон шёл впереди, быстро и потому задыхался. Он постоянно поворачивался как бы опасаясь, что джентльмены потеряются и продолжал:

— Так он и лежит под снотворным. Мы стараемся не переусердствовать с дозой. Однако он постоянно на кого-нибудь кидается — его ярость и ненависть нам неизвестны. Но очевидно, что изучив болезнь, мы поймём его мотивы поведения. Сюда, пожалуйста.

Палата охотника Грэга Вудса была фактически за углом и другой, более старой, нежели палата Фарсона. Ремонта в ней не было давно и это первое, что бросилось в глаза. Стены облупились, виднелись царапины на стенах, небольшое окошко высоко под потолком, в углах которых паутина и в центре лежит в смирительной рубашке бедняга.

— На палату, хм, не обращайте внимание, — заведующий заметил, каким отвращением наградил глазами палату Фрэнк Сатклифф, — просто она была ближайшей, которая подходила к, хм, его случаю.

— Его пришлось перевести?

— К сожалению. В той были слишком растянуты ремни.

Вудс, как и сказал Джепсон, спал. Его голова как единственная открытая часть тела было бледно-синей и охотник выглядел страшно, словно труп.

— Он исправно ест, однако очень мало и последнюю порцию только пригубил…

Заведующий не закончил, потому что раздражённый очевидным бессилием докторов грубо влез Фрэнсис:

— Что у него?

— Прошу меня простить, но это неизвестно. Я говорил вам, что мы постараемся выяснить природу недуга и его суть, но этого пока не удалось сделать.

— Вы же приглашали докторов из столицы. Я же вам заплатил сверх необходимого!

— Я понимаю ваше раздражение, мистер Сатклифф, однако вынужден лишь повториться — болезнь осталась неузнанной лучшими врачами, которых только знает Британия.

— То есть болезнь неизвестна науке?

— Боюсь, что так. Я телеграфировал знакомому из Франции, описав детально все признаки этой болезни и ответом мне было такое же удивление, какое сегодня утром захватило лица местных коллег. Лишь удивление, неподдельный интерес в глазах учёных и ни капли догадок.

— И что вы предлагаете? То есть, что вообще делать?!

Фрэнк паниковал и вскидывал руками, шагая вокруг спящего Вудса.

— Ждать, господин Сатклифф, только ждать. И лечить теми методами, которые применяются при похожих болезнях.

— И на что это похоже?

— На ряд болезней, на обширный ряд, похожих на те, что посещают человека перед смертью.

— Вы хотите сказать, что Вудс наш умрёт?

— Я хочу сказать только то, что состояние вашего друга похоже на состояние человека, который готовится к смерти.

— Но ваш опыт, ваш многолетний опыт говорит вам о смерти? Шансов нет?

Фотограф кричал и неистовствовал. Казалось, что от такого крика Вудс хотя бы поведёт бровью, но тот лежал покойником — абсолютно недвижимо.

— Есть, потому что мистер Вудс умудряется неизвестным образом сохранять в себе два состояния: предсмертное и буйное. Мы же качаем его снотворным лишь тогда, когда он шумит. А шумит, бывает, часто. Когда лежит вот так, а это происходило в эти дни, он будто бы отходит в мир иной. С трудом удавалось разбудить его. Дыхание с пульсом почти отсутствуют. Случилось даже такое, что вчера вечером медсестра прибежала с новостью о том, что ваш друг умер. Это была лженовость, однако осмотрев его я ещё долго не был уверен в обратном — ни пульса ни дыхания много минут, потом он вдруг появлялся и снова надолго исчезал. Однако ближе к ночи он задышал и даже появился румянец, а ночью он не только двигался, но и кричал пронзительно, пытался вырваться, бился о кровать. Так продолжалось до самого утра.

Все присутствующие были подавлены. Никто не знал, стоит ли что-либо спрашивать в довесок к эмоциям возглавляющего проклятую затею фотографа. Из-за обуявшей тревоги джентльменов за жизнь своего друга все словно проглотили свои вопросы. Выглядело так, что лишь холодная тишина не навредит лежащему на специальной койке вероятному мертвецу. Её придерживался и Брэм, слегка сотрясаясь в довольно-таки тёплой палате — топят это крыло хорошо. И вот, постояв так минуты две, свесив головы, каждый из джентльменов искал повод выйти и перевести дух — так невыносимо было держать внутри себя тяжбу глубокой вины и коварного бессилия.

Никто уже не смотрел на Грэга, ибо только человек, ежедневно имеющий дело с трупами, мог бы выносить практически мёртвый лик коллеги фотографа, писателя и остальных по этому треклятому путешествию. С каждой такой новостью, характер каковой все сейчас услышали от неспокойного доктора, падал не только моральный дух у каждого, но и вера в благополучный исход всей поездки. Ведь известие это даёт лишь новые ужасающие вопросы и никаких ответов. Ни крохи того упокоения коллективному сердцу, в котором товарищи так сильно, так необычайно нуждаются с самого приезда в Уитби.

Литератор не вытерпел и почти взмолился следующим несуразным вопросом, который родился из болезненной пустоты его сознания:

— На состояние аффекта в предсмертном состоянии похоже?..

«Я не ожидал услышать ясного ответа и сейчас, — как гораздо позже вспоминал этот разговор писатель, — обращаясь к тому эпизоду, не понимаю, что именно я хотел узнать, озвучив такую глупость. Скорее всего, этот вопрос был мыслью вслух, что вырвалась из когтей моего молчаливого несчастья».

Тогда мистер Джепсон скривил губы в попытке дать вразумительный ответ, потёр бороду и сказал:

— И да, и нет. Скорее да, похоже. Однако какой аффект может выдержать такое сухое, такое слабое тело?

Все снова взглянули на Вудса чтобы убедиться в профессиональном описании опытного врача. Да, именно таковым охотник и был — сухим и слабым. Его можно было назвать мертвецом, если бы не слабое и крайне редкое дыхание, что испускала острая грудная клетка. Края рёбер были отчётливо видны даже сквозь толстую, крепкую и белую смирительную рубашку.

Джордж со вздохом продолжил:

— К сожалению, господа, большего я не могу добавить. Всё, что сказала моя многолетняя врачебная практика я поведал вам сейчас. Большего ни я, ни мои коллеги в загадочном состоянии вашего друга не увидели. И чтобы не повторяться, не занимать ни вашего, ни своего времени, я должен уйти. Другие пациенты также требуют не менее пристального внимания, прошу меня понять. Уверяю вас, что как только мистеру Вудсу станет лучше, мы тотчас же вас известим.

Тут главврач вывел под руку хирурга и недавно подоспевшего психолога в коридор, где они побеседовали пару минут и после, всё на той же умоляющей ноте сохранять спокойствие, проинформировали посетителей о дальнейших действиях. А именно о том, что участвующий в спасении охотника Грэга Вудса медперсонал единогласно сошёлся во мнении, чтобы команда приезжала послезавтра. Главным образом за Тайлером Фарсоном, который должен был выздороветь и которого в этом случае можно будет забрать.

«Послезавтра же зайдём к Вудсу, которого есть маленький, но всё-таки шанс застать в сознании!» — успокаивал себя Брэм Стокер.

После советов джентльмены хмуро попрощались с медперсоналом и пошли к выходу. Быстро запрыгнув в кларенсы и не теряя времени на орущие стаи воронов, которые нисколько не поредели несмотря на непрекращающуюся канонаду выстрелов солдат и местных охотников, гости уехали в Уитби.

Молчанье, что захватило поредевшую компанию авантюрного Фрэнка Сатклиффа, было непреодолимым при всём внутреннем желании. Последнее, однако, было также живо, как мистер Вудс — славный охотник, пребывающий ныне в состоянии неизвестном науке. И это пугало больше всего каждого из героев этого приключения. Для них, осознавал кто это в полной мере или нет, сей факт был самой страшной правдой. В пути автор готических произведений снова стал заложником уже знакомой и гнетущей его мысли об облагораживании межгородских пространств.

«Вот же напала эта идея, словно зараза!»

Потому что картина одинакова, что из столицы в Уитби, что из Йорка — всюду тотальное запустение. Кругом брошенные дикой поросли на съедение гектары земли, которые при должной обработке и уходе обязательно станут не только благоухать цветущей жизнью, но и питать её пахарей и садоводов. Редкие и ухоженные сельские угодья, что встречались не чаще странствующих экипажей и жителей местных деревень, безнадёжно проигрывали битву за площади покинутой земли.

По пути из старого Йорка в не менее древний Уитби Стокер вновь хотел сделать что-нибудь полезное с чёрными от недавних дождей полями и дикими садами уже пожелтевших яблонь и прочих плодовых деревьев, что грустно кивали своими голыми ветвями, принимая наставшую пору холодных ветров и дождей как неизбежную кончину всякой живой природы. Последние их друзья — птицы — улетели на Юг, оставив свои родимые веточки с сухими гнёздами на прихоть скорого мороза.

Так бы сочинитель и думал над тем, как изменить настоящий уклад жизни, с великой грустью в глазах глядя в окно, если бы Фрэнк своим голосом не выдернул товарища из бессмысленных и мысленных потуг. Сия отвлекающая новость была в том, что утром друг получил письмо с приглашением от местного мэра по имени Роберт Фоулер приехать в администрацию как можно скорее. Причину спешки автор размашистого почерка не назвал.

Но на просьбе о немедленной встрече акцентировал особое внимание своим беспощадным нажимом, тем самым почти пробив плотный кремовый листок. Фрэнк подозревал, что будут обсуждаться вопросы с помещением для будущей галереи. Так, ещё во время пребывания Сатклиффа в Лондоне не было окончательно решено, какая именно художественная галерея будет украшена произведениями великого фотографа-современника. Несколько новых помещений с огромными окнами в центре города боролись за право стать временным пристанищем для фотографий высочайшего уровня.

«Тогда, помню, — вновь писатель вернулся в чертоги памяти, — Фрэнк мне рассказывал, что долгие обсуждения эти раздражали его больше своих неудачных ракурсов. Которые, несомненно, были у всякого фотографа в период любительских начинаний».

И всё же, перед отъездом команды из столицы место было выбрано и Фрэнк, доверившись описаниям достоинств одной просторной галереи из уст этого самого мэра, согласился с предложением. И вот, получив письмо с наспех написанным, Фрэнк засомневался, что выбор их был окончательным. «Неужто какие-то проблемы возникли? Может снимки потеряли?» — волновался Сатклифф. Фрэнк не хотел проблем перед самым открытием, потому стал ещё более зол, когда речь о выставке зашла вновь. Чтобы разрядить ситуацию, Брэм дал другу забытое джентльменами при заселении в замок вино, которое вдруг загремело своей стеклянной бутылью на булыжной дороге по пути в Уитби.

Сатклифф не отказался и после пары коротких глотков отдал обратно с тяжёлым вздохом. Стокер также отхлебнул и уже был готов передать ёмкость Этьену Коксу, как вдруг поперхнулся, закашлялся, смешно выпучив глаза. Фрэнк резко засмеялся и они ещё долго хохотали с детским кривлянием, заразив весельем понурых мистеров Эдмунда, Этьена и Габриэля. Так все на несколько минут совершенно забыли о горе и том роке, что продолжал развиваться прямо сейчас.

***

Подъезжая к городу, писатель надеялся увидеть паруса и мачты больших новоприбывших кораблей, которые штурманы швартуют возле местных и скромных в массе своей рыбацких корабликов: в основном двухмачтовых и трёхмачтовых шхун, кечей и шлюпов. Вокруг судов мелкой наружности плавало множество лодок, а стояло и того больше. Сдали и высоты, а команда тряслась, как Стокер любит говорить о передвижении в конном экипаже, к городу по такой дороге, какая пролегает на возвышенном участке суши. Уитби расположился на такой местности, где одна его холмистая часть по высоте над уровнем моря значительно возвышается на другой, более равнинной и уходящей к центру британского острова.

Уитби, Фрэнк Сатклифф, 1880 г.

И вот карета двигалась по этой высокой части, находящейся на высоте над поверхностью реки Эск, дельта которой и делает Уитби уникальным с точки зрения географии и природной красоты. На этих холмах и покоится древнее аббатство, верхушки руин которого словно звёзды ориентируют путника с высоты примерно в десятки метров над уровнем прибрежной воды. Так, по холмистой дороге, двигаясь лёгким объездом к центру города, Брэм очень хотел увидеть хоть одного огромного, величавого хозяина морей. Он, этот гость из других стран, мог бы прийти сюда на починку, для пополнения припасов или найма команды. Но ни один корабль ожидаемого масштаба не украшал во время проезда своей изящной кормой реку Эск.

Романисту стало грустно и одиноко. Давно не видевший хоть какое-нибудь судно вблизи или с горной высоты, Стокер всё равно жаждал увидеть большой красивый корабль и дальше в море, что расплылось в горизонте черничной пеленой. Спустя минуты лондонцы подъезжали к первым домам и Брэм всё ещё хотел заметить хоть одно воронье гнездо, хоть один намёк на фок-мачту. И эту надежду он не терял, не отрывая взгляда от далёких чёрных скал, что могли бы скрывать неожиданную для этих вод жемчужину королевского флота на манер «Корнваллиса» или «Виктори».

«Корнваллис».

«Виктори», Фред Митчелл.

Но как только первые дома, одноэтажные и те, что побольше, стали прерывать своею широтой и высотой горизонт с широким устьем реки, который мог бы, словно роженица, явить жаждущему долгожданный корабль, его сверкающую на солнце влажную палубу после свежей отмывки, острое разнообразие мачт и кучный лоснящийся на слабом солнце корпус, который не успел полностью высохнуть, надежда литератора сгинула. Словно то самое «Джуно», исчезнувшее пять лет назад у Бермуд вместе с двумястами восьмьюдесятью курсантами и офицерами Королевского флота. Брэму стало холодно от внезапной тревоги и осознания того, что похожая трагедия могла бы случиться прямо сейчас по воле злых сил там, за острыми скалами, края которых своими тяжёлыми глазами он пытался сгладить.

«И только потому лишь это могло произойти, — размышлял Стокер, — чтобы не потакать желаниям столичного театрального деятеля с греховными мыслями о мрачном путешествии.

Дьяволу, хозяина всевозможных происшествий, ничего не стоит погубить в ледяной воде многие сотни доблестных моряков, только лишь бы воспрепятствовать хорошему расположению духа одного доброго человека. И хотя я не был таковым, ибо святых земля не знает уже тысячи лет, я размышлял о возможной трагедии всерьёз, думал о роли князя тьмы в судьбе каждого из нас.

Его злая суть всегда кроется даже за малым грехом, но могучая сатанинская сила становится очевидна как раз в момент первых туманных облаков, что наверняка обволакивали «Джуну» по рассказам выживших в похожих крушениях матросов. После чего корабль наверняка и затонул. Дьявольская сила эта разрастается в подобных мистических случаях словно дым и сеет лишь горькие страдания каждому, кто вдохнёт его хоть на секунду».

Дома с садами, что заполнялили дворики частных владений, давно скрыли брэмовскую надежду и стуча колёсами, джентльмены двигались мимо снующих горожан с их неустанными заботами. Мимо проехала парочка пожарных экипажей. Фрэнк, заметив это, высунулся, приоткрыв дверь так, чтобы не ударить озабоченные головешки и скомандовал Иоганну остановиться где-нибудь, чтобы купить газету.

Вскоре карета уже стояла у одной лавки с ароматной выпечкой и ждала, пока Фрэнк догонит прямо из под носа убежавшего мальчика, который неожиданно устремился вверх по улице на другое место в надежде продать ещё больше газет. Сатклифф вскоре прибежал вспотевший и страшно ругаясь сунул нам первую полосу «Уитби Газетт» с огромной фотографией пылающего здания. Высокие окна были разбиты, золотистые рамы почернели, белоснежные некогда стены были обуглены, а на улице кишмя кишело любопытными людьми, которые мешали пожарным пробраться к фасаду с длинными шлангами.

Жирный заголовок большущего кегля восклицал: «Пламя вырвалось из рам», а подзаголовок дополнял: «Галерея с десятками картин сгорела дотла!» А описание сказало ещё больше, одновременно овеяв мистикой всю статью: «Вчера, поздним вечером, одна из центральных художественных галерей города, в которой разместилась выставка с тридцатью тремя картинами, посвящённых стихи огня, полностью сгорела, забрав с собой не только шедевры английских мастеров, но и жизнь куратора галереи».

Стокер был лишён дара речи, ровно как Фицрой с Коксом и Галлахеном. Эдмунд, обычно молчаливый, начал быстро креститься, путая свои пухлые губы молитвенной скороговоркой.

— Та самая, Брэм, — тихо сказал друг, — вот так повезло… Видать, путь наш действительно проклят…

— Если ни мы сами! — крикнул мистер Эдмунд.

— Спокойно, господа, — только и выдал литератор, пытаясь успокоиться.

— Вот к чему такая спешка, — продолжал Фрэнк смотря в никуда, — так ещё и куратор сгорел. Вот же проклятье, будь оно неладно.

Друг Брэма Стокера схватился за голову и заскрипел зубами, пряча лицо в ладони. Он трясся, содрогался, но не плакал. Сатклифф делал так лишь в случаях сильнейшего нервного напряжения, которое он испытал, как было известно товарищу, лишь один раз в жизни.

И писатель хорошо помнил таковой:

«Это не был разбитый объектив стоимостью в жилой дом или неудавшаяся проявка превосходных фотографий, которые могли бы украсить покои королевы. Нет. Таковым был случай иного рода, что постиг судьбу родного писателю человека. Это была страшная гибель двоюродного брата в ледяной воде реки Тей в Шотландии. Тогда, а прошло ещё недолгих шесть лет, из-за нескольких водяных смерчей центральная часть моста не выдержала и рухнула вместе с идущим поездом. Погибло семьдесят пять человек. Фрэнк рассказывал, что брата так и не нашли, а вместе с ним почти десяток пассажиров упокоились на дне холодной реки.

Железнодорожный мост через Ферт-оф-Тей после катастрофы, Шотландия, 1879 г.

Попытки отыскать погибших с помощью водолазов предпринимались неоднократно, но так как трагедия произошла зимой, то спасателям мешала всё более замерзающая поверхность воды и крайне низкая температура. Из-за невозможности находится долго под водой и плохой видимости, водолазы вынуждены были делать редкие и краткие погружения. По итогу таких поисков многих утопленников всё же нашли, но десяток таких жертв несчастного случая, большую половину из которых составляли дети, так и не достали.

В тот год река надолго и полностью не замёрзла, однако покрылась слоем наледи, которая могла помешать сразу всплыть мастеру по плаванию, коим был двоюродный брат фотографа. Глубина Тей довольно большая, потому выбившийся из сил родственник мог быстро потерять силы. Если, конечно, его сразу не хватил сердечный удар от резкого обморожения. Фрэнк сильно убивался тогда ещё оттого, что брата в вагоне не нашли, а значит оказавшись в воде у него всё-таки был шанс. Но злой рок распорядился иначе. Как и с несчастными пассажирами — в той трагедии выживших не оказалось».

Через несколько минут ухода в себя, Сатклифф словно проснулся и крикнул мистеру Болдуину не стоять на месте и гнать коней к мэру. Спустя минут десять команда резко остановилась у здания администрации и Фрэнк, остановив коллективное желание пойти с ним движением руки, выскочил и взбежал по ступеням один. Эдмунд с Этьеном, а с ними и Габриэль, неразлучная безрадостная троица, побрели по улице в поисках перекуса. Но Брэм то знал, что они пошли за чем-нибудь покрепче вина, что лежало в салоне повозки. Сейчас работы для охранников не было — от кого охранять то в городе? Потому они путешествовали с фотографом и писателем только по просьбе Фрэнка, который стал ещё более осторожным.

Иоганн Болдуин же по своей привычке разлёгся на каблучке, закурил любимую трубку и начал чтение кричащего о чрезвычайном происшествии номера. В какой-то момент где-то за углом англиканской церкви стал слышен звонкий голос очередного ребёнка, кричащего о страшном пожаре в центре города — этот мальчик тоже продавал газеты. Романист поднялся к возничему из любопытства, а ещё для того, чтобы отвлечься от ужаса, что крадётся за всеми по пятам. Прежде Стокер не бывал на рабочем месте Иоганна и сев рядом с уже седеющим джентльменом, понял, что это как минимум забавно, особенно если разглядывать макушки людей.

— Да, не повезло господину Сатклиффу, если эта та самая галерея, — завёл беседу извозчик, всё также смачно посасывая трубку.

— Сказал, что та. Надеюсь, долго не будет горевать и вместе с мэром они найдут другое место. Благо выбор был.

— Скажите, мистер Стокер, вы не публиковались в этом издании?

Иоганн пошлёпал загорелой рукой о страницу, слегка натрусив пепла.

— К сожалению. Я не настолько вездесущ со своей малой прозой в отличие от коллег. Хоть газеты и любят рассказы, я же в последнее время полюбил романы.

Тут сочинителю и вспомнился любопытный факт: сам Льюис Кэрролл, будучи начинающим литератором, печатался в этой местечковой газетке.

— Скажите, Иоганн, вы знакомы со смешным стишком «Леди с ложкой»?

— Боюсь, что нет, сэр, — улыбнулся кучер.

— Ну что вы, боятся и не нужно. Но может вы знакомы с рассказом под названием «Вильгельм фон Шмитц»?

— И на этот раз ответ тот же, мистер Стокер. Вы меня так спрашиваете потому, что это ваши произведения, напечатанные где-нибудь в «Блэквудз мэгэзин»?

— О, вы знаете этот журнал?

— Ага, моя сестра любит зачитываться тамошними историями.

— Любопытно, но нет, в этом консервативном издании печататься не доводилось. А вот, например, в «Шэмроке» напротив, имел честь.

— Сестра моя многие газеты и журналы скупает, старается не пропускать «захватывающие и страшные истории», как она любит выражаться. Но про этот ваш «Шэмрок» ни разу не упоминала.

— И не мудрено, дорогой Иоганн. Ведь мои ранние рассказы «Хрустальная чаша» и «Цепь судьбы» вышли в нём целых десять лет назад. Не думаю, что сами редактора помнят эти названия.

— А что с той Леди и Шмидтцом? Они тоже ваши ранние труды?

— Ах, нет. Это пробы пера Чарльза Доджсона.

— И снова мимо, сэр.

— Ну что вы, дорогой Иоганн, неужели не знаете Льюиса Кэрролла?

— Уж его-то каждая собака знает! Очень известный писатель. Но причём тут он?

— А при том, Иоганн, что неизвестный вам Доджсон однажды взял себе псевдоним и теперь известен, каждой, как вы выразились, собаке, как Льюис Кэрролл.

Настала пауза и возничий смотрел на Стокера недоумевающе, а потом вдруг засмеялся.

— А вы хитёр, однако, мистер писатель. Ох как хитёр!

Иоганн смеялся и хлопал Брэма по плечу.

— Это ж надо… — задумался в своей улыбке весёлый кучер.

Романисту было самому радостно, что удалось хоть кому-то поднять настроение. Тут послышался стук каблуков — это спускался Фрэнк Сатклифф с прежним несчастным лицом.

— Уму непостижимо, Боже, что это творится такое?! — бормотал влезающий в кларенс шокированный фотограф.

Друг аккуратно слез с каблучка, провёл взглядом просторную улицу, каких не бывает в тесном Лондоне, «голодных» джентльменов не увидел и залез в салон.

— Всё-таки та самая?

— Именно, Брэм! Что за напасть? — вскричал друг. — Ещё и человек погиб! За что нам это проклятье?

— Печальные новости, друг. Ты прав. Но что решили с галереей? Или вовсе отменишь выставку?

— Никак нет. Не отменю. Я слишком долго хотел этого не для того, чтобы какой-то сучий злой рок угробил всю затею!

Фотограф, обычно пребывающий в спокойном состоянии и редко в злостном, неистовствовал.

— Успокойся, Фрэнсис. Криками делу не поможешь. Всё-таки выбрали другую?

— Пока нет. Главный из отдела культуры сказал подождать, пока он свяжется с владельцами других галерей. Завтра договориться с кем-нибудь, мне уже всё равно с кем.

— Значит, другие не хуже этой, сгоревшей?

— Не хуже. Просто эта была с самыми высокими потолками, света больше. Ладно, как есть уже, что поделать.

Брэм налил вина, но Фрэнк отказался.

— Нет-нет, едем немедленно в номера, хочу отдохнуть.

— Джентльмены пошли за… перекусом.

— Давно?

— Как ты ушёл к мэру.

— Ладно, подождём. Знаешь что самое необъяснимое в этом пожаре?

— Как галерея могла в принципе загореться?

— Нет, Брэм! Самое загадочное в том, что загорелась выставка работ, на которых фигурировала огненная стихия!

— Да, я прочёл в статье. Это очень странно. Там ещё писали, что точно и не выяснили, замкнуло что или поджёг.

— Даже если замкнуло и это трагедия оказалась простой случайностью, то почему все работы напрочь уничтожило гадкое пламя? Ни одного краешка ни осталось. Холстов как-будто и не было!

— Об этом тебе мэр рассказал?

— Да. Полицейские эксперты тоже были удивлены. Ведь что-то должно было остаться, хоть ниточка, разве нет?

— Да, это странно в высшей степени.

— Кстати, был у мэра и главред этой газеты, мистер Ральф Хорн. Предложил, раз такое дело, проанонсировать выставку в следующем номере. А ещё в ходе беседы узнал, что ты со мной приехал, предложил встретиться.

— Интересно. Мы как раз с Иоганном говорили о том, что я у него не публиковался.

— Болдуин сведущ в таких делах?

— Его сестра много читает, он от неё набрался.

Тут дверца открылась и внутрь залезли Эдмунд с Этьеном и Габриэлем. От них понесло алкоголем и жареной курицей.

— Мы как раз вовремя, — сказал возбуждённый Кокс, — сходили перекусить.

— Да, джентльмены. И правильно сделали. Я тоже не откажусь от вкусной еды, которая в последнее время отлично поднимает настроение. Иоганн, едем в гостиницу!

Застучали копыта, кэб дёрнулся и лошади повезли столичных путешественников отдыхать, есть и тем самым отвлекаться от сопровождающих несчастий.

По пути в замок Синтон молчали, хотя Фрэнк прежде спросил у коллег, нравится ли им Уитби. Те ответили, что больше душного Лондона. А в этом городке воздух был правда ощутимо чище. Да и морской ветер, бывало, гонял воздух между домами с таким напором, что мальчишки с газетами едва ли удерживали их в своих маленьких ручках. Брэм наблюдал за беседой нанимателя и нанятых и фиксировал:

«Не думаю, что в тот момент другу это было искренне интересно. Видимо, он пытался отвлечься от неудачи, что теперь постигала не только нас самих, но и его выставку».

А ещё Стокер пытался представить себя на месте погибшего куратора галереи, который перед смертью, как писали в статье, почему-то метался вдоль выставки. Это подтвердили жильцы дома напротив, которые в момент начала возгорания пересаживали цветы на балкончике. Куратор этот вскоре разбил окно. Даже прохожие видели мужчину в оконном проёме и вместе с жильцами напротив утверждали, что простояв в нём несколько секунд, но так и не решившись выпрыгнуть, он вернулся в зал. Тем временем огонь стремительно разгорался. Причём так, будто кто-то весь пол галереи обильно залил маслом.

Но после стало известно, что никаких следов масла экспертиза не обнаружила. И пока бедняга был в проёме и не находил в себе смелости совершить спасительный прыжок, старики-садоводы кричали ему немедленно прыгать вниз и не думать о переломах. Призывали «дурака» спасаться и даже кидали ему верёвку для сушки белья, в надежде, что тот её перехватит, привяжет к чему-нибудь и по ней поползёт к ним. Галерея находилась невысоко, на втором этаже, однако из-за высоты окон всего здания и преклонного возраста куратора риск нанести себе увечья при падении на мостовую был высок даже для молодого мужчины.

Куратор так и не осмелился спасти свою жизнь. Он ещё пару раз подбегал к окну и что-то нечленораздельное кричал, словно обезумел. Что было дальше доподлинно неизвестно, но чета стариков, стоящая там же, пока дым из галереи не заволок всю улицу, утверждали корреспонденту, что осознав свою скорую гибель, несчастный дед ухватился за раму центрального произведения и задохнувшись угарным газом, упал замертво. После чего второй этаж полностью обвалился. К счастью, на первом был антикварный магазин и поздно вечером он не работал. Пострадали лишь старинные вещи и здание целиком.

Прокрутив в голове эти события последовательно, Стокер позже вспоминая, тревожился ещё и от только что родившейся теории в его голове:

«Вдруг сгоревший куратор совершил суицид, забрав с собою на тот свет всю выставку? Это и объяснит его нерешительность спастись, а также отсутствие его выкриков о помощи. Звучит как бред, но насмотревшись всего того кошмара, что сопутствует нам в пути, я был готов допустить всякую версию. Даже самую безумную».

Тут автор некоторых рассказов и романов глянул на первую полосу и всмотревшись в маленький портрет погибшего, нашёл удивительное сходство его лица с портретом плачущего мальчика, который был самой большой и главной картиной. Но почему мальчик в изображении художника плакал? Нечёткая печать газеты не давала ответа и найдя в тексте абзац с описанием основных работ, Брэм оторопел: название работы звучало как «После пожара».

И действительно, если присмотреться, то за мальчишкой с плаксивой мордашкой можно увидеть остов обгорелого дома. Сердце литератора бешено забилось и ему срочно нужно было на свежий воздух. Он приоткрыл дверь и утерев пот со лба пытался успокоиться. Благо, вскоре джентльмены прибыли к замку и тревожность писателя никто не заметил. В салоне было действительно душно, потому открытие дверцы сочли само собой разумеющимся.

***

Замок Снитон не утратил своей интересности даже несмотря на стокеровское возбуждение и все вместе, проголодавшись, поспешили к столу. Даже мистеры охранники с кучерами не отставали — видимо, ранее они больше пили, чем ели. К обеду постояльцев уже ждали и сияющие работницы гостиницы тотчас накрыли стол. Короновал трапезу зажаренный цыплёнок, хрустящий, как бабушкина выпечка. Тельце его было красновато и голодный Брэм Стокер ещё подумал, неужто его обваляли в крови, прежде чем затолкнуть в печь. Оказалось, что такой цвет он приобрёл не только от зажарки, кое-где обретя золотистую корочку, но и от красного перца, которым было обильно усыпано тучное и сочное тельце. Дополнением к основному блюду были щи, приготовленные по русскому рецепту, с обильным количеством свежих больших боровиков. Кушанье это, понятное дело, съели первым.

Мистер Стокер, в процессе кушанья полностью успокоившись и обретя желание просветить коллег, сказал:

— Кстати, у русских есть замечательная поговорка про этот гриб, которую мне рассказал мой Генри Ирвинг, а ему, в свою очередь, один русский драматург. Звучит она так: «белый гриб — всем грибам полковник». Чудесная, не правда ли?

Кто угукнул в ответ, а кто закивал головой, не сдержав улыбки — господа были очень довольными.

«Золотые руки снитовских поваров вернули джентльменам благостное состояние духа, за что им нижайший поклон», — подумал Стокер и сам, борясь с улыбкой, уплетал курочку за обе щёки.

Также были поданы салаты с большими листьями шпината, ломтями сыра и маслинами. Заправлено это вкуснейшее дополнение к цыплёнку было подсолнечным маслом, привезённым, как сказали гостям, из России. И не зря подали именно такой салат, потому что после перчёной птицы пить хотелось неуемно, а свежие листья шпината и маслины, вкупе с токайским вином, истребили жажду на корню. Так, все покушали и настроение каждого подросло неимоверно. После недолгой беседы о славной погоде, что украсила день, оставшуюся его часть команда решила провести на прогулке. Отчего коллективное самочувствие стало вдвойне приятным. После обеда, когда Брэм собирался на прогулку, а именно решил сменить рубашку и записать кое-какие мысли насчёт будущего романа, в номер постучали. Источником стука была рука той самой девушки, работницы гостиницы, которая утром из его комнаты унесла осыпающееся недоразумение, являвшееся когда-то посредственным чучелом птицы. Девушка не решалась войти и осторожно, боясь потревожить, предложила поставить вместо чучела небольшой ящик Уорда, чем очень заинтересовала хозяина номера.

Она отказалась от предложенного вкусного африканского чая даже после того, как Стокер перечислил ей вкусовые качества мавриканских листьев, что растут на ярко-зелёном плато Кьюрлайн. Её не склонила к чаепитию даже познавательная информация о самом тёплом месяце на острове — о феврале, температура в котором поднимается до тридцати градусов Цельсия. Отказывалась она милыми покачиваниями головой и пока тараторила «нет, спасибо, не стоит», сунула писателю такой уордовский ящик, которого он прежде не видел даже в самых богатейших антикварных магазинах. Форма стекла повторяла женскую фигуру с поразительной точностью и Брэм не был удивлён, что ему не нашлось места в холле, куда ёмкость с растением думали поставить изначально — крупные соски у стеклянной девицы, видимо, против воли возмущали всякий цепкий взгляд.

Ящик был подарен этой девушке одним пожилым клиентом, которая в свою очередь хотела украсить им спальню в своём доме. Но мужу папоротники в женском теле категорически не понравились: прожилки растений напомнили мужчине кровеносную систему и он не пошёл на уговоры своей любимой оставить его где-либо в доме, потому что не было места, куда бы не взглянул взор внимательного к мелочам джентльмена. Так ящик Уорда вернулся в Снитон и уже почти был отдан одной бабуле, недавно заселившейся в замок, как девушка вспомнила о номере столичного литератора. По её мнению, папоротники в стеклянной женщине будут отличной заменой уродливому чучелу. Брэм был только «за», ведь на его широком столе было пустовато. Рабочую поверхность не спасали даже стопки тетрадей, подготовленные к заполнению на предмет новых идей и рассказов.

И вот, ящик Уорда с изящными формами и тончайшим стеклом, салатовым папоротником внутри и россыпью маленьких цветочков у его корня стал новым предметом интерьера, которым романист и театральный критик впредь любуется каждый раз. Особенно красиво стеклянная женщина ослепляет нового созерцателя по утрам, когда солнце с трепетной любовью одевает фигуру этого идеального создания в блеск и отсветы, что делятся своим волшебством с растительными обоями и хищной мордочкой тигрёнка. Фрэнк Сатклифф заглянул спустя пять минут после ухода девушки, по решению которой комната стала д ействительно уютней. И всё благодаря необычайному ящику мистера Уорда. Друзья, немного уставшие, медленно побрели из замка Снитон вниз по склону, вдоль улицы Касл, на которой гостиница разместилась. Дорога с поворотами и обходами вела к центру города. Брэм поддержал друга в решении спуститься вниз и сходить в городскую гавань, в которой никогда прежде не был.

«Пир Роуд, Уитби», Фрэнк Сатклифф.

Горожане говорили, а рыбаки верили, что даже самый дальний гость, посетивший однажды гавань Уитби, сможет стать в городе отличным рыбаком. А в придачу к этому, если его судьба дурно сложится и годы спустя, Уитби отблагодарит учтивого путешественника вновь, приняв его как родного. Так, душа невезучего человека обретёт не только покой на этих землях, но и верных друзей, семью с крепким домом, окна которого обязательно будут выходить в залив. Эту традиционную легенду гостям города повторял всякий добродушный и разговорчивый местный, который и правда любил гостей. Даже если те не захаживали в их любимую гавань или в руины величавого монастыря. Пешим ходом два лондонца не только чувствовали город, но и узнавали его в разы лучше, чем через окошко кларенса.

«Наконец-то удалось погулять в одном из красивейших британских местечек!»

Спускаясь в определённого рода расщелину, то есть к реке Эск, которая делит город на два холмистых бугра, пешеходы покидали вершины Западного Утёса. Какой из двух утёсов выше? Очевидно, Восточный. На нём и располагается главная красота города в виде аббатства. Также та часть городского пространства меньше остальных застроена. Стокер начал искать ответ:

«Может потому, что проще возводить лицо города на менее холмистой и более низкой площади? Вследствие этого возле руин монастыря, как мне виделось ещё с западных холмов и что позже мне стало очевидным, можно не только играть в футбол, но и бегать спортивные дистанции, наслаждаясь зеленью травы и дуновениям морского бриза».

Но сперва джентльмены держали путь нехитрый, ведь нужно было лишь спуститься к реке и отыскать гавань. Шла парочка не спеша, ведь прогулка их была успокоительным после всех страшных приключений в этом славном городке, что истрепали нервы гостей. Ведя беседу о том, что хорошо бы отснять весь город подробнее, они не сразу заметили маленький дождик, что окроплял одежду. Тут-то мистер Стокер и спохватился вопросом, где же остальные джентльмены? Так он был сконцентрирован на беседе и потенциальных интересных местах, которые ему удастся увидеть, если литератор поможет другу в фотографировании закоулков Уитби. Начав эту беседу ещё в замке, дабы снова не заводить речь о бедных друзьях в Йорке, друг поддержал Сатклиффа и потому не заметил, что идут лишь вдвоём.

— Я предлагал джентльменам составить нам компанию, но они любезно отказались. Сказали, что также намерены навестить центр города, но… хм, с несколько другой целью.

Брэм не был удивлён этой новости, так как давно заметил, что молодой Этьен Кокс не уступает Эдмунду Фицрою в любовании местными женщинами, что мелькали в окошках кэба. А Габриэль Галлахен, вероятно, в этом не хитром вопросе и вовсе впереди! Тем более, вряд ли бы команду так вкусно кормили в замке-гостинице, если бы не комплименты в адрес работниц от этого ненасытного во всех смыслах мужского трио. Однако вдвоём старым друзьям было хорошо, осенняя прохлада насытила воздух свежестью, отчего шлось только лучше и бодрее. Проголодавшись, они поспешили к одной лавке, где жарили картошку.

Спустя минут десять им прожарили до хруста молодой картофель, нарезанный дольками. Вкус его был отменный, ведь кусочки-лепестки были пропитаны обильным количеством масла. Когда гуляющие подходили к длинной гавани, которая словно патронташ была заполнена судами-патронами разной наружности, но одного рыбацкого толка, сердце Брэма ёкнуло. Множество собак, непонятно откуда прибежавшие в таком количестве, бегали вокруг, лая в сторону закатного горизонта. На этот раз лондонцев они не трогали и будто не замечая ни моряков, ни прохожих суетились у кормы то одного, то другого корабля, облаивая что есть мочи морскую пустоту, что еле проглядывалась через паруса, мачты и рыболовные сети.

— Не бойтесь, проходите и любуйтесь видом! — крикнул один бородатый матрос. — Собаки эти через день тут бегают.

— Но почему они так взволнованы? — поинтересовался Стокер.

— Один бог знает, мистер! Может испугались заката? Он снова вона какой, красный.

— И так каждый вечер? — осведомился Фрэнк.

— Нет. Но после того, как они все взбесились пару дней назад, ведут себя словно бешеные. У меня у самого две собаки. Так и те, суки, ни с того ни с сего изгрызли в доме всё, что имело на себе хоть лоскуток сафьяна с бархатом! Да и воют по ночам в унисон с этими дворнягами, словно их на скотобойне режут. Коллективное собачье помешательство, не иначе.

— Что-то их спровоцировало…

Начал было рассуждать Сатклифф, но Брэм толкнул его локтем и тот понятливо умолк.

Джентльмены пошли в другую сторону, вдоль судов разного размера, которые чередовались самым хаотичным образом по типу «лодка, бриг, шлюп». Даже фрегаты имелись, но все они были замучены морской жизнью и ни одного корабля, который бы смилостивился и приплыл бы к ожиданиям романиста о королевском судне, не явился в широкую гавань Уитби. Когда Брэм начал ускорять шаг, надеясь, что друг в таком же порыве последует за ним далее, он остановил Стокера восторженным криком и словом «здесь!» Фотограф стоял и долго смотрел куда-то в середину реки, между судов.

— Мне нужно… — Фрэнк засуетился, словно потерял кого-то, а потом вдруг нашёл, — мне нужно снять отсюда!

«Уитби ночью», Джон Гримшоу.

И указал на трёхмачтовый барк с таинственным именем «Ле Гра», который недавно причалил после долгого поиска свободного места. На борту показался человек.

— Джентльмен, можно ли с вашего позволения подняться на палубу и спросить об одной услуге?

Известный фотограф ничего лучше не придумал, кроме как таким странным образом выразить свою мысль. Моряк, подошедший к краю, оглядел любопытствующих и кивнул. Брэм с Фрэнком поднялись на палубу и последний сходу представился фотографом и выразил неуемное желание заснять реку с помощью этого судна.

Сатклифф рассказал молчаливому капитану, что взяв в ракурс корабли, пришвартованные сбоку и те, что стояли перед ними, он подчеркнёт задуманную композицию, завенчает которую часть аббатства, что еле виднеется сверху на холме, пробиваясь взору смотрящего через опустившийся туман. Далее он указал мужчине в годах, с испещрённым лицом и водянистыми глазами, как надо стать и куда надо смотреть, чтобы увидеть выдающийся ракурс фотографа. Капитан всё также молча попытался присесть и прищурившись, вновь кивнул головой, мол, понял, что от него хотят.

— Вы здесь ещё завтра будете?

Фрэнк не унимался и беспокоясь о том, что это судно с нужной ему высотой уйдёт из гавани, снова стал повторять важность просьбы.

— Не делайте из меня дурака, мистер.

Капитан вдруг обрёл громкий голос, но сильный акцент выдал его — француз.

— Я сразу всё понял. Вы фотограф, а мой «Ле Гра» нужен вашему объективу.

— Всё так, капитан. Именно так!

Сатклифф сиял.

— Тогда вам повезло. Мы здесь на пару дней, от силы на три. Судно будут разгружать и загружать, так что будьте осторожны со своей дорогой техникой. Если меня не будет, скажите, что я разрешил вам снять человеку по имени Жозеф — он будет на этой палубе главным. Сегодня же я его предупрежу.

— Отлично, капитан…

— Дагер, Луи Дагер.

— Приятно познакомиться. А это мой друг и писатель Брэм Стокер.

— Мой кузен считает вас лучшим современным писателем в жанре. Он учится в Лондоне и хорошо знает английский, в отличии от своего дяди. Передам ему от вас привет.

— Я польщён, мистер Дагер. Буду рад, если передадите.

— Обязательно. А где можно будет увидеть эту фотографию, мистер Сатклифф?

— Думаю, что на одной из выставок в центре города. Я сейчас готовлюсь к одной и думаю, что она будет не последняя.

— Хорошо, спасибо за информацию. Если буду гостить тут в ближайшее время, то обязательно зайду. А пока работа-работа. А теперь, если других просьб у вас, господа, нет, то с вашего позволения я пойду отдыхать. Всего доброго.

Мужчины попрощались и сошли с корабля в хорошем расположении духа. А Фрэнк тем временем стал выглядеть также, как выглядел перед отъездом, в Лондоне — неподдельно свежо и по-детски озорно.

— Слышал, можно нанять лодку и половить сельди, пока ночи не стали чересчур холодны.

— Селёдка меня не так интересует, Фрэнк, как местные красоты. Хочу больше узнать об этом городе пребывая на твёрдой земле с книгой в руках, нежели на водной глади и с рыбой.

— Твоя тяга к познаниям велика и неподдельна, мой друг. Но где ты ещё половишь рыбки, как не в Уитби?

— Ты прав. Но у меня нет большого желания рыбачить.

— Это занятие могло бы отвлечь нас от бед и тревог, успокоить.

— Если ты так хочешь, можем порыбачить после наших дел. Не хочу сейчас слишком расслабляться. Потом будет тяжело вернуться в эмоциональную колею.

— Договорились, Брэм.

«Порт Уитби», Фрэнк Сатклифф.

Тем временем дождик перестал своё хождение по земле и тучи ушли. Но солнце окончательно село, а недавняя пасмурность оставила после себя неопределённую дымку и серость. Потому друзья решили возвращаться в замок, чтобы наутро быть свежими и ясными на ум. Ведь Фрэнку предстояло сделать фотографию, ракурс которой он выцепил сегодня из хаоса мачт, трепетаний воды и силуэтов холмов с острыми стенами аббатства. Завтра Стокер поможет ему в этом деле хотя бы морально, потому что Сатклифф задумал подъехать на кэбе. Ведь его фотооборудование, которое залежалось в чехлах и возможно запылилось от этого, невозможно тащить на горбу. Это несерьёзно, неудобно и самое главное — опасно.

Особенно когда стая собак, молчаливых чёрных фигур, преследует тебя посреди наступающей ночи. Пара заметила их не сразу, уже на Западном Утёсе. Романист предложил кинуть в них что-нибудь, но друг запротестовал, считая, что это лишь раззадорит их, придав смелости. Они следовали за мужчинами медленно, скрываясь за кустами и камнями, во дворах и тёмных закоулках улиц. Их не интересовали другие прохожие, только лондонцы. Словно Брэм с Фрэнком превратились в то волнительное наваждение, что не давало им покоя этим вечером где-то далеко на горизонте. И когда уже их количество, вместе с их мистическим молчанием окончательно встревожило возвращающихся, Фрэнк взял товарища под руку и быстро увёл от собачьих сверкающих глаз в близлежащий паб.

Там, под музыку лютниста, они перевели дух, поужинали, но не пили, боясь заплутать и по итогу быть съеденными загадочными псами, которые вновь нестерпимо пугают их как во вчерашнее утро. Проведя время в пабе до самого рассвета, в котором друзей чуть не завлекли в пьяные пляски, они пошли в замок Снитон, прежде убедившись в отсутствии собак. Их действительно не оказалось не только возле паба, но и на всём пути в гостиницу, до которой они дошли не только быстро, но и спокойно. Мужчин быстро пустили и друзья рухнули в свои постели, уставшие от загадочного вечера и людского веселья.

23 октября. СПЕШИ — УХОДЯЩИЙ

Мистеры Стокер и Сатклифф встали почти в обед. День встретил их тяжёлой пасмурной наружностью, из-за которой мордочка тигрёнка на обоях окончательно скрылась в листве. Всё небо заволокло иссиня-серыми тучами, не давая солнцу никакой надежды порадовать жителей Уитби и его гостей. Судя по газетным прогнозам, осенние дожди окончательно завоевали право властвовать над настроениями и заботами местных. Все знали, что в конце октября погода в Уитби обязательно портиться дождями и холодными ветрами, что посылает в город Северное море.

«Уитби из приходской церкви Святой Марии», Фрэнк Сатклифф, около 1880 г.

Эта дождливая погода, тянувшаяся со вчерашнего вечера, этим утром разбудила каждого в замке громким подарком в виде разразившейся бури, каковой давно не было в городе. Так говорили постояльцы гостиницы, которые шумно убегали со двора в замок, спасая свои сухие костюмы и свежие газеты. Некоторые не успели прихватить котелок и даже подняться, застигнутые шквальным дождём врасплох. Неудачливые господа ругали погоду больше всех, жадно просматривая сухую газету, отлежавшуюся в центральном зале. Этим серым утром дождь наносило частый и крупными каплями. Било им о стёкла окон словно камнями, из-за чего Брэм не мог уснуть как не пытался.

Та самая девушка, заглянувшая в его номер около восьми часов из-за громких стуков в окно, раздававшиеся на весь коридор, позже говорила, что стук этот издавал совсем не дождь, а несколько воронов, что клювами пытались разбить стекло и влететь внутрь. Правда, она сомневалась в увиденном, потому что дождь действительно лил как из ведра и она предположила, что это ветки от дерева, что растёт возле окна Стокера, создали перед ней такую зловещую иллюзию. Когда девушка рассказала об этом писателю, тот вздрогнул, потому что верил этому как сегодняшнему ненастью. Тогда Брэм встревожился:

«Вчера собаки, а сегодня вороны, прилетевшие, и в этом не может быть сомнений, из Йорка по наши несчастные души».

В столовой два друга встретились с остальными товарищами, которые тоже не выспались от начавшейся бури. У каждого вид был не ахти какой, появились мешки под глазами, но это не помешало всем поприветствовать друг друга и вместе отобедать в весёлой обстановке. Фрэнк рассказал, что мэр пригласил сегодня осмотреть новую галерею. А Сатклифф, уставший и нервный нам отшутился, мол, разумеется сегодня, в такую-то погоду! Таким образом половина дня лондонских авантюристов определилась.

А значит и вторая тоже — её головной костяк посвятит живописной гавани Уитби. Фицрой с Коксом и Галлахеном, в свою очередь, смешно поведали о собачьем вое, что придал их половым приключениям особенный шарм. Он же их и удивил, когда тот продолжался долгое время. Оказалось, что безумные собаки выли не только в гавани, но и в центре города. Услышавшая этот разговор одна из работниц сказала, что так псы предвещали бурю.

«Я же почему-то уверен, — внутренне уверялся прозаик, — что предмет их предвидения будет в разы страшнее и ударит по нам в самый неожиданный момент».

Отобедав горячим харчо из говядины и грецких орехов, творческие друзья решили, что джентльмены снова могут отдыхать без них. Перед выходом, чтобы согреться, они выпили крепкий виски, в который им радушно добавили травяной бальзам. В замке было прохладно из-за такой погоды, потому крепкий алкоголь был как раз кстати.

Собравшись быстрее Фрэнка и взяв лишь ручку с малой тетрадью для записей, Брэм помог другу заранее сложить фотоаппарат на вечер, который он посвятит фотографированию долгожданной гавани. Иоганн Болдуин же, вместе с напарником Габрэилем Галлахеном, всё утро провозились с лошадьми, что разместились в обширной конюшне рядом с замком. Кучеры, вместе с местным конюхом подковали каждую лошадку, на что у них ушло много сил. Оказалось, что подковы сильно истёрлись после невольных скоростных гонок.

Уолтер Сикерт.

Понаблюдав за их трудом, Фрэнк обратился с рабочей просьбой к мистеру Болдуину. Но после такого раннего труда Иоганн не был особенно рад просьбе отвезти дуэт в администрацию, хотя явного виду не подал. Но после обещаний, что целый день кучер будет предоставлен самому себе, тот стал радушнее и начал запрягать кларенс. По лужам повозка доехала медленнее, однако дождя какое-то время не было, потому извозчик поддал скорости. Очень скоро карета остановились возле небольших ступеней такого же небольшого здания и фотограф с писателем пошли в кабинет мэра, а Иоганн поехал обратно в замок.

Фрэнк познакомил Брэма с главой города Робертом Фоулером и начальником городской культурной жизни мистером Амадеем Спенсером. И те попросили быстренько съездить с ними осмотреть чудесную панорамную галерею, которая только вот-вот освободилась. Главным её преимуществом было названо огромное панорамное окно, которым джентльмены сильно заинтриговали гостей. Компания тут же запрыгнула в не такую просторную как привычные кларенсы телегу казённого характера и помчалась в южную часть центрального Уитби по адресу улица Скиннер, дом 25.

В пути появилась надежда, что новое помещение не уступит просторному залу сгоревшей галерее. Приезжих встретил владелец Хорст Нэтьен и оказалось, что потолки всё-таки были заметно ниже, хотя куратор, стройный мужчина в годах, заверил, что так кажется из-за широкого панорамного окна, которое когда-то было чередой узких и нелепых окошек. Этот куратор, увидевший потенциал помещения, сделал одно сплошное и с тех пор многие пейзажисты как местного, так и общегородского толка предпочитают выставляться именно у него.

Это окно хоть и было стеной, но уступало высотой. Но широта его может стать и преимуществом для многочисленных панорам Сатклиффа, состоящих из трёх, четырех, а то и пяти горизонтальных фотографий. Значит обширность окна, так сказать, частично возместит своей широтой недостаток дневного света и подчеркнёт формат работ. Оказалось, что как раз вчера отсюда снялась передвижная выставка молодых художников из Лондона, которые в составе художественной организации «Уайтчепельцы» колесят по всему материку и прославляют через свои картины труд и быт английских работяг.

Уолтер Сикерт.

И Брэма, и Фрэнка живо заинтересовали эти ребята, что чувствуют пульс жизни большинства и переносят его на свои полотна, которые призваны не только захватить внимание утончённых господ смелостью сюжетов, но и обратить внимание каждого к проблеме маленького человека в Британии. По просьбе фотографа галерист Нэтьен назвал имя одного из основателей этой организации. Им оказался молодой художник «мрачных бытовых картин», как говорили некоторые критики о творчестве Уолтера Сикерта. Сам же он предпочитал парировать словами о «мрачном реализме» и романист твёрдо решил, что теперь заинтересуется творчеством мистера Сикерта детальнее.

Уолтер Сикерт.

Сатклифф, только увидев помещение, с очевидными недостатками и плюсами перед галерей-погорельцем, согласился с выбором и принялся узнавать про другие вопросы, связанные с размещением на этих стенах его избранной коллекции. Через пару минут Брэму Стокеру вдруг стало скучно слушать разговор о необходимости рамок для фотографий и он начал бродить вдоль пустых стен. А после и вовсе стал у панорамного окна, разглядывая верхушки соседних крыш, которые были покрыты черепицей словно броненосцы панцирем. Мэр Уитби вместе с начальником городской культуры тоже заскучали, но виду старались не подавать.

Они переваливались с ноги на ногу и теребили усы, фальшиво изображая заинтересовать в организационных нюансах грядущей выставки. Глупо кивая в конце каждого предложения, сказанного как другом сочинителя, так и куратором, они казались разодетыми дураками, причём самого медицинского свойства. Им будто читают лекцию об искусстве. А они, не в состоянии вникнуть в глубину темы в силу ограниченности ума, только и делают, что кивают и улыбаются. На большее джентльмены в настоящем вопросе не были способны и это было до смеху очевидно.

Позёры продолжали корчить рожи интереса и играть роли дурачков, слушая теперь кураторскую похвалу Фрэнку по поводу его таланта. Букет комплиментов мистер Хорст мастерски наполнил своей настойчивостью, через которую предлагал фотографу сделать рамки широкими и глубокими, чтобы «упрочить и продолжить глубину ракурсов фотохудожника». А Фрэнк, пропустив мимо ушей восторженный, но не совсем искренний отзыв о своём творчестве, натурально отмахивался от каких-либо обрамлений.

Друг заявлял, что он не Айвазовский с метровыми работами и что композиции его не такие уж и глубокие визуально. Словом, друг поставил под сомнение взгляд куратора, который с каждым фрэнковским словом менялся в лице понимая, что проигрывает словесную дуэль. Следом, не дав ответить, Сатклифф похоронил всякие надежды галериста на «великолепные рамочки» настойчивым мнением о том, что не собирается затягивать с подготовкой к открытию «вычурными досками», которые «непременно закуют его самодостаточные и воздушные панорамы, сделав их каракулями подземных гоблинов». Куратор нервно засмеялся и был таков — ему не оставили шансов.

Так, под вздохи присутствующих и уставших от стольких слов мистеров, моложавый и симпатичный владелец галереи был окончательно сокрушён. Исход дуэли — работы лучшего фотографа Британии будут вывешены без рамок, «просто наголо, словно молоденькие куртизанки на панелях!», как сказал потом радостный Фрэнк. Заключив беседу обещанием сегодня же прислать кэб с фотографиями, Сатклифф пожал всем руки и направился к выходу. Остальные вышли следом, оставив галериста Хорста Нэтьена наедине с поражением. На ступенях Фрэнк рассказал, что ему никогда не нравились закостеневшие деятели искусства, боящиеся пробовать новый подход к своему делу. «Этот галерист привык, что его галерея полна при каждой выставке».

Оказывается, многие «зажравшиеся посетители» смотрят не на представленные произведения искусства, а на расписные рамки, которые зачастую действительно отвлекают от самих работ. Такие «зазнавшиеся дураки» другу писателя тоже не нравились, ведь «нет ничего хуже, когда внимание рассеивается или вовсе обделяет главный труд любого художника — его драгоценную работу». Сатклифф же хотел оставить публику лицом к лицу с его фотографическими трудами, чтобы у неё не было возможности отвлечься от главного.

Отказавшись от предложения завести мужчин в замок, дуэт попрощался с мэром и его «культурным протеже», как пошутил Фрэнк, и пошёл по улице искать паб — им сильно захотелось жареной рыбы. Потому что Сатклифф, учуяв неожиданный запах готовящегося улова, тут же вслух представил её шкворчащее на огне нутро, чем и рассмешил. Фотограф снова вспомнил про местную рыбёшку, которую надо если не словить, то хотя бы съесть. И обязательно по местному рецепту. Отыскав неподалёку от галереи рыбную лавку с новенькой вывеской в виде смешной рыбы на витиеватых волнах, джентльмены обрадовались везению.

Ведь в честь открытия в ней бесплатно угощали свежим уловом на выбор. Фрэнк выбрал треску, а Брэм лосося. К ним сразу предложили краба, который, по заверениям радушного, гладко выбритого и полного джентльмена, идеально дополнит вкус рыбного мяса своим сладковатым привкусом. Сатклифф не любил крабов, но и тут повезло — мигом был предложен лобстер. Стокер же позже вкушал своего, почему-то потешного с виду, крабика. Но ракообразное, впрочем, не шибко понравилось его желудку.

«Думаю, именно после него следующим утром мне дико болел живот» — вспоминал позднее писатель.

А тогда, в заведении, друзья были в благодушном настроении и не смогли отказаться от предложенных блюд, хотя голодными не были. Мужчина одобрительно хлопнул в ладоши, широко улыбнулся и стал стряпать, окликнув помощницу. Ловко обжарив очищенных морских обитателей в насыщенном по цвету масле и украсив их листьями салата, клиентам подали кушанье в больших деревянных тарелках. Наслаждаясь процессом поедания столь сытного блюда, господа запивали рыбку с крабом кружкой душистого тёмного лагера.

Потрапезничав первее, друг Стокера завёл беседу о фуроре, который обязательно последует во время выставки и после, уже в ведущих газетах страны. За этой непринуждённой беседой мужчины провели пару часов, совершенно забыв о друзьях, что томились в лечебнице соседнего Йорка. Но они Брэму вспомнились тут же, как только капли дождя мелкой сыпью застучали по окнам заведения. Случилось даже загадочное — в зал через окно залетела ворона, которую долго не могли поймать. Она, бешеная, кружила над столами, пугала людей. А потом выхватила из рук одного посетителя горсть мелочёвки и улетела вон.

Все ещё бурно обсуждали эту ворону и смеялись над неудачником. Два столичных гостя же спокойно завершали разговор о выставке и её вероятном успехе. Погода за окном портилась сильнее, шквальный ветер наваливался на проёмы окон грузным борцом и в фразах шумной толпы послышались ожидания шторма. Горожане, не желающие отдавать окончание комфортной прогулки на волю холодного дождя, заполняли заведение и Фрэнк с Брэмом, смекнув, что свободных столиков уже нет, в хорошем расположении духа освободили свой и поблагодарив хозяина, вышли навстречу стихии.

Снаружи у крыльца они стали свидетелями довольно милой интимной сценки: низенькая девушка в домашнем фартушке, вероятно жившая неподалёку, еле дотянулась до шеи молодого человека, крепенького моряка, чтобы отметить её поцелуем своими жирными губками — оба ели рыбу во фритюре, закрученную в газету, дразнились весело и судя по всему, таким образом девица покоряла парня своей наивной шалостью. Тут же парочка обменялась страстными поцелуями — покорила! — и с блестящими ртами от нескромных действий они, до зависти счастливые, в обнимку зашагали по дорожке, окропляемые ещё лёгким дождичком. У Стокера разлилось радостью сердце и он вспомнил о своей Флоренс, по которой вдруг заскучал. Пройдя вдоль улицы Бонд, джентльмены наткнулись на ремесленника, спешно разбирающего свою тележку с идолами, амулетами и прочими сувенирами. На мгновение задержав взгляд на произведениях его толстых рук, который не остался незамеченным умельцем, проходящие остановились.

— Не стесняйтесь, господа, выбирайте! И пусть дождь не будет помехой!

Он тут же вернул свои самые дорогие работы, среди которых были большие разноцветные змеи и круглые завитушки, напоминающие панцирь каких-нибудь улиток, на которых были вырезаны головы змей. Выжидая, когда любопытствующие выберут безделушку, он улыбался и обнимал себя, несколько содрогаясь от сырости — видимо, стоял весь день. И судя по небольшому выбору на доске, лежащей на тележке, имитирующей столик, продал изрядно. Фрэнк Сатклифф хоть и осматривал товар, однако же мимолётным взглядом дал понять, что предпочёл бы уйти до грядущего ливня. Брэм Стокер был согласен с ним и рассмотрев фигурки из разных пород дерева, металлов и некоторых других материалов, напоминающих глину, ничего не выбрал. Однако в дальнем от него углу лежал заинтересовавший мужчину тёмный амулет непонятного цвета, то ли чёрно-малиновый, то ли иссиня-бирюзовый. Он был из тех круглых панцирных завитков, которые составляли основу его товаров.

— Это у меня — аммониты, они же «змеиные камни», как тут их называют. Вы знаете, что это такое?

Друзья ответили, что, наверное, это панцирь какой-то древней улитки.

— Почти угадали! Перед вами панцирь доисторического моллюска, который в нашем городе уважают как символ победы нашей святой аббатисы Хильды Уитбийской над змеями, заполонившими в стародавние времена наш прекрасный Уитби. Она, будучи самой святой женщиной в наших краях, превратила этих скользких тварей в камни! И многие из них, можете поверить на слово, лежат перед вами.

«Святая Хильда в монастыре Хартлпула», Джеймс Кларк.

Увидев добродушную улыбку на лицах созерцающих, ремесленник поспешил заверить в правдивости этой истории:

— Только не смейтесь, дорогие господа, их находят на всех наших берегах! Ведь змеи, как известно, выходят из воды! Я же, дабы почтить память святой Хильды и во славу её подвига, вырезаю искусные змеиные головы. Как считаете, они правда такие замечательные, как о них говорят покупатели?

Парочка снова принялась разглядывать округлый товар и действительно, спорить с мастером было трудно — миниатюрные головки были вырезаны с большим мастерством. Романист же более других обращал внимание на один старенький с виду аммонит с нечётким, кое-где стёсанным изображением змеиной головы лаконичной, если не сказать, примитивной резьбы. Не думаю, что торговец прикладывал к нему руку, хотя и мог быть автором этой старенькой красоты в очень юные годы, впервые пробуя искусство резьбы по раковинам.

К подобным безделушкам Брэм никогда не питал большого интереса, но эта почему-то его привлекла. Она лежала под другими вещичками, словно мастер хотел скрыть этот предмет, не желая выставлять напоказ. Его визуальная история никак не вязалась с изящным мастерством остальных соседей по доске.

— Покажите мне вон тот амулет, — попросил Стокер, указав рукой на старенькую реликвию.

— Этот?

— Да, верно, этот. Он, вероятно, видал виды. Какая у него история?

Продавец и умелец в одном лице опешил и, после взгляда на хмурые тучи, которые заволакивали небосвод, быстро признался:

— Честно сказать, джентльмены, я нашёл его сегодня на берегу у холма с руинами, — мастер неопределённо повёл рукой в сторону аббатства, — на той стороне, что выходит в море. Как ремесленник, я сразу узнал чужую работу и поднял аммонит. Тем более, он напомнил мне мои первые работки, вот я и поддался ностальгии. Как видите, я забрал его, но так и не решил, что с ним делать: доработать или отдать уличному ребёнку. И раз уж вам амулет приглянулся, готов сделать подарок. За последние дни на него никто и не взглянул, так что вряд ли кто на него вообще посмотрит.

— Как интересно. Буду премного благодарен.

Мастер сорвал старую нитку, которая знавала кожу своего бывшего владельца и заменил на новую. Брэм забрал амулет, снова поблагодарил за подарок и пожелал торговцу хорошего вечера. А уже по дороге покупатель рассмотрел оберег подробнее: раковина действительно была очень старой, с задней стороны даже треснула, а между завитками можно было увидеть какие-то микроскопические наросты. Видимо, вещичка долгое время пролежала в воде, пока течением её не выбросило наружу. Словом, было видно невооружённым взглядом, что Брэма одарили очень старым оберегом, который теперь несколько по-бунтарски украшал его грудь среди рубашки и пиджака.

Фрэнк ещё пошутил, что другу сплавили безделушку покойника, который ещё не успел добраться до берега в отличие от своей ракушки. Нового владельца аммонита эта шутка позабавила, однако ему было проще думать, что этот амулет принадлежал влюблённому юнцу, который носил его всю жизнь и в порыве злости выбросил оберег в море из-за неразделённой любви к девушке, знакомой с детства. Таким символическим образом мальчик порвал с прошлым. Очень быстро небо помутнело сильнее, достигнув почти полной черноты, набралось гнетущей тяжестью и нависло над всеми уитбийцами. Джентльмены решили поспешить обратно в замок, чтобы до сильного дождя успеть добраться до гавани за тем, чтобы сделать фотографию.

***

Не увидев поблизости экипажей, столичные туристы прошли вдоль тесной застройки и наткнулись на крохотный кэб, что стоял в тёмном переулке. Он словно ждал их — чёрная карета с чёрным конём. Обоим казалось, что ливень вот-вот разразится и решили не пренебрегать имевшейся повозкой. Однако кучер на каблучке не сидел, как и не было его возле телеги. Окликнув возничего, тот неимоверно быстро появился наверху, ровно там, где и должен был быть. Брэм Стокер даже испугался, потому что скорость, с которой он возник наверху была удивительной. Кучер показался литератору тощим и длинным, в широкой шляпе и тёмном плаще. Кивнув, что можно ехать, мужчины сели в экипаж и очень быстро помчались по улицам города. Это тоже было удивительно, хотя при размерах повозки и сильной лошади это не было странным.

Уолтер Сикерт.

Позже Стокер вспоминал:

«Летя сломя голову в Снитон, что расположился в западном районе Строуд, Фрэнк заметил, что мы ни разу не остановились. Неужели не было ни одного кэба, который следовал нам поперёк и которого наш возничий должен был пропустить? Неужели не попалось ни одного прохожего, который по невнимательности своей не попался на пути несущейся повозки? Это было в высшей степени странно».

Таким образом, доехав без особой тряски до гостиницы, Брэм заплатил кучеру большей чем надо купюрой. Тот дал сдачу потрёпаной мелочью и друзья, поблагодарив извозчика, пошли в номер за фотооборудованием. Оттуда без промедления даже на перекус они отправились в сторону долгожданного монастыря. Острые своды руин манили всякого в Уитби, кто хоть раз бросит взгляд на Восток, в сторону района Доклендс. Погода стала чуть лучше, но солнце никоим образом не хотело показываться хотя бы малой своею кромкой. Серая пелена накрыла город, прогнав деток и женщин с центральных улиц. Вероятно, жители ожидали очередного дождя. Пройдя пару улиц вверх по центральному району Хай Харбор, мужчины заметили стаю птиц над аббатством. Потом ещё одну, и ещё.

«Аббатство Уитби и церковь», Джон Гримшоу, 1876 г.

Страшные опасения подтвердились, когда джентльмены подошли на достаточное расстояние, чтобы явно разглядеть их — никто иной как вороны кружили над стенами былых залов мужского монастыря. И гул их тревожил сердца идущих, варварски проникая в уши суеверных местных. Теперь понятно, куда делись толпы горожан, что ещё утром расторопно шевелились вдоль торговых рядов. Писатель углядел на лице друга тревогу и отчётливое нежелание подниматься по склону вверх, к древним и зловещим остаткам божьего дома.

Однако Брэм тряхнул головой, как бы сбрасывая наступающую злость по поводу постоянных мистических событий, которые преследуют их. Это помогло почувствовать себя храбрее и он быстро зашагал вперёд, надеясь на подступе к аббатству схватить хотя бы одну птицу и размозжить её пугающее своей чернотой тело о рыхлые ступени, что уже изрядно заросли сорняком. Фотограф Сатклифф заразился этой целеустремлённостью и не отставал, проворно огибая следом редких прохожих.

«Когда мы, порядком уставшие, подошли к холмам, ведущим к руинам, — возвращался в прошлое спустя недели Брэм Стокер в своём дневнике, — то увидели самую чёрную тучу, которую только можно представить. Таких как она ни я, ни Фрэнк прежде не видели. И не думаю, что вообще увидим. Её необъятная громада, тянущаяся из-за восточного края земли, неумолимо плыла к маленькому портовому городку. И не было от неё спасения! Нас поразил не только её масштаб, коим эта дьявольская туча заполонила всё небо от Севера до самого Юга, но и её глубина, её объём, каковой свойственен лишь самым грозным и опасным штормовым воздушным массам».

Следуя по холму наверх, на подступы к аббатству, мужчины сильно вспотели. Подгоняемые криком проклятых птиц, они не сразу ощутили полное отсутствие ветра. А ведь это затишье значило ровно одно — тучная громадина скоро загремит всем своей мощью, разольётся всем своим естеством и тем самым погрузит Уитби в дождевой и ветровой хаос. Очевидно, времени насмотреться на кое-где уцелевший остов бывшего монастыря оставалось катастрофически мало. И хотя оба уже тащились по широченным ступеням и оценили работу времени над высокими и острыми руинами, полностью насладиться их трагическим величием не представилось возможным — ветер сдул котелки. Причём с обеих голов.

Следующий порыв толкнул гостей этого архаичного места в стороны. Мистер Стокер честно признавался себе, что еле удержался за разрушенную колонну, нижняя часть которой выстояла под напором сотен лет. Вцепившись в гранёный остаток некогда высокой колонны, он простоял так весь порыв. Надо сказать, что длился тот целые минуты и боясь улететь с обрыва или покатиться вниз к городу, писатель держался что было сил. Фрэнку повезло меньше — он прокатился пару метров и пал ниц. Но запустив пальцы в землю, недвижимо лежал и ругался. Брэма пробрал хохот.

Причём такой, от которого он не мог отделаться по пути в замок! Фотограф ещё долго ворчал после, а его головной убор уже давно улетел вниз по склону, в то время как брэмовский упёрся в камень, что находился в нескольких метрах от несчастных. Когда порыв исчез, друзья побежали прочь, подальше от этой погоды, как будто от неё можно было убежать. Ниже по склону они встретили полицейского, который вернул котелок хозяину. Блюститель порядка спросил, нет ли кого ещё у руин и товарищи ответили отрицательно. Сказал ещё, что таким ветром быть на холме опасно.

Без приключений добравшись до Снитона, Сатклифф решил отправиться с мистером Болдуином и фотографиями в галерею. После чего заехать в гавань и сделать фотографию ждущих моряков. Благо, дождь ещё не осадил город и туча словно бы пошла мимо, резко и потому загадочно повернув. Хотя и казалось, что она зависла и ждёт, словно копит силы. Потом громадина начала и вовсе распадаться. Пока лондонцы ехали в гостиницу в кэбе, которым управлял мальчишка, то по всему городу были слышны церковные колокола.

Потому Брэм спрашивал себя:

«Может ли быть такое, что звон святых колоколен раздробил гигантскую тучу, тем самым обеспечив жителям Уитби покой и сухую погоду? Всё возможно и я рад такому исходу. Ибо просидеть в замке, слушая удары капель о черепицу и стёкла окон бывает невыносимо».

Кучер Болдуин собрался быстро и прыгнув на каблучок, тронул коней. До галереи добрались быстро, так как никто не входил на дорогу из-за боязни попасть под дождь. Всё-таки туча полностью не растворилась. Галерист Нэтьен поблагодарил известного фотографа и сказал, что известит о готовности. Далее по программе была долгожданная гавань, которая встретила гостей из Лондона живописными мрачными облачками и ощутимым холодным ветром. Часть крупных судов, в основном одномачтовых и двухмачтовых барков, что стояли на якоре в этой части гавани, продолжили своё путешествие.

«Гавань Уитби», Фрэнк Сатклифф.

Но «Ле Гра» по прежнему стоял на месте как и было оговорено. Иоганну, которому Фрэнк рассказал историю знакомства с этим трёхмачтовым красавцем, судно понравилось. Он довольно закурил. На палубе кипела работа по разгрузке и погрузке товаров, но долго Жозефа, поверенного капитаном Дагером, искать не пришлось. Грузный мужчина с сильными руками и острым взглядом мгновенно подошёл навстречу, только мы ступили на борт. После недолгого разговора старпом убрал несколько бочек, которые мешали поставить Сатклиффу фотоаппарат и стал в сторонке наблюдать.

Фрэнк не часто фотографировал со зрителями за спиной и другого бы наверняка попросил уйти, чтобы тот не нервировал фотографа. Но Жозефу такое сказать не осмелился бы даже профессиональный борец — так крепок в руках и широк в груди был этот Жозеф! Тем не менее, фотография была произведена. Никто не сказал ни слова в процессе и даже снующие вокруг матросы старались незаметно поглядывать, что это за мистер такой и что он, собственно, на их палубе делает. Сатклифф, сияющий от радости, поблагодарил помощника капитана Луи и пригласил также и его как-нибудь посетить будущую выставку.

«Гавань Уитби, Док-Энд», Фрэнк Сатклифф, 1880 г.

Возвращаясь в номера на быстром ходу, фотограф каким-то быстрым движением глаз увидел в переулке, недалеко от гавани, сидящих рыбаков и захотел их заснять. Иоганну пришлось поднимать лошадей на дыбы, чтобы те успели остановиться недалеко от поворота. По пути к месту мимо фотографа прошагал хмурый прохожий и завидев фотоаппарат бросил Фрэнку:

— Зря стараетесь! Я родом из этой дыры и тут нечего высмотреть.

Фрэнк не успел рта открыть, а поганец и был таков — свернул с глаз долой. Так, поразмыслив над нервной встречей и мыслями послав куда подальше «мудрого советника», друг сфотографировал тружеников рыбного промысла, что были пойманы на месте рассказа какой-то шутливой истории. Женщина стоит слева, руки в боки, а двое мужчин сидят. Один с корзиной за спиной, он то и был рассказчиком. В кларенсе друг рассказал, что рыбаки эти очень заинтересовались его аппаратом, особенно объективом. Женщине понравился корпус из красного дерева, а также латунная фурнитура. Ещё Фрэнк хотел в ближайшие дни заснять бегающих деток, которых бывает много даже в столь не жаркое время у берегов и на пляжах города.

«Рыбаки Уитби», Фрэнк Сатклифф, 1880 г.

По приезду в замок Сатклифф в прекраснейшем настроении завершил долгий и насыщенный день сюрпризом — угостил друга прозаика дорогим итальянским вином из местечка Умбрия, которое подали в количестве пары бутылок. К нему было много вкусной пищи, которую Брэм не очень-то запомнил, так как Фрэнк ещё в повозке, на пути в гостиницу, откупорил лежавшее в закромах под сиденьем виски. Утро было на удивление лёгким, однако только в плане самочувствия. Потому что события, последовавшие с двадцать четвёртого октября ввергли лондонскую команду в пучину столь мистическую и зловещую, что не найдётся подходящих слов для описания всей её полноты. Брэм Стокер, вспоминая ту цепь событий спустя долгое время, всё ещё вздрагивает и сердце его больно замирает. Ибо тогда они пережили чудовищный ужас, какового не было со времени болезни охотника Грэга Вудса.

24 октября. СМЕРТЬ ВО ВРЕМЯ ПРИЛИВА

Вырезка из «Уитби Газетт» за 24 октября:

«Драгоценный читатель! Каждый житель нашего живописного городка был потрясён новостью о том, что вечером 21 октября случился пожар в картинной галерее на улице Бонд, в самом центре Уитби. Многие всё ещё не могут отойти от страшной трагедии, ведь в этом чрезвычайном происшествии, помимо напрочь сгоревших работ, погиб замечательный человек, куратор выставки Джованни Зинкайзен, которого я знал лично как человека выдающегося в своей профессиональной деятельности. Как теперь горько вспоминать о нём!.. Но время, как известно, лечит. Однако исцеляет не только оно, но само по себе искусство и пылкая любовь к нему.

Потому в память о мистере Джованни, этом чутком ко всему прекрасному человеке, на протяжении десятилетий отдававшему себя живописи, администрация города и отдел культуры организуют новую выставку художественных произведений. На сей раз фотографий известного во всей Англии мастера фотовпечатлений Фрэнка Мидоу Сатклиффа! Мистер Сатклифф гостит у нас несколько дней и прямиком из столичной студии привёз лучшие из своих работ, которыми очень скоро, в ближайшую неделю-другую, сможет насладиться любой житель и гость Уитби! В газете афиша о начале показа фотовыставки будет опубликована за несколько дней до её официального открытия, на которое могут попасть все желающие! Не пропустите главное культурное событие! И, как всегда, следите за новостями своего города читая ваш любимый “Уитби Газетт”!

Ральф Хорн, главный редактор».

***

Чертовщина началась ранним утром без четырёх минут седьмого. Когда Фрэнк затарабанил в номер Брэма кулаком, как прежде он никогда не делал, тот вскочил с постели чересчур резко — кровь ударила в голову, она закружилась, в груди перехватило дыхание, в глазах потемнело и писатель упал обратно на мягкие перины. Он успел только спросить, какого дьявола так барабанить? Сатклифф, прежде всегда учтивый и не сказавший обычного утреннего приветствия или хотя бы объяснения, крикнул нервозно, чтобы товарищ срочно собирался и спускался к телеге, что ожидает на улице.

Погода в окошке сказала, что яркого солнца горожанам не видать. И своей серой туманностью дополнила, что если романист собрался высовывать нос, то должен в любой момент быть готовым намокнуть. Брэм Стокер наскоро умылся, почистил зубы, забрался в штаны и накинув сверху рубаху с пиджаком, в котором покоилась тетрадь для записей, вышел скорым шагом из номера. Джентльменов он не увидел и подумал, что могло что-то произойти, раз Фрэнк встал в такую рань и вырвал из тревожащего сна своего хорошого друга.

«То, что он разбудил меня, когда я чуть не сошёл с ума во сне, это славно, — бормотал про себя Брэм, пока спускался вниз, — но будущее развитие событий не оставляют мне подозрений на какое-либо радостное течение обстоятельств, участником которых я вот-вот стану».

В окне холла он увидел огромный чёрный и почему-то сутулый силуэт, пробежавший стремительно, словно упавшая от дерева тень.

Новые мысли перебили прошлые:

«Но почему он был с двумя яркими фонарями? Искал что-то? А почему в такой спешке? Дождя как вижу не собирается…»

Оказавшись на крыльце, писатель не обратил внимание на гигантские собачьи следы на дорожке, под тем самым окном, в котором увидел якобы бегущего по делам прохожего. Но увидел чёрный кэб, который произвёл впечатление самой что ни на есть тревоги. Ничего хорошего не сулило и то, что в нём Брэм увидел лишь одинокого Фрэнка со своим громоздким фотоаппаратом. Кучер, молодой джентльмен, только завидев отстающего тут же скомандовал залезать поскорее. Смутившись, литератор запрыгнул в маленький экипаж и извозчик стеганул коней так сильно, как позволяла его юношеская рука и кони, взъярив почву, помчали вниз по склону.

А Фрэнк Сатклифф тем временем взялся за объяснения:

— Наконец-то, Брэм! Сейчас мы едем в гавань, чтобы стать свидетелями крушения самой настоящей шхуны!

— Что? А мы тут причём?

— А при том, дорогой мой. Мэр прислал этого парня, чтобы я документально зафиксировал это чрезвычайное происшествие.

Сочинитель всё ещё был в замешательстве.

— Но почему тебя? всё-таки мы не в центре остановились, дольше ехать.

— В письме он сказал, что в такой экстренный случай мною, как большим профессионалом, грех не воспользоваться. Очень попросил приехать. Сквозь строки я видел, как он чуть ли не молил. Большое горе, видать, случилось. Потому такая спешка. Ты уж меня извини, Эйб, но с тобою надёжнее.

— Да ничего, собственно. Может и я сгожусь на что. Тетрадь при мне, постараюсь записать самое важное. Но в голове, правда, не укладывается. И часто тут такое, интересно?

— А мне почём знать? Я местную газетку не выписываю. Но думаю, что нечасто, раз с такими нервами ни свет ни заря!

— Выжил хоть кто?

— Не знаю, Брэм, не знаю. Юноша мне только письмо передал и сказал немедленно прочесть. Повелительно так попросил, настойчиво. Большим начальником сделается… Так вот, в письмеце том мистер Фоулер известил лишь о просьбе срочно явиться в гавань и более ничего. А подробности, мол, на месте изложит.

— Понятно, Фрэнк. Надеюсь, дело не затянется, потому что нам ещё в Йорк ехать.

— Помню, съездим. А ты смотри, уже приехали!

И правда. Карета как-то незаметно сбавила скорость и джентльмены оказались на пляже. Множество людей бегали туда-сюда, ругаясь в попытке как можно быстрее выполнить ту или иную команду. Ветер задувал в щели повозки, пытаясь насвистывать и вдруг дверца отворилась.

— Ах, рад вас здесь видеть, мистер Сатклифф!..

Бросив взгляд влево, чтобы, как показалось Стокеру, отвести взгляд от Фрэнка, мистер Фоулер обнаружил на сиденье писателя. Мэр на секунду замешкался и словесно выстрелил:

— И вас тоже, мистер Стокер! Очень рад видеть!..

Брэм догадывался, что особой радости в невыспавшихся лицах мэр не увидел, потому спешно добавил:

— Я дико извиняюсь, джентльмены, что вырвал вас из лап, как его там… э-э, Морфея! Да, из его лап, хех!.. Но вы мне очень нужны, мистер Сатклифф. И сейчас вы мне поверите, прошу вас… Это тут, близенько, у причала Тейт-Хилл… Скорее!

Роберт Фоулер, очень взволнованный и изрядно вспотевший, подал руку. Мужчины выбрались и увидели у каменных заборов, что принадлежали частным домикам с высокими, острыми крышами, уходящих от пляжа гавани в сторону города бесчисленные головы горожан. Тыковки то ахали, то охали, то причитали. Некоторые уставшие, вероятно рыбаки и владельцы местных «дворцов», излагали друг другу свою версию произошедшего. Порой они громко спорили, потому заставляли обращать на себя внимание местных констеблей, которые призывали их успокоится, либо расходиться по домам.

«Залив Робин Гуд».

— Тут очень шумно, господа, сами видите. Полно народу.

Мэр разводил руками и тряс перед нами огромным белым платком, который был насквозь пропитан потом городского руководителя. А ещё волнующийся Фоулер постоянно оглядывался, словно появился здесь только что.

— Пол ночи на ногах, туда-сюда, туда-сюда, как белка в колесе! Как этот тут оказался, — мэр указал на лежащую на боку шхуну, — так и бегаю от одного кэба к другому. И в центр — шмык! И из центра сюда — шмык! Сил моих уже нет! А ведь ещё не обед, господа!.. Ещё моряки с военными не могли долго договориться… Ну, не получалось у них долго… это… ну, вытащить судно на берег. Чёрт знает, почему так долго возились. Мда… Но сейчас уже вытащили, как видите и, снимают повреждённые детали обшивки, чтобы те не попадали в море, когда корабль будут буксировать в док.

Мистер Фоулер оценил глаза-соверены приглашённых, глядящие на процесс разборки и с просящим комментарием замахал руками:

— Ах, не переживайте вы так, чего уже-то?.. Их консул всё разрешил, всё уладит. Ох, бедный человек, тяжко ему будет изъясняться перед вышестоящими! Но от нас тут лишь грязный труд… Ну же, пойдёмте!

Фотограф с сочинителем уже отошли от кэба ближе к судну, чтобы разглядеть горе-корабль в непосредственной близости. Мэр вёл Фрэнка под руку и приговаривал, что где-то там, то есть в месте поближе к судну, можно будет сделать фотографию. Стокер недели спустя в своём дневнике вспоминает:

«Шхуна, на корме которой было написано “Дмитрий”, напомнила мне высокую баржу, которую облили смолой. Или пропустили через облако сажи. Почему на баржу похожа? На борту не высилось ни одной мачты, которая в представлении обывателя, то есть человека не морского, рисует привычный образ любого из кораблей. Полностью судьба этой шхуны тогда мне известна не была. Но со временем всё прояснилось. Очевидно, самому кораблю повезло в ту ночь уцелеть в шторм и лишь божьим промыслом зайти в бухту.

Тут следует отступиться от рассказа о моих дальнейших приключениях в гавани ради занимательной информации о местности, которая стала ареной самого натурального ужаса для этой развернувшейся загадочной трагедии. Особенность этого мореходского подвига — успешного во всех смыслах входа в бухту в том, что через так называемое Девичье горло пройти даже двухмачтовой шхуне крайне сложно. Это не всем морякам удавалось даже в полный штиль, не говоря уже о такой лютой буре, что разверзлась над Уитби той ночью. Девичьим горлом является узкое пространство между двумя острыми утёсами, которое надо пройти, чтобы попасть в бухту.

И кораблю с русским именем это удалось сделать без видимых серьёзных повреждений в ужасающий шторм. Вдогонку к Девичьему горлу следует рассказать о названии самой бухты, которая именуется морскими волками не иначе как Лоно Мэри. История этого ещё более вызывающего названия берёт корни хоть от трагической, но и забавной истории. Она произошла с одним старым и чудаковатым капитаном по имени Олаф Тамблти, которого все в городе до сих пор вспоминают добрым словом. Однажды, кэп на своей “Тёмной Энни” ушёл в затяжное плавание по нескольким портовым городам Америки.

А пока Тамблти тревожил своим быстроходным клипером американские воды, в родном Уитби отважного моряка заждалась ненаглядная Энни — его любимая проститутка, которой не дай заработать, а дай по палубам прогуляться, да на кораблике в море выйти. И прежде чем рассказывать саму суть, следует вспомнить про самого капитана Олафа. Мистер Тамблти прослыл на родине человеком сколь безумным, столь и отважным. А ещё джентльменом с печальной судьбой. Ведь всю свою жизнь, с малых годков, он посвятил мореходству. Любимое дело это жизнь моряка и разрушило. И если быть точнее, то брак с привлекательной женщиной, бывшей до знакомства с Тамблти молодой вдовой.

«Парусник на причале, гавань Уитби», Фрэнк Сатклифф.

И вот, союз их развалился, несмотря на веский достаток, который водился в доме благодаря трудолюбивому кормильцу. К сожалению для потомственного морского волка, супруге было важнее мужское внимание, нежели сытая жизнь. Таковая её потребность была понятна — женщина оказалась обделена лаской после трагической смерти бывшего мужа. Много лет мисс Тамблти пыталась склонить мужа к неврождённой и чуждой для него спокойной оседлости дома; долгое время она пыталась “одомашнить” старика, привить ему любовь к ремёслам здесь, на суше, но попытки были тщетны.

В частых ссорах супругов Тамблти, детей у которых не было, вспыльчивый Олаф не находя себе места только и делал, что прыгал в лодку и грёб к утёсу, чтобы выплеснуть накопившуюся злость. Он мог часами плавать вокруг обветренных скал, заплыв по итогу в какой-нибудь скрытый грот, где его, разносящего храп по всей пещере, не раз находила заплаканная жена. Так, спустя время, не привыкнув к одиночеству и авантюрному, а временами и грубому нраву капитана, женщина улучила момент и навсегда сбежала. Покинула своенравного Тамблти с приезжим офицером сухопутных войск, который ненадолго задержался в Уитби и вскоре вместе с ней откомандировался в другой конец страны, поближе к европейскому континенту.

Легендарный кэп в тот роковой момент ни о чём не подозревал, потому что бороздил своё любимое Балтийское море рядышком с Петербургом. В ту неделю он заканчивал плавание и надеялся вот-вот вернуться к жене. И чтобы задобрить скандальную супругу, капитан решил обрадовать её подарком — дорогим колье, которое прикупил у русского мастера во втором городе Российской империи. Примчавшись спустя недели домой, Олаф только и обнаружил, что прощальную записку, а с ней — пустой дом. Тогда моряк в ярости это колье и выбросил в море. А стенаний по сбежавшей неверной сколько было! Бедняга Тамблти страшно запил и как начал топить горе в вине, так и не бросал бутылки до самой смерти, которая встретила его, кстати, в море — в любимой каюте на родном корабле.

“Славная смерть нашла славного человека!” — именно так с уважением вспоминают счастливый конец Олафа Тамблти. И вот, упомянув о несчастье в супружеской жизни капитана, следует завершить историю открытием загадки названия бухты. Именно тут-то и должно вспомнить последнюю капитанскую любовь — куртизанку Мэри. Они встретились словно бы по божьему велению. Девушка в минуты отдыха от своего труда любила греться на пляже и слушать шорох волн. Так, после очередного прилива, красавица на своё счастье увидела в песке колье невероятной красоты, так ещё и с драгоценностями! Недолго думая, Мэри там же его надела и стала носить вместо крестика, не слишком заботясь разыскать неряшливого владельца хотя бы среди местных. После ухода супруги, пожилой капитан частенько захаживал к женщинам лёгкого поведения.

«Залив Робин Гуд», Фрэнк Сатклифф.

Потому попасть к Мэри с колье на шее было лишь вопросом времени. Так и познакомились: сначала Тамблти “сел на коня”, снова встретив неудавшийся подарок на шее местной потаскушки, но потом, как узнал о любви девушки к морю и лодкам, тут же решил, что девица — его судьба. Что и оказалось правдой. Итак, само лоно Мэри, не больше не меньше, кстати говоря, имеет прямое отношение к названию. Ведь именно в честь его и названо с теплотой место, в котором мы тогда находились. Забава и разгадка этого названия в том, что когда старый моряк, хлебнувший горя законной супружеской жизни попал в шторм у берегов этой бухты, то от страха смерти он вспомнил свою горячо любимую Мэри. И так захотел в её объятья, что аж сам дьявол его не смог прибрать к себе и был вынужден без каких-либо повреждений для “Тёмной Энни” отпустить сына морей домой. С тех пор среди моряков настоящая бухта, в которой на юго-восточном углу плотины Тейт-Хилл лежит “Дмитрий”, неофициально называется Лоно Мэри.

Вот такая городская легенда, которая и не легенда вовсе, а самая настоящая правда, понравилась мне. Услышав её однажды я решил, что позаимствую любовь мистера Олафа Тамблти к морю, его приверженность делу всей жизни для персонажа будущего романа, который также будет капитаном. Думаю, мой герой перед страхом смерти будет вести свой корабль в пункт назначения, невзирая на окружающую его неминуемую опасность. Однако какое именно испытание будет преодолевать моряк и преодолеет ли он его, мне пока не придумалось. Теперь же можно продолжить рассказ про гибель шхуны. Как я и писал выше, “Дмитрию” очень повезло оказаться на берегу в практически целостном состоянии, одолев злой рок в битве страшного шторма…»

— А почему мачты лежат рядом, они тоже будут мешать? — поинтересовался Брэм.

— Буксировке? Нет, господа, их выловили из воды. Без них, можно сказать, шхуна вошла сюда, что есть большое чудо.

— Как без них? Это возможно? — уже спросил Фрэнк.

— Ну, говорят, что перед самым Девичьим горлом какие-то из них надломились и судно умудрилось зайти сюда на одной. И то, с напрочь рваными парусами. Теперь они, как видите, длинными брёвнами лежат рядом с телом корабля.

— С мачтами фотография получилась бы красивее, — задумался Фрэнк, почёсывая бороду.

— Думаете я этого не понимаю? Любой корабль с ними как корабль, не мудрено ведь. Но вы всё равно, дорогой мистер Сатклифф, запечатлите его, очень вас прошу.

— Ладно, — Фрэнк посмотрел на товарища. — Но прежде расскажите пожалуйста, мистер Фоулер, что именно тут произошло.

Мэр взглянул на фотографа с неподдельным удивлением и выдал:

— Ну что вы, дорогой мистер Сатклифф, я и сам был бы рад узнать это!

Увидев неудовлетворительное выражение присутствующих лиц, Роберт продолжил рассеянное повествование:

— Произошла мистика, вот что тут произошло, джентльмены! Каким-то лишь богу ведомым провидением этот корабль зашёл в нашу гавань в кромешной тьме. Из тех, кто видел шхуну на берегу, а это тамошняя толпа — тут он махнул рукой в сторону многочисленных зевак, — и берегового сторожа с подзорной трубой, что нёс пост на маяке, никто так и не понял, как русским это удалось! Я, конечно, слышал об их мастерстве ходить по волнам…

Но также и слышал, что наш действующий посол у них и, кстати, мой тёзка — мистер Мориер, не раз рассказывал как публично, так и в частных беседах, об особой у русских ото всякой другой религии в мире вере в своего, православного бога. Это я к чему? Думается мне, что матросы теперь в Раю. Да что говорить — зрители сами молились за них, настолько все переживали о судьбе иностранных гостей! Печально то, что все наши мольбы оказались напрасны!.. О гибели команды мне доложили по приезду сюда, чем и огорчили в столь хмурое и недоброе утро.

Тут уже влез писатель:

— В это не хочется верить, мистер Фоулер! Неужели погибли все до одного?

— К великому сожалению, к великому! Никого на борту встретить или уж тем более найти не удалось. Груз есть, а команды нет. То, что матросы погибли, неоспоримо. Другое дело, когда именно и при каких в точности обстоятельствах умер каждый из них. Именно это следствие пытается установить, но пока серьёзных выводов не озвучили.

— А как же судовой журнал?

— Он мало чем помог. Журнал перестали заполнять перед самым Уитби. А именно тогда, когда первые большие волны и ветер захватили «Дмитрия» в свою стихию. Матросы боролись за жизнь, но сумели спасти лишь свой корабль, направив его прямиком в Девичье горло. До начала шторма записей, проливающих свет на пропажу команды, нет.

Неожиданно, Фрэнк округлил глаза и выдал:

— Так, джентльмены, я побегу устанавливать фотоаппарат, пока всё судно к чертям не разобрали!

И Сатклифф побежал обратно в экипаж за оборудованием. Ещё бы минуты промедления и не видать бы коллекции этого прославленного фотографа целостной обшивки шхуны, которую начали дружно отбивать огромными молотками солдаты с местными судостроителями.

Брэм же решил разнюхать все загадки этой трагической истории и основательно насел на мэра:

— Мистер Фоулер, скажите пожалуйста, можно ли с кем из очевидцев переговорить об этой катастрофе? Мне как писателю очень интересны детали, которые, возможно, ускользнули от глаз и ушей рядового зеваки.

— Зачем вам, мистер Стокер?

Мэр смутился и с недоверием посмотрел на литератора. Брэму пришлось объяснять любопытство:

— Понимаете ли, я веду дневник своих путешествий. А ещё думаю над новым романом, который зародился в голове по дороге в ваш прекрасный город. И такое событие, — Стокер кивнул в сторону шхуны, — пускай оно и не хорошее, поможет мне написать остросюжетную историю с захватывающими деталями. Ничего крамольного, уверяю вас. Сугубо невинное любопытство творческого человека.

— Хм, ну что же, это слышиться интересным. И катастрофа с этими бедными русскими моряками действительно может помочь вам в любопытном деле.

— Так с кем можно пообщаться?

— Я вам рассказал, что знаю, дайте подумать… Возможно, береговой сторож Уильям Петерик, который наблюдал корабль в шторм, поможет с деталями. Он сейчас на своём посту, можете пройти к маяку вон по той дорожке.

Пробежав указанный путь глазами и поблагодарив мистера Фоулера, Брэм направился к невысокому маяку, стоящему на огромном утёсе. Он был невелик именно в силу высоты скалы, отчего казался даже не сыном остальных им виденных крупных маяков, а каким-то несчастным приёмышем. Фрэнк уже сделал фотографию и уносил фотоаппарат в кэб, когда его друг с намерениями корреспондента поднялся по былужной дорожке вверх, к маяку. Окликнув Сатклиффа о цели подъёма, чтобы он не спохватился пропажей товарища, Стокер постучал в дверь, но она оказалась приоткрыта. Внутри за столиком романист увидел молодого сторожа. После вопроса о том, с ним ли любопытствующий может поговорить по поводу шхуны, юноша ответил отрицательно и полез наверх звать старшего.

«Крушение Дмитрия», Фрэнк Сатклифф, 1885 г. (цветная открытка на основе фотографии).

***

Через несколько минут седой старик в поношенной униформе спустился с лестницы, ведущей к сложным механизмам и огромному фонарю наверху.

— По поводу мёртвых русских?

— Да, хотел бы побеседовать с вами о трагедии.

— А тут беседовать не о чем, если честно. Я уже всё рассказал, — рубанул сторож.

— Простите, мистер Петерик, но я частное лицо. Писатель, если угодно.

Тут его выражение стало снисходительным, а интонация смягчилась.

— Ого! Кто-кто, а писатели меня ещё не расспрашивали.

Невысокий пожилой джентльмен заулыбался и смотрел ясными глазами.

— Недавно захаживал репортёр с нашей газеты. Так он столько вопросов назадавал, что я еле сдержался, чтобы не сбросить его с этой скалы! Настырный малый попался. Но потом подумал, что смертей за последнюю ночь и так предостаточно.

— Надеюсь, меня вы не сбросите, — поддержал шутку Брэм.

— И я надеюсь, вы же не журналист.

— Нет-нет, я писатель. К вам меня привело невинное любопытство.

— Раньше вас не видел. Не местный?

— Именно, я из Лондона. А в Уитби приехал погостить. Замечательный у вас город: красивые виды, свежий воздух, крики чаек, корабли кругом, до которых я большой охотник. Хорошо у вас.

— Это верно, хотя чайки ещё в юности осточертели. А вы — мистер?

— Брэм Стокер.

— Значит вам повезло оказаться в нашем городке в это утро, мистер Стокер.

— А уж ночка-то какая была, верно?

— И не говорите! Сущий кошмар.

— Именно про него я бы хотел узнать побольше, если не возражаете.

— Не возражаю. Я как раз хотел спуститься перекусить. Так что конкретно интересует?

— Всё понемногу. Только что разговаривал с мэром и он обрисовал картину общими мазками.

— А-а, вот кто вас направил, понятно. Значит, осталось выяснить, что вы уже знаете. Верно?

Сторожу было интересно говорить с человеком писательского труда, это было заметно.

— Тут вы правы. Но знаю немного. Мистер Фоулер поведал, что шхуна чудом зашла в бухту, профессионально пройдя два крутых утёса. И что корабль при этом не пострадал, чего не скажешь о команде. И акцентировал, что молитвы горожан оказались напрасны, хотя местные до сих пор голосят, что корабль вела не иначе как рука господа.

— Хех, можно сказать и так. Это я о молитвах. Видимо, мистер мэр очень набожен. Раньше не замечал этого, хотя и общался с ним не очень уж часто. Это любопытно… Но вот что я вам скажу: в отличие от жителей, то есть всех тех, кто смотрел на кидающийся в стороны корабль с берега, я наблюдал его в подзорную трубу. И потому видел лишь отточенный годами профессионализм русских матросов и ровно нисколько божьего вмешательства. Понимаете? Я повидал на своём веку! В том числе в рыболовном флоте в Гренландии. И знаю, где стараются люди, а где бог прозевал. Как вам такое?

— Теперь я вот тоже склоняюсь к этой версии. А всё потому, что слышу профессионального наблюдателя. Тем не менее, в божьем почерке уверены все или почти все, кого я слышал направляясь сюда.

— И он русским не помог, знаете ли. Повторюсь: во время шторма я видел лишь судно и правильную, слаженную работу команды. То, что они не уцелели — это другое — корабль-то они спасли. Именно это их достижение и могу судить. И уточню ещё, что наблюдал шхуну через небольшое стёклышко и вероятно потому не увидел в небе светлого божественного проблеска. Работа у меня такая, понимаете ли, видеть мелочную суету тогда, когда бог вершит свои большие дела.

Старик явно шутил. Возможно, юмор был для него защитным механизмом, который был необходим его нервам после проклятой ночи.

— То есть ничего мистического не заметили?

— А для этого и трубы было не надобно. Слышали, какие волны были? Я стоял наверху и они, чтоб вы понимали, сотрясали наружное стекло маяка! Так-то.

— Да, слышал о них. А ещё о буйном ветре. Хотелось бы посмотреть на этот тандем, хотя даже представить его без дрожжи сложно. Такая буря тревожила в первый раз?

— Не думаю, однако вряд ли в третий. О волнах такой высоты и такого нрава когда-то говорили мои покойные предшественники. Однако не уверен, что это не россказни ещё их дремучих учителей. Понимаете? И хотя я стар, на моём веку это были первые волны такой ужасающей высоты. Думал, что стекло не выдержит и они, проклятые, к чертям собачьим заберут меня к Посейдону!

Фрэнк Сатклифф.

— В таком случае, как вы не потеряли судно из виду? Вероятно, было крайне сложно следить за «Дмитрием» в такое ненастье через подзорную трубу? Да и корабль не шёл, а натурально летел по ветру или, если не упускать детали из россказней, по густому туману!

— Именно так, мистер, было тяжело держать судно в поле зрения. Казалось, что злая морская вода и этот белый туман, что натурально светился белоснежным сиянием, поглощали русских храбрецов, не оставляя никаких шансов. И это было нездоровое зрелище — аж поджилки тряслись! О руках и говорить не стоит! И море и туман, только не смейтесь, а верьте на слово, пытались втиснуться внутрь шхуны, сквозь её обшивку! Ну а потом… Хотел бы сказать, что сама Хильда наша наисвятейшая с самих руин освещала путь русским, но увы.

Всё гораздо проще обстояло: это мы почти сразу включили новый мощный прожектор и направили его на русских бедолаг. Если бы не он, то вряд ли они бы прошли в Девичье горло в целости и сохранности. Я имею в виду корабль и три рыбацких лодочки. Последние волны перед горлом были особенно большими и потому били по судну как хлыстом. Как по мне, команду погубила одна из таких. Уж поверьте моему опыту.

— Значит прожектор помог, говорите? Может это его горожане приняли за божий путь? Порой, люди видят то, что хотят увидеть.

— Вот уж сомневаюсь. Но только насчёт того, что местные тут могут быть глупцами. Они лучше других различают свет маяка от любого света солнечного. Даже ребёнок или в хлам залитый алкаш с этой земли мгновенно различит солнечный свет от луча, что издаст любой прожектор, будь-то здесь, в Уитби, или же на далёком острове Ланди. Спишем людскую уверенность в божественное вмешательство на пережитый ужас, мистер Стокер. Напомню, что несмотря на гибель команды, судно они успели направить куда следует.

И сделали русские это благодаря нашему прожектору. На данный момент он лишь опытный образец, который показал себя в наилучшем свете и доказал на практике, что разработка таковых есть первейшее дело в обновлении оборудования маяков по всей Британии. Чтоб вы понимали: вообразите густой-густой туман, который только можете себе представить. Именно такой накрыл и без того тёмные воды, а наш прожектор как ни в чём не бывало рвал его своим мощнейшим лучом, оставляя после себя чёрный шлейф поверхности моря.

— Звучит впечатляюще. Надеюсь, он и дальше будет помогать вам в работе.

— И я надеюсь. Оборудование это дорогое и местные господа не обещают, что такой установят на других постах. Но этот я им точно назад не отдам, хех! Тем более, спасительный прожектор в разы быстрее реагирует на команды, которые удобным рычагом подаются судам. Что, в числе прочего, и помогло этой ночью. Мы дали световые сигналы матросам и те вовремя спустили паруса, иначе, повторюсь, не видали б мы этого корабля на тёплом песочке. Пришлось бы его соскребать с утёса, что усложнило бы очистку гавани от обломков.

— С последним трудно не согласиться, мистер Петерик. Напоследок хочу спросить о грузе и миссии, с которым «Дмитрий» шёл в Уитби.

— Исходя из судового журнала, грузом являлся серебряный песок, который из-за шторма превратился в бесполезную грязь. Собственно, он же указан в судовом журнале как единственная ценность, коей шхуна была заполнена битком. Получается, что песок залило уже здесь, в бухте, раз матросы до последнего пытались его спасти. Зря погибли, ребята. И это самое печальное, что только может произойти с матросом и его заданием.

— Какой необычный груз. И название у песка любопытное.

— Думаю, что если бы вы занимались морскими грузоперевозками, то он бы приелся вам также, как и селёдка. Уверяю, он не выглядит таким красивым, как себе представляют сторонние граждане. А ящики, которые им полнились и вовсе напомнили гробы!

Сзади послышались шаги — это дорогой писателю друг Фрэнк кружил неподалёку, заждавшись.

— Что же, благодарю вас за развёрнутую беседу, мистер Петерик. Вы мне очень помогли.

— И вам спасибо, было приятно поговорить с умным человеком. Всего доброго!

«Корабль у Уитби во время шторма», Генри Картер, 1859 г.

После этой беседы водоворот ассоциаций и воспоминаний захватил мистера Стокера:

«Представив в чёрном трюме песок, почти весь ставший грязными кучами, я вспомнил одну замогильную историю, приключившуюся с моим творческим соседом, мистером Данте Россетти. Её поминал всякий раз мой отец, когда речь в доме заходила хоть сколько-нибудь на тему мистики. Почти лет двадцать назад у Данте умерла жена. Красавицу, ещё очень юную и скончавшуюся преждевременно, уложили в чёрный блестящий ящик, красиво раскинув на груди кудри красно-рыжих, как спелая тыква, волос.

Сделали так потому, что супруга при жизни ими не могла нарадоваться, всё расчёсывала да ухаживала без передыху. А ещё с таким практичным замыслом, чтобы господу богу было на что взглянуть, когда всевышний придёт судить нас смертных — от былой красоты тела то ничего не останется. И вот, в знак сильной любви, художник и поэт положил на эти обжигающие волосы рукописи своих любовных стихов, которые посвящал девушке совсем недавно. Горе его было безутешно и он надеялся, что таким образом отпустит любимую в руки бога и обретёт душевный покой.

Но спустя семь лет горестной жизни мистер Россетти вдруг изменился не в лучшую сторону, превратившись вдруг из неряшливого романтика, падкого до чувстенной поэзии, в ухоженного кумира девственниц всего Лондона. В какой-то момент он стал не просто коммерчески успешен, а чрезвычайно богат — тому способствовала его преданность делу всей жизни и удивительная работоспособность. Его влияние росло, а имя гремело не только в Английском королевстве. Причём настолько его обожали, особенно составители сборников, что ни одна книга не выходила без его стихотворений. И, как разносились слухи тех далёких лет, однажды у него появился ярый фанат, очень быстро ставший коллекционером почти всех его рукописных тетрадей и листков с лирическими произведениями.

Тому поклоннику для полноты коллекции не хватало лишь тех самых, что чувственным жестом оказались заперты с красавицей женою под землёй. Данте сначала долго отшучивался, не теряя лица, а потом гневался, мол, как можно? Но настойчивость его фаната и, как поговаривали, любовника, была яростной. И уже ожиревший и развращённый богемой Россетти, который был обязан коллекционеру восхождению на олимп и утративший вконец вместе с памятью о любимой честь мужчины, сдался и раскопал могилу.

Думаю, не стоит объяснять греховность этого кощунства, но для Россетти теперь не было порогов греховности — всё-таки распутная жизнь, которую он вёл без устали в те последние годы, напрочь размыла грани дозволенного. И вот, под покровом ночи неблагодарный муж вскрыл гроб и, закусив страх как он изредка кусал рукава от нервов, с размаху вернул рукописи и убежал прочь. Так и отдал сумасшедший сосед эти стихи кумиру, который, среди драгоценных строк, обнаружил потускневшие волосы покойницы. Говорили, что именно после этого «дополнительного подарка», розовый поклонник, не видевший даже раздавленных червей после дождя, порвал с Данте.

А потом жизнь поэта покатилась по наклонной. Он перестал писать, а значит публиковаться, о нём быстро забыли. Состояние без гонораров мигом испарилось и, безуспешно вернувшись от очередного горя к живописи, Россетти умер спустя несколько лет, так и не дописав некий страшный портрет. Многие потом утверждали, что это совесть в нём взыграла и он изображал себя. Портрет несчастный обозвал так: “Оплёванный судьбой”, что, надо сказать, было как раз применимо к автору».

Этот разговор, в ряду важнейших других для романиста Стокера, что случились ранее и которым ещё настанет время, экспрессивно расставил акценты, повлиявшие на будущий великий роман ирландского творца. Мыслями после этих толков он позже делился со своими тетрадями:

«По дороге к “Дмитрию” я понял главное для себя во всём этом скорбном событии и рассказах, свидетелями которых стал — крушение шхуны захватило меня с головой. Причём в самом творческом, самом маниакальном понимании этого состояния. Вся эта тягучая, сырая атмосфера тревоги, наряду со светлыми и редкими днями радости, что царит в городе во время нашего пребывания; все те события, что стали нервным и трагическим стержнем в нашем приключении, обволакивают мой замысел нового романа в идеи и образы самые яркие, самые нужные, хоть и в самые тяжёлые, которые я когда-либо испытывал за свою писательскую карьеру.

Кадры и моменты, что представляются при мысли о сюжете будущего произведения, стали теперь накрепко связаны с Уитби и его беззаботными, но также и горькими, мрачными моментами, о которых я уже успел забыть. Я понял, что хочу написать про ужас. Хочу описать сам ужас. Показать естество страха. Его голос, его внешность, его запах, его прикосновение и, что самое пугающее, его вездесущий взгляд. Хочу рассказать про инфернальное воплощение страха, с которым будут бороться смельчаки. Его будут преодолевать простые земные люди с добрыми помыслами и высшими идеалами.

И благодаря сторожу Петерику, который вдохновил своим примером помощи матросам лучом из прожектора, я хочу дать своим персонажам в помощь науку, медицину и достижения человечества, которые способны прогнать зло, победить его, убить его. Вероятно, этими героями будут молодые англичане. И несомненно, зло они одолеют вместе. Как все те люди, которых я увидел здесь, в гавани. С которыми я разобщался и которые несмотря на лишения и тяготы, намерены сражаться дальше, не смотря на будущие удары жестокого и вечного рока, имя которому — Зло.

Помню, как вновь увидел тело погибшего корабля и в моём воспалённом мозгу начал всплывать ряд нечётких ассоциаций. Кое-что из этого ряда вскоре стало превращаться в нечто конкретное и возвышенное. И тут я начал улавливать изюминку этого творческого ассоциативного воображения — это проступает название грядущей книги, что ищет явного вида в бурном потоке мыслей. Я стал вылавливать слова, точно рыбу, пытаясь наиболее точно подчеркнуть мою идею про войну со злом.

Много слов, связанных со смертью были в моей мысленной сети, но банальным мой роман быть не должен. Даже в названии. Нужно что-то свежее, оригинальное. Необходимо обозвать древний страх и саму дьявольскую натуру смерти, противящейся самой жизни, одним ослепительным словом! И пока я не нащупал такового, что могло бы олицетворять идею и стать блестящей оригинальностью, я буду думать дальше. У меня есть время и есть события, которые станут подпиткой для внутреннего творческого деятеля. Ах, я уже в предвкушении!..»

На землю Брэма вернул голос друга, который обращался скорее к самому себе — так неуверенно он бубнил себе под нос.

— Отличное фото получилось, но жаль люди разошлись. Надо было не беседовать, а сразу бежать к судну… А так масштаб потерялся. Но ничего, зато эффект сюрреализма получился.

— Не думаю, что большое количество людей украсило бы кадр. Так хоть акцент на шхуне получился, а толпень бы явно отвлекла от свершившейся трагедии.

— Возможно, Брэм, ты и прав. Тогда в этом плане даже лежащие мачты лучше, нежели стоящие. Значит подчёркивают происшествие?

— Несомненно. Просто ты, Фрэнк, зациклился на людях. Не переживай насчёт него, снимок станет знаменитым, в этом я уверен. Хочешь знать почему? Потому что фотографий кораблей — сотни. А такого, на котором погибла вся команда, ни одного. По крайне мере это касается тех судов, которые упокоились в Уитби. И благодаря тебе в истории города такой появился.

— Ох, Брэм, дорогой, ты конечно утешил и я согласен с каждым твоим словом, однако же лучше ничего бы не было — ни трагедии, ни снимка, ни славы на костях!

— Ну тут уж ничего не поделаешь, сам знаешь. Ты лишь сделал свою работу.

— Да. Теперь только и остаётся, что пожелать храбрым русским царства небесного!

Тусклое светило незаметно для многих оказалось в зените. Особенно для тех жителей города, которые участвовали в подготовительных работах по будущей транспортировки судна в док. Проходя мимо «Дмитрия», у сочинителя пронеслась мысль взойти на борт. Однако из-за утёсной скалы показался большой фрегат, прибывший сюда забрать покарёженную русскую шхуну.

«Гавань Уитби и аббатство», Фрэнк Сатклифф. Вероятно, фотограф запечатлел остов шхуны «Дмитрий» и с этого ракурса.

Шагая к кэбу, на котором товарищей ждал кучер, Брэм и Фрэнк заметили ещё один, поровнявшийся с данным им для прибытия сюда мэром. С чужого, на вид такого же, выбрался никто иной, как тот самый мэр Уитби — Роберт Фоулер. Не дожидаясь неспешных лондонцев, он бежал навстречу и что-то кричал. Лишь набрав темп в ответ, они, обеспокоенные, услышали самый взволнованный голос и, впоследствии, самую страшную новость со времён заболевания охотника Грэга Вудса.

— Господа, господа! Скорее садитесь в кэб! Немедля отъезжаем, скорее!..

Схватив под руку мэра, запыхавшегося и покрасневшего от бешеного ритма сегодняшней жизни, Брэм Стокер спросил:

— Что случилось, о чём вы?

— Горе, мои дорогие, горе! Ах, какое несчастье!.. Скорее садитесь, джентльмены, обо всём внутри.

Экипаж тронулся и пока было неясно, куда двух гостей Уитби со страшной скоростью везут. Но мэр, очень обеспокоенный, начал свой сначала путаный, а потом страшный рассказ.

— Произошло чрезвычайное происшествие с вашим больным другом, гости дорогие! Немыслимое и невозможное горе!

— С кем именно, Роберт! — воскликнул позабывший о манерах Фрэнк, явно потерявший самообладание.

— С Вудсом, охотником вашим — он сбежал!

Писатель навсегда запомнил собственные впечатления от этой страшной новости, что запустила цепь необратимых кровавых событий:

«Последнее слово громом ударило сперва по ушам, а после, когда смысл окончательно осел в сознании — по сердцу, вздёрнув на образной рее не только спокойно-печальное настроение от созерцания несчастного “Дмитрия”, но и все наши последние нервы, которые сохранились благодаря последним относительно спокойным денькам».

— То есть как… сбежал? — Брэм, не выдержав, сделал акцент сорвавшимся голосом на роковом слове.

— Натурально сбежал, натурально! — вытирал свой вечно потный лоб мэр. — Сегодня ночью! Да и как сбежал — испарился!

Фотограф пытался нащупать логическое зерно:

— Но, но… Он же лежачий больной! Тем более, в его состоянии даже встать с койки немыслимый подвиг! Да, у него были приступы, в которые он… э-э… буйствовал. Но Вудс был связан ремнями и… там палата с окном… маленьким, под самым потолком! Этого просто не может быть…

Сатклифф бегал по лицам глазами и было видно, что друг в чудовищном замешательстве.

— Я вас понимаю, джентльмены, понимаю, — Фоулер сотрясал руками. — Но факт есть факт — ваш друг исчез и мы не знаем, как и куда.

— Боже мой! В голове не укладывается… Но почему вы только сейчас нас оповестили? — решил добивать Стокер.

— Доверенный человек, которого я попросил оповещать меня о состоянии вашего друга, прибыл ко мне совсем недавно. Я только что от него…

— Он что, узнал о побеге час назад?

— В том-то и дело, что и часа не прошло! Он примчался ко мне в кабинет весь красный, сказал, что загнал лошадь!

— Тогда я совершенно ничего не понимаю! — воскликнул Фрэнк. — И уж тем более, почему так поздно.

— Извините меня, мистер Сатклифф, но потому, что о побеге стало известно лишь утром, когда вашему другу принесли завтрак. Когда медсестра открыла дверь, то пациента на месте не застала. Он бесследно исчез.

— Как это возможно? — снова не выдержал Брэм. — Он ведь человек, пускай и при тяжкой, неизвестной болезни, но из плоти и крови. Он же не мог просто испариться!

— Видимо, именно так и случилось, господа. Никто не слышал, как он открыл дверь. Повторюсь, охотника в палате не оказалось и каким образом он улизнул, не понятно.

— Вы же не думаете, что наш Грэг вылез в окно или, простите за легкомысленность, сквозь землю провалился!

— После катастрофы со шхуной я уже ни о чём не в состоянии думать! Что за ужас творится!..

Роберт Фоулер уставился в окно, дав знать, что его роль в этой новости исчерпана.

Фрэнк Сатклифф потряс головой и начал достраивать цепочку событий:

— Хорошо — охотник сбежал. Ведь у него были приступы агрессии и обострения физической активности, потому возможно всё. Предположим, он выбил дверь…

— Исключено, — вставил Фоулер, — она цела. Между прочим, через неё выйти мистер Вудс никак не мог — дверь в «Ретрите» всегда закрывают на ключ, всегда. Замок, надо сказать, тоже цел…

Фрэнк не дал закончить:

— Раз так, то остаётся… окно? Но вы же сами осознаёте всю фантастичность этой теории?

— Верно, но других объяснений у нас нет. На месте работает полиция, но пока новостей не слышно…

Сатклифф снова перебил:

— Тогда тот, кто запирал Грэга на ночь, в действительности забыл это сделать.

— Снова исключено. Вот что я хочу вам сказать, мистер Сатклифф. Только не перебивайте меня. Дверь его палаты была заперта — это утверждает работница лечебницы, которая закрывала её на ночь. К тому же, ключ при попытке открыть у неё обломался и дверь, собственно, открыла она уже не одна, а со специалистами.

Фрэнк потух, но через мгновенье блеснул глазами, будто раскрыл тайну.

— А ремни? — сказал мэр, нервно улыбнувшись.

— Только не говорите, что и они целы?!

— Именно, — тихо проговорил мистер Фоулер, — именно так. Мне очень жаль, господа… Но что случилось, то случилось.

Фотограф тяжело выдохнул, романист же молчал, находясь в абсолютном непонимании и шоке, будто передо ним взорвали гранату или Брэм совершил убийство. Настало долгое и бесчувственное молчание. Такое тягостное, потому что ничего не означающее — абсолютно безликое и холодное. Только сейчас, когда писатель взглянул на друга, в его угасшие глаза, недавно нервно бегающие по всему салону, в попытке найти объяснение исчезновению, он понял главное в очередной трагедии за сегодня — их Вудс, со всей своей нездоровой кровожадностью, на свободе.

«И это была большая трагедия, нежели смерть всей русской команды, — писал в дневнике Брэм Стокер. — Почему? Потому что мистер Вудс в своём безудержном безумии может покалечить или даже убить гораздо больше людей, нежели бездушная временная буря. Охотник, в отличие от шторма, помимо разума и неожиданности, имеет самую опасную черту — тягу к свежей крови, что теплится в венах местных англичан».

Потом, после долгой заминки, Роберт Фоулер нагнулся к сидевшим напротив и прошептал:

— Скажите, джентльмены, ваш друг действительно так опасен?

— К сожалению, мистер Фоулер. К великому сожалению, чрезвычайно опасен, — сказал Фрэнк и опустил голову на руки.

— Тогда это сродни побегу опасного уголовника. Однако для йоркской полиции это стало очевидно на месте и сейчас принимаются соответствующие меры.

— Хотите сказать, что Вудса будут излавливать силой? — поинтересовался Брэм.

— А никак иначе. Об этом мне сразу сообщил мэр Йорка, мистер Орм Кит. Он взял это дело под личный контроль. Вы же сами понимаете, какую опасность ваш коллега представляет для окружающих.

— Да, но мы не знаем, как Грэг Вудс будет реагировать на попытки схватить его! Охотник и так, пока мы везли его в «Ретрит», чуть нас не убил! — горячо заявил литератор.

— Не переживайте раньше времени, мистер Стокер. Операция по поимке только началась. К тому же, полицейские прекрасно осведомлены о смертельной опасности, которую мистер Вудс представляет. Они люди опытные, не раз ловили маньяков и убийц.

— Но Вудс не маньяк и не убийца, он зверь! — Фрэнк кричал, он был в панике.

— Тише, господа, тише, без паники! Чтобы вам было спокойнее, я обещаю, что распоряжусь о поддержке йоркским констеблям своими людьми. Наши ведомства будут работать вместе и искать больного на обеих территориях. Если понадобиться, запросим помощи у Лондона. Но не думаю, что это потребуется. Не хотелось бы делать шумиху на всю страну из-за какого-то сумасшедшего, пускай и опытного охотника.

— А ведь мы не знаем, способен ли он стрелять в своём состоянии!

Сатклифф чуть поутих, но голос его дрожал.

— Будем надеятся, что животное в нём преобладает. Однако же и так он может разорвать на куски кого угодно, даже атлета.

— Вы правы, мистер Стокер, будем надеяться. В противном случае, запросим помощь. Это не желательно, но если выбора он нам не оставит, то дадим знать в столицу немедленно. А пока не беспокойтесь понапрасну. Вполне вероятно, что скоро Грэг Вудс оставит следы. Не мог же он взаправду испариться. Хотя, как он тогда покинул палату?.. Мистика, да и только. Но мы мало знаем, очень мало! Так что не будем делать преждевременных выводов.

Мэр продолжал:

— Как вы уже поняли, мы едем в администрацию, где я вам выделю быстрый кэб для поездки в Йорк. Вероятно, голод вас мучает уже давно, так что можете поесть в нашей столовой. А после, настоятельно прошу вас без заминок езжать в «Ретрит». Там поговорите с заведующим больницы Джорджем Джепсоном, он вас очень ждёт. Возможно, на месте застанете и местного детектива, который ведёт дело Вудса. Он хочет вас расспросить о друге. Если же его в лечебнице уже не будет, то съездите к нему на днях — я оповещу, как только он захочет вас видеть. К нашему детективу, как только дело станет обоюдным, тоже надо будет сходить. Но сегодня главным образом вам надо поговорить с мистером Джепсоном. Ну а после разговора, экипаж доставит вас куда угодно. И ещё, господа, буду признателен, если вы вечером оповестите меня о новостях. Сейчас нам нужно держаться вместе и делиться информацией своевременно.

Джентльмены понуро кивнули и поблагодарили мэра за оказанную помощь.

— Мне очень жаль, очень. Надеюсь, всё обойдётся. Сейчас подъедет более быстрый кларенс, одну минуту.

После этих слов мистер Фоулер вышел из прибывшей к месту его работы кареты и побежал по широким ступеням работать. Мужчины тоже вылезли из экипажа и не успели перевести дух, как из-за ворот двора выехала роскошная телега с четвёркой лошадей. Она была похожа на их кларенсы, однако тут лошади были запряжены более мускулистые.

— Ты хочешь есть, Брэм? — подавленно спросил Фрэнк.

— Да, но сейчас это не имеет значения. Едем в Йорк.

Друг согласился, они забрались в кларенс и молодой кучер захлестал коней поводьями, отчего те рыли землю, то и дело норовя взлететь. Солнце заволокло тучами и вечерняя темнота грозилась настать раньше обычного. В каждой новой тени прозаику мерещился силуэт Вудса, похожий на волка. Случилось и такое, что Брэм действительно увидел не то лису, не то волка в придорожном овраге и подпрыгнул, вцепившись в окно — хотел убедиться, что зверёк оказался лишь зверьком.

— Что такое? — насторожился Сатклифф.

— Лиса, — только и выдавил испуганный товарищ.

— Чёрт бы побрал этого Вудса! — разъярился Фрэнк. — Теперь нам что, каждую лису бояться? Будь он проклят!

***

Очень скоро они оказались у знакомого фасада с узким входом. Бегом направляясь в «Ретрит», Брэм заметил полное отсутствие каких бы то ни было птиц, что стаями заволокли небо над лечебницей в их последний визит. Уже в холле, поздоровавшись со знакомой медсестрой миссис Катерин, что ранее поведала писателю о безумном художнике, вошедший бросил:

— Птицы! Вам удалось их прогнать!

— Нет, они сами улетели сегодня утром! Стрелки на протяжении многих дней не смогли их спугнуть.

У гостей не было времени поговорить об этом подробнее — предстояла беседа с заведующим Джорджем Джепсоном, который встретил посетителей в своём кабинете.

— Наконец-то, господа. Какое горе! Немыслимая беда!

— Мэр Уитби, мистер Фоулер, всё уже рассказал, — начал Фрэнк. — Нам хотелось бы знать, как вёл себя Вудс перед исчезновением. Если, конечно, у вас нет новых фактов или догадок касательно самого побега.

— Ах, новых фактов нет. Как и догадок. Ни у меня, ни у полиции. Все в замешательстве! Слышал, как наш местный детектив говорил, что это первый такой случай в графстве, если не во всей стране. Сказал, что и не знает, как именно начать дело, хотя опросили весь персонал. Но никто ничего не видел и не слышал. Все, абсолютно все, в полном неведении!

Джепсон разводил руками.

— Тогда давайте перейдём к больному, потому что нам тоже нечего сказать.

— Мистер Вудс в последние дни не проявлял какой-бы то ни было активности. От слова совсем! Больной не ел, не пил и не просыпался в последний день, а погрузился в состояние, напоминающим кому. С виду пациент был мёртв. Иных признаков жизни, кроме аномально слабого дыхания, не было. Лишь оно, едва уловимое, присутствовало. Настолько едва уловимое, что пёрышко лишь чуть-чуть шевелилось у самого его носа! И это было единственным доказательством жизнедеятельности.

Потому мы решили не извещать вас о том, что ему вновь стало гораздо хуже — ведь такое состояние наблюдалось и прежде. Однако наихудшим оно стало как раз накануне побега, когда он высох, как мумия. Помимо того, что джентльмен не дышал, бедняга, повторюсь, так иссох, словно из него выжали всю телесную жидкость. Палата, в которой он лежал, была, как вы помните, сыровата. Но утром она оказалась настолько сухой, что все дождевые подтёки, что были в углах, напрочь исчезли. И это не последняя странность. Помимо того, что вороны разбили окно и пытались влететь внутрь, всю палату заволокла странная пыль.

Причём настолько, что медсестра, принёсшая Вудсу завтрак, закашлялась — так её было много! Что эта за пыль вы вскоре поймёте. Ещё не менее странное случилось и с цветами. Их мы ежедневно меняли и по нашим наблюдениям цветение букетов оказывало положительное влияние на организм пациента. Однако они, по-другому не сказать, умерли за эту ночь — превратились в сухие, рассыпающиеся лепестки. Земля в горшках потрескалась и от притока свежего воздуха разлетелась пылью…

— А что с ремнями? — не вытерпел всех этих ужасающих странностей Брэм. — И дверью? В них что-нибудь изменилось?

— Нет, не изменилось. Как точно заметил детектив, умерла лишь органика.

— Скажите, мистер Джепсон, когда медсестра впервые открыла дверь, что она увидела?

— Ничего. Точнее, никого. Вудс просто-напросто исчез.

— И ничего больше? Никаких странностей?

— Так вот, как только она открыла дверь, воздух с коридора заполнил палату, а земля, возвращаясь к ней, загадочно превратившаяся в пыль, поднялась и выветрилась. Но вряд ли можно считать это чем-то необычным. Необычно тут то, каким образом из палаты исчезла вся влага, включая те вазы, в которых вода явно была.

«Господи, — подумалось Стокеру, — не может быть!»

Глотая слова, он подошёл к заведующему вплотную.

— Мистер Джепсон, а что с птицами?

Главный доктор был напуган не меньше Брэма и видимо из-за него, чего не скажешь о самом джентльмене — он был встревожен птицами.

— Птицами? Эти чёртовы твари смылись от нас с рассветом! Подождите, а ведь это случилось как раз тогда, когда ко мне пришла медсестра и сказала, что Вудс пропал! Это так, потому что подъезжая к «Ретриту» сегодня, я заметил, что птицы ещё были. Не в таком количестве, как в прошлые дни, но были. Как были ещё и тогда, когда я занимался бумагами тут, в кабинете. А уже направляясь в палату к мистеру Вудсу мне крикнул кто-то из медбратьев, что птицы улетели.

— Значит, вместе с Вудсом, вашу больницу покинули и птичьи стаи!

— Верно, именно так всё и было!

— Это, конечно, странно, — начал Фрэнк, — но как это помогает нам в разгадке исчезновения Вудса?

— Не хочу показаться безумцем, господа, — ответил писатель, — но исходя из этих событий, а также из очевидно целых ремней и двери, можно заключить следующее — Вудс убежал в окно с помощью проклятых птиц.

— И правда — это звучит безумно.

Фрэнк был непоколебим.

— Но Фрэнк, — воскликнул Стокер, — сам посуди: у нас есть ремни, которые остались затянуты туго и не расслаблены, не то что порваны, так ведь, мистер Джепсон?

— Всё верно.

— Вот. У нас есть дверь, которая была заперта совершенно точно — ключ ведь сломался и пришлось открывать со специалистами, верно?

— И это верно, всё так, — подтверждал взъерошенный Джепсон.

— Пробежать мимо медсестры и специалистов незаметно Вудс не мог…

— Не мог! — нетерпеливо вставил заведующий.

— Значит, Вудс исчез только через решетчатое окно и никак иначе. И тут мы узнаём казалось бы мелкую, но всё-таки странность с поднявшейся в воздух землёй. Земля и вороны связаны, а с ними и наш Вудс!

Наступило молчание. Никто не знал, что сказать.

— То есть, ты считаешь, Брэм, что Вудс превратился не то в ворону, не то в пыль и вылетел в окно прочь, как в сказках?

— Иного объяснения у меня нет. Здесь странно всё. Так почему мы не можем сделать реальной даже самую странную теорию?

Ответить решил Джепсон:

— Я далёк до таких умозаключений и вообще не мыслю категориями мистическими, но в словах мистера Стокера может быть истина. Ведь, надо сказать, пыли в палате было очень много. Чересчур много для парочки горшков с цветами. Медсестра говорила детективам, что она будто попала в песчаную бурю и пыль эта, несмотря на количество, очень быстро выветрилась главным образом через окно. Это же подтвердили работники, что ломали замок.

— Хм, хотелось бы поговорить с ней, — заключил Фрэнк.

— Она не расскажет вам ничего нового — я уже всё поведал.

— И всё же?

— Боюсь, это невозможно. Она вдохнула чрезмерное количество этой земли и долго, страшно кашляла. Кровью, если уж углубляться в подробности. Я отправил её домой. Так что лучше женщину не тревожить. Она и так с трудом говорила. Да и исчезновение пациента положительно не сказалось, сами понимаете.

— Ладно, с этим разобрались. Хотя вопросов стало и без того чрезмерное количество…

— Но это ещё не всё, мистер Сатклифф! — подался вперёд Джепсон.

— Только не говорите, что с ним убежал Фарсон!

— Не убежал, но джентльмен чуть не стал жертвой и… — в отчаянии, будто молясь, пролепетал заведующий.

— Вудс напал на него? Он в порядке? — испугался Брэм.

— Да и нет! Вудс пытался пробраться к мистеру Тайлеру.

— То есть как пробраться? Вы же сказали недавно, что чёртов Грэг лежал смирно, будто сдох!

Фрэнк потерял терпение.

— Нет, не так. Точнее, мы этого не знаем наверняка. Об этом Фарсон нам сегодня утром сам заявил, аккурат после исчезновения.

— Вудс улетел, мать его, в окно и вместо того, чтобы рвать людей в городе, попытался сначала влезть к ветерану в окошко? — кричал Фрэнк.

— Какой ужас!.. Я не могу этого утверждать, мистер Сатклифф, это лишь слова пациента!

— Может ему показалось?

— Возможно, потому что джентльмен не в себе…

— Хватит, идёмте к нему! — скомандовал Фрэнк.

Мужчины прошли по коридору, сделали несколько поворотов, спустились на первый этаж, запетляли в боковой корпус и перед самым входом к экс-солдату главврач предупредил:

— Господа, когда я у себя сказал вам, что мистер Фарсон не в себе, я имел ввиду не его беспокойство, а душевное расстройство.

— Что за очередной сюрприз! — уставился на Джепсона Фрэнк. — Наш дорогой ветеран сошёл с ума?

— Боюсь, что так. Но это лишь догадки, потому что пациент после побега коллеги начал бредить.

— Что ещё, доктор? Выкладывайте всё немедленно, — уже устало сказал друг.

— На этом всё, заходите.

Вояка Тайлер лежал в кровати, но уже без газеты — та торчала из его рта. Ровное положение пациента и смотрящий на голую стену взгляд был потревожен внезапным для него визитом.

— Опять за своё, мистер Фарсон?! — воскликнул Джордж Джепсон и поспешил вырвать несчастный «Журнал Дублинского университета» из большущих зубов больного.

При попытке высвободить ежедневник из внезапного капкана газета с громким треском разорвалась, жестоко оставив стокеров «Проезд Примроуз» без финала.

— Почему он ест газету? — закономерно полюбопытствовал друг Сатклифф.

— Бедняга думает, что так успокоятся нервы.

Увидев недоумение, заведующий быстро вставил:

— Без нашего наставления, разумеется.

Вдруг Джордж по-отечески ударил газетой по широкому лбу ветерана, отчего рот Фарсона открылся и заведующий больницы вынул из ротовой полости внезапно оборвавшуюся концовку.

— До вашего приезда он успел съесть все цветы, а теперь, вот, принялся за бумагу. Ожидаем серьёзного расстройства.

Живот бедного ветерана загудел.

— Очевидно, что здоровый ум не опустится до такого, — с грустью заключил фотограф.

— К сожалению, вынужден с вами согласиться. Надо сказать, что до попытки Вудса пробраться сюда Фарсон был полностью вменяем, теперь же, как вы сейчас убедитесь, всё равно наоборот.

— То есть, эти попытки вторжения имели место до исчезновения Вудса? — поинтересовался Стокер.

— Именно. Перед тем, как впасть в свою мистическую кому, Вудса накрыло крайне возбуждённое, пускай и кратковременные по своей продолжительности состояние. Длилось оно буквально минут десять, но этого было достаточно, чтобы провести медсестру на манер острой боли и после открытия двери выбежать в коридор с целью проникнуть к мистеру Фарсону. Как он узнал, где лежит ветеран, никому не известно.

— Осмелюсь вернуться к связи воронов с Вудсом, — вставил Брэм. — Вдруг они ему, уж простите за такое детское легкомыслие, накаркали?

— Не понял? — замешкался Джепсон.

— Я про палату несчастного Фарсона. Вдруг они ему каким-то образом, хм, нашептали.

Сатклифф посмотрел на товарища с мольбою в глазах прекратить говорить ерунду.

— Помните, джентльмены, я уже говорил, что после побега я уже ничему не удивлюсь? У меня нет объяснений вашей теории, мистер Стокер, лишь такое же всеобъемлющее удивление, как у вас.

Джепсон обернулся к выходу из палаты:

— Заметили вы или нет, но на двери охотник оставил вмятины. Она, надо не забывать, металлическая, а значит сила удара у Вудса была сверхчеловеческая. Вероятно, всё плечо сбил, однако этого позднее мы не заметили. Видимо, быстро зажило.

— Вы хотели сказать — нечеловеческая.

Фрэнк Сатклифф сказал это без всякого интереса, но с большой усталостью в глазах.

Пошли смотреть на дверь.

— Можно сказать и так. Но больной Вудс оставил не только их. Обратите внимание на большие и глубокие царапины, видите? Тоже его рук работа. Однако когда он понял, что внутрь ему не пробраться, он, не дожидаясь медбратьев, также быстро побежал обратно к себе, почему-то не предприняв попытки сбежать через лестницу вниз, к холлу, где бы он точно увидел выход и наверняка бы скрылся. На наше счастье, им руководствовало лишь жгучее желание добраться до Фарсона, иначе жертв было бы не миновать.

— Он даже не попытался напасть на персонал?

Литератора сильно интересовали различные детали, которые могли пролить свет на мотивы и поведение опасного коллеги по несчастному путешествию.

— К очередному счастливому стечению обстоятельств, в коридоре никого из персонала не было — все были заняты другими пациентами, а медсестра, ухаживающая за охотником в тот день, сразу спряталась у меня, как только Вудс покинул свою палату.

— Скверно, очень скверно, — начал Фрэнк. — Но доктор, что с Фарсоном? Помимо его невменяемости, разумеется.

— Физически он поправился, если вы об этом. Честно признаться, я хотел его сегодня утром выписать, но сбежавший этому помешал: психика Фарсона оказалась крайне слаба после осознания себя одноруким, мы этого не успели заметить, а попытка вторгнуться сюда мистером Вудсом разбило её неокрепший остов.

— То есть он понимает, что Грэг сбежал? — спросил Брэм.

— Да, как только охотник исчез, мистер Фарсон стал буйным, пришлось вколоть снотворного. Глаза открыл буквального до вашего приезда и, вот, принялся жевать газету.

«Бедненький Фарсон, — вспоминал товарища Брэм Стокер в своём дневнике, — некогда могучий мужчина, теперь лежал и смотрел на нас глазами ребёнка, едва ли понимающим всю безнадёжность общего дела. Возможно, его собственная судьба теперь так же безнадёжна, если не ещё более трагична».

— И как долго будет длиться его… это состояние?

Фрэнк подошёл к дорогому для всей команды Тайлеру Фарсону и погладил больного по лбу. Дотронулся до ремней, которыми сковали ветерана от греха подальше несмотря на недавнюю ампутацию. Сковали крепко.

— Мы точно не знаем, однако прогнозируем, что несколько дней полежать ещё необходимо. И это при условии, что он не узнает каких-либо нежелательных новостей и не станет свидетелем какой-нибудь, уж простите за грубость, чертовщины.

— Он ведь понимает нас? — осведомился писатель.

— Думаю да, но он всё ещё находится под действием снотворного укола, потому возбуждённо реагировать не в состоянии.

Тут Стокер обратил внимание на странную по своей длине и тонкости тень, падающую с окошка, находящееся под потолком, у изголовья фрэнковой кровати. Тень эта падала едва заметным пятном, будто хозяин её просвечивался на солнце.

— Ворон!

Его восклицание обратилось резким движением джентльменов, но они не успели — ворона как и не было.

— Где? — недоумевали господа, шаря головой по сторонам, будто искали птицу, глядя сквозь стены.

— На окне! Он сидел на нём с той стороны и… смотрел на нас!

— Боже правый! Неужели проклятье с этими птицами ещё не зако…

Фрэнк не успел раздосадоваться, как его перебил вопль Фарсона:

— Он здесь, он снова здесь! Господь милостивый, спаси!

Тут романиста сковало ледяной толщей страха и отчаяния, так неожиданен и ужасен был этот крик. Заведующий Джепсон совладал собою быстрее посетителей:

— Сестра, скорее снотворного! И побольше!

Одна из медсестёр, что столпились у входа, побежала в процедурную.

— Дьявол снова тут, Зло вернулось!

Фарсон кричал что было мочи и глаза его, красные от нездоровья и страха, чуть не вывалились из орбит. Его друзья ничего не могли сказать и даже если бы хотели, то не смогли — загадочный столбняк держал их на местах, а языки — самой железной хваткой. Медсестра быстро вернулась и подбежав малыми, но быстрыми шажками к больному, хотела вколоть снотворное. И тут Брэма осенило не только наглостью, но и дерзостью, на которую он бы никогда не осмелился в других обстоятельствах. Дебютировавший в большой прозе «Проездом Примроуз» задержал женщину за плечи, отстранил в сторону, отчего она чуть не упала и взяв вспотевшего от безумия Тайлера за грудки, обратился к нему:

— Мистер Фарсон, дорогой, скажите, кто здесь, о ком вы говорите?!

Мистер Фарсон тяжело вздохнул, сглотнул, скривился и с бледным лицом, какое бывает лишь у остывших мертвецов, обернулся к окну — ворона не было. И тут он прошептал:

— Зверь здесь, мистер Стокер! Любимый мой писатель, Зверь здесь!..

— Какой такой Зверь, что вы несёте? Это была птица! Вы её испугались?

— Нет, это была не птица! Это был Вудс!

Брэм Стокер, богато описавший опыт пребывания в Уитби в своём дневнике, позднее записал и эмоции, относящиеся также к этому раскалённому моменту:

«Но тут мой допрос оборвал Фрэнк: его терпение лопнуло, потому что он дёрнул меня за руку, оттянул в сторону и начал шипеть ругательства, мол, что я за фарс тут устроил. Я слушал друга через слово, ведь дорогой мне Фрэнк Сатклифф там же был уличён в таком ужасе, каковой мне ещё долго не случиться увидеть на его мрачном лице. Он всё понимал, он поверил. Джепсон, очевидно не любивший терять контроль над ситуациями со своими пациентами, скомандовал немедля колоть Фарсона и тот, получив дозу из большого шприца, успел крикнуть, что он ещё здесь, наш Вудс.

Что он, проклятый самим Сатаной, прямо сейчас летает над нами и хохочет, хотя я слышал лишь громкое карканье, которое, возможно, было лишь галлюцинацией после всего мною пережитого хотя бы за сегодня. Перед тем, как уснуть, Фарсон ещё долго кричал, вырываясь, что страшный охотник, когда мы уйдём, придёт за ним и завершит начатое. Что навечно проклятый, в конце концов, убьёт Фарсона самой страшной смертью. Последними воплями друга, от которых сердце резало как ножом, были просьбы приставить к нему охрану:

— Охрану, охрану мне, иначе верная смерть!

Когда он замолк, настала тишина. Лишь хлопанье крыльев, словно издавал их исполинский вран, раздавалось где-то в открытом окошке, в высоте, прямо над нами. Все молчали. Но лишь губами. В сердце же каждого бушевала буря эмоций, шторм вопросов пытался разбить наше и так ослабевшее сознание. Но я знал, что никто не отвечал даже самому себе. Каждый был напуган и совершенно истощён».

Пока джентльмены расходились, условившись в каком-то пред отчаянном чувстве сохранять рассудок и держать произошедшие вещи в тайне от чужих ушей, Брэм, не унявший в покое своего сердца ещё долгие минуты, пытался понять, попутно погружаясь в ворох родственных вопросов и воспоминаний:

«Почему Грэг ломился именно к своему коллеге? Почему он, если и хотел, то стремился убить и без того пострадавшего Фарсона. Ему было мало его руки? Ведь именно по вине этого ненормального охотника мистер Фарсон её лишился. Вудс не владел собой, когда по пути в эти края нападал на всех нас бесчисленное количество раз! Почему своей целью кровожадный безумец выбрал именно ветерана? Неужели сыграло именно то, что они лежали в одной этой лечебнице “Ретрит”? А может последние физические удары, которые здравствующий ещё ветеран нанёс разбушевавшемуся Вудсу в кэбе, на подъезде к Уитби, самой крепкой обидой засели в мозгу охотника?

Я готов был отдать всё, чтобы узнать ответ, чтобы спасти своего нового друга, мистера Тайлера Фарсона. Готов был отдать свою работу, свой дом?.. Боже милостивый, до чего я опустился! Думать такое всерьёз! Милая, прости меня, прости, мне очень стыдно. И хотя я быстро ударил себя ладонью по щеке, а потом попросил ударить Фрэнка, я до сих пор стыжусь тех мыслей — настолько я тогда устал! Старина Сатклифф конечно же, был настоящим джентльменом, потому что не ударил, а всего лишь обругал. Он отчитывал меня как мальчонку за показную слабость, за невоенную стойкость, хотя сам не был человеком войны и, так же как и я, был близок к нервному срыву, но вида старался не подавать, однако получалось это плохо. Его голос дрожал».

Решив перевести дух в саду и обговорить план действий, друзья уединились под сетью винограда, который летом, несомненно, захватывал своей буйной растительностью плодовых соседей. Начал Брэм, потому что последние мольбы их друга перед уходом в искусственный сон совершенно не растворялись в голове:

— Фрэнк, выхода нет, надо его послушать!

— Успокойся, Брэм, дай подумать.

— О чём тут думать? Фарсон в беде и его надо вытаскивать!

— Ты же слышал доктора — это попросту невозможно!

— Да, но давай хотя бы найдём человека, который будет его охранять. Как Фарсон и просил. Даже если он зря волнуется и ему всё это кажется, так ему будет спокойнее!

— Боже, ты правда думаешь, что Вудс превращается в птицу?

— Сейчас не это важно — давай его защитим!

Фрэнку потребовалось отшагать своим мысли вдоль дорожки и поругаться про себя, чтобы решиться:

— Хорошо, Брэм, так и сделаем. Ты меня убедил, хотя там, в палате, я не хотел его слушать. Но, это ведь для его самочувствия, для его блага…

Сатклифф говорил так, будто убеждал самого себя.

— Всё верно, друг, всё верно, так будет спокойней нам всем.

Фрэнк ещё долго смотрел на старого товарища и сказал:

— Пойду, спрошу у дока, можно ли поставить кого у его палаты. Вдруг такое тут не практикуется.

С чувством подлинного одиночества Брэм Стокер возвращался в памяти к этому моменту недели спустя:

«И ушёл. Я остался один. Совсем один. Без друзей, без ответов. А деревья, окружавшие меня, были и вовсе мертвы. Вокруг всё было мертво и лишь где-то там, в Лондоне, меня ждало живое любящее создание, моя жёнушка Флоренс Бэлкам. Это успокоило меня и спустя, казалось бы, вечность, пока Фрэнк не вернулся, я думал о ней».

Заведующий лечебницей Джордж Джепсон разрешил в исключительном случае разместить около двери Фарсона вооружённого человека на ночь. Причём Фрэнк настоял на более серьёзном вооружении, которое будет у охранника, нежели простой револьвер. Так, под напором нервного фотографа мистер Джепсон согласился и отправил телеграмму в местный полицейский участок. Оказалось, что у него полно знакомых в Йорке и очередной такой нашёлся среди служителей закона. Договорившись, заведующий сказал не волноваться, охранник вскоре прибудет. Ещё мистер Джепсон попросил утром вновь приехать и забрать наконец-то страдальца Фарсона навсегда, чему писатель с фотографом были очень обрадованы.

«Надеюсь, наш друг за ночь вдоволь отдохнёт под присмотром полицейского и мы всей командой сможем обдумать предстоящие дни!» — радовался писатель.

Кэб вёз мужчин обратно в Уитби, в их гостиницу, непривычно медленно. Это Фрэнк попросил молодого человека ехать аккуратней, потому что у него разболелась голова, как впрочем и у Стокера во второй половине пути. Однако, хотя романист и успокоился физически и сердце билось ровно, неутихающее внутреннее волнение возбудило его мыслительные процессы, а с ними и далёкие в тот момент творческие позывы. Они ехали мимо уже привычного дикого пейзажа и деревушек, которые его разбавляли и созерцая серость бытия в небольшое трясущееся окно, у Абрахама Стокера в голове возник образ напрочь болезненного безумца.

«Этот мой персонаж почему-то представился мне жалким, беспомощным, — записывал позднее в своих тетрадках прозаик, — однако имевшим большую внутреннюю силу или, точнее сказать, наваждение, веру во что-то могущественное. В кого-то могущественного и очень страшного. Этот безумец также как и бедный Фарсон был заточён в своём недуге, но помимо этого он был заперт в тюрьме за страшное преступление. Какое? Не знаю, однако думается, что образы кровавого охотника и его жертвы слились воедино, породив своим единением образ фанатика, до самой своей смерти не утратившим веру в силу своего хозяина. Пока кэб мчался, я видел, как этот сумасшедший смотрит в окно и кричит, и ждёт своего предводителя, будто бы молиться на него, на его скорое пришествие. Он точно знает, что это вот-вот случится, что он близко и никто не укроется от него…»

«Глядя на юг над крышами», Фрэнк Сатклифф.

Фрэнк тряс друга, потому что Стокер кричал. Экипаж стоял на месте.

— Эйб, всё в порядке, я здесь, с тобой! Брэмми, ты слышишь меня?..

Он слышал. Как и слышал карканье в своей голове только что пролетевшего мимо гигантского ворона. Проснувшись, Брэм увидел высокий потолок. Лёжа в своём номере в Снитоне, он обрадовался, что не открыл глаза в повозке, иначе бы сошёл с ума от тех образов, что пришли за ним вместе с придуманным безумцем. Сходив по нужде, писатель решил не спать и продолжить дневник, а после в художественной манере, для будущего романа, записать все пережитые эмоции и образы, возникшие в его голове. Закончив на безумце и неприятных воспоминаниях о вчерашней поездке в лечебницу, Стокер совсем забыл о глубокой ночи на дворе. И вспомнил о ней только после того, как закрыл дверь в комнату Сатклиффа — Фрэнк не спал.

— Бессонница? — устало спросил старый друг.

— Просто проснулся среди ночи и решил не спать. Записал вчерашний день и кое-что для романа.

— А я отправил телеграмму мэру и решил отвлечься, — друг помахал снимками, — но не очень-то получается. И всё-таки я думал, что завтра тебя не добужусь.

Фотограф сидел в кресле и в свете лампы просматривал какие-то снимки. Очевидно, вчерашние события сделали его жертвой бессонницы, а просмотр снимков при столь плохом освещении свидетельствовало о его глубокой растерянности. Делал он это не очень внимательно, потому что было видно, что Фрэнк смотрит сугубо в одно-единственное место в фотографии.

— Лондон?

— Его окрестности. Ты присаживайся, есть разговор.

Сев за такой же стол как у него самого, вся комната была копией номера литератора, Стокер повернулся к другу.

— Я долго думал насчёт нашего дела, ещё в кэбе задумался, когда ты отключился. И вот к чему пришёл — завтра забираем Фарсона и уезжаем.

Брэма не поразило его решение, потому что последние сутки он думал о том же, однако дела в компании касательно Вудса были не решены. Тем более Тайлер завтра только встанет с койки и вероятно его организму потребуется свежий воздух и недолгие прогулки у берега. А Уитби для этого идеальное место. Сейчас не жарко и не морозно, потому остаться здесь имело больший смысл, нежели стремглав мчаться обратно в столицу.

Озвучив эти мысли Фрэнку, друг напоролся на фырканье уставшего и недовольного его внезапной спокойностью мужлана. Товарища, вероятно, начало раздражать то, что писатель отдохнул и теперь не смотрит на события так, как смотрел на них вчера.

— Здесь очень опасно, Брэм. Как этого не понимаешь? Я чувствую, что большая беда за порогом и она вот-вот постучиться. Ты хочешь открыть ей?

Он посмотрел на Брэма ледяным взором. Фрэнк был не в себе, сочинитель вздрогнул. Когда Сатклифф начинал так выражаться, это значило, что он на грани срыва. Стокер тут же начал успокаивать дорогого ему фотографа:

— Я всё понимаю, вот только не считаю правильным бросать Фарсона из койки в телегу и обрекать его на новые страдания из-за твоей прихоти делать ноги. Подумай о нём, мой дорогой друг. Он заслужил лучшего отношения к себе и мы обязаны ему многим.

— Как и он нам. Думаешь, я не думал? Думаешь, он бы поступил иначе, не взял нас в охапку и не уехал прочь из этой дыры?

— Вот у него и спросишь, когда расскажешь об этом нашем разговоре.

Жёсткая риторика романиста задела Сатклиффа и друг сдал назад в своей нервозности. Однако от решения своего не отступил:

— Завтра же забираем ветерана и уезжаем.

Его слова обернулись печатью, которую нельзя было сорвать. Брэм лишь спросил:

— Значит, отдаём Вудса в руки полиции?

— Хочешь попасть к нему в руки первее?

Говорить больше было не о чем. Писатель ушёл к себе и чтобы отвлечься от неприятного разговора, сел за роман.

Черновой набросок «Дракулы» Брэма Стокера.

25 октября. КРОВЬ — ЭТО ЖИЗНЬ

Фрэнк Сатклифф долго толкал друга как последнего пьяницу и кричал в ухо:

— Проснись, Брэм, проснись! Фарсона убили, ну же, просыпайся, чёрт тебя дери!

Писатель наконец проснулся и первое что понял — уснул за работой. Второе, что-то про мистера Тайлера Фарсона, не зацеплялось в мозгу из-за трудного пробуждения.

— Что? — только и выдавил открывший глаза.

— Фарсон мёртв! Нашего солдата нашли убитым, вставай же. Ехать пора!

«Фарсон. Мёртв. Убили. То есть как?»

Совершенно сбитый с толку, Брэм Стокер только и смог надеть пиджак, пальто и котелок. Не отвлекая друга глупыми вопросами в стиле «не может быть!», «как так?» и прочими, он побежал за фотографом. Голова кружилась, но не от отсутствия завтрака. Какой там завтрак при такой новости? Кружилась от того, что внутри было пусто, словно всю жизнь высосали и бросили навечно жить с таким угнетающим чувством. В кларенс товарищи запрыгнули как атлеты, Иоганн Болдуин дёрнул вожжи и экипаж помчался в мрачную лечебницу «Ретрит», что в Йорке. Удивительно, но Фрэнк ничего не объяснил. Видимо, его только что известили о факте гибели Фарсона и чтобы не грузить, попросили немедля ехать к месту происшествия. Иначе бы друг не молчал.

«Вот и уехали, — подумалось Стокеру. — А ведь только ночью думали уезжать из этих проклятых краёв!»

Тут он вспомнил о товарищах-охранниках Этьене Коксе, Эдмунде Фицрое и втором кучере Габриэле Галлахене — их с ними не было.

— Где остальные?

— Не знаю, в номерах никого не было. Пока не расспрашивай ни о чём, — отрезал напуганный Сатклифф.

Фотограф и глава этого путешествия с трудом переваривал свежую новость о гибели храбрейшего участника. Фрэнк достал виски и выпил половину стакана. Брэм и сам только в кэбе начал осознавать всю горечь произошедшего, всю жестокость случившегося.

«Погиб наш верный друг, мистер Тайлер Фарсон, — ушёл в себя литератор. — Храбрый бывший солдат не умер на войне, но умер сейчас, в мирное время, в больнице. Ужасно с ним обошлась злая судьба, очень страшная кончина. И хотя я ещё не знаю подробностей, однако уверен, что стану свидетелем ещё более невыносимых обстоятельств трагедии. Всё-таки он был прав — Вудс достал его. Уверен, что это охотник убил нашего друга.

Никто больше не хотел отправить ветерана на тот свет, кроме кровожадного Грэга Вудса. А охранник? Он тоже мёртв? Наверное. Неужели и он погиб? Абсолютно непричастный человек лишился жизни по нашей прихоти? Но мы лишь хотели защитить друга! Он знал, на что шёл. Но неужели он не понимал, с кем заимеет дело, поэтому и не справился? Тогда мы тоже виновны в его гибели. Как нам вынести это? До коли мы будем тащить этот наш крест?..»

Рой вопросов безликим палачом хлестал мыслителя плетью и ни разу рука его не ослабла. Ему стало невыносимо больно на душе и Брэм тоже выпил.

Так, в их скорбном молчании, кэб остановился у входа в «Ретрит». Оглушительно лаяли огромные псы, норовя сорваться с привязи своих хозяев. Тренированные бладхаунды и лабрадоры не унимаясь вертели головами вокруг, дёргались, а их пасти не прекращали шум, будто собаки сошли с ума. После остановки к Иоганну подбежал один из служителей закона, спросил о чём-то и убежал. За ним подбежал заведующий лечебницей Джордж Джепсон, весь уставший и мокрый от пота, открыл гостям дверцу и быстро проговорил:

— Горе, какое горе… Идите за мной.

Весь дворик заполонили полицейские экипажи, возле которых остались дежурить вооружённые винтовками стрелки. Возничий Болдуин, как и всегда, закурил трубку.

— Подошедший узнал у вашего кучера, кто вы. Мера безопасности, сами понимаете…

Тем утром «Ретрит», к глубокому сожалению, заполнился живым морем. Полиция вместе с персоналом живо бегали, обсуждали, допрашивали друг друга: констебли о том, не видели ли медсёстры и медбратья чего-нибудь странного или кого-нибудь такого же свойства накануне убийства, а медперсонал донимал законников двумя насущными вопросами: кто же так расправился с несчастным лондонцем и, собственно, за что? Брэм сам не знал, за что озверевший Вудс убил бедного Фарсона.

Джепсон, залетев на лестницу и отдышавшись, продолжил, заранее сняв с себя обязательства рассказчика:

— Я ровным счётом ничего не знаю, джентльмены. Всё расскажет детектив Рональд Кольберг, который ищет вашего охотника.

Фрэнк с презрением бросил:

— Он уже не наш…

У двери палаты, в которой, видимо, всё и произошло, стояли двое полицейских, вооружённые винтовками. Являлся ли кто-либо из них охранником или он отсутствовал? Одному из полицейских Джепсон сказал, что прибыли коллеги покойного и один из охраны зашёл в кабинет. Тут же из него вышел детектив и представился:

— Детектив Рональд Кольберг, веду ваше дело.

Джентльмены назвались в ответ. Сперва сыщика визуально Стокер не запомнил, он возник перед ним нечётким пятном мужчины средней комплекции, но с прекрасным, актёрским голосом.

«Такой бы голос Генри Ирвинг точно оценил» — подметил писатель.

— Можем поговорить на улице…

Фрэнк сверлил его нервным взглядом. Мистер Кольберг протёр лоб платком и спросил:

— Хотите зайти?

— Очень хотим. Но сперва ответьте: где наш охранник? — требовательно произнёс фотограф.

— Человек, которого по вашей просьбе поставили тут охранять пациента, сейчас проверяют доктора на предмет… вменяемости.

— Что с ним произошло? — влез романист.

— Видимо, мужчина помешался, увидев труп. Иным объяснением не располагаю. Давайте о нём позже, а сейчас зайдём в палату. Мы как раз закончили осмотр места преступления. Только предупреждаю — зрелище не из приятных.

Коллеги покойного вошли. Запаха на удивление почти не почувствовали. Обычно так бывает, когда труп залежался и каково было удивление сочинителя, когда из-под одеяла, лежащего на полу и взятого с кровати ветерана, выглядывала иссушенная, будто старческая рука.

— Боже правый! — не удержался Брэм. — Что с его рукой?

— А вы внимательный, мистер Стокер. С рукой у мистера Фарсона, как и со всем телом, загадочный не порядок. По крайней мере, если учитывать факты того, что джентльмен не умер с голоду в Сахаре.

Заметив грустные лица, детектив извинился:

— Вы уж простите моё чувство юмора, джентльмены, однако на такой работе даже без таких глупых сравнений никуда, свихнёшься. В общем, — тут мистер Кольберг отбросил одеяло в сторону, — на пациента Фарсона напали и растерзали, выпив почти всю кровь.

Детектив взял какой-то картонный оборвыш со стола и поднял вверх.

— А это, кстати сказать, нашли сжатым в руке. Хватка стальная, еле достали. Крепкий мужик был…

Мятой картонкой оказалась знакомая фотокарточка, которую ветеран демонстрировал Брэму Стокеру по пути в Уитби. А писатель, после разговора с охранником, упоминал снимок в письме любимой жене Флори. На фотографии Тайлер Фарсон вместе с бойцами позирует у захваченных ворот сторожевого поста в Англо-эфиопской войне. А в самом проёме ворот виднеется мистический участник той битвы, который по словам Фарсона там стоять никак не мог — его просто-напросто убили, а бездыханное тело сорвалось в ущелье.

Безумного храбреца занесли к пропавшим без вести, но кто тогда позирует фотографу? Этим вопросом Стокер задавался ещё тогда в кларенсе и озадачился им снова. Вероятно, загадочный стрелок выжил или это другой солдат позирует после одержанной победы. Тогда выходит, что Тайлер обознался, несмотря на свою уверенность в обратном. Но что удивительного и, страшно сказать, символичного было тогда, на месте преступления — человека в проходе на карточке не оказалось вовсе. Верхняя часть фотографии оборвалась, а остальная залилась кровью. По спине романиста прошёл холодок и даже Фрэнк вздрогнул.

— Заберём в отдел, изучим, — учёно сказал Рональд Кольберг. — Вдруг кровь не его. Судя по всему, мистер Фарсон схватился за снимок перед самой смертью. Но зачем? Он был так дорог ему?

С ответом нашёлся сочинитель:

— В какой-то степени. Тайлер показывал фотографию, когда мы держали путь в Уитби. Она сделана во время войны с Эфиопией. На снимке мистер Фарсон позирует с остальными.

Испуганный прозаик решил умолчать о жуткой истории и лишь указал на вояку, сидящего поодаль от братьев по оружию — засохшая кровь обступила фигуру. Рядом засуетился помощник, детектив отдал снимок. Пару слов по делу и офицер мигом исчез. Кольберг достал трубку и стал её набивать.

— Господи, сколько крови… — потусторонне заметил Фрэнк.

Он только сейчас, словно вынырнув из дурмана, оторвал взгляд от пальцев сыщика, которые минуту назад держали пропитанное кровью памятное событие.

— Да, из горла всегда столько крови вытекает, — холодно заметил сыщик.

Мистер Кольберг стал у изголовья кровати, облокотился о стену и засмолил.

— А теперь, давайте расскажу, что мы выяснили. Только не перебивайте, джентльмены, очень вас прошу. Вопросы подержите в котелках и после я постараюсь на них ответить. Итак, проникновение в палату произошло где-то после полуночи. Знаете, это почти обыденность для меня — убийства ночью, следствие это не удивило. Кто же проник нам пока неизвестно… А вот дальше пойдут странности самого сказочного характера. Убийца как-то влез в окно не разрезав прутья, но при этом разбив это самое окошко. Допустить, что крепкий мужчина смог каким-то чудом залезть извне, то есть забраться по голой стене на второй этаж и пролезть между этими прутьями, в трезвом уме невозможно.

А преступник был крепок, раз смог зарезать свою жертву. Получается, что уже в самом начале истории у нас имеются неразрешимые с точки зрения логики вещи, замедляющие раскрытие дела катастрофически. Далее, как мы предполагаем, покойный стал защищаться и хотя убийца не теряя драгоценных секунд напал сразу, мистер Фарсон с ним ещё повозился. Эта разруха яркое тому подтверждение. Далее, преступник стащил жертву с кровати и, как думается, ножом с рваным лезвием вскрыл горло пациенту. Мне кажется, что он прыгнул на Тайлера Фарсона сверху, так как кровать примыкает к этой стене с окном. Сразу нанести удар не получилось, джентльмен, видимо, успел закрыться, о чём говорят рваные раны на его руках.

Тогда убийца стащил его на пол, ветеран ударился головой и воспользовавшись замешательством пациента, преступник сделал сначала один удар ножом по горлу, а затем и следующие. После расправы преступник, что невероятно, исчез — видимо, улизнул обратно в окно, прежде неизвестным образом выкачав почти всю кровь из мистера Фарсона. Сразу после его побега в комнату вбежал ваш охранник и увидев труп, с воплем побежал прочь, где его и задержали медбратья. Потом появились мы. Конец истории. Рональд Кольберг задымил почти всю палату и ждал вопросов.

Начал писатель.

— Детектив, скажите пожалуйста, вы уверены, что убийца залез в окно, а не зашёл в дверь?

— Уверен, потому что ваш охранник дал примерно следующие показания: на протяжении всего вечера и ночи находился рядом с дверью и никого, кроме него, в коридоре после рабочего дня не было. После полуночи он услышал громкий крик Фарсона, шум борьбы и сразу же вбежал в палату, но никого явственно не застал. Лишь труп пациента на полу и лужу крови. Ему, правда, показался в окне какой-то бледный силуэт, словно тощего призрака увидел, отчего напуганный бросил винтовку и ударяясь о коридорные углы, сбежал с лестницы к сторожу.

«Призрак! — просиял Брэм. — Точно, призрак! Именно о таком призраке и говорил когда-то сам охотник Вудс, когда мы только ехали в Уитби. И похоже безумного художника, пациента из прошлого, описывала миссис Катерин Аллен, когда рассказывала мне страшную историю несчастного творца, картина которого, так поразившая меня, издавна висит в холле!»

О нём Стокер решил рассказать детективу из Йорка.

— Мистер Кольберг, вам известно о художнике, который пребывал тут и писал свои картины?

— Вы о том самом Заразившемся, Стефане Шепеце, который потом при не менее загадочных обстоятельствах исчез? Одна из медсестёр рассказала о нём. И я с ней согласен — ситуация схожая, однако история этого горе-художника нам вряд ли поможет.

— Тем не менее, детектив. Художник разрезал прутья своими ногтями, а значит Вудс, со схожей природой недуга, мог сделать также.

— Исключено. Ногти его не росли так быстро, как у художника. К тому же, их ему регулярно подстригали.

— А что, если они выросли за те несколько часов перед побегом?

— Подобными мыслями, мистер Стокер, вы заводите дело в сферу бульварных фантасмагорий.

Детектив сказал это устало и протёр глаза.

— Хорошо, — не унимался писатель, — тогда охотник использовал кошку с верёвкой и так пролез к Фарсону.

— А это возможно, хотя подоконник с обеих сторон не имеет характерных для металлических зубцов повреждений. Ни следов, ни сколов, ничего, словно бы Вудс и не дотрагивался до окна. Как и до чего бы то ни было здесь, впрочем.

— Скажите, вы уверены, что орудием убийства являлось холодное оружие?

— Если вы намекаете на ногти или когти, что уже странно, то да, думаю что так. Обычно такие раны оставляют разделочные ножи с широким лезвием, — мистер Кольберг подошёл к телу Тайлера и указал на руки и горло, — при том убийца порой намеренно его сильно тупит, зазубривая остриё, гнёт его, чтобы раны потом выглядели так, словно его жертву растерзал дикий зверь с огромными когтями.

— Преступник делает это для отвода глаз, хочет запутать следствие?

— И да и нет. Порой просто потому, что не может иначе, ведь его картина желанного убийства именно такая — с рваными ранами.

— Но раны Фарсона говорят и в невероятную пользу версии с ногтями Вудса, которые он бы мог отрастить, коль уж смог улетучиться из комнаты загадочной пылью, словно джин.

Фрэнк этой теорией, произнесённой срывающимся от нервов голосом, явно не вытерпел и решил убедить ещё прагматичного детектива в сверхъестественности нового дела.

— Джентльмены, я понимаю вашу растерянность и страх перед столь кровавым происшествием, улики которого незначительны и природу имеют такую, словно родились из самых страшных снов колдуньи Блаватской. Однако, пока я веду это дело, то буду руководствоваться многолетним опытом прагматика, госпожой логикой и собственной совестью, которая не позволит мне даже в минуты необычайной сложности подумать на ту сторону реальности.

Этой речью Рональд Кольберг показал, что будет железно держаться привычной следственной практики и не намерен допускать хотя бы мысли о том, что, возможно, придётся столкнуться не только с новым опытом, но и смертельной опасностью.

Сыщик продолжил:

— Если у вас больше нет вопросов, я бы предпочёл вернуться в участок и продолжить работу.

— Последний. Куда делась кровь Тайлера?

— Вы, мистер Сатклифф, намекаете, что её высосал охотник? Если, конечно, убийцей является он.

— Когда мы подъезжали в Уитби, Грэг Вудс, пребывая в зверской агрессивности из-за своей болезни, набрасывался на нас, пытаясь укусить. До этого он уже вёл себя странно и когда учуял кровь на руке ветерана, наш Фарсон порезался о стекло при тряске кэба, набросился на его руку, всю окровавленную. И стал пить текущую кровь, терзать плоть зубами, отчего рука бедняги вскоре омертвела и её пришлось отрезать тут, этажом ниже.

Фрэнк говорил холодно и отчуждённо. Детектив же потерял терпение:

— Давайте проясним важные моменты, господа, чтобы впредь не было недопониманий и глупых разговоров: во-первых, следствие только начало работу и улик, ведущих за кем-то или к кому-то — нет. А значит явного подозреваемого тоже нет, хотя охотник Вудс и является главным претендентом на эту роль.

Во-вторых, науке известно, что человек не может пить чью бы то ни было кровь на манер животного, удовлетворяя свои… биологические потребности? Ох, это звучит очень бредово. Допустим, Вудс стал не просто убийцей, а маньяком с серьёзными умственными отклонениями. Допустим, он действительно начал пить кровь мистера Фарсона. Но как он мог выпить её всю, если тут же, услышав крик жертвы, в палату ворвался ваш охранник?! На это у него ушёл бы не один час!

Брэм сорвался и перебил Кольберга, пытающегося казаться логичным, повышенным голосом:

— У вас есть другое, логическое объяснение?

— К сожалению нет, мистер Стокер, однако оно обязательно будет и даже более того, уверяю, оно удовлетворит каждого из нас. Будьте в этом уверены! А пока давайте не будем задерживаться здесь, тем более пришли убирать тело.

Присутствующие вышли и сотрудники морга вошли в палату, обошли труп и стали класть его на носилки.

Уже на улице Сатклифф догнал детектива и спросил, почему нас оповестили о смерти так поздно. Получив ответ, что каждой серьёзной работе нужно время, прежде чем нагрянут зеваки с глупыми вопросами, Фрэнк со злой миной прыгнул в кларенс.

— Самодовольный кретин! — выругался друг.

— Он устал, Фрэнк. Очевидно ведь, что Кольберг в тупике и это его знатно бесит.

— Да, это было видно. Итак, с делом этим мы тут задержимся. Этот Кольберг ещё сказал, что на днях нас вызовут в участок давать показания. Будем рассказывать всё, не забывая о мелочах. На «мелочах» он сделал акцент, педант показушный.

— Да брось ты, может этот Рональд не так и плох, такая работа у человека. Сейчас все на нервах, а у он ещё по уши в уголовщине. Наверное, через день убийства расследует, не позавидуешь. А что с телом Тайлера? Долго изучать будут?

— Сказал, что высматривать там нечего, живого места нет. Сказал, может уже завтра отправят в Лондон.

На это нечего было ответить, гнетущее молчание грозилось повиснуть надолго. Писатель убил его в зародыше, решив отвлечь себя и друга:

— Лучше давай отдохнём где-нибудь, иначе я скоро с ума сойду.

Сатклифф согласился и друзья поехали обратно в Снитон, где надеялись застать остальных джентльменов, пропавших утром. По приезду оказалось, что все трое провели ночь у какой-то зажиточной леди, которая созвала в гости таких же одиноких подруг. После шумной попойки с танцами на столе, герои распутного мероприятия устроили небывалую в своей жизни оргию. Не успел рассказ закончиться, как главарь мероприятия взорвался и обругал нанятых им людей, пристыдив их случившейся трагедией. Джентльмены сначала не поняли, что это была не шутка.

Улыбка их не сходила с лиц и веселье прошедшей ночи ещё теплилось в глазах. Однако, когда Фрэнк совершенно забыл всякие приличия и обозвал гуляк очень неприличными сравнениями, те потупились и лишь виновато переспросили, так ли это. Здесь фотограф абсолютно сошёл с катушек и прогнал к чёртовой матери «бесполезных мужланов и голодных кобелей», забыв упомянуть, что уезжать никому нельзя, что каждому вскоре надо будет явится в полицейский участок для дачи показаний. Тут уже Этьен, Эдмунд и Габриэль не выдержали унижений и, сохранив честь, молча вышли из замка, громко стуча сапогами.

Брэм решил не подливать масла в огонь и тихонько направился к кухне добывать еду. Фрэнк же, рассвирепевший, вбежал к себе в комнату, где заперся на ключ, что значило для литератора лишь одно — остаток дня с вечером он проведёт в одиночестве. После запоздалого обеда Брэм поднялся к Фрэнку и сказал, чтобы уведомил миссис Фарсон о гибели мужа. Фотограф кивнул и объявил, что хочет побыть один. Этого хотелось и Стокеру, но чуть было не начав читать мораль о выходке товарища, писатель ушёл к себе размышлять, чем бы отвлечься от гнетущих своей тяжестью мыслей.

***

В жалкой попытке уснуть он провалялся в постели около часа и пока дремал, видел ту самую работу безумного художника, что зацепила его в «Ретрите». И если она встревожила Брэма наяву, то во сне и вовсе напугала — из красных и неровных царапин текла чья-то кровь, заливая чёрный фон. Стокер проснулся, сделав рывок головой, отчего сильно заболела шея. Решив не досматривать сон, он чуть размял шею лёгкими поворотами головы и наткнулся глазами на записную книжку. Бордовая обложка из телячьей кожи таила будущий шедевр автора, который всё ещё пребывал в танце смутных образов.

Описание своего романа в общих чертах, эдакий пересказ ещё несуществующего произведения, показалось Брэму занятием подходящим для смены обстановки в голове. Налив себе большой стакан медовухи, на бутыли которой красовался пчелиный рой, романист сел за работу. Однако спустя пол часа сизифова труда, Стокер признался себе, что гибель Фарсона и побег Вудса не давали шансов творчеству развиваться, убивая всякие попытки слов уложиться в предложения, а последние — в абзацы. Своеобразной «точкой» стало пятно напитка, богатой лужей растёкшееся по странице. Покончив с медовухой из горла, сочинителя, слегка захмелевшего, потянуло на свежий воздух.

«Благо, прохлада сырого дня навеяла мне чудесные годы детства, — позднее вспоминал Брэм, — давно ушедшие и оставившие в памяти спасительные моменты, в которых я, в одних шортиках и рубашечке, обожал прятаться в домике на дереве в летнюю бурю».

Засунув изрядно выгнутую книжку во внутренний карман пальто и спускаясь по лестнице, он вспоминал, как вытягивал ноги навстречу дождю, сидя в том деревянном домике, пытаясь шевелить ими так, чтобы дождевые капли не попадали на кожу.

«Это не получалось сделать и однажды, чтобы задержать там соседскую девочку подольше, она мне нравилась, я предложил ей эту игру — кто останется с сухими ногами, тот победит. Так нас в тот вечер и нашли в обнимку — мы грелись, ведь погода вскоре перестала быть тёплой и ветер, ближе к закату по времени, сделался прохладным».

Поправив книжку для записей в своём кармане, Брэм Стокер тут же вспомнил про то, что ничего путного написать за сегодня не удалось. Этот факт несколько разозлил и решив обдумать, какую дорогу выберут его предстоящие мысли о романе, направился к выходу из владений Снитона на улицу Касл. Окинув взглядом двор гостиницы-замка, он к внезапной своей радости обнаружил отсутствие свободных мест в тихих уголках этого старого подворья. Старички, несомненно лондонцы, гостящие в Уитби, наслаждались покоем и эхом от гула волн, бьющихся далеко о берег. Так, убедившись в предстоящей авантюре пешего характера, а теперь Стокер уж точно был вынужден размять ноги, что в такую комфортную погоду, не холодную и не очень сырую, было чрезвычайно полезно.

Чуть пройдя на Северо-Восток мимо авеню Уэстборн, к развилке улиц Касл и Стейксби, где первая резко уходит на Север, а вторая на Юг, намереваясь и впредь держать путь в сторону реки Эск, до которой было примерно тридцать минут быстрым шагом, а то и меньше, если срезать напрямую, писатель наткнулся на крохотный кэб, одиноко стоящий в узком переулке, недалеко у тротуара и показавшийся литератору до дрожи знакомым. Экипаж будто выглядывал сбоку, норовя, если ты не согласишься сесть в него, раздавить тебя и умчаться прочь.

Подойдя ближе, Брэм вздрогнул — вороной и мускулистый конь со странной для такой погоды сухой и матовой шерстью, словно она состояла не из волос, а из дыма, был запряжён в повозку. Кэб стоял в тени высокого здания, у которого на карнизах второго этажа висели две таблички, зазывающие горожан нести своих покойных сюда и примерять гроб. Резко стемнело. Мужчина не был уверен, так ли в действительности звучали слоганы на табличках, как ему это показалось сдали. Однако, только он подошёл ближе с целью перечитать странный клич заново, очень сильный, приятный и бархатный голос владельца, которого во тьме переулка видно не было, выбил из всяческого равновесия, физического и душевного:

— Вам некуда спешить, сэр. Особенно по дождю.

В недоумении Стокер вернул свою смелость и спросил в темноту:

— Простите, вы сказали «по дождю»? Но ведь на небе ни обл…

Крупные капли с барабанным стуком заметались по котелку, начали стучать по плечам, мгновенно проникая через пальто, пиджак, жилет и рубашку, вызывая стремительные волны мурашек, охватившие вдруг всё тело от зябкого холода. Где-то рядом с оглушительным треском ударила молния и шпиль высокой башни, что виднелась вдали у самого устья реки Эск, вспыхнул, зарделся сиянием и задымил.

— Боже! Как неожиданно! Что же будет?..

Брэм начал метаться, пытаясь увидеть хоть кого-нибудь на улице, чтобы указать на пожар, однако никто покойников нести в рядом расположенные бюро не спешил.

— Кричите, сэр, вопите! — извозчик, который словно нарочно спрятался в тени, почему-то хохотал.

— П-пожар! Башня горит! На Севере!..

Кучер не унимался и заметив, как человек в растерянности стал бежать вдоль улицы в обратном направлении в поисках горожан, дёрнул вожжи. Ужасающий своей монструозностью конь, дёрнувший такую маленькую повозку, хотя ему в пору бы помогать латному всаднику побеждать на ристалище, очутился перед романистом, выбивая брусчатку из под копыт размером с крупную капусту.

— Садитесь, мистер Стокер! — повелел кучер.

И хотя повозка выехала на свет божий, писатель не обратил внимание на извозчика и лишь повиновался таинственной силе его голоса. Лошадь резко дёрнулась и уже мчалась в сторону церкви.

«Поворот дороги», Джон Гримшоу, 1883 г.

— Куда вы меня везёте?! — раздражённо крикнул пленённый, высунув голову.

И куда бы его не вёз этот проклятый кучер, прозаик не хотел снова просиживать штаны.

— Туда, где вас давненько уже заждались!

Возничий снова жутко засмеялся, будто невменяемость была его первейшим профессиональным качеством. Так правда можно было подумать, ведь он почти не сбавлял скорость на поворотах. И как в прошлый раз, на пути летящей коробчонки ни встретилось ни одного прохожего, хотя это было и не очень-то удивительно, принимая во внимание буквально водяной столп, накрывший крохотный городишко.

— Кто заждался? О чём вы? Немедленно остановитесь!

— Книги, мистер писатель, древние книги. Вы не должны их бояться, ведь вы давно желаете прочесть их.

— Чего? Что вы несёте?

Тут случился резкий поворот и в окошке показалась башня с потускневшей черепицей, охваченная пламенем, несмотря на непроглядный ливень.

— Господи, где все? Она же сгорит!

Ужас и непонимание охватили Брэма Стокера — никто не пытался унять языки пламени.

— Обязательно сгорит, мистер Стокер, помяните моё слово! Ха-ха…

Чёрная кибитка не думала сбавлять обороты и по такому поводу разозлившись, писатель выбил ногою дверь. Тут, увидев расплывающиеся фасады проносящихся домиков и вспомнив погоню от собак несколько дней назад, он почти всем телом вылез наружу и крикнул:

— Если сейчас же не остановитесь, я спрыгну!

— Хозяин-барин, сударь! — только и отозвался сумасшедший.

И вдруг завернул так сильно, что удержаться не было никакой возможности. Пальцы заложника с хрустом вывернулись, отцепились и мужчина подстреленной уткой полетел вниз, на брусчатую мостовую, где летящего уже ждала огненная ловушка, бывшая недавно дверями католической церкви Святой Хельги.

Уолтер Сикерт.

«Ударившись о двери, пламя с которых перепрыгнуло на моё пальто, я летел вниз, в пропасть, с белой скалы, мерцавшей в лунном свете почти как айсберг. Ледяной ветер превращал мои щёки в плоть замёршего мертвеца и воя в ушах оглушал, не позволяя услышать собственный предсмертный крик. Глаза слезились и я не увидел камней, но почувствовал их внезапной и неописуемой болью, каковую чувствует сорвавшийся всадник, лошадь которого не справилась с крутизной ущелья… Перед ударом была тьма и после я вздрогнул. Оказалось, я не погиб, а всего навсего уснул в читальном зале. Вот ведь штука! Какие ещё сюрпризы подсунет мне измученное и потому обречённое на внезапные фантасмагории сознание?»

«Интерьер церкви», Фрэнк Сатклифф.

Вокруг никого не было, иначе бы, вероятно, разбудили. Но как Брэм попал сюда? Осмотревшись он понял, что этот читальный зал был похож на интерьер Лондонской библиотеки, который не отличался особой роскошью в предметах мебели. Однако возмещал свой архаичный вид количеством заставленных плотно томов, занимавших все стены вокруг и будто бы держащих своей монолитностью потолок.

Читальный зал Лондонской библиотеки.

Этот же зал неизвестного писателю учреждения, в котором Брэм загадочно оказался, был довольно велик и его делили множество двусторонних полок, составляющие узковатый лабиринт. Книгами ни одна плоскость не была забита под завязку, однако пустыми стеллажи не казались. Цельную картину довольно уютного помещения подчёркивали стройные светильники, сделанные на манер вытянутых ландышей.

А узкие окна, зажатые монолитными шкафами, пропускали на удивление достаточно света для беглого ориентирования в литературных секциях. Прислушавшись и никого не услышав, Стокер подумал, что сон его продолжается — слишком искусственно и неожиданно казалось увиденное. Ущипнув себя и удостоверившись тем, что наблюдаемое самая настоящая реальность, он рассмотрел экземпляр, который припечатал своим покатым лбом.

Брэм вспоминал:

«Обрадовавшись, что страницы нигде не примялись, я закрыл книжку, но обложка осталась глуха моему любопытству. Но она, такая девственная на предмет названия и авторства, прежде чем я залез в её нутро, успела удивить своей красотой. Это была кремовая мраморная доска, на которой природным узором в виде расплывчатых нитей сплелись зелёные, бирюзовые, красные и жёлтые прожилки. Красные вдруг напомнили работу больного художника из “Ретрита”, которую уже мне вряд ли удастся забыть.

Такая же обложка в виде приятного мраморного решения была и сзади, а два дощатых этих листа скреплялись телячьей кожей, формируя бурый и позолоченный линейками корешок. Если, конечно, мои познания оказались точны в области книжного оформления некоторых книг тех лет. А речь шла о 1820-м годе и автор этой книги, Уильям Уилкинсон, давший этому прелюбопытнейшему источнику исторической информации название «Княжества Валахии и Молдовы: с различными наблюдениями, их касающимися», определённо знал цену своей работе и издательство «Лонгман, Херст, Рис, Орм и Браун» его не подвели. Повертев книгу я понял, что держу мраморный реликт!»

Однако по какому поводу Брэм заинтересовался ею? И как очутился здесь? Ответы он отправился искать у выхода из зала, где послышалось человеческое копошение. Там мужчину встретила женщина преклонного возраста, щупленькая и в молодости, как заметил прозаик, бывшая симпатичной.

Она вдруг неожиданно и радостно воскликнула:

— Ах, мистер Стокер, наконец-то вы закончили! Я уж думала, что с этой книгой вы и уснёте. Так уже вы тщательно над нею работали!

Опешив, писатель не сразу сообразил и потому спросил прямо и глупо:

— Я разве не спал?

— Ну, если такое детальное изучение книги можно назвать сном, значит спали как убитый!

«Женщина, которая меня знает, — припоминал Брэм, — имя которой мне неведомо и которую я не помню, чтобы она встречалась тут сегодня, весело захихикала. Я смутился, ситуация начала тревожить».

— Простите, но вы не заходили в зал?

Она очень странно на него посмотрела.

— После того, как вы меня настойчиво попросили не тревожить, я не пускала туда никого. Хотя, признаться, читателей и уж тем более таких людей, как вы, я имею ввиду людей умственного труда, к нам давно не захаживало.

Чтобы не показаться дураком, романист принял правила чужой нечестной игры, кивнул и сказал:

— Да, простите, с этой работой я совсем запамятовал про такие нюансы. Не люблю, когда вокруг кто-то суетится. Но я уже закончил.

— И что вы там так внимательно вычитывали, мистер Стокер?

Она начала накручивать свой кудрявый волос и сделав вывод, что он определённо ей приглянулся, мужчина ответил:

— Э-э, знаете, меня давно привлекает Восточная Европа… в своей архаичной… эм… природе. В своей жестокости, которая там особенно расцвела в тёмные века, в этаких грубых странах, как Валахия и её соседи, к примеру.

— На моей памяти эту книгу не брали в руки, вы оригинальны. Пишите что-нибудь?

— Да, вы правы, пишу. Взялся за роман об… ужасе, пожалуй. О первородном страхе перед смертельной опасностью, который будут преодолевать команда храбрых, скорее всего, англичан.

— О, то есть роман о противодействию злу?

— Верно подметили! Именно, что Злу. С большой буквы, я бы даже сказал.

— И кто будет этим злом, смею полюбопытствовать?

— Пока не решил. Знаете ли, я тут в том числе и потому, чтобы его найти…

Она засмеялась.

— Ну, смею вас уверить, мистер Стокер, что в этих стенах кроме нас никого нет, кто бы мог сойти за него.

Разговор её веселил, а Брэма вгонял в странное беспокойство, словно вот-вот нечто нехорошее произойдёт. Пора было выпутываться из неприятной сети.

— Боюсь, я забыл часы, — ему пришлось солгать, чтобы узнать точно, сколько времени он провёл за книгой — часы романист никогда не забывает и они прямо сейчас покоятся на дне кармана пиджака, — не скажите, сколько я тут проторчал?

— Ох уж это литературная работа — уходите в неё с головой! Не засекала, если честно, но примерно часа три. Мой рабочий день как раз подошёл к концу.

— Три? — Брэма как током ударило. — Вы уверены?

— Не менее трёх. Вы посмотрите на улицу, уже вечер!

Прозаик неровным шагом, потому что нервничал, вышел из здания. Вечер действительно опустился на Уитби. Чуть отойдя, он узнал место — никто иная, как гостиница «Роял» пленила его своей библиотекой. Оказавшись в незнакомой части города, Стокер вернулся к женщине с вопросом о кучере, который сюда его привёз.

— Вы запомнили его? Как он выглядел, что сказал?

— Каком кучере?

— Ну, человек, который меня привёз, должен был вам запомниться?

— Какие-то странные вопросы задаёте, мистер Стокер. Никто сегодня сюда не приезжал, а вы пришли один, вон оттуда.

И она указала направо от входных дверей.

— Вы, видно, намаялись с книгами. Давайте поставлю чай, аккурат хотела задержаться.

Она пошла уже делать сказанное, как Брэм остановил её очередным глупым вопросом:

— Книгами?

— Да, — она полезла в сервис за чашками, — их было несколько. Что-то из той же оперы. Опережая ваш новый престранный вопрос, отвечаю — их вы поставили обратно. Чёрный или зелёный?

— Простите невыспавшегося писателя, — и тут мужчина не соврал, — но я откажусь. Хочу снова глянуть эти книги и потом, мне пора по делам.

Но Стокер не успел вернуться в читальный зал, как снаружи послышался глухой, но мощный топот огромных копыт, фырканье дымчатого коня, который сошёл бы за брата Буцефалу и всё вокруг будто замерло. Раздался голос, будто шептали на ухо:

— Бросьте книги, я расскажу о них. А теперь срочно едем обратно, время не ждёт!

Желание оглядеть прочие тома моментально улетучилось и повинуясь чужому наваждению литератор залез внутрь уже знакомого, маленького кэба и в последний раз оглядел библиотеку. Вожжи, как и в прошлый раз хлестнули по вороным бокам лошади, та взрыла копытами, выбив булыжники и кучер, которого Брэм снова не увидел, помчал в неизвестность. Какое-то время ехали молча, точнее сказать, вопросов у пассажира было предостаточно, однако озвучить их он почему-то не мог. Рот Стокера словно зашили. А возничий хоть и мог вновь нашептать потусторонним голосом, предпочёл держать пленника в молчаливом заточении. Поймав себя на том, что Брэм держал в руках чужеродный для него предмет, извозчик снова появился в салоне в виде голоса.

— Да, книги, мистер Стокер, наконец-то вы об этом подумали. Невольно, вы взяли с собой этого Уилкинсона, однако те были не менее любопытны, хотя не так и известны даже профессуре. Но экземпляр достойный, обратите внимание, из библиотеки графа Элленборо, заведующего в сиюминутном прошлом изголодавшейся насмерть Индией. Но книжечка хоть и хорошенькая, с чудной будущей историей, однако станет одному везунчику за жалких и неполных триста долларов… Эх, я бы дал больше, гораздо больше. И атласы о любимой Трансильвании разглядывали?

Даже «Словарь слов, используемых в окрестностях Уитби» Робинсона штудировали! Это ж надо!.. Вы ещё не забыли сто шестьдесят восемь слов тутошнего диалекта, м? Ха, по вашему лицу вижу, что кое-что позабыли! Так, навскидку прикину, что за бортом вашего внимания оказались молоденький Полидори с его вампирчиком — куда ему тягаться с вашим! — и почти перезрелый Ле Фаню со своей томной обольстительницей! Прошу, мистер Стокер, изучите их, особенно вашего земляка Шеридана — его героиня покорит вас! И «Упыря» Толстого, который тот, второй, не обойдите вниманием!

Брэм с трудом смог заговорить.

— Взял Уилкинсона? Ох, действительно.

«Как книжка не была положена мною на место или хотя бы не была оставлена где-нибудь в зале, я не в состоянии объяснить. Ведь я никогда не кладу вещь туда, где она не лежала прежде. А тут на тебе, забрал. Точнее сказать — украл!»

— Всё из-за вас, кем бы вы ни были! — крикнул Брэм, теряя остатки самообладания.

— Вы и сами очень уж хотели её присвоить, вот я вам и помог.

Стокер действительно хотел, сейчас это уже перестало быть забытым моментом его сегодняшней жизни.

— А что с другими? Не успел…

— Не по моей вине, господин писатель. Вас ждёт друг фотограф, вам надобно явиться в полицию по известному делу. Которое, право же, вскоре станет ещё известней! Хе-хе.

— Ах, как знал, что не надо было садиться к вам! Тут чёрт возьми что происходит!..

— Хех, он своё возьмёт, вы не переживайте, — усмехнулся возничий. — Итак, вам ещё интересны другие книги, которые вы почему-то забыли?

Он злобно усмехнулся. На удивление, до полиции Брэму не было никакого дела.

— Как ни странно.

— Они касались всяческих сказок, легенд и поверий той части Европы, с которой вас, господин Стокер, будут связывать ещё многие лета, пока человечество будет помнить, что такое литература. Но не обольщайтесь на этот счёт, ведь только ваш новый роман и обеспечит вашу завидную известность, навечно заслонив собой ваши другие труды, сколь бы они тяжелы или важны для вас не были. Такова судьба!

Мужчина сидел в изумлении и глубоком шоке — неужели он обретёт широкую известность благодаря роману, который пишет? Это казалось фантастичным, однако автор этого действительно хотел.

— Спокойнее, мистер Стокер, сказанное в этом экипаже имеет привычку выветриваться. И не мудрено! Вы только гляньте, с какой скоростью мы летим!

За окном прохожие со своими заботами, домами и лавками превратились в очень быстро мешаемый бульон, где трудно разобрать, на какой ингредиент вы сейчас смотрите.

И тут кучер резко вернулся к напрочь забытым брэмовской памятью книгам:

— Названия вам сейчас не нужны и всё что надо запомнить, вы уже накрепко запомнили и так. Не зря ведь тройку часов корпели над пыльными и никому более не нужными талмудами! Результат познаний отразиться в вашей наилучшей работе, можете даже не сомневаться на сей счёт.

Последнюю часть речи он сказал так уверенно, будто работа прозаика в том или ином виде уже случилась. Очевидно, загадочный извозчик был существом не из мира сего и потому запросто проник в его голову, узнав о судьбе будущего романа своего клиента. И тут на Брэма напало внезапное желание спросить про личность, которая главным образом заинтересовала писателя в книге о Валахии и Молдове. Его образ с могучей, пугающей энергией, которую он обратил во имя насилия и блага для собственной страны, захватил сознание литератора.

— Какой он был?

Этот вопрос Брэм задал пребывая словно во сне.

— Не лукавьте, мистер Стокер, вы знаете ответ. Тем более, записную книжку о нём вы заполнили вдоль и поперёк. И в вашей теперешней жизни есть его, можно сказать, прямой наследник. Так дайте же узнать о нём людям, ха! И пускай вас ничто не остановит в безумной затее!

Кибитка мчалась так быстро, аж прижимало в сиденье. Нагрянувшее молчание давило. Вскоре мистический кучер резко погнал коня в сторону и пленник то ли вылетел, то ли сам спрыгнул на землю, точно сказать затруднительно. Весь помятый, уставший, он обернулся, но никого не увидел: ни повозки, ни лошади, ни возничего. Лишь поднявшаяся пыль говорила о том, что Брэм Стокер был доставлен по адресу не собственными ногами.

Фрэнк, дорогой Брэму фотограф и друг, ждал на скамье:

— Где тебя черти носили? — резонно возмутился он. — Нас ждут в полицейском участке!

За писателем, словно он пребывал тут всегда, на дорожке оказался Иоганн Болдуин с повозкой и неизменной трубкой в зубах. По дороге Сатклифф начал спрашивать, чем товарищ занимался таким интересным весь вечер, что аж позабыл о том, что сегодня джентльменов вызовут для разговора, что и случилось около часа назад. Стокер с неохотой и серией протяжных зёвов рассказал, что изучал нужную для своего зарождающегося романа литературу. Где? В библиотеке гостиницы «Роял». Что за книги? Разные, про государства Восточной Европы и их предводителей.

Каких таких предводителей? Про жестоких и кровавых тиранов! С раздражением завершив на кровавых тиранах, которыми европейские князья были не всегда, а лишь в самые тяжкие времена, Брэм поставил точку в расспросе, который Фрэнку на самом деле был не любопытен. Его волновало, что именно рассказывать на допросе как зачинателю сего путешествия, с чем он и поделился. Обговорив, что друзья будут рассказывать всё как было и есть в самом полном объёме, они доехали оставшуюся часть пути в Йорк в задумчивом безмолвии.

Уже в участке, рассказав детективу Рональду Кольбергу про путешествие от «А до Я» без утаек даже самых мистических происшествий, вроде сдуревших собак на въезде в Уитби; главную до Вудса знаменитость «Ретрита» — горе-художника Заразившегося; погоревшую после галерею Фрэнка; странный, чёрный и маленький экипаж с потусторонним конём и таким же извозчиком, который пугает сочинителя неустанным преследованием и природой своих способностей; крушение русской шхуны «Дмитрий» с гибелью всей команды и странным грузом на борту; известного сыщику побега охотника и смерти ветерана.

Выслушав эту сбитую в кучу ересь, которая стала реальностью лондонских авантюристов в этой безумной и трагической поездке, детектив Кольберг объявил, что большего бреда не слышал даже дежуря в юные годы в местной лечебнице. И заключил, что всё это было бы смешным сном, если бы не являлось грустной явью. Брэму показалось, что Рональд им поверил. Почему? Просто потому, что всё звучало логично — им нечего было скрывать или придумывать, так всё и было. От этого все и загрустили пуще прежнего. Новостей о поиске Вудса, ровно как и следов охотника-кровопийцы удручающе не было. Мистер Кольберг сказал, что завтра сюда вызовут остальных коллег по поездке, а пока из города не уезжать, на что джентльмены дали своё письменное согласие.

Вечерняя темень окончательно заволокла городок Уитби и после дачи показаний друзья зашли поужинать в небольшой ресторанчик, пользующийся народной популярностью своей рыбной кухней, с чудным и мало понятным названием «Меланограммус Гилл». Обнаружив у входа табличку с историей заведения, мужчины узнали, что название ресторана является латинским названием пикши — рыбы, которая в давние годы спасла владельца и его семью от нагрянувшего голода, чем он её и отблагодарил спустя десятки лет, подавая её к столу голодных работяг с улыбкой до ушей. Отужинав блюдом, состоявшим из сочной пикши во фритюре и жареных картофельных палочек, завёрнутых во вчерашний номер «Уитби Газетт», товарищи отправились в Снитон.

Уитби, Скотч-Хед, «Лунный свет на Эске», Джон Гримшоу, 1879 г.

В пути Фрэнк объявил о поминальном обеде, который решил организовать завтра в гостинице замка в память о старине Тайлере Фарсоне, гибель которого повергла в глубокий шок каждого из джентльменов. Брэм же только кивнул и сказал Фрэнку, что он молодец, что всё делает правильно и что, в отличие от себя, не забывает про такие важные детали. Сатклифф подавленно поблагодарил, лёг на сиденье кларенса и закрыл глаза в попытке отдохнуть. Писатель с фотографом ехали не обронив ни слова, ни мысли. Уставшие от всей ереси, что накрыла их, как дождь частенько укрывает этот город мелкой и частой рябью.

«Новость о запрете уезжать из города не удивила, но несколько расстроила, — вспоминает Брэм, — ведь теперь придётся оставаться в Уитби пока Вудса не поймают. Я не говорю уже о том, что арестуют. А всё потому, что уже давно не верю в благополучный исход судьбы заключённого для проклятого охотника — его убьют и только. Диких и смертельно опасных животных не оставляют живыми, их просто забивают, быстро и жестоко, без всяких сожалений. И возможно, такой конец для него единственно закономерен после всего, что Грэг Вудс сделал и что ещё может сделать, если больного не застанет меткий выстрел отважного полицейского. Искренне надеюсь, что этот выстрел как можно скорее избавит бывшего друга от мучений, собственных и чужих…»

Пока мистер Иоганн ехал довольно неспешно, чтобы не сотрясать дурные головы своих пассажиров, писатель долго думал над словами таинственного кучера, который сегодня стал его персональным извозчиком. Помимо необъяснимой способности говорить из его, Брэма, головы и управлять чёрной повозкой по улицам с невероятной скоростью, пугая пассажира и пленника фокусами с крушениями и внезапными появлениями, он так уверенно предрёк новому роману Стокера успех, что аж вогнал автора даже не в радость от хорошей новости, а в растерянность.

Сельская сцена, Фрэнк Сатклифф.

«Но как так? — спустя долгое время всё ещё сокрушался мистер Стокер. — Ведь помимо этого извозчик, прибывший за мной определённо не из этого мира, сообщил, что роман этот и станет моим проклятьем, которое затмит иные мои попытки реализоваться в чём бы то ни было. Стоит ли новый труд о команде отважных героев, противодействующих инфернальному Злу, моей дальнейшей карьере литератора? Неужели после него я и правда не напишу более великого произведения? Неужели, если я буду стараться изо всех сил, судьба не наградит меня вторым таким шедевром, каковым жестокий в своих речах извозчик объявил предстоящую книгу? И для чего он преследует меня? Чтобы известить о литературной судьбе малоизвестного писаки? Но зачем?»

Стокеру страшно отвечать на эти вопросы, хотя они и касаются его лично. Однако они так тесно связались с судьбой экспедиции, что рассматривать их лишь в контексте его персоны не столько сложно, сколько неэтично.

«Но так ли важны сейчас эти размышления о романе, который и не написан вовсе, — пугался тогда Брэм Стокер, — когда мы в любую минуту можем попасться в когтистые руки Вудса? И вот сейчас мы едем в наши покои в старом замке, едем и надеемся на лучшее для всех нас, хотя не знаем наверняка, бежит ли за нами проклятый охотник с мучительной жаждой свежой крови или просто выжидает, чтобы поодиночке расправиться со своими бывшими коллегами. Тихо и без свидетелей. И только сейчас я задумался об оружии, которое в нашей ситуации было бы самым малым подспорьем чувства надёжности, в котором лично я так нуждаюсь. Ах, в каком же я всё-таки отчаянии! Думаю об оружии, хотя никогда не держал в руках даже дамского револьвера!

Видит бог, чем раньше всё это закончится, тем больше шансов нашему рассудку сохраниться хотя бы в настоящем, пускай и в чрезмерно травмированном состоянии. Иначе даже если мы выживем, то погибнем глубоко внутри себя, что-то в нас уже давно умерло. Надежда на благополучный исход и светлую судьбу безвозвратно отвернулась от нас в момент страшного заболевания Вудса и смерти нашего друга, ветерана Тайлера Фарсона. Господи, упокой их душу, если ты действительно существуешь! Ведь все мы уже если не мертвы, то частично омертвели, в той или иной мере. И будь проклята эта поездка, которая принесла нам столько горя! Не надо мне великого романа, если за него такая цена. Не надо! Слышишь, Всевышний?! Не надо!»

26 октября. НО И В БЕЗДНЕ ЧЕЛОВЕК СМОЖЕТ ОСТАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ

Брэму Стокеру снова плохо спалось. И это несмотря на то, что его сморило ещё в кэбе, которым Иоганн Болдуин очень заботливо управлял, объезжая, казалось, каждый камушек, каждую неровность. Видимо, именно Фрэнк завёл Стокера под руку в номер и уложил в постель, потому как писатель слышал бормотание друга о злом роке и вопрошания о том, за что они, ни разу тяжко не согрешившие, всё это заслужили? Но если бы Сатклифф знал, что сегодняшним утром прозаику оказалось суждено не сомкнуть глаз, он бы его может даже и не раздевал, потому как во сне, очень пугающем сне, романист был заложником всего несколько часов.

«Мне приснилась собственная смерть, — вспоминал после путешествия Брэм. — Смерть победила мои физические усилия, мою молодость, мои навыки пловца, которые помогали переживать нестерпимые знойные поры всё моё отрочество. Тот день я помню как вчерашний, никогда его не забуду. Три года назад, на моих глазах, в самом центре нашей столицы в смрадную Темзу прыгнул юноша. Помню, как перило моста стёрло его, как ластик возвращает листку былую девственность, избавляя бумагу от чёрной агрессии карандаша.

Фрагмент фотографии Фрэнка Сатклиффа.

Тогда, моя реакция не подвела и я, бросив зонт и смахнув котелок, не раздумывая сиганул за ним. Я был уверен в себе и потому не разделся, как следовало сделать. Подверг себя опасности ради оборванца, которыми забиты вшивые уголки переселённого Лондона. Лил дождик и неспокойная Темза не давала быстро подплыть к отчаявшемуся, волнуя, что называется, меня из стороны в сторону. Но моё тело, знавшее характер многих рек и озёр, всё же быстро оказалось рядом с тем местом, где парня заволокла чёрная пучина реки.

Нырнув не достаточно глубоко, мне всё-таки удалось схватить рукав и так, с трудом держась на воде, я вернул паренька обратно, в мир воздуха, в мир живого пространства. Тогда мне крупно повезло сразу в двух случаях. Первым было то, что течение Темзы унесло нас на несколько метров в сторону и приложив усилия, я поплыл к правой стороне берега, надеясь, что остатка сил хватит на последний рывок. Во-вторых, один прохожий увидел нас, почти доплывших и подал руку, а за ним подали и другие. Так они вытащили нас, но парня, несмотря на все усилия, спасти не удалось. Позже, несмотря на моё нежелание, меня наградили бронзовой медалью Королевского общества спасения утопающих. Всё это действительно было.

Однако во сне эта трагедия, отпечатавшаяся в сердце, вследствие чего я теперь предпочитаю не ходить по тому мосту из-за его популярности у самоубийц, кратно усугубилась — утонули двое. Река мигом поглотила меня, полностью одетого, отчего дорогие ткани моего костюма превратилась в каменные доспехи. Но я долго шёл ко дну, не мог обогнать в этом худенького паренька, за которым прыгнул и почему-то долго не захлёбывался. Водная тьма с каждым моим открытием рта и таким же смертельным вздохом становилась бурлением страниц моего романа, строчки которого резали автора, словно проплывающие угри, плавники которых стались лезвиями острейшей бритвы.

Вскоре вода исчезла полностью и тысячи страниц живого клубка, имитирующего водную толщу реки, задавили. Проникли в рот, нос, уши, изрезав меня изнутри, искромсав за мою отвагу. Я проснулся весь мокрый, но не мог встать, умыться, переодеться. Сон не исчез, став перед глазами застывшей картинкой, всё болело. Потом отпустило и выровняв дыхание, я переоделся и больше не ложился. За окном барабанил дождь, город спал и я боялся, что этот дождь не перестанет лить и затопив Уитби так, что никто не заметит наводнения, проберётся через окно сюда, чтобы воплотить сон в реальность».

«Затопленная улица», Фрэнк Сатклифф.

Дождь закончился ближе к завтраку, выглянуло солнце. Погуляв по двору, по мокрой траве, пока большинство постояльцев отдыхало, Брэму Стокеру удалось отвлечься ото сна. Фрэнк Сатклифф застал друга под яблоней, где тот отрывал иссохшую кору и по его шустрому бегу стало ясно, что беда опять упала на их головы. Какая на этот раз?

— Эйб, вот ты где! Не видел джентльменов?

Фрэнк тяжело дышал.

— Может снова по кабакам загуляли?

— Не знаю, но их нет!

— А вещи?

— На месте. Где они, чёрт их дери, пропадают? Их же должны вызвать!

— Успокойся, придут, ещё и обеда нет.

Товарищи, всё равно понурые и уставшие, словно и не спали вовсе, пошли завтракать. И пока наслаждались едой, успокаивали нервы лёгким вином и вели разговор с прислугой о скорых морозах, к дверям подъехал знакомый кэб полицейского участка Йорка. Вбежал кучер и справившись о том, где можно найти мистеров Сатклиффа и Стокера, зашёл в гостиницу с просьбой езжать с ним к детективу Кольбергу в связи с последними новостями.

«А новости оказались самыми ужасными — серия жестоких убийств прокатилась минувшей ночью! — Брэм нехотя вылавливал давно утихшее в памяти тревожное воспоминание. — Я сразу подумал на Вудса. А кто же ещё? Если бы стариков — лучше их. И хотя так думать грешно, однако я думал именно так в тот момент. Как можно размышлять по другому, зная ужасающие способности охотника? Боюсь представить, что молодые жители окрестных земель или, упаси бог, дети стали жертвами этого монстра. Мне стало очень дурно, закружилась голова. Ощущения захватили примерно такие же, какие схожи со знанием о скорой смерти близкого тебе человека. Фрэнк молча поддавался своему угнетённому чувству и пейзажи за окном уже не играли той роли для меня, которая ранее занимала моё сознание вопросами облагораживания диких земель».

Детектив Рональд Кольберг в то утро был обеспокоен больше обычного. К нему часто забегали коллеги по поводу и без: кто-то скороговоркой сообщал новости от городской шпаны, которая всё равно ничего подозрительного не заметила, а кто-то звал детектива по незатейливой просьбе — покурить. Последнее, как обмолвился Рональд пока докуривал трубку, было предлогом для очередного нервного разговора, который после долгих перечислений пока ещё незначительных ошибок в розыскных мероприятиях, которые ещё можно и, якобы, нужно исправить, наверняка бы свёлся к пересмотру всей концепции операции.

После очередного такого посещения, на этот раз по вопросу тщательного обыска близлежащих фермерских хозяйств, желательно силового характера, Кольберг чуть не сорвался, но молча выпроводил давнего друга по службе. Следом заглянул юнец в форме, каковых можно увидеть в модных рекламных журналах. На этого, подающего всяческие надежды парня, мистер Кольберг лишь нервно дёрнул бровью и уголком рта. Юнец со всем уважением и ради благого дела предложил проверить несколько подземных пещер к северу от Йорка. Кольберг молча выслушал, одобрил предложение и пообещав вернуться к этой идее, запер дверь на замок.

— Достали! Как маньяк объявился, так сразу все заработали. А было тихо, по норам сидели, никого не найти, ничего не допроситься!.. Прошу прощения, господа, но дело и впрямь паршивое, мягко говоря…

Кольберг стал набивать трубку новым табаком. Затем хлопнул руками и уставился на нас.

— Пока вы ехали, убили ещё троих. Вот, телеграмма пришла.

Он кинул сложенный лист в сторону посетителей.

Мало того, что они не знали подробностей предыдущих убийств, так ещё новые объявились!

Вопросы задавать начал Брэм:

— Мистер Кольберг, уж простите, но мы абсолютно не в курсе, что происходит. Знаем, что кого-то убили…

— Двух потаскух растерзали. Ночью. Зазубренным, как полагаю, ножом. Раны рваные, страшные, как у вашего покойного Фарсона.

Фрэнк продолжил:

— Он орудует здесь, у вас?

— Нет, слава богу, пока у вас. Но выйдя за пределы своих полномочий я вызвал вас сюда с одной целью: сказать, что дело это разрослось до государственного масштаба и предупредить, чтобы вы, джентльмены, поуняли ваш пыл путешественника. Иначе вместе со шлюхами придётся опознавать и вас.

Друг не выдержал столь резких слов:

— Послушайте, детектив, имейте совесть! Как вы…

— Мистер Сатклифф, в моём деле меньше всего цениться учтивость. Даже с такими высокими лицами, как вы, уж простите. А о совести и речи идти не может. Я грубый человек и в острые моменты не привык раскланиваться. Будьте же вы попроще, в конце-концов или вы в армии не служили?

— Меня достал этот фарс! — крикнул Фрэнк и ударил по столу. — Выкладывайте что знаете сейчас же! Или узнаете, где я служил и чему научился!

Рональд Кольберг улыбнулся, смачно зачмокал трубкой и вдруг сделался очень добродушным:

— Таким вы мне больше нравитесь, мистер фотограф. Я бы с вами опрокинул одну-другую… Ну что же, слушайте. Пока вы мирно сопели, под вашим боком, то бишь в Уитби, какой-то живодёр искромсал двух проституток, радующих постоянных клиентов своим юным телом долгие годы. Известные дамочки, поэтому отыскать их знакомых не составило труда. Вместе с коллегой из Уитби я уже успел опросить некоторых и те рассказали, что бедняжки хотели подзаработать в эти последние тёплые ночи. Ситуация такая же ненормальная как с Фарсоном: никаких следов или улик, кроме характерных ран и состояния жертв — кровь девушек также куда-то исчезла.

Думал, мумий больше не увижу, а тут и в Египет ехать не надо. Собственные Клеопатры под боком! И пока рабочей версии из мира сего у нас нет, можете считать, что её высосал одичавший Вудс. Мне уже всё равно на домыслы по большому счёту, так как дело, судя по слухам, отдадут Лондону, откуда нами в рамках спецкомиссии будут руководить столичные умники. Вроде как хотят создавать объединённый штаб, куда войдут нашенские отделы Йорка и Уитби, а также лондонский. Каша вариться солдатская, а значит это одно — масштаб высочайший! Давно такого не было. Надеюсь на скорейший результат. Однако обидно будет, если его не найдём. Тогда я точно сопьюсь…

— А что с новыми жертвами? — спросил прозаик.

— Ах, с новыми? Ну всё точно также, не отличите, мистер Стокер. Только на сей раз он перешёл на селянок. Две несовершеннолетние сестрички с подружкой постарше попались маньяку. Не повезло бедненьким. Погнали скотину на луг, который был их летним домом всю их молоденькую жизнь. На нём и погибли. Неясно только, ждал он их там или мимо пробегал. Его поведение непредсказуемо, не знаем, чего ожидать. Потому дело и в петле. Завязли мы, если по-честному, господа. Лондон не выдержал этих девок, на шлюх ещё может глаза бы закрыл…

Очередной табак был выкурен стремительно и Кольберг, сильно нервный, снова принялся набивать трубку трясущимися руками. Под глазами были внушительные сиреневые мешки и видок детектива явно говорил о его бессоннице самого рабочего характера.

После недолгой паузы, в которой детектив занимался трубкой, закуривший продолжил:

— В деревню отправили конвой солдат: всадников и пеших. Будут искать убийцу в окрестностях. Если не найдут, то думаю, что на днях объявят ЧП по нашему региону, станут набирать добровольцев. Пойдёте?

— Искать Вудса?

— Не уверен в эффективности такой крайней меры, раз мы и вояки найти этого маньяка не можем, но правила есть правила.

«Я поспешно выдал, что пойду, — мистер Стокер продолжал копаться в омуте памяти. — Фрэнку ничего не оставалось делать и он тоже согласился. Думаю, он бы тоже сразу согласился, просто привык всё тщательно обдумывать. Своей прямотой я избавил друга от напрасной траты сил и времени».

— Отлично, джентльмены, вы настоящие храбрецы. В добровольцы будут брать умеющих обращаться с оружием. Вы из таких?

«Мы оба кивнули, — возвращался в прошлое Брэм. — Но если я соврал, то насчёт Фрэнка я не был уверен. В любом случае, нам ничего не оставалось — следовало положить конец этому приключению, из-за которого столько людей пострадало. И в этом виноваты мы и только. Не явись наша команда в Уитби, никто бы не умер, никто бы не боялся. И теперь, когда пошли первые жертвы, пути назад уже не было. И переступив через страх мы были готовы идти за Вудсом лично, с винтовкой, ножом или динамитом. Не важно с чем, главное с храбростью в сердце. Идти теперь мы были обязаны, мы желали этого и мы пойдём, чего нам это не будет стоить».

— Отлично, господа. В любом случае, как только начнут призывать добровольцев, заработают полигоны для стрельбы. Перед столкновением с монстром необходимо держать пушку уверенно. Не мне вас учить, сами понимаете, коль с огнестрелом обращались. Как только можно будет практиковаться, так сразу и оповещу.

Джентльмены переглянулись и едва кивнули.

— Ещё момент, — Кольберг внезапно вынырнул из раздумий, — думаю, теперь сюда вам не стоит ездить, ведь дело будет вестись на месте, так как штаб обычно располагают в городе, где произошло преступление. А тут не одно, а целый кровавый фарш! Лечебница отныне позади и если чего не случится дурного, пути впредь наши не пересекутся, по крайне мере тут. Об этих моих догадках, которые скорее всего исполнятся, а также о новостях из приключений вашего бывшего коллеги вы получите телеграмму. Посему, вопросы? Нет? Странно, вы сегодня не в себе. Ладно, тогда я сам задам: ваши товарищи по несчастью смогут сегодня явиться в участок Уитби? Есть информация, что их вызовут.

Друзья переглянулись и фотограф решил рассказать об их исчезновении.

— Видите ли, мистер Кольберг, мои коллеги отсутствовали в номерах сегодняшним утром и не соизволили предупредить, где пропадут. Если найдутся, то обязательно передам, чтобы готовились явиться в участок.

— Они не из тех случайно, кто любит зависать в кабаках или слушать петушиное пение в девичьих постелях?

— К сожалению, из тех самых.

— Ну что же, их можно понять. Каждый снимает стресс по своему — я вот дымлю как паровоз. Будем надеятся, они не трухнули, уж простите за такое словечко, хотя признаюсь, самому от всего этого тревожно. С вещами пропали?

— Нет, вещи на месте.

— Может девки попались на зависть… В общем, если не явятся, можете написать об исчезновении, будем искать общими усилиями. Сейчас людей много, из столицы вроде как чуть ли не составами едут, так что найти будет проще. Но учтите, что джентльмены попадут под подозрение. Точнее, обязательно напишите, если не вернуться, потому что их всё равно будут вызывать. Может и вас будут, кто знает. Дело большое, сложное, сами понимаете.

Закончив разговор на этой ноте, товарищи прыгнули в карету и помчались обратно в Снитон. Там они очень хотели обнаружить вернувшихся мистеров Этьена Кокса, Эдмунда Фицроя и Габриэля Галлахена, но к сожалению предводителей их не оказалось на месте. Как не было и письма, намёка на их возвращение. Во время обеда, помимо вопросов работниц гостиницы о том, где подевались остальные, джентльмены получили телеграмму от детектива Кольберга, в которой сыщик рассказал, что его перевели в Уитби первым помощником местного детектива.

Также сказал, что задумали ровно так, как он предполагал: главный координационный штаб образовали в Лондоне, полицию Йорка и Уитби объединили, сделав в приморском городе штаб локального характера, из столицы также прислали полицейских и военных, а также планируют на днях набирать добровольцев, так что мистер Кольберг посоветовал сходить в тир, вспомнить былую службу. Ещё сказал, что в ближайшие часы объявят чрезвычайное происшествие в регионе и введут комендантский час с девяти вечера, города будут патрулировать полиция, а местность, включая деревни — конные патрульные.

— Всё зашло слишком далеко, Брэм. Это натуральная война.

— В которой мы можем погибнуть.

Фрэнк, сидевший в номере друга в кресле напротив, воскликнул, вскидывая руками:

— Подумать только! Я грезил о выставке, об отдыхе в этом чудном морском городке, а тут случилась такая трагедия! Дошло до того, что целая армия будет искать Вудса! Гибнут люди, невинные бедняки! За что нам это Брэм, за какие грехи?

— Не знаю, Фрэнк, но где-то мы определённо свернули не туда. А ведь мы обезопасили себя как могли…

— Но вышло так, что сами сделались источником опасности!

— Кто знал, друг, что всё так обернётся?

Брэм тогда размышлял:

«Никто не знал. Возможно, надо было действовать жёстко, когда ещё был шанс остановить эту беду. Стоило убить Грэга Вудса на подъезде к Уитби? Вероятно. Смог бы я совершить такое зло, как убийство во благо? Возможно. Однако это мучило бы меня также, как если бы я лишил жизни здорового человека, простого прохожего, к примеру. Меня бы это сильно тяготило и кто знает, было бы мне легче, убей я охотника? Но точно знаю наверняка: другим было бы легче. В конце-концов, мистер Фарсон, девушки и возможные будущие жертвы жили бы как прежде, радуясь этой сырой прохладе и потрясающим видам живописной местности».

После обоюдного и бесполезного сетования товарищей по поводу всеобщей трагедии, Фрэнк ушёл к себе. Брэм полагал, что фотограф погрузился в нутро своего фотоаппарата или просматривал любимые альбомы со своими работами, заботливо взятые из Лондона. Литератор же пытался писать дневник, чередуя его с романом, который так тяжело даётся. Помимо путанных идей и некоторых вариаций сюжета, ничего цельного и глубокого не написалось. Возможно, процесс сотворения книги напрямую зависит от реальных событий, происходящих тут, в Уитби.

«И хотя злодей становился явным олицетворением Вудса и Заразившегося, компиляцией этих образов с Владом Цепешем, — обдумывал то время романист, — я не мог нащупать ту грань, которая бы заставила персонажа сделаться привлекательным для читателя, не мог нащупать его человечность. Поэтому ждал, чем закончится наша реальная история в надежде поймать образ пускай и опасного, но обделённого добродетелями существа. Так я размышлял потому, что, вероятно, в глубине души желал Грэгу скорейшего выздоровления, а не губительного выстрела.

Хотелось, чтобы он излечился и чтобы у него был второй шанс, чтобы он мог посвятить свою жизнь борьбе с недугом, которому был подвластен. Тогда я задавался вопросами: случится ли это? Заслужил ли охотник счастливого конца этой поистине ужасающей истории, каковую он сотворил собственными руками? Вопросов становилось всё больше, а ответы затухали даже не начав формироваться в слова. И думать об этом было тяжело и видимо напрасно, можно было сойти с ума».

Чтобы не мучать себя, Брэм решил поесть. Спустился в гостиную, сам приготовил себе лёгкий обедик в виде яйца с мясом и медленно поел. По себе заметил, что пища не только отлично тушит всяческий стресс и агрессию, но и распутывает сбитый клубок неприятных и тяжёлых мыслей, развевая нити напускных домыслов по ветру, как ветер соцветие одуванчика. Вскоре к нему подключился друг Сатклифф — до этого он действительно погрузился в свои старые снимки — и друзья приготовили вторую яичницу. За обедом Фрэнк оживился, мужчины вспомнили юные годы и знакомство.

— Помнишь свою первую фотографию со мной?

— Конечно! То же мне скажешь — «помнишь». Она у меня не так далеко лежит в кабинете, чтоб ты знал. А гости люди, зачастую, светские. Отчего охотно лезут в портреты с надеждой отыскать знакомую физиономию.

— А видят там меня!

Гортанный смех выскочил наружу и беседующие едва не поперхнулись. Фрэнк сглотнул и ухватился за приятную нить разговора:

— Только не обижайся, мой дорогой Эйб, но многие об этой фотографии спрашивают в духе: неужели такие проникновенные произведения написало это офицерское лицо?!

— Так уж и поверил.

— Не вру, не вру. Многие видят за твоей крепостью не чуткую натуру жонглёра словом, но именно что человека служивого.

— Вот и сделаешь снимки их напомазанных лиц, раз они так богаты на потрясения.

— А ты возьми и представь. Или хочешь, чтобы я их вспышкой за тебя? Вспышкой — хлоп — и всё?!

— Найдутся и такие, кому она как жгучая мазь… ляжет заслуженно.

— Спорить не буду. Что ж… А после были твои семейные, да-а. Были времена!

— Были — светлые и хорошенькие.

— А первая та, кстати говоря, была для афиши по твоей «Хрустальной чаши»?

— А ты помнишь, гляди. Молодчинка.

— Ещё не выжил из ума, хотя что ещё будет… Жаль, что дело не пошло.

— Ну тут уж не попишешь. Генри до сих пор уверен, что надо было не на мне акцент делать, а на персонажах. Говорил, их кучкой заснять надобно было.

— Твой Генри суёт нос не в своё дело — он горазд судить, но мы-то знаем, что пьеса не пошла не из-за портрета.

— Таки да. Устал уже повторять, что с сезоном не угадали. Хотя сам виноват… И потом, куда нам с «Кастой» Робертсона тягаться?

— С «Обществом».

«Хангерфордский дворец эстрады Гатти. Второй поворот Кэти Лоуренс», Уолтер Сикерт, около 1888 г.

— Социальный вопрос до сих пор собирает залы. Даже свежий и во многом смелый вымысел самого вычурного свойства не может отобрать публику у тех, кто смеётся и плачет о серых буднях с их крысами в подворотнях, что идут на зажарку босякам.

— Так «Каста» эта уже идёт-то сколько лет! Почти двадцать?

— И ещё столько будет идти! Люди понесут лучше им денюжку, чем какому-то Стокеру с его банальной чашей.

— А чего банальной-то?

— Потому что хрустальной.

— Но звучит-то! Звучит же.

— Да молчит она. Не вибрирует в такт зрительским ладошкам.

— Ладно тебе, завели тему… Глядишь, что ещё поставишь. Пусть Генри языком не мелет, а помогает.

— Да помогает он, куда ж деться. Ладно... Ухнем, как говорят на востоке, родная душа!

И ухнули. Когда стол опустел, Фрэнк предложил сходить в церковь, раз поминальный обед справлять не с кем. Стокер согласился, хотя не является набожным и в принципе хоть сколько нибудь верующим. Но тогда искренне помолиться даже ему, явному грешнику, было необходимо. Как и посидеть в тишине, в красивом храме, в котором кроме покоя и благодати ничего дурного не должно быть.

***

И так как друзья были собраны, одеты и настроены, они не спеша двинулись к храму. В какую сторону и в какую церковь держат путь, Брэму не было известно, однако поддерживая шаг Фрэнка своей неторопливостью, парочка двинулась на Восток, по улице Касл.

«Пусть будет сюрпризом то место, к которому мы придём на поклон, с большой виной в сердце».

Подходя к развилке с другой улицей, мужчины ступили на Байленд и зашагав быстрее, переместились на Ривол, откуда спустя некоторое количество минут зашли в парк Паннетт, не самый большой сквер с чуть символическим свойством. Товарищи пересекли местность с ещё не полностью голыми деревьями и оказались на Багдейл. И тут Стокер ощутил странное чувство, будто коттеджи на этой улице он уже видел прежде. Общий их фон как бы уже был наблюдаем им при каких-то смутных обстоятельствах… Церковь святой Хильды показалась в просветах густого тумана и… кэб, чёрный экипаж стоял у самого входа в храм, та самая повозка с вороным конём, мускулы которого угрожающе и едва заметными сокращениями отражали блеклый дневной свет!

— Когда погода так успела испортиться? — спросил Фрэнк, оглядывая тяжёлые своей дымчатостью облака, заволакивающие город.

Литератор же знал ответ и решил скорее увести друга в сторону, чтобы от греха подальше избавить его от встречи с этим кэбом, с его потусторонним возничим. Церковь стояла слева от них, они глазели на её левую, если смотреть со стороны фронта, сторону. Чёрный конь ожидал команды лицом к гуляющим и как только увидел, что джентльмены свернули в сторону Спринг Хилл, в надежде пробраться узенькими дорожками меж подворий, с лёгкостью дёрнул маленький груз в виде домика с колёсами и поскакал в их сторону. Кучера писатель не увидел из-за сгустков тумана, прятавших посланника Дьявола.

«Боже мой! Топот копыт приближается!»

Уолтер Сикерт.

Чтобы заглушить их в своей голове, Брэм стал бормотать «Отче наш». А Фрэнк, вопрошающий другу в ухо, куда они как угорелые бегут, ещё не понимал, с чем придётся столкнуться, если он будет вырываться как ребёнок. Товарищ крепко держал его руку и тянул что было мочи к кому-то во двор с одной целью — спрятаться. Но вдруг улицу закрыла лошадиная масса, чёрный коробок заскрипел у самых ушей и оба, едва не оказавшись под высокими колёсами, потеряли равновесие и больно упали на колени.

— Я не тот, кому стоит присягать, джентльмены! Ха-ха.

Кучер отсмеялся и продолжил:

— От судьбы не убежать, творческие господа! Да и времени мало. Нечего тратить его попусту на возведённую Хильде сараюшку. Тем более, вы не верующие! А это грешно, господа. Так что хватит протирать колени, у вас ещё будет время их преклонить! А сейчас садитесь в салон и вы мигом окажетесь там, где давно хотите побывать, да за своими делами пустяковыми, не успеваете. Есть вещи гораздо более важные, чем ваша извечная суета. Пошёл!

Казалось, этому коню не надо было и команд отдавать, так он рьяно хотел пуститься в безудержный скач. Ситуация с повиновением повторилась — несостоявшиеся беглецы не могли не послушаться. Точнее, не желали. Внезапно нагрянувшее спокойствие и полное согласие с мистическим возничим взяли вверх над чувством самосохранения. Как и прежде, лондонцы прыгнули в карету и унеслись по улицам с нереальной быстротой, от которой дверцы трещали, а стёкла норовили выскочить.

И как только Брэм это заметил, двери перестали сотрясаться и кэб пошёл ровнее, словно бы не касался земли. Сочинителю всяческих страшилок и драм даже показалось, что он видел крыши домов и дворики за высокими заборами, однако всё было жутко размыто из-за той скорости, с которой извозчик гнал своего верного жеребца. На Фрэнка колдовство действовало сильнее. Он сидел и пялился в окошко так, словно его мистер Иоганн вёз к ужину в Снитон. Весь путь занял считанные минуты и вот они уже стояли у подножия холма, на котором с середины XVI века стоят величавые в своей грусти руины монастыря.

«Аббатство Уитби», Фрэнк Сатклифф, 1880 г.

Путь лежал через кладбище Святой Марии на высоком холме, древние могилы которого совсем не видны с городских низин. Чтобы прогуляться среди них, рассмотреть замшелые и побитые временем, влагой и ветром могильные плиты, надобно покорить сто девяносто девять таких же архаичных ступеней, многие из которых настолько же неудобны и узки, как надетые не по размеру новенькие штиблеты. Взобравшись на гору, неотступному авантюристу откроется хаотичный мирок не столько последних пристанищ, сколько практически идентичных друг другу плит. Все они почернели, позеленели и утратили имена тех, кому принадлежат самой смертью и вечностью.

Уитби, Фрэнк Сатклифф, 1880 г.

Прямоугольные снизу и с арочным видом верхушек надгробия эти стоят неровно, будто замерев в попытке то ли коснуться каменного соседа, то ли назло ветру накрениться напротив. Некоторые и вовсе будто подчёркивают жизнь тех, кто покоится в толще холма: с годами они сдались и жизнь их гнула, как хотела. Вот и плиты их такие же податливые и почти упавшие, поддались неустанному и жёсткому господину по имени ветер. Однако не все покойные были монахами. Известно, что с ними соседствовали знатные горожане прошлого, как бы претендуя на своё место среди святых.

Церковь Лайма, недалеко от Уитби. Фрэнк Сатклифф, 1880 г. Почему так называется снимок мне неизвестно, ведь храм отчётливо напоминает церковь святой Марии, что находится близ руин аббатства. Надгробия лишь подтверждают моё наблюдение, что это именно церковь святой Марии с характерным прицерковным кладбищем.

Однако на кладбище долго задерживаться нет никакого терпения, потому что неровный и контрастный в своём великолепии остов аббатства так и манит на горизонте светлого неба. Рядом находится церковка-крепость Святой Марии, но и она уступает в своей любопытности бывшему монастырю. Так, леопардовым скоком господа направились к руинам, ловко огибая кривенькие надгробия. Не изменившись в своём настроении, каменный остаток былой святости в закатном солнце превратился в острую тень, которая хаотичным образом пытается тянуть свои острые края к небу, где-то почти дотягиваясь, а где-то и вовсе лишь щекоча траву. Так не гармонично комплекс был разрушен.

Потому, смотря на него и пытаясь сфантазировать недостающие стены с окнами, колонны и арки, вы терпите фиаско. В этой жалкой попытке стать тем великим архитектором, который в будущем, возможно, реконструирует монастырь в его былом, могущественном виде, мистеру Стокеру довелось побыть дважды — и всякий раз он разочаровывался. Побродив вокруг, как бы осматривая руины на предмет явных изменений, которых быть никак не могло, друзья зашли в лоно святых стен. В центре храма дуэт оказался в ловушке, в которой просветы окон и длина тонких от неровностей теней играли на руку Вудсу как умели — резали их, путали пожелтевшую траву, имитируя ямы, обрывы, обвалы.

«И всё-таки это было величаво — смотреть на этот артефакт! — восторгался гораздо позднее Брэм. — Наконец, с момента нашего прошлого визита мы могли изучить руины с комфортом, какой только мог позволить любопытным носам вечерний Уитби».

Древние руины аббатства, Фрэнк Сатклифф.

Другу-фотографу не терпелось побольше узнать о месте:

— Как понимаю, это остатки собора.

— Верно понимаешь. Эта кельтская церковь единственная, что осталось от обширного комплекса монастыря. Кстати, тут их было два: мужской и женский, но в церкви молились все.

Фрэнк ничего не ответил и ушёл в глухую тень, откуда донеслось:

— А вон там мыс Кетлнес!.. Трудно представить, что кому-то удастся сделать работу лучше времени… — загадочно проговорил Сатклифф.

— Если ты про состояние аббатства, то согласен. Хотя наивно не учитывать технический прогресс, дорогой друг.

— Будем надеятся, что он не доберётся до этих славных земель…

— До которых уже добралась нечистая.

Брэм нагнал друга. Сатклифф посмотрел на романиста печально, слабо улыбнулся и пошёл дальше, в глубину некогда большого монастыря.

— Крыши не хватает! — крикнул он.

— Тогда эти руины стали бы домом бродяг! Кстати, к разговору о бродягах: ты знаешь, Фрэнк, что в аббатстве жил поэт Кэдмон?

— Наш первый поэт?

— Ну, один из первых.

— Слышал, что его всё-таки считают первым. Хотя думаю, что это суждение имеет под собой лишь фанатичное погружение в его творчество.

— Про Кэдмона известно мало! Мы даже не знаем его полного имени.

— Я не столь религиозен, Брэм, чтобы в должной мере поддерживать беседу о столь знаменитом поэте.

— Как и я, друг. Однако полагаю, что если бы ты хотел сделать снимок Кэдмона, ты сфотографировал бы его здесь, на руинах.

— Ты хорошо меня знаешь! Я только представил, как ловлю ракурс с ним среди этих камней, остатков святой эпохи.

Казалось, разговор о древнем поэте пошёл на пользу обоим джентльменам, отвлёк их от кровавой реальности, в которую они оказались втянуты против своей воли и по своему попустительству, как бы религиозно это не звучало.

— Я вот ещё о чём подумал, Фрэнк. Возможно, не надо его отстраивать вновь, не нужно реконструкции. Пусть память о жестоком прошлом, воплощённая в этих камнях, каждому напоминает о печальной судьбе монастыря!

— Так ли уж она была печальна? — заинтересованно осведомился друг и вышел из тени.

— Посуди сам: сначала набег устроили викинги, перебив всех, а после, уже в середине XVI века, если я не ошибаюсь, король Генрих VIII удумал Реформацию и послал солдат сравнять этот величественный артефакт с землёй!

— То есть наш король мало чем отличался от Дьявола?

— Если история верна, то мало чем. Представь, сколько бы предметов церковного быта сохранилось, если бы не этот его поступок!

— Да я бы из них составил натюрморт! И ты сказал, что его солдаты сравняли тут всё с землёй?

— Насколько знаю, именно так и было. Вероятно, пригнали пушки и разнесли комплекс чертям на радость.

— А потом местные долгое время таскали эти камни, пригодные своей формой для постройки собственных домов. Представляешь? Когда-то твой предок ходил в храм, может даже падал ниц на камень в полу перед духом святым, а после потомок, спустя сотню лет, нагло приносит этот камень домой и завершает им камин в гостиной.

— Забавно, Фрэнк, что мы знаем об этом месте по частям. Наши познания словно гранёные валуны, которые формируют настоящий, но всё же призрак былой эпохи.

— Ещё я знаю, что аббатство в разное время называли по-разному: «Башня у залива» и «Поселение беловолосого человека». Последнее как раз созвучно с названием города. У моего куратора мистера Хорста Нэтьена была оригинальная идея выставить работы прямо тут, на руинах. Самые тёмные, то бишь вечерние пейзажи, установить на обломанные колонны и невысокие стены, а те, что не нуждаются в обилии солнечных лучей, развесить внутри этого храма.

— Надо же, действительно необычно. Почему отказались?

— Я отказался. Даже если выставить полицейских, которые сторожили бы выставку, всегда найдётся сопляк, который прошмыгнёт в какую-нибудь незаметную дыру и утащит моих «Рыбаков»!

— Тогда этот сопляк станет самым счастливым вором, ведь твои работы — бесценны, друг!

— Ты чересчур высокого мнения о малолетних карманниках. Воришка этот толкнёт фотографию за жменю конфет и никогда более о ней не вспомнит.

— Ладно, твоя взяла, Фрэнк. Не хочешь, чтобы крали голодранцы, пускай крадут взрослые!

Товарищи улыбнулись. Эти недолгие улыбки за сегодня значили одно — им стоит почаще проводить время подальше от городской суеты. Глядишь и здоровье душевное поправиться и ересь творящаяся закончится. По крайней мере в их головах, ведь они уже давно не спокойны. Пройдясь среди могучих в прошлом колонн, густых теней и развалившихся арок в стенах с высокими нестройными окнами, они встретились снова в центре бывшего храма.

Вдруг фотограф уставился в сторону садящегося солнца, ёкнул, проглотил не успевшее родиться слово и указал вверх, на Восток, за оконные проёмы, куда-то вдаль на то, что Брэм вот-вот должен непременно увидеть следом за ним. Поборов закатное солнце сильным прищуром, писатель увидел стаю неопределённых и белоснежных птиц, сияющих в потоке густого сияния. Казалось, крылатые создания своим волшебным естеством борются с вечерними сумерками, продолжая дело сбегающего по небосклону солнечного божества.

— Мне кажется или ты тоже их видишь? — взволнованно спросил Фрэнк Сатклифф.

— Вижу. И они словно бы…

— Проявляются! — точно подметил друг.

Расспросив позже местных рыбаков, забрасывающих сеть по эту сторону берега, Стокер узнал название этих крылатых существ — это северные олуши пролетали в тот вечер. Да в таком неимоверном количестве пролетали, что даже самый старый из рыбаков уверял, что не помнит на своей памяти такой большущей стаи. Но удивительное с птицами на этом не заканчилось. Помимо того, что стая летела прямо к гостям аббатства, так ещё каждая особь на подлёте к руинам противоестественно опустила свои белые с чёрными к краю перьями крылья, тем самым замерев в полёте.

Однако ни одна птица и не думала падать или хотя бы пикировать — на рыб мужчины были мало похожи. Все олуши, одна к одной как летели мимо, так и продолжали свой загадочный путь, эдакой медленной и белесой пеленой покрывали они комплекс руин, вводя двух джентльменов в состояние потустороннего ступора. Олуши увели взгляд гостей за собой на Запад и летели они так низенько, что казалось, самая низкая из них вот-вот заденет самую высокую стену этого храма. Их сияние стало невыносимо для глаз товарищей, привыкших к серой обыденности Уитби в середине осени и созерцатели закрылись руками, чтобы поберечься.

— Как ярко, Брэм, как же ярко!

Фрэнк не унимался волноваться и восхищаться. Вскоре шум, издаваемый крыльями этих больших и ослепительных птиц, стал стихать и спустя полминуты затих окончательно — птицы скрылись в небесах.

— Как это возможно…

Начал было вопрошать друг-фотограф, но Брэм перебил его более взволнованным восклицанием:

— Там, в окне!..

Указывая на восточный проём готического окна, прозаик не верил своим глазам — перед ними предстал призрачный силуэт миловидной девушки с чудным посохом в правой руке и миниатюрной церковкой в левой, в руинах которой они сейчас находятся. Особенно удивил и поразил солнечный диск, аккуратно вставший позади головы девушки на манер нимба и вот, созерцая мощное и такое же ослепительное сияние, какое было у птичьей стаи олушей, Стокер понял, кого именно увидел. Тело и голову святой Хильды покрывала монашеская ряса, а ног её не было видно — их прятала бурлящая масса округлых ракушек-панцирей спиральной формы, называемые аммонитами. Они словно волны кружились под высокой фигурой, но звука не издавали. Лишь сияние святой отдавалось в ушах пронзающим, но приятным гулом.

— Фрэнк, на сей раз она тоже реальна?

Друг ничего не ответил. Он смотрел в другую сторону. Там осторожно, скрываясь в глубоких тенях, гуляла другая женщина. Такая же призрачная монашка была закутана в плащ, который, однако, не был подвязан спереди, отчего юное тело влекло своей наготой самой неистовой силой. Её молочного цвета грудь и плоский живот излучали потустороннее сияние и юная грешница, то укрываясь мантией, то игриво оголяя грудные холмики, тихонько смеялась, как бы зазывая Сатклиффа к себе.

Длинные ноги сверкали в мире теней и монашка вдруг забегала меж колонн, грозясь убежать от пленённого мужчины. И потому Фрэнк, поддавшись наваждению, побрёл к ней, высматривая призрачный стан меж колонн. Встревожившись, Брэм одёрнул его, но Фрэнк разозлился, сбросил дружескую руку и направился в тёмные углы церкви за той, что колдовством сманила на грех. Неожиданно загремели, по другому не сказать, чьи-то огромные колокола, которых в этом комплексе быть не могло.

«Что это? Звуковой мираж или эхо прошлого заигрывает с теми, кто слаб перед соблазнами? И что за странный звук! Эффект такой, будто колокольни звенят под землёй. Так гулко и одновременно так настойчиво, однако с некоторой медлительностью, заторможенностью».

Охваченный паникой, писатель ринулся за товарищем, однако не смог сделать и шага. Обернувшись к призраку, который, конечно же, не мог быть никем иным, кроме как святой Хильдой, он увидел лишь её быстрое движение — удар посохом о камень. После чего земля под Брэмом разверзлась и романист сорвался в ущелье, где его ждала чёрная бездна подземных вод.

***

«То, в чём я, натурально, оказался, что видел вокруг и что чувствовал, повторилось моим страшным сном: заволакивающая толща воды пыталась проглотить непрофессионального пловца. Однако на сей раз потоки не превращались в острые страницы грядущего романа, лишь мощь внутреннего течения тянуло вниз, словно сам Господь желал моей мучительной гибели. Несмотря на всеобъемлющий мрак, я погружался навстречу серебристому сиянию непонятной природы. Что же там ждёт на дне? И вот, не имея внутренних сил, чтобы выплыть, как будто в этой ситуации важнейшими были именно они, я увидел, как рядом со мной ко дну идёт Фрэнк! Боже правый, и он упал со мной в бездну!

Осознание скорой гибели моего давнего друга, единственного товарища, храбрость и крепкое плечо которого в этой злосчастной поездке не дают мне сойти с ума, не дают сломаться, вернуло необычайный прилив энергии. И я, вспомнив юнца, которого из тягучей Темзы в недалёком прошлом достал уже мёртвым, не мог допустить такого со своим хорошим другом Фрэнком Сатклиффом. Вобрав имеющиеся силы и уняв волнение, я подплыл к товарищу, схватил его за пиджак и стал грести вверх, всем телом пытаясь отталкиваться от водной толщи, которая может как загубить, так и спасти плавучего умельца. И хотя Фрэнк никогда не был тучен, он не давал возможности быстрее подбираться к каменному краешку берега, сбивая как дыхание, так и темп.

Я знал, что если не сделаю всё ещё лучше, чем пытался сделать в Темзе, мы пропадём. Неизвестное мне доселе спокойствие, вызванное осознанием не случайностью происходящего и не злым деянием нечистого, очень скоро пришло. И правильные в своей священной природе движения, какие, в свою очередь, я увидел у святой Хильды во время удара посохом, стали руководить моими конечностями, словно я был идеальным физическим пособием для пловцов. Так я больше никогда не плавал, как в тот вечер в Уитби. Тогда, помимо прочего, остатки дыхания будто растянулись во времени и благодаря образу Хильды, который я увидел вдруг там вверху, над водой, я вскоре выплыл, вытащив кашляющего Фрэнка на камни. Всё обошлось, мы спаслись».

Пока Фрэнк приходил в себя, спаситель осмотрел место, куда они попали. Их повсюду окружали камни и центральное место сырого пространства занимало некое озеро, из которого пришельцам волею святого духа и скромными усилиями Стокера удалось выбраться. Не увидев выхода или какого-нибудь другого лаза из этой полости самой настоящей скалистой пещеры, с её острыми свисающими каменными породами, Брэм понял, что волею святой Хильды и к своему большому изумлению друзья очутились в просторном гроте. Романист не осведомился о состоянии товарища, потому что слова в этом месте и в данных обстоятельствах были излишни. Он просто знал это и был уверен, что Фрэнк в порядке.

Мистер Стокер же вспоминал:

«Странно, но там сами мысли были копией тех, которые мы воспроизводим в собственных грёзах. Всё казалось хоть и реальным, однако ощущалось частью большого сна, который сним вовсе не мы, а некто более могущественный и таинственный. Чей-то замысел стал нашей реальностью, а мы — его героями».

Фрэнк Сатклифф перестал кашлять, но ещё заметно дрожал от холода. Он сидел на мокром камне, который ловил капли с одежды человека. Друг посмотрел на своего Эйба, слабо улыбнулся, обнял себя в попытке согреться, а после уставился куда-то вглубь пещеры с таким видом, будто ожидал гостей. И гостья появилась. Облик святой Хильды с обломанным посохом спустился сверху, выплыв из верхних каменных пород. Своим священным сиянием она осветила мрак грота и указала дланью на обломок шеста, который заканчивался древесным остриём без головной части. Её неопределённое лицо, слишком правильное для человеческого, не имело выражения.

«Пейзаж с пещерой», Луи-Филипп Крепен.

Ни радость, что она спасла нас, ни грусть, что нас же, по каким-то весомым причинам большого замысла, сюда и отправила, ни печаль от того, что утратила посох не стали её выражением желания и лишь брошенный в воду неполный шест, светящийся в водных глубинах, куда он погружался, взывал к себе. Но священный предмет аббатисы не манил за собой, как это делала согрешившая в прошлом монашка, а лишь молча шёл ко дну и с каждым метром угасал, отдаваясь природе беспросветного озера. Тут Брэм заполнил лёгкие влажным воздухом, руки стянули пиджак, сняли обувь, а ноги оттолкнулись от острого камня и пронзили водную гладь. Холод вновь добрался до костей смельчака, пробрав все мышцы вдоль и поперёк. Но совладав с судорогами тела, которые быстро прекратились, Стокер поплыл за рукоятью.

Нагнав её у самого дна, писатель почувствовал исходящее тепло. Но шест угасал с каждым метром, которые Брэм живо проплывал навстречу религиозному артефакту. И вот дотронувшись до обломка, артефакт вдруг погас и стал ледяным. Пловец оказался в абсолютной тьме. Не понимая, где верх и низ, мужчина стал паниковать, водя шестом под ногами в надежде нащупать дно. Вдруг внезапный звон металла завибрировал в толще озера, пронзив человека мурашками. Сочинитель дотронулся до какого-то огромного металлического объекта. Ударив по нему ешё пару раз, дабы убедиться, что ему не показалась его литая природа, он услышал тот же отчётливый звук толстого металла. И тут артефакт снова загорелся ярким сиянием и осветил загадочный массив.

«Им оказался огромный серебряный колокол! Боже правый, как сюда попало то, что всегда украшает верхнюю часть храмов? Немыслимый факт сбил бы меня с ног, не будь я глубоко под водой».

Опустившись на вершину колокола, окружность которого вверху была не менее полутора метров и чувствуя, что воздух заканчивается, Брэм Стокер поглядел вокруг и снова был поражён обстоятельствами. Он находился на дне затонувшего парусника, центральные палубы которого были обвалены, обнажив самое важное место — грузовой трюм. В нём то и стоял этот колокол, на котором ныряльщик неловко держал равновесие. Оказалось, что он был не один, потому что посох Хильды осветил ещё несколько колоколов меньшего размера.

Получилось, что под Брэмом был главный колокол большего чем другие размера. Вероятно, когда-то он был центральным в их звенящей музыкальной композиции. Времени на изучение корабля не было, Стокеру удалось лишь увидеть три мачты и длинный, уходящий во тьму корпус, напоминавший типичный облик клипера. Но не успел он оттолкнуться от поверхности колокола, как из тёмных щелей корабля к писателю повалило полчище мертвецов!

«Скелеты в одеждах матросов плыли ко мне с ножами в руках и жаждой смерти в чёрных глазных впадинах, — не переставал содрогаться спустя долгое время от этого воспоминания романист. — Не описать, как мне становится страшно, вспомни я тех покойников! Но тогда такого дикого страха не было. Возможно, веру в хороший исход мне внушил дар святой Хильды, который я мужественно держал в руке и который освещал беспросветную озёрную пучину. Я знал, что если не укроюсь в разрушенном теле судна, то буду убит воинством Дьявола».

Сплыв с поверхности колокола, который вместе с младшими собратьями почему-то перестал звенеть, недавно волнуя воду тонкими вибрациями, пловец провалился под корму, где и погиб бы, не застрянь сверкающий шест меж гнилых досок. Сильное течение, продолжающееся под килем с другой стороны так и тянуло вниз, размолов одного падшего моряка с глухим хрустом, который нырнул за писателем, но не успел ухватиться за живую душу. Абрахам же держался за шест и эти его усилия спасли драгоценную жизнь. Из последних сил сочинителю удалось вынырнуть на трюмную палубу, где он тут же был сбит с ног другим мертвецом, промахнувшимся своим мясницким топором.

«Возможно, при жизни эта тварь была коком!»

Бедняга снова провалился под трюм, однако уже в другую дыру корпуса. И проплыв несколько метров дальше по течению, он увидел чёрное пространство в очередных сломанных досках, куда и подплыл, не испытывая более удачу на верность. Со стороны эти отчаянные действия напоминали несчастного рыбака, провалившегося под лёд и пытавшегося в воде нащупать прорубь соседа по увлечению, чтобы скорее выбраться на воздух. Каково же было удивление Брэма, когда он оказался в безводном пространстве! Машинально вдохнув воздух и выдохнув его, повторив это жизненно важное действие не один десяток раз, он упал без сил на трюмную палубу и стенки огромного колокола.

«Да, я оказался внутри колокола, высота которого перешагнула два метра! Он был так велик, что я мог стоять в полный рост и не касаться его условного потолка макушкой. Не меньшей загадкой была и тайна присутствия тут кислорода, который, насколько я понимаю, каким-то чудом заждался меня под этим железным колпаком. И ведь его аккурат хватило. Хватило ведь!»

Отдохнув, мистер Стокер опёрся о колокольный язык и увидел напротив себя засохший труп ещё одного моряка, только одет он был побогаче и, видимо, был капитаном. Мертвяк почему-то не атаковал, но как было положено природой, спал вечным сном.

«Но то, что я углядел в его руках, поразило — навершие посоха святой Хильды! Труп крепко обнимал его, словно когда-то его отбирали силой. Видать, так и умер — забившись сюда, со святой реликвией в руках».

Не успел прозаик вырвать из острых кистей навершие, как в стены колокола начали стучать. Хрупкие кулаки скелетов не особенно пугали и потому мертвецы начали резать его ножами, издавая жуткий скрежет. Особенно преданные делу Смерти плавали под живым человеком и мёртвым покойником, пытаясь попасть к ним в дыру. Вдруг один из инферналов показался над водой и Брэм Стокер, испугавшись, упал, ударив по языку посохом.

Тот с оглушительным звоном отцепился от крепежа и рухнул на голову уже высохшему капитану, закупорив единственный путь отхода. Воздуха было мало, писатель стал задыхаться и отобрав у скелета вместе с руками венец посоха святой Хильды, приставил его к остальной части, не сильно надеясь, что они каким-либо образом скрепятся. Но именно это и произошло — полностью ослепив своего добытчика ярчайшим светом, артефакт выбил человека из равновесия и тот, проваливаясь в белоснежное пространство, потерял сознание.

Фрагмент фотографии Фрэнка Сатклиффа.

В реальность друга вернул Фрэнк. Он тормошил товарища, пока тот не очнулся и кричал, чтобы Брэм быстрее приходил в себя.

— Я в порядке, друг! — поспешил ответить писатель, ещё слабо понимая, в сознании ли находится.

— Точно цел? Уверен?

— Да, Фрэнк, я цел. Но что случилось?

— Вероятно, ты упал без сознания вон у того окна, — Сатклифф указал в сторону проёма, где перед ними предстала Хильда, — а я нашёл тебя уже без сознания и оттянул на свет, хотя солнце почти село.

Стало ясно, что мужчины вновь находятся на территории монастыря.

— Как ты выбрался из пещеры? — удивился прозаик.

— Что? Пещеры?

— Ты ведь был в пещере, внизу, под землёй, вместе со мной! Я вытащил тебя из воды, а сам прыгнул в озеро…

— Погоди, Брэм, не волнуйся. Всё закончилось. Ты в порядке, просто устал и потому упал без сознания! Но теперь ты со мной. К тому же, нам пора, темнеет…

— Нет-нет, ты хочешь сказать, что пещеры не было?

Литератор вырывался из его рук и пытался понять наконец, что с ними произошло.

— Какой пещеры, Эйб? Мы ведь пришли в аббатство!

— Пещера, грот, под нами! Хильда ударила посохом и земля разверзлась, куда мы и упали. Оказалось, в грот угодили! Там было озеро, а в нём — мертвецы! А ещё колокол, в котором я…

Стокер не успел закончить, ибо его слова перебил стук мощных копыт, ржание мускулистой лошади и звуки хлестания боков, что беспощадно взрезали слух. Голова литератора раскалывалась.

— Нет! — вскричал узнавший слугу нечистого. — Только не он!

— О ком ты? Сил моих больше нет! — взорвался друг фотограф.

Он не слышал того, что слышал Брэм. Кучер чёрного вида и сатанинской природы мчался за ними и попадаться ему теперь было никак нельзя. Чувствуя эту истину всем сердцем и душой писатель знал, что надо делать. Вскочив на ноги, он потащил товарища во тьму руин, где их не могло заметить ни одно живое существо. По крайней мере существо из этого мира. Но чёрный кучер был среди всех смертных гостем. При том, очень нежелательным.

А гостей, как правило, надо скорей спроваживать, пока они, по своей злой натуре, не наделали страшных делов. Брэм слышал, как инфернальный гость громко спрыгнул на брусчатку у самой тропы к монастырю. Как распряг коня, как зазвенели стремена и как этот проклятый извозчик, зазвал мертвецов с кладбища святой Марии на неизвестном Стокеру языке. Верхом на дымчатом коне сатанииловый гонец поскакал по дорожке вверх, к ним, к священным руинам аббатства Уитби. Против двух храбрецов злой дух повёл хоть и малое, но войско.

Не дожидаясь прихода армии Дьявола на этот холм, Брэм скомандовал Фрэнку, чтобы тот обогнул руины, раздобыл лошадь и мчал что есть силы в полицейское управление к детективу Кольбергу с просьбой скорее явиться к руинам с подмогой. Времени на объяснение не было и Сатклифф сперва подумал, что друг сошёл с ума. Однако показав ему из под полы пальто, которое снова было на хозяине, навершие посоха на поясе с одной стороны и его продолжение в виде шеста с другой, фотограф молча убежал, скрывшись из виду.

Брэм Стокер остался один. Но лишь физически. В руках его была божественная сила, которая поможет в битве со Злом. Тихий и очень тёмный вечер опустился на Уитби и лишь частые огоньки в окошках говорили о том, что всё происходящее — реально здесь, в портовом городке. По крайней мере в глаза романиста. И вот послышался топот чёрных копыт с клацаньем грешных костей, что оскверняли святую землю. Показалась грива, развивающаяся по слабому ветру будто дым. Сам мускулистый конь и из-за его жилистой головы с красными глазами показался всадник, одетый в чёрное. Его голову покрывал рваный капюшон, отчего и в этот раз лица было не разобрать. За ним то шло, то ползло адское воинство.

«Гавань под холмом», Фрэнк Сатклифф.

А весь город пытались накрыть бесчисленные вороны, которые несколько дней назад терроризировали лечебницу в Йорке. Услышав крики в городе и увидев вдали людей, бегающих в страхе по улицам, Брэм понял, что мёртвые проснулись не только на ближайшем кладбище. Война мёртвых с живыми, как бы это не звучало громко и смешно, началась тут, в Уитби. Послышались первые выстрелы и вскоре весь город погрузился в пороховой дым и вспышки огнестрела, став полем боя за дорогую каждому жизнь. С холма было не видать, был ли виновником этого людского пробуждения именно Фрэнк Сатклифф, дорогой Брэму друг-фотограф, но писатель верил в это.

Как и в скорую людскую победу: живых горожан и солдат над тем, что посрамило британскую землю своим злодейским присутствием. И вот мертвецы взошли на холм и начали искать бросившего им вызов меж руин, но зря — писатель Брэм Стокер уже был на месте святой Хильды, в проёме того окна, в котором она предстала пред ним сегодня на закате. Лишь чёрный всадник увидел фигуру лондонского писателя, окружённую лунным сиянием, но было поздно — человек три раза ударил по камню храма, отчего посох воссиял так ярко и так жарко, что его энергия чуть не сбила временного хозяина вниз.

Брэм не забыл и этот момент:

«Сравнить эффект не с чем и я думаю, что только святой Хильде в далёком прошлом удалось выпустить такой божественный свет, которым аббатиса и поборола опасных змей, мешающих жить горожанам этого города. Откуда я знаю так много о ней? Время, проведённое в библиотеке отеля “Роял” не прошло даром».

Посох вмиг иссушил всех мертвяков и вероятно даже тех, кто бесчинствовал в городе, ведь на какое-то время воцарилась тишина. Костяная пыль разнеслась по ветру, оставив от скелетов одно воспоминание и лишь чёрный всадник устоял перед испепеляющим светом. Кучер держал своего напуганного коня крепко и думал, как добраться до отважного человечишки. Тогда Брэм ударил ещё раз и почва под руинами раскололась, обнажив глубокие расщелины, напоминающие шрамы от когтей дикого зверя. Земля продолжала проваливаться, проглатывая часть руиннизированного комплекса. Но всадник сидел в стременах как влитой и скакал меж расширяющихся пропастей, пытаясь удержаться на божьей земле.

Тут Стокера обуяла греховная ярость, смешанная со жгучим желанием поскорее отравить этого врага в Преисподнюю и призвав святую Хильду помочь, он со всей силы ударил по камню, отчего посох лопнул и раскололся, а его навершие безвозвратно исчезло под ним. И тут вороной всадник, потеряв метры драгоценной почвы под копытами верного коня, сорвался вместе с дьявольским животным вниз, забрав с собою весомую часть противоположной стены бывшего храма. Очевидно, Брэм истратил все силы и упал вниз, за ним. Но через секунду почувствовал землю, дикую боль и с нею хруст какой-то кости, вероятно, ключицы. А после всё остановилось и писатель, издав стон, ушёл в безвременье.

Морской пейзаж, Фрэнк Сатклифф.

Его нашли глубокой ночью благодаря лунному свету, которое ярким пятном освещало истощённое тело в подавляющей темноте архаичных руин. Фрэнк приподнял товарища, Брэм вскрикнул и друг сразу понял, что поднял раненого. Стокер слышал голоса множества людей, строгие команды прочесать аббатство и местность выдали в них солдат и полицейских.

«Мы победили?»

Этого тогда никто не сказал. Раненого осторожно посадили в кэб и увезли в больницу, которую обычно наблюдательный прозаик не запомнил. Победивший несколько раз терял сознание. Но ему запомнились крики и стоны раненых сегодняшним вечером. Ему быстро нашли койку, где осмотрели, диагностировав внутренний перелом правой ключицы. Других увечий силы Тьмы герою не оставили. Когда Брэм соображал, то слышал голос друга, не отходивший от него долгое время, пока Стокеру делали перевязку. Не нуждаясь в длительном пребывании в медпункте, джентльменов любезно выпроводили и на кровать тут же положили окровавленного констебля.

Писатель не мог связно говорить и потому в телеге Фрэнк понимающе сообщил, что мистер Рональд Кольберг преследует проклятого Вудса, появившегося сегодня в городе! Сказал, что прежде чем солдаты отогнали его с центральных улиц, Вудс успел растерзать десятки горожан. Но есть и хорошая новость: охотника серьёзно подстрелили и сейчас раненый скрывается в бухте Лоно Мэри. Солдаты оцепили пляж и ищут его где-то только можно. Тут, придя в себя, Брэм спросил, куда едут и Фрэнк ответил, что в Снитон. Детектив Кольберг велел закрыться в гостинице и ждать, пока всё не закончится.

— Нет, — отрезал романист. — Надо помочь ему. У меня есть…

И тут он осознал, что не чувствует на поясе того, что помогло ему испепелить мертвяков и одолеть всадника. Страх поглотил храбреца, встревожил душу.

«Как теперь быть?»

— Фрэнк! — вскричал товарищ. — Где посох? Он был со мной!

— С тобой не было посоха, только эта трость. И она обломана…

— Это не трость, друг, а посох святой Хильды!

«Радости моей небыло предела. Посох остался со мной! Правда, без верхней части. Но в нём всё равно была сила аббатисы Хильды, сила святого духа!»

— Не понимаю о чём ты, но чем этот шест, собственно, важен?

— Не знаю, Фрэнк, почему-то ты не помнишь всего, что произошло с нами в гроте! Но этот шест часть самого настоящего посоха святой Хильды, аббатисы монастыря!

— Ладно, довольно Фрэнк, мы приехали! Надеюсь, ты скоро поправишься и больше не будешь нести…

— Неужели ты не знаешь, что произошло в руинах?

Сатклифф с нервным лицом проигнорировал Стокера, взял под левую руку, осторожно вывел из экипажа и повёл по парадной лестнице Снитона внутрь гостиницы-замка.

— А что я должен знать? — спросил он. — Мы нашли тебя бездыханным с этой вот палкой!

Фрэнк тряс шестом и продолжал:

— Я вообще не понимаю, почему ты отослал меня к Кольбергу.

— Как не понимаешь? Кучер, от которого мы убегали сегодня, призвал покойников и те, восстав из могилы, пошли на нас, к руинам!

Фотограф чересчур нервничал, отчего прикусил губу, чтобы смолчать при работниках гостиницы. Те взволнованно зашептались лишь увидев, как один постоялец ведёт другого под руку. Они, очевидно, знали, что в городе произошли нападения Вудса. Потрёпанные джентльмены зашли в номер мистера Стокера, Фрэнк усадил товарища в кресло и вышел, хлопнув дверью.

Через минуту вернулся, закрыл дверь на ключ и объяснился:

— С нами в своём кэбе приехали пару солдат. Их для охраны гостиницы выделил Кольберг. Я сходил предупредил персонал, чтобы никто из замка пока не выходил. А теперь, друг, продолжим разбираться с тобой.

Он налил себе воды и залпом выпил, весь содрогаясь от происходящего безумия. Брэм начал осторожно:

— Если ты действительно считаешь меня сумасшедшим, пусть так. Но я рассказываю тебе, что видел и что, по моему мнению, там, на руинах, происходило. Я видел их!..

— Вздор! Никого там не было! Ты отправил меня к детективу, неся откровенную чушь. И я поехал к нему только потому, чтобы тебя больше не волновать! И чтобы спросить у него заодно, как с тобой быть! Ты ведь свихнулся, Абрахам! Больше мы к аббатству не поедем! И вообще не надо было тебя оставлять одного!

— Но ты же видел посох, который я тебе показал! Ты, как мне показалось, всё понял…

— Ты показал мне эту палку! — Фрэнк швырнул её на диван. — Как же тут усомниться, что ты срочно нуждаешься в помощи!

— Но что насчёт монашки, что завлекла тебя в тени? Ты ведь побежал за ней!

— Кого? Боже правый, ещё и монашки! Я пошёл туда, потому что увидел ракурс! Мне стало любопытно! А ты почему-то меня одёрнул, что и разозлило! Вот и сбросил твою руку. Кстати, я оказался прав, там можно выстроить замечательную готическую композицию.

— Значит никакого грота и озера, в котором ты тонул, не было?

— Нигде я не тонул, Эйб! Опомнись. Давай я налью тебе валерьянки?

— Но земля аббатства! Что с ней? Были какие следы развалов? Ведь случилось землетрясение!

— Земля? О господи, друг, тебя нужна серьёзная помощь! Мистер Кольберг дал мне адрес одного психиатра, утром свожу тебя непременно!

— Что с землёй?! — вскричал сочинитель. — Ведь я погубил в ней всадника!

— Да всё с ней нормально, Брэм! Никакого землетрясения не было, кругом чистенько да гладенько.

— А руины? Часть из них обрушилась вниз!

— И руины остались на месте!

— Тогда что, чёрт побери, происходило в городе, если никакой армии мертвецов не было?

— Боже мой, такого даже Шеридан не писал!..

— Я слышал выстрелы! Люди бегали в панике, множество солдат стреляли по скелетам!

— Нет сил никаких!.. Я же тебе сказал про Вудса! Его загнали в бухту и скоро отловят!

— То есть это он один бед натворил?

— А кто ещё мог? Брэм, мы не знаем точно, но видели его одного! Ты же был в больнице, видел растерзанных людей!

— И сейчас он в бухте?

— Именно.

— Тогда Кольбергу нужна помощь.

— Он и без тебя разберётся! Или ты своей ключицей вздумал напугать Вудса?

— Ему нужно это, — романист указал на посох. — Без него охотника не одолеть.

— А его никто не хочет одолевать, дорогой. Его хотят отправить на тот свет и только! Не вижу, чтобы у этой палки было дуло и барабан с патронами.

Фрэнк налил тёмную жидкость из бутылочки и подал другу.

— Выпей, полегчает. Сил нет слушать твой бред возбуждённого разума. Не бойся, это успокоительное.

Брэм помнил о дальнейших событиях будто они случилось вчера:

«Я выпил и вскоре провалился в сон, в котором плавал в гроте совершенно один. Бурное течение норовило поглотить, тянуло ко дну. Но я увидел, что надо мной что-то медленно плыло, что-то прямоугольное. Из последних сил я всплыл наверх и забросил светящийся обломанный посох в надежде зацепиться за непонятный объект, что мне сразу удалось. В попытке подтянутся я перевернул загадочный прямоугольник и из него выпал, к великому ужасу, Вудс! Он упал на меня, схватил за ноги и утянул к утонувшему клиперу, в костлявые руки покойников. И когда я уже было вырвался из лап мертвецов, объект, оказавшийся гробом, накрыл меня и утянул на дно трюма, отчего в холодном поту я и проснулся».

«Разбитая лодка, пляж Уитби». Фрэнк Сатклифф.

27 октября. О САМОМ ЛЮТОМ ИЗ ВЛАДЫК

Брэм Стокер проснулся, но не совсем на яву. Это было двойное сновидение, сон во сне. Он вынырнул из углубленного сновидения и оказался в сне заглавном. Именно в этом писатель напился и потому заснул под лютни мертвецов, что вместе с ним чаркавали из переполненных кубков. Что было в них? Сначала вино, а потом вдруг густая, бурая кровь. Чья? Неизвестно даже весёлым покойникам. Но кровь, надо сказать, отменной консистенции. Почти как мёд, не желающий стекать с губ. Для кого этот греховный ужин стал весельем и забавой? Для того, кто усадил живую и светлую душу рядышком с давно сгнившими телами, что заимели привычку праздновать чужое горе.

Намёков на его имя в зале под томными свечами нет и в то же время имеется в изобилии — было бы время наблюдать. Ведь любой, хоть раз почувствовавший на своей шкуре путы рока догадается, как оно звучит. И тогда вмиг захочет умереть или помешаться рассудком. Но время мистера Стокера ещё не пришло… Праздничные напитки и закуска из чьей-то нежной плоти разместились на столе с мощёной дубовой отделкой. И вот, когда глаза сонного человека открылись, прозаик увидел под кубком с массивным дном свёрток, исписанный жирными чернилами. Правда, когда Брэм случайно зацепился за каллиграфический почерк, они уже тонули в смрадной крови из опрокинутых сосудов.

Что запомнил Брэм? Некое «Сибиу» и что-то про последнюю четверть XV века. Он хотел было прищуриться и прочитать, но не смог согнуть шею. Потянул лист, но бумага порвалась и не отлипла от стола. Скелеты и более свежие их собратья, не растерявшие на себе последние куски мяса, вдруг умолкли и замерли с недопитыми золотыми кубками. Они следили за литератором в ожидании завершающего действа. Брэм Стокер сильно дёрнулся вперёд и тут же испытал адскую, жгучую боль — на стуле осталась кожа со спины, что слиплась с белоснежной рубашкой. Крикнуть человек не смог, но очень захотел. От боли заслезились глаза.

Стокер почувствовал острые костяшки пальцев на своём плече и рот, едва не удушив замогильным смрадом, прохрипел:

— Помочь?

Тут же Брэма охватил жуткий кашель, давление в теле чуть не разорвало писателя и он, пытаясь пересилить колдовство, попытался сбежать. Но и этого не вышло — что-то его удержало, а буквы на свитке заманили неистово. Стокер покраснел вареным раком, глаза обуяли вздутые сосуды и задыхаясь, уставился в текст. И тут хлынула река кровавых слёз — дитё непосильной боли и прихоти хозяина невыносимой попойки. Мертвяки гоготали, пытались аплодировать и скрежет их кистей кинжалами проникал всё глубже в мучимого смертного, пока тот не сдался под пытками рока и не проснулся. На этот раз всерьёз.

«Гавань Уитби с рыбацкими лодками», Фрэнк Сатклифф.

Абрахам изрядно взмок, а сердце стрекотало так, аж чечётку танцевать можно. В гостинице было тихо. В номере у Фрэнка Сатклиффа тоже. После сна, отлежавшись и переведя дух, Брэм Стокер проснулся без лишнего шума и хотел было сменить одежду, но боль пронзила тело и он сразу вспомнил о ключице.

«Придётся помогать детективу не только грязным шалопаем, но и ещё со сломанной рукой».

От острой боли голова прояснилась, да и сам мистер Стокер успокоился. Не двигать рукой было сложно и пока писатель бродил по комнате в размышлениях, как помочь полиции, то и дело дёргал плечом от волнения, получая заслуженные пронзительные удары от своего нервного войска.

«Ну и удивил я сегодня друга своими россказнями! Но что это было, если не самой настоящей реальностью для меня?»

Времени особо не было, ровно как и возможностей. Брэм попытался тихонько открыть дверь, но этого не вышло — кто-то запер на ключ. Поблизости его нигде не лежало и закрыл друга видимо Фрэнсис, забота которого порой переходила границы дозволенного.

«А если Вудс ворвётся ко мне? — волновался тогда романист. — Он об этом не подумал. Что ж, придётся выбираться через окно».

Подойдя к нему запертый понял, что второй этаж Снитона не оставлял шансов на безопасный прыжок. Даже если Брэм приземлится на ноги, то обязательно потеряет равновесие и упадёт на травмированное плечо, отчего получит более серьёзный перелом. Возможно даже открытый. Перспективы оказаться калекой не обрадовали и литератор отчаялся, ведь выбивать дверь тоже не стоит — услышат, вызовут медбратьев и засадят в «Ретрит». Мужчина выпил воды, перекусил фруктами и уселся на диван думать. Но дума не думалась то ли из-за ненормально большой луны, которая бутафорской картонкой висела в черничном небе, то ли из-за раны, которая давала о себе знать с каждым движением невезучей конечности.

Чтобы отвлечься от боли, которая ощутимо истощала физические силы, Стокер подошёл к окну полюбоваться ночной хозяйкой. Освещая весь город и дальние пастбища, луна заглядывала и к нему, пытаясь в тщетных усилиях охватить всю комнату. Однако этой безумной ночью ей это наверняка удастся, если тяжёлые облака в ближайшие часы не усмирят её норов своей громовой тучностью. Постояв у окна некоторое время, Брэм полностью успокоил нервы и нос его даже начал клевать, подыгрывая векам в своей задумке. Но он стоял и смотрел вдаль, проваливаясь в полусонное состояние.

Особенно в него погружало визионерское изучение крыш тех дальних домов, которые отделяли холм этой стороны от соседского — два холма — один Уитби. И вот, разглядывая домики в полудымке печей и тумана, созерцатель вдруг увидел какое-то тонкое облако над их крышами. Это облако быстро двигалось и блестело, отражая лунное сияние в чрезмерном контрасте, чего от рядовых облаков ожидать не приходится. Масса непонятного тянулась от горизонта и вдруг показалась прямо над Снитоном — такой широтой раскинулись… вороны!

«Гигантская стая диких птиц, насоливших нам в этом путешествии, снова вернулась в город! — с тревогой возвращался к воспоминанию Брэм. — Боже, как пережить это? Ведь с их прилётом жди одного — происшествий! И если дикое карканье ещё минуту назад было едва различимо, то теперь оно стало в разы отчётливей. Звук, издаваемый всеми особями сразу, был ещё более инфернальный, чем в Йорке, над лечебницей».

Прозаик припал к стеклу заворожённый, хотя птиц этих ещё с «Ретрита» научился бояться до жуткого сердцебиения. Не мог он почему-то завесить шторы и спрятаться под одеялом с молитвой на устах. Но следовало сделать именно так, ожидая скорейшего возвращения солнца. Ведь оно таило в себе надежду на силы Всевышнего, которые отпугнули бы тварей с этих земель. Брэм же как истукан стоял и смотрел за клином, который определённо вёл остальной хвост в сторону бухты с манящим для каждого моряка названием Лоно Мэри. На тот самый пляж с галькой, в которую вошла печально известная русская шхуна. Но зачем вороны летят туда? «Дмитрия» там уже быть не должно — его отбуксировали, если именно он был нужен птицам по какой-то загадочной причине.

«Солнечный свет и душ», Фрэнк Сатклифф, 1891 г.

Однако в ярком лунном свете было отчётливо видно, что в районе бухты они действительно сбавляют скорость и кружат, опускаясь на тамошние холмы и берег. Прошла почти минута-другая, но птицы всё летели именно туда. И пока постоялец вытирал ладонями окно, облокотившись на него всем весом, в него ударилась птица. Даже перья, насколько он успел уловить в этом секундном действии повылетали, а на стекле остались царапины от клюва. От неожиданности такой лобовой атаки Стокер вскрикнул и отпрыгнул назад, больно ударившись о стол, опрокинул его и падая вместе с настольным зеркалом, зацепился за ножку, отчего рухнул на правое плечо. Звон разбитого стекла поддержал противнейший хруст и непередаваемая боль возвестила о новом, неприятном путешествии с бессознательное…

«Там, куда я попал, — вспоминал литератор, — хохот отражался от высоких чёрных валунов, меж которых текла река из пепла. Красные и жёлтые прожилки лавы выплёскивались наружу, оставляя на камнях длинные подтёки-царапины. Хохот не прекращался и даже не растворялся в дымном небе, которого и не было вовсе. Дышать было невозможно, глаза высыхали, кожу жгло и голос, всё тот же голос адского извозчика, посланника Сатаны, который должен был сгинуть силами святой Хильды, упивался горем, моим горем».

— Время… Мы всё о нём, отважный мистер писатель.

Брэм не мог ответить, тут его лишили рта.

— Оно нам хозяйка, верно? Точнее вам, мистер Стокер. Сейчас будем о вас. О вашем насущном труде. Вы же не думали, что от судьбоносного извозчика можно избавиться, заточив его в подземельи, хоть и святом? Но как видите, разницы нет, что тут, что под Вади ас-Саламом. Но довольно о землях, пора о вас! Вы ведь хотите написать свой самый лучший роман! Как это характерно для людей. Можно сказать, что творящееся с вами в этой поездке аккурат вашим страницам, дорогой мастер слова. Но опустим эти глупые догадки, предлагаю маленький уговор: ваш роман не забудут в веках, а вы доделаете начатое дело — уничтожите посох. И не подумайте, раз уж вы нас почти раскусили или прижали, что мы зависим от вашего выбора и шагу без шеста сделать не можем, нет. Но без посоха проще будет всем — и вашим и нашим, уж поверьте. Что кануло в небытие годов пускай там и остаётся, понимаете? Кто прошлое помянет, тому глаз вон. А столько глаз с тех пор было выкорчёвано!..

Эх, хочется подольше беседу везти, однако не мне вас учить премудростям своевремия. Тем более он уже сломан, посох этот, осталось только снова переломить шест, делов-то! Пустяки для такого сильного духом и телом человека, как вы. Не думаю, что предложение стоит отказа, ведь ваш судьбоносный труд дело сугубо личное и духовное. Книга роднее, она с вами будет навсегда, чего не скажешь о палке на вашем диване. Вы и так сделали премного для, простите мою грубую прямоту, лондонской белоручки в этих суровых краях. С вас довольно! Свою битву уже выиграли! Или надеялись одержать вверх на этой бесконечной войне? Вы же умный человек и знаю, что не легкомысленны. Поверьте, ваш будущий печатный бриллиант не стоит даже раздумий. Как впрочем и другие побрякушки тех, кто утратил как силу, так влияние… Не идите на поводу ослепления, но изберите путь неизбежного будущего и оно ответит весьма и весьма заслуженно. До свидания, мистер Стокер, рад был свидеться лично!

«Его смех не прекращался и его ли это был смех? Похожий. Пока он предлагал сделку, без сомнения самого скверного характера, если не сказать нечистого, я был нигде и словно был всюду. Лишь его смутная тень витала перед глазами неясным образом, напоминающий нечётких людей на плохо проявившихся снимках моего дорогого Фрэнка Сатклиффа».

Открыв глаза, Брэм снова увидел друга, вернувшего его в этот страдающий мир резкими сотрясениями своих рук. Врач прибыл быстро. Оказалось, что на ближайшей улице живёт много врачей. Доктор осмотрел невезучего писателя и сказал, что с большой долей вероятности ключица переломилась ещё больше. Сказал, что повезло и что Стокер мог очень сильно пострадать, что рука могла не срастись. Крепкий, если не сказать грузный мужчина лет сорока, начисто выбритый и пахнущий маслами, перевязал плотнее. Настаивал на более прочном гипсе. Фрэнк вежливо отказался, сославшись на моё состояние. Сказал: «возможно утром, если писателю полегчает».

Хирург ещё начал было наставление про длительный покой, но тут Стокер сразу уснул — сил бороться с Морфеем совсем не осталось, несмотря на трепетное желание обдумать хотя бы слова бессмертного кучера. Уснувший проснулся рано. И то лишь потому, что родной фотограф сидел за столом, стучал каблуком и читал наброски к роману.

«Неужели не сомкнул глаз из-за меня?»

Увидев, что товарищ присел на диване, Сатклифф спросил о разумности делать из полыхающей трагедии книгу. Брэм кратко ответил, что это лишь впечатления, смешанные с художественными образами. Друг лишь развёл руками и протяжно зевнул. Его не особо волновала будущая история писателя о команде джентльменов, борющихся со злом. И он, очень уставший, долго не говорил, что случилось пока его дорогой Эйб был без сознания.

«Оказалось, пакостные птицы утащили посох! — не переставал дивиться Стокер. — Точнее то, что составляло посох святой Хильды после битвы с армией Зла, которую лишь я отчётливо помню на свою уже, определённо и точно, дурную голову. Но как им это удалось? Неужели ценой своих тел они выбили окно? Удивительно, но так и было — несколько птиц на всей скорости врезались в стекло с целью проникнуть внутрь. Однако разбить не удалось, но удалось выбить его из защёлки и открыть. Далее Фрэнк рассказал, что услышал странный шум и пошёл проверить, не упал ли я с кровати. Увидев меня на полу, сразу бросился помогать. Птиц он уже не видел, равно как и посоха, о котором вспомнил лишь под утро».

Отчаявшись по поводу собственной безоружности и ещё более осложнённой этим ситуацией, Брэм потерял былое вдохновение бороться. Благо, самочувствие скрасил вкусный завтрак и после главенствующий дуэт собрался к детективу Рональду Кольбергу. Сыщик в своей повествовательной телеграмме известил Фрэнка последними новостями и попросил дождаться его в замке. В новостях детектив, собственно, писал о том, что полиция вместе с военными решили оцепить бухту Лоно Мэри будучи уверенными, что охотник Вудс прячется где-то в её пределах. Однако нагрянувшая стая воронов запросто могла скрыть вудсковское превращение в птицу, чтобы тот незаметно скрылся от самодовольных констеблей. Сыщик уговаривал коллег снять оцепление и продолжать поиски преступника по всей местности, включая пещеры за городом.

Но его не послушали, решив дождаться утра, чтобы начать прочёсывать сеть скрытых пещер вдоль обрыва, что таились по правую сторону выхода из бухты. Кончив с завтраком, Фрэнк грустно подтвердил, что они остались одни — исчезнувшие джентльмены так и не появились. Друг был заметно подавлен этим обстоятельством и уже не очень хотел прикладывать внутренние усилия для поиска беглецов, не говоря уже о силах физических. Похлопав его по плечу, Стокер напомнил, что они не одни, ведь с ними сражаются многие десятки людей из полиции и военных. А ещё опытный и стойкий сыщик мистер Кольберг, который, между прочим, не бросил дело, несмотря на мистический характер происходящего. Сатклифф ворчливо, но справедливо заметил, что судя по утренней телеграмме, Кольберга не очень-то и жалуют, если вообще вскоре не отстранят от дела. Ведь жертв становится всё больше, а кровожадного Вудса если и видели, то всё равно не схватили.

Романисту осталось только смолчать и согласиться про себя этому значительному перевесу в войне в сторону неуловимого врага. Чтобы развеять грустные мысли об одиночестве, мужчины вышли в сад, что украшал двор уютного Снитона. Фрэнк поделился, что именно эти деревья и старенькие лавочки, вместе с его ранними фотографиями, успокаивают его расстроенный этой поездкой покой. Пройдя по дорожке вглубь сада, гуляющие встретили лишь несколько посетителей, которым, как и им при выходе из гостиницы, полицейская охрана напомнила возвращаться до темноты. Пройдя вглубь плодоносных деревьев, почти скинувших пышную листву, писатель увидел на жёлтом лиственном море большие белые перья, возле которых лежали и чёрные. Заинтересовавшись и подойдя ближе, Брэм увидел лежащий под ними посох святой Хильды!

«Каким-то необычайным образом он вернулся ко мне, отчего я стал радостным и дух борьбы вновь окрылил меня».

Осмотрев его, писатель действительно обнаружил следы от крупных когтей, что подтвердило теорию о похищении посоха воронами. Фрэнк же осмотрел белые перья и сделал вывод, что они принадлежали тем самым северным олушам, которых они видели летящими над аббатством прошлым вечером. Вернувшись к охранникам, авантюристы расспросили их об птичьей битве, которая имела место в саду. Те охотно ответили, что и правда этой ночью слышали крики каких-то иных птиц, помимо чудовищного вороньего карканья. Однако полицейские сомневались, что птицы бесились в саду, ведь звуки определённо доносились высоко в небе.

Так, решив, что битва белых птиц с чёрными состоялась среди облаков и что олуши намеренно отбили посох у пернатых служителей Зла, товарищи дождались детектива Кольберга в саду. Теперь уже дуэт прыгнул в полицейский экипаж, в котором находился не менее уставший сыщик и тронувшись в сторону центра, заслушали Кольберга. Рональд не обратил внимание на сломанную трость, как это могло показаться человеку стороннему и рассказал, что разозлился на руководство, на этих остолопов — злость насытила его энергией, отчего новый коллега не спал всю ночь. И для него она прошла довольно продуктивно. Детектив, наплевав на слова вышестоящих по унять пыл, послал личный состав разузнать у охотников, живших в поместьях за пределами города, в какую именно сторону полетела огромная стая, улетевшая с бухты прочь от полиции.

Ведь охотники любят наблюдать за птицами и такую стаю их зоркие глаза не могли пропустить. Оказалось, что стая действительно улетела в сторону тех пещер, которые намеревались проверить служители закона этим утром. Однако пролетев не один километр, вороны далеко за дубравами разделились и взяв на восток, над морем, малыми группами, чтобы не привлекать внимания, вернулись к берегам Уитби, к холму, на котором стояло аббатство! Об этом сообщил полиции один из старых стрелков, не спавший той ночью и в бинокль наблюдающий за блуждающими рыбацкими лодками в Северном море. Он то и заметил, как группы ворон кружили над ними, после чего море почему-то стало одиноким — лодки не вернулись в поле зрения, хотя если бы они решили возвращаться на сушу, он должен был их увидеть.

«Доки Уитби», Джон Гримшоу, 1876 г.

По мнению детектива у подножия монастыря, точнее у холма, на котором он покоится, должно быть углубление или нечто другое потаённое, сокрытое от глаз местных. Этим местом по мнению Рональда является очередная пещера, которую злодей Вудс, несомненно, облюбовал. Она то и служит ему укрытием, как возможно и другие подземелья города. И её как можно скорее следует обнаружить, чем Кольберг и занял своих людей. Они прямо сейчас на лодках и с биноклями ищут лазейки в породе, которые могут свидетельствовать о наличии скрытого за скалами пространства. И как только такая лазейка и уж тем более пещера отыщется, сыщика немедленно оповестят.

Брэму и на этот эпизод было к чему памятно обратиться:

«Эта информация о пещере под аббатством ошеломила. Я сразу же вспомнил о странном событии, в котором волею святой Хильды провалился под землю, где нашёл затонувшее судно и мертвецов на борту вместе с колоколами. Из положительного там же отыскался и посох. Но волнение моё джентльменами замечено не было и пока я решил не рассказывать детективу о произошедшем со мной прошлым вечером, выжидая, когда представится шанс. Чтобы не обращать внимание на своё бледное лицо, я уставился в окошко, отчего тревога не проходила. После этой новости мне стало решительно нехорошо и я стал сомневаться в трезвости собственного рассудка».

И тут, после рассказа о поисках вудсовой норы, мистер Кольберг поразил коллег и потерпевших сразу двумя трагическими новостями, которые он получил перед самым отъездом. Первая касалась тех рыбаков — они не вернулись домой, а бесследно пропали. Утром прибежали их безутешные жёны и детективу пришлось передать дело об их исчезновении помощнику. Кольберг уверен, что и тут поработал Вудс, что лишний раз подтверждает его теорию о том, что охотник несомненно прячется где-то рядом с руинами. Второе известие для джентльменов стало настоящим потрясением, хотя и в контексте первого говорить так нехорошо — оба ужасны. И всё же, она напрочь выбила их из колеи — ночью убили мэра. Роберта Фоулера обнаружила гувернантка в его рабочем кабинете, откуда через дверную щель увидела свет от горящей лампы.

«Рыбацкие лодки и аббатство Уитби», Фрэнк Сатклифф.

Это ей показалось странным, ведь домовладелец должен в это время завтракать и собираться на работу. Она вошла проверить, всё ли с мистером Фоулером в порядке, после чего и увидела ужасающий труп, похожий на истлевшие останки. Окно было распахнуто, отчего все бумаги разлетелись по комнате. По словам жены, в эту ночь мэр не смог уснуть и потому решил поработать. Он так делал всегда, когда одолевала бессонница. И хотя следствие не обнародовало подробностей, сыщику Кольбергу нашептали, что на мэра кто-то напал также, как на покойного мистера Тайлера Фарсона. Некто очень сильный и быстрый растерзал Роберта, жестоко иссушив грузного мужчину. Семейные с прислугой спали крепко и не слышали шума борьбы или разговоров. В полиции все убийства такого рода приписывают Вудсу, хотя доказательств тому и в этот раз не нашлось.

После этих вгоняющих в депрессию новостей, сыщику вдруг пришла в голову следующая, не менее безумная чем всё происходящее, теория: что если Вудс своей природой подобен летучим мышам? Ведь многое сходится: и он, и мыши — хищники, которые действуют ночью, а днём предпочитают скрываться. И ещё и Вудс, и мыши пьют кровь. Фрэнк только раздражённо хмыкнул, но ничего не сказал. Брэм же поддержал детектива, главным образом с намерением воодушевить Кольберга в его стараниях, в которых тот, очевидно, идёт против своей практичной натуры. А натура его привыкла делать выводы исходя из явных, логичных и привычных доказательств самого реального характера. Эту теорию новообразованная троица и ехала проверять в центр города к незнакомому лондонцам человеку, только прибывшему из далёкого Будапешта.

По словам Рональда, профессор по восточным языкам с непривычным именем Арминий Вамбери выказал большое желание встретиться, дабы обсудить последние новости и его главного героя Грэга Вудса. Востоковед приходится давним знакомым Кольбергу и по прибытию вчерашним вечером в Уитби уже был, как приезжий, предостережён вездесущими полицейскими о комендантском часе, что дико возбудило его любопытство. Со слов детектива, мистер Вамбери главным образом заинтересован событиями не как преподаватель персидского в Будапештском университете, а как человек, некоторым образом знающий историю Восточной Европы. Джентльменам нечего было ответить, кроме как согласиться с мнением детектива, что Вамбери может помочь понять происходящее с нестандартной стороны.

***

Экипаж остановился у входа в один из коттеджей, которые служили улице плотной застройкой в самом центре настрадавшегося города. Видимо, услышав стук колёс и ржание лошади, перед самым носом прибывших дверь отворил юный слуга восточной наружности. Он поклонился и молча повёл гостей по освещённому причудливыми фонариками, напоминающие лампадки, дому в гостиную, где команду ожидал потягивающий кофе профессор Вамбери.

Завидев троицу, пробирающуюся сквозь пальмы и прочие буйные насаждения, преподаватель воскликнул:

— Рад, очень рад, господа, что вы приехали!

Мистер Кольберг поздоровался и представил товарищей. Радостный и приветливый Арминий Вамбери встретил гостей в атласном халате цветастой расцветки и оказался человеком пятидесяти лет, с бородкой и внешностью типичного европейца, в котором, если захотеть, можно было увидеть слегка турецкие черты. По интерьеру было видно, что господин Арминий жадный любитель всего восточного. Иначе как объяснить такое количество пальмочек и ковров, которыми был занят весь первый этаж? Джентльмены не без интереса оглядывали чуждое восприятию пространство и, видимо, думали об одном: не хватает только обезьянок и запаха сандала.

— Вижу, дом вам приглянулся! Но не стоит тратить на него столько времени хотя бы потому, что это не вполне дом… Чего желаете, джентльмены?

Все выбрали зелёный чай с лимоном для бодрствования и пока служка, у которого личико ещё не знавало бородки его приготавливал, Арминий продолжал:

— Видите ли, эти хоромы даже не мои. А человек, который приходится мне другом и является владельцем этого коттеджа, любезно предоставляет его для проживания. Когда я возвращаюсь с жарких стран охладиться бризом этого чудесного Северного моря, друг тут как тут. Надо сказать, сам он тут не живёт, однако его слуги заботливо присматривают за этим будущим магазином. Он думает сделать из этого места лавку «восточных красотищ», как он её пока называет. Представляете? Здесь, в морском Уитби, который холодами не бывает приветлив, вы сможете купить пальму!

Кафе трибуналов, Дьепп. Уолтер Сикерт, около 1890 г.

А может даже и мартышку, кто знает? Мой друг настоящий придумщик. И хотя я помогаю в его начинании, однако же сразу сказал ему, что дело его гиблое. Какой местный рыбак купит абрикосовый саженец? Здесь же ничего не вырастет! Я долго его уговаривал возить сюда лишь самые стойкие цветения и то только лишь те, которые цепляют глаз. Тут ведь не так много зажиточных господ, потому свозить сюда всю Турцию не нужно. Он вроде бы слушает, однако же всё равно завозит инжир с нектаринами!

Скажу так, господа, это захламление лишь часть того, что вскоре здесь разместиться для продажи и я только и жду дня, когда уеду отсюда. Работа не ждёт, а отдыхать посреди этого сада мне и в Персии надоело. А пока что этот дом — склад. Однако, как вы уже заметили, тут всё равно уютно, разве что привычного мне тепла не хватает. Но довольно об этом квазисаде, к делу! Вечно уставшие расположились на огромных подушках, привезённых, как Брэм подумал, с жарких земель таинственного Востока. Как, впрочем, и всё здесь. Тему начал детектив Кольберг, но издалека.

Видимо, профессор Вамбери не был в курсе всего и только через время мистер Арминий узнал почти всё, что касается Вудса и его злодеяний. Про путешественников детектив решил подробно не рассказывать, однако упомянул, что Грэг Вудс был в составе команды охранником, а занимался всю жизнь охотой. После какого именно происшествия Вудс обезумел, детектив почему-то решил умолчать.

«Думаю, Кольберг решил хотя бы в глазах старого знакомого не прослыть сторонником мистики» — заключил Брэм.

— Да-да, охотник, добравшийся до людей. Ранее довольствовался кровью животных, а теперь…

Арминия перебил Фрэнк:

— Простите, мистер Вамбери, он хоть и натворил дел, однако не по своей воле. Не забывайте, что Вудс болен. Как глава этой злополучной поездки, о которой вам сейчас рассказал детектив, я уверяю, что Грэг до своей болезни был полностью здоров и адекватен. Про него, до его странного недуга, как о человеке и профессионале я отзываюсь исключительно положительно.

— Ох, мистер Сатклифф, — затряс руками взволнованный Арминий, — это вы простите моё словоблудие! Последнее время я топил скуку и разгружал мозг в длительных поездках весьма специфической литературой. Именно из неё я и понабирался таких смелых до грубости доводов. Простите ещё раз!

Тут им принесли чай с большими лимонными ломтями на кружках.

— Мне так неловко… — продолжал извиняться Арминий. — Позвольте объясниться и кое-что вам рассказать. В своих длительных путешествиях в восточные страны я встречал людей крайне удивительных! И это самое удивительное и, даже порой уникальное, в некоторой массе своей явно обнаружилось в гражданах молодого румынского королевства, где я имею честь преподавать в столичном университете. Но в румынах это удивительное, с которого я начал настоящую и судя по всему длинную историю, ни есть нечто из рода внешней характеристики или даже поведения и, как вы могли подумать, джентльмены, привычек. Нет, в них поразило другое. И удивляло в молодых румынах, ни много ни мало, мнение!

Порой эти люди, если говорить о народе в целом, потомки фракийских даков, корни которых тесно сплелись с беспощадными захватчиками римлянами, а в какой-то момент с воинствующими гуннами и даже германскими племенами, удивительнейшим образом относились друг к другу спустя многие сотни лет. И в этом им не мешал барьер статуса и какой-бы то ни было привилегированности, которая, как и везде, играла определяющую роль в сознании и бытии народа. И хотя в глаза мнения эти никто никогда не высказывал, разве что озлобленные на судьбоносные неудачи румынские полководцы в важных для них битвах, у народа всё-таки сохранилось устойчивое мнение насчёт некоторых особенно прославившихся своей деятельностью правителей…

Тут мистера Вамбери с вызывающей наглостью и великим раздражением перебил неусидчивый Фрэнк:

— Мистер Кольберг, у нас есть время на исторический, хм, экскурс в особенности румынского народа?

Детектив Рональд Кольберг уловил дружеское негодование затянувшейся тирадой Арминия, но спокойным тоном своего чеканного голоса ответил, что да, имеется. И после твёрдо добавил, чтобы на этот счёт Сатклифф не волновался, выразив тем самым своё собственное недовольство фрэнковским протестом. Стокеру стало неловко от этой заминки и захотелось пройтись по чудному дому.

Но преподаватель восточных языков продолжил, не обратив на Фрэнка внимания задетого человека:

— Так вот, не менее суровые потомки всех этих древнеплеменных семейств имели самое любопытное мнение насчёт своих сограждан. Студенты моего Будапештского университета говаривают ещё более удивительное. А именно, они ведут частые речи об отношениях между сословиями внутри родной страны. Вспоминая сейчас студенческие вечера, эти часовые сборища голодающих познаниями безусых мальчонок и сдержанных девчонок, осмелюсь резюмировать следующее: румынские господа позднего Средневековья, мягко говоря, считали своих подданных недостаточно жёсткими в делах военных, хотя кровь врага и лилась на землях Дуная изрядным потоком. Ну как недостаточно… Точнее сказать, они могли будто бы больше.

Думаю, примерно так думали некоторые военные вожди тех далёких времён. Этого ни один тамошний историк и патриот не опровергнет. Однако местное простолюдье также не теряло слов из кармана и наступало на своих правителей стопою справедливости, считая в своём обширном кругу их не только жестокими полководцами, но и до ужаса кровожадными монстрами. Про некоторых, для нас уже исторических персонажей с далёкого европейского простора, сказывали порой такое, что в наших северо-восточных странах про их коллег по военному или правительственному делу не говорят в силу самых разных причин. Я говорю загадками, но скоро выйду на тропу имён и вы сразу меня поймёте. Об одних великих людях румынской историографии кое-что занимательное не только на слуху живёт, но и закрепилось письменно.

Имена книг называть не буду, ибо они редки и по большей части скучны — это их нутро не так важно для нашей сегодняшней темы. Существенней же в них как раз то немногое, но всегда поражающее обычного читателя до дрожи. Порой некоторым свидетельствам, что имеются в толщине сотен страниц под обветшалой обложкой, трудно поверить. Но как опытный преподаватель, изучающий некоторые такие фолианты с историей Румынии и некоторые иностранные экземпляры, я склонен прислушиваться к каждому слову в таких книгах. Ибо если они не самая правда, то как минимум жирный намёк на неё. В этих трудах практически очевидцы, можно сказать, такое написали, что и враги, кажется, не сказали бы про них так дурно, так дико, как про них сказали авторы-соплеменники.

И вот, сюда я приехал прямиком из Будапешта. Там я преподаю языки восточных народов, в последнее время больше персидский… Ну так вот, Будапешт очень молодой городок. В том смысле, что он образован каких-то двенадцать лет назад из двух старейших городов Австро-Венгрии — Буда и Пешта. Думаю, вам известно, что это — столица. Но не думаю, что вам известна кипучая жизнь местной молодёжи. Которая, кстати на заметку молодёжи английской, предпочитает изучать историю родной страны самым вовлечённым путём. Можно сказать, игровым. Как видите, я захожу издалека, однако это необходимо для полного понимания истории. К тому же, чай ещё стынет, а мистер Кольберг заверил, что время у нас имеется.

И оно не противоречило словам сыщика, ведь чай был горяч как никогда в этом городе.

— И вот, эта австро-венгерская молодёжь, эти юные парни и девушки, взяли моду с английских коллег по возрасту и статусу студента придумывать клубы по интересам. Однако если англичане любят тайный характер своих кружков, то румыны создают их во благо родины, как они сами заявляют. Дружной гурьбой молодые штурмуют университетские библиотеки в поисках тех уголков истории, о которых учебная программа предпочитает умалчивать или вовсе не рассказывать. Итак, волею судеб, как раз недавно мне посчастливилось попасть на вечер одного немецкоязычного сообщества студентов под названием Drachenorden, что переводится как «Орден Дракона».

Реконструкция символа ордена по вышивке, хранящейся в Баварском национальном музее.

Как видите, учащиеся любят громкие имена и заимствования. Так вот, орден этот взялся штудировать тома об истории румынской земли. Жадных до знаний отличников интересовала одна историческая территория с живописным названием Трансильвания, которая, между прочим, безотказно поражает природными красотами в самое сердце. Именно на трансильванской земле, в середине пятнадцатого века, в городке Сигишоара родился знаменитый валашский господарь Влад III Дракул. Думаю, вы слышали о нём.

Портрет Дракулы, XVI век, замок Амбрас, Инсбрук (Австрия).

После столь долгой лекции гости не сразу сообразили, что Арминий ожидал ответа. Первым проснулся писатель, поскольку был удивлён, что мистер Вамбери подводил именно к этому чудовищу в человеческом обличье, к Колосажателю.

— А ведь недавно я читал о нём в библиотеке «Рояла»!

— Чудесно, мистер Стокер, чудесно! В таком случае, вы читали книжки, привезённые мною когда-то прямиком из Лондона. Вероятно, вы изучали историю Румынии, не так ли?

— Именно так. Историю и географию, а также некоторые другие труды по этой теме.

Тут он вспомнил, что оставил украденную безвольно книгу из отеля в Снитоне и тут же побагровел.

— Ох, как же вы мне нравитесь! — с восторгом воскликнул Арминий, будто происходящий в городе ужас его совершенно не касался.

И востоковед с огоньком в глазах спросил:

— Позвольте полюбопытствовать, зачем вам понадобилась столь специфическая литература?

— Тайны тут никакой нет. Я нахожусь в поисках материала, потому что пишу роман.

— Так вы писатель?

«Я несколько смутился, — вспоминал Брэм, — потому что был уверен, что такой начитанный человек как Арминий должен был знать, кто перед ним. В конце концов, некоторые мои произведения всё же нашли своего, как минимум, столичного читателя, а мистер Вамбери, видимо, часто бывает в столице».

Тем не менее автор скромно ответил:

— Отчасти. Я заведую лондонским театром и в свободное время пишу.

Мистер Вамбери снова обратился к словоохотнику:

— Как интересно! Тогда вам будет очень полезен настоящий рассказ. Да, я говорю о Дракуле, известном всему миру своей чрезмерной, как полагают историки, жестокостью.

Тут встрял Фрэнк, который, как оказалось, не спал:

— Даже я слыхал о нём. У меня в родственниках имеются учителя и они, порой, любят начать за нашим столом что-нибудь эдакое обсуждать. Они, такие любопытные до подробностей, полагают, что наше семейство жить не могло без средневековой истории и раз они в гостях, то просветить тёмных людей искусства следует обязательно и с размахом. Разумеется, это длится до момента, пока моя жена, очень чувствительная женщина, вежливо не просит их оставить за столом свои дикие истории.

Арминий с просветительским погружением не унимался радостно вскидывать руками от состоявшейся лекции и с огоньком в ясных глазах продолжал:

— А ваши слова, мистер Сатклифф, прямое доказательство устоявшегося образа Дракула в самых широких массах! Может, вы упомяните и столь любопытные легенды, как то, что Дракул гвоздями прибил шапки к головам итальянских послов? Или может такую зарисовочку о любовнице, в которой князь взял и вспорол животик девчушке? Ведь на такое запросто был способен человек, якшавшийся с Нечистым по юности своей в горах над Германштадтским озером!..

— К сожалению нет, мистер Вамбери, мне хватило и того, чего я наслушался от разных поучителей наук и нравов.

— И к счастью, дорогой мистер фотограф, потому что это выдумки ошалевших сказочников! И всё же, даже среди учителей, преподавателей и профессоров, изучающих тему, порой трудно найти уверенных в том, что большая часть кровавых баек о Владе лишь вражеская пропаганда тех далёких времён. А это именно она. Иначе первые отрывки, например, о ратных подвигах Цепеша, что обессмертили упоминаемое лицо в немецких памфлетах конца XV века, не были бы столь возбуждающи. Так что не всё в легендах о кровожадности Дракула сущая истина. Потом, далеко не во всём, в чём обвиняют того же Влада, есть вина одного лишь господаря.

Тем не менее, некоторые замашки последнего и правда были ужасающей реальностью. И потому, во благо сохранения реальной истории Румынского королевства, многое из того, что другие хотели бы упрятать в бездонный ящик неугодной истории, монархические патриоты бережно сохранили. Они привыкли объяснять свои шаги защитой исторической чести тех князей, которые лили народную кровь за всех разделённых румын, за защиту исконной румынской земли и великое национальное благополучие будущего. И в этом их нельзя укорить манией былого величия, ведь по сути своей, они правы.

Да, Влад III был жесток и порой даже чрезмерно кровожаден. Но кто тогда не был таковым? Это сейчас нам те дремучие века кажутся временем в высшей степени не гуманным и греховным. Но готов дать голову на кол в пользу допущения, что посади на валашский престол тех лет кого-нибудь из вас, джентльмены, вы стали бы творить дела не менее ужасающие, чем их творили Влад, Янош или османские султаны.

— То есть вы хотите сказать, друг, — начал сыщик Кольберг, — что тогда на кол сажали все государи?

— Не только хочу, дорогой Рональд, но и скажу! А ведь не Влад Дракул придумал данный способ казни — его освоили задолго до него османские воители. Дракул же перенял столь эффективный способ запугивания у своих, по молодости лет, ставленников и сделал собственным фирменным почерком. И раз уж мы погружаемся так глубоко, господа, пригодится определённая предыстория. Милый, неси-ка добавочку! Только тот, что с красными листьями, не перепутай, уж очень он страстен — в нынешнюю водянистую пыль самое то!

И через мгновение мальчик уже застучал чашками.

— Да, именно турки-османы более других знавали Влада Дракула буквально со всех сторон — за время долгой войны на зубок выучили его слабости к вражеским мукам. Цепеш действительно предпочитал после победных сражений чуть ли не в промышленных масштабах сажать пленных на кол. Надо сказать, что делал господарь — как же нравится вашему покорному слуге этот титул! — это не только во время военное, но и чтобы наказать одних и запугать других врагов внутри страны. Но именно в своих больших военных походах Влад прославился любовью к колам. Но воевода был не только тем, кто блестяще заимствует и совершенствует, но также и человеком, прославившимся новаторскими приёмами. Так, например, некоторые историки настаивают на том, что Влад имел хитрость засылать во вражий стан туберкулёзников, хворых проказой, чумой и прочими заразами. Но вернёмся к колам!

Этот его не самый уникальный, но крайне устрашающий воеводческий почерк, доведённый князем до маниакального обязательного исполнения, великолепно играл на руку валашскому господарю. Тысячи колов с мусульманскими телами военных и даже мирных людей, вбитые вдоль крупных дорог и прошедших сражений, включая вражеские территории, с которых Цепешу III пришлось срочно отступать, вгоняли новоприбывшее османское войско в первобытный ужас. Историкам известны случаи, когда десятки и даже сотни человек вражеской живой силы бунтовали против своих военачальников, вновь стремившихся поскорее разбить Дракула на его землях. Такие мятежи лишь учащались после очередного поражения османов и атаманам приходилось идти на крайние меры, вплоть до казни смутьянов, чтобы восстановить порядок во взволнованных рядах собственной армии. Именно турки прозвали Влада Цепешом, что с румынского буквально означает Колосажатель.

«Разбойники правителя Трансильвании с большой дороги казнят, насаживая на кол, пленённых турков», Габриэль Бетлен, 1617 г. Это перевод английской подписи Яндекс Переводчиком. Очевидно, речь о расправе людьми Влада Цепеша над турецкими пленниками.

Всё вышесказанное особенно любопытно если знать, что Влад, по сути, именно из-за решений своего отца, в качестве заложника вместе с братом, провёл отрочество в Турции. Где, как утверждают многие историки, сильно переменился и под покровительством Мурада II, после смерти отца, богатым и влиятельным вернулся домой править с султанской руки. Исходя из этого можно утверждать, что став зависимым от турок в юности, Дракул очень рано становится не только господарём Валахии, но и их фактическим ставленником, которого на родине конкурирующая за власть знать по понятным причинам не взлюбила. Судьбе его в тот период не завидовал ни один сын из множества румынских домов: Влад обязывался платить дань туркам, что и делал какое-то время. Однако вскоре, после турецкого набега на западную Валахию, восстал против османских угнетателей, чем и заслужил своё громкое имя. Ярким победным жестом главного валаха однажды стало спасение многих тысяч пленённых мусульманами христиан, за которыми Дракул погнался и в жуткой резне спас братьев по вере, разбив турецкое войско.

«Ночная атака», Теодор Аман.

И у вас, джентльмены, может возникнуть закономерный вопрос: каким характером Дракул владел, раз оставлял за собой реки разнонародной крови? Напрашивается ответ: самым звериным из всех хищников! Однако тут, как и у любого человека, у румяного бакалейщика или окровавленного воина, характер Влада III Цепеша был сложной штукой. И без того сломленный на землях Османской империи, владово нутро претерпевает ещё более значительные изменения в сторону жестокости. Ведь оно, мучимое кровью давних врагов своего отца, направляет Влада боевой поступью на всех своих недоброжелателей, главными из которых был Янош Хуньяди — венгерский воевода Трансильвании, давний враг отца Влада, отрубивший Владу II голову и закопавший старшего брата Цепеша заживо, прежде ослепив юношу калёным железом. Представляете какие были времена? И они вынуждали отвечать должной взаимностью.

Именно после этих трагических для Влада событий, султан Мурад II разбил венгров в битве на Косовом поле. И после отправил нашего героя на родину властвовать. Уже в Валахии Дракул не раз принимался отыскивать убийц отца с братом. И в результате долгих расследований, были преждевременно и решительной владовой рукой отправлены к христианскому богу многие бояре, которые помогли Яношу совершить убийства. И тут в очередной раз проявляется известная жестокость Влада и его творческий подход к отправке гнусных убийц на тот свет. Цепеш приглашает семьи бояр на пирушку, где всех и вырезают. Надо сказать, что Яношу повезло избегнуть участи быть казнённым Дракулом, так как Хуньяди скончался много раньше от чумы, чего не скажешь про его сторонников — их смертью на пиру Цепеш отметил гибель давнего врага и, наконец, утолил жажду затянувшейся мести.

«Бояре, застигнутые на пиру посланцами Влада Цепеша», Теодор Аман.

Кроме Яноша Влад, перевернув судьбу, определился для себя с турками — давними врагами своего народа, с которыми решил покончить раз и навсегда, тем самым выбрав сторону своей исторической родины против вырастивших его и давших ему политический старт иноверцев. Тем не менее, несмотря на жестокий норов, Влад был глубоко верующим человеком. Вас могут удивить следующие факты, но валашский господарь не давал загнуться православным обителям, а ещё основал монастырь и построил храм. И потому всякому, кто утверждает, будто бы Дракул неспроста был драконом в душе, а не человеком, посаженным на престол самим Сатаной, я отвечаю, что вряд ли бы Дьявол имел власть над тем, кто так уважал православную веру на своей земле. Благодетельствовал ей с таким же усердием, как и бил собственных врагов. По этому случаю мне понравилась фраза одного студента, который поэтично сказал о Дракуле: «В миру рукою Влада правил Бог, в войну же только правил Дьявол».

***

Фрэнк не нашёл никаких сил более слушать и снова встрял:

— И всё же я прерву вашу историю о Колосажателе. И сделаю это к месту. Вы сказали о фирменном почерке. Так вышло, что у нашего убийцы Вудса таковой тоже имеется. Он любит нападать из ниоткуда и скрываться в никуда. Мы, включая лучших людей из полиции, лишь руками разводим, пока этот монстр терзает всех без разбору. Нам бы разгадать его этот фирменный почерк и покончить со всем этим.

— Мистер Сатклифф, ваше рвение помочь достойно самого искреннего уважения, однако пока остаётся лишь ждать. Верно, детектив?

Кольберг кивнул и глубоко вздохнул. Мистери Вамбери же обратился к Фрэнку:

— Вы сказали, что больной охотник терзает всех без разбору. В таком случае, скажите пожалуйста, он нападал на детей?

«Тогда все невольно задумались. А ведь и правда — детей в жертвах не было! Но что нам это даёт?» — вновь вспоминал Брэм Стокер.

— На детей, насколько известно, Вудс не нападал. Ещё не нападал. Но вдруг прямо сейчас он съедает младенца, пока мы тут уроку румынской истории предаёмся!

Раздражённость Фрэнка была очевидна, но Арминий стоял на своём:

— Возможно. Однако же я сомневаюсь в этом хотя бы потому, что ему, если верить расследованию, нужно много крови. Он ведь высасывает её, буквально иссушая жертву. А в ребёнке крови в разы меньше, чем во взрослом мужчине. Тем более по сравнению с крепким моряком. Зачем тратить силы на деток, если можно сполна насытиться взрослыми? А уж сейчас одних детей не встретить. Придётся убивать семьями, а для него это сложнее и рискованнее. Полагаю, Вудс это понимает. Судя по его скрытности, чудовище не до конца утратило рассудок, крохи ещё остались и оно на них держиться. Как по мне, в выборе жертвы явно прослеживается сугубо рациональный подход.

Продолжить решил Брэм:

— В этом я с вами соглашусь. Но что с почерком? Куда он прячется?

— Ах, да… Как человек, крепко связанный с восточной историей, проведу параллель с тем же Дракулом. На склоне политических лет, которые, правда, ещё пропитали земли Румынии турецкой кровью, господаря Валахии в очередной большой битве одолел Мехмед II Завоеватель, сын Мурада II. После поражения Влад бежал в Венгрию, где из-за политической подлости его заточили в тюрьму на долгих двенадцать лет. И хотя будучи освобождённым венграми и помогая им в новых битвах против осман, Влад вновь ярко закрепился в местной истории своим поведением в заточении. В силу многих других, более известных выходок Цепеша, следующие мною рассказанные будут не так хожи в народе. Однако они заслуживают не только пристального внимания всякого любопытствующего к румынской истории, но даже и новомодных психологов.

Пускай эта часть биографии и известна лишь узкому кругу владовских специалистов, вас она наведёт на определённые домыслы. В венгерской тюрьме Влад долгие месяцы сидел безвылазно, несмотря на свой статус и уж тем более политическую фигуру. Многие на его месте сразу же просили бы мягких условий. Дракул же пробыл в сплошном заточении почти год, прежде чем солнце упало на его поседевшие усы — прогулки господарю стали устраивать гораздо, гораздо позже. В этом «жестоком начале долгого и обездвиженного пути», как писал один знакомый историк, было как настояние отца всех венгров Матьяша Хуньяди, так и воля самого пленника. По неизвестным причинам и в силу сложной психологии Влада, Дракул с достоинством переносил тяготы первых месяцев, довольствуясь лишь светом из маленького окошка, что имелось высоко вверху, под каменным сводом.

«Влад Цепеш», гравюра, 1493 г. Напечатана в The Draсula Myth в 1972 г.

Он до последнего отказывался от добротно сбитых тюков с соломой и достойной графа еды, пока король Матьяш, заточивший его, насильно не стал подкладывать под Влада эти тюремные перины и чуть ли не с ложечки кормить гордого врага ароматным стуфатом. По слухам, до вмешательства Хуньяди I, Влад сжирал всех членистоногих, пробиравшихся в его тёмные и сырые «покои». Смешно и странно, не правда ли? Но интересное как раз далее! По словам стражника, который чаще других заступал на смену и следил за кровожадным узником, Влад вдруг стал бредить, так как повёл разговоры с самим собой. Именно к такому заключению пришёл этот стражник, ведь пища давалась пленнику привычная его желудку, сидел он один и потому никто дурно повлиять на него не мог.

И в этом мнении охранника долгие сотни лет никто не сомневался. Почему это колосожателю, вскормленному проклятыми иноверцами османами, в определённый момент, там, в тюрьме, не сойти с ума? Потому сей логический вывод укрепился даже в самых придирчивых черепных коробках. Однако последние изыскания моих коллег по наукам не жалованным пыльными профессорами, в том числе и мои скромные открытия, говорят о другом. Точнее, о другой стороне Влада Дракула. Цепеш если не был сыном Дьявола, то хотя бы являлся мистиком или в крайнем случае приближенным к потусторонним силам. И тут я не имею ввиду того, будто Влад, якобы, заглядывал в грустном своём настроении через спальное зеркало в адские пещеры и учился у тамошних чертей искусству сажать на кол. Я говорю о связи с некой сокрытой нам стороной реальности, где размываются всяческие грани.

Какие? Знать бы, да изучать... Видите ли, касательно этого эпизода Цепеша с разговорами, я не берусь судить прямо, меня ведь там не было. А прошли сотни веков и россказни эти прошли тысячи ртов. Удивительно, как они ещё не затерялись в ворохе столь беспокойного времени. Тем не менее, странности были не только с разговорами с, будто бы, самим собой. Интересно, что как бы стражник не пытался прислушаться или застать Влада в момент таких полоумных бесед, у него этого никак не выходило: слов охранник не разбирал и увидеть Дракула не мог, как не пытался. А судя по его историям, которые он додумался рассказать в казарме за трапезой, пытался много и усердно. И пока он пытался, господарь то ворчал, то шипел, то нашёптывал. Вот только предмета этих его заклинаний никому уже не узнать. Тем не менее, всякие попытки расслышать были безуспешны.

Выходит, Влад говорил на иностранном и неизвестном стражнику языке. Вероятность этого, как мне сейчас видится, крайне велика. Вместе с этим, Дракул демонстрировал в тюрьме очередной неизвестный его современникам талант лучше всех прятаться в тесной камере, словно валашский господарь являлся не князем вовсе, а мастером воровского дела. Возвращаясь к «заклятиям» Дракула, скажу, что по моему мнению Влад всё же не говорил на турецком, который, кстати, отлично знал сызмальства. Ведь турецкий был чуть ли не вторым языком у военных в тех краях — настолько большая нужда в нём имелась. И не мудрено, враг-то какой был! И эпоха!.. Так что на языке могущественного врага, который в скудных чертах знавали многие носители клинков, даже колдовать было рискованно.

Эту версию, отчасти, опровергает второй охранник, сменщик первого — уж он то знал вражий язык, пускай, как и говорят историки, очень плохо. Этот второй, без сомнения, запросто мог путать диалекты и потому также не мог разобрать, что многие лунные ночи бормочет пленник. А если и вовсе отбросить версию с языком Османской империи, то у второго стражника не было никаких шансов. Вскоре, по словам первого, которому нравилось травить байки о Цепеше среди своих товарищей по службе, к Владу стал прилетать огромный ворон. И тут нет преувеличения. Все, кто изучал тему, знают об этом внешнем описании птицы. Сквозь века она будто бы с тайной Дракула предстала пред нами. То, что она была, говорят и стражи, обходившие катакомбы с внешней стороны. Они, а ходили воины парами, уверяли о большом количестве птичьего помёта у окошка дракуловской темницы.

После, со слов того же первого сторожа, он начал слышать волчий вой за стеной. А чуть позже часовые на башнях рассказывали о силуэте волка, которого они будто бы наверняка видели в городе и у самой лесополосы. Также были обнаружены следы от когтей, будто бы волк пытался разрезать широкие прутья, не дававшие князю продолжить своё дело на просторах желанных земель. А потом случилось и вовсе странное: первого стражника, ни много ни мало, нашли мёртвым у крепостной лестницы. По спешному расследованию тех времён, которого по нашим меркам и по сути современного полицейского дела и не было вовсе, установили, что свидетель дракуловской силы оступился ночью и рухнул со стены, сломав шею.

Ясное дело, что после такой трагедии, словно события происходили в страшных сказках, истории о ворожбе Влада сошли на нет. Тем более, после нетипичных гостей нечеловеческого происхождения, иных у окошка не появлялось и отсидев своё, гордый господин наконец вышел. Единственное, что известно о Владе в заточении в оставшиеся одиннадцать с хвостиком лет, так это его необычайно тихое поведение. Что днём, что ночью Цепеш сидел тихеньким мышонком и другим стражникам казалось, будто пленника и не было вовсе. Однако кто-то ведь ел пищу. Так что тут вряд ли можно сказать, что эти долгие годы валашский господарь отсутствовал. Хотя я склонен допустить, что временами граф действительно покидал тюремные покои…

Неустанный казалось Арминий вдруг замолчал, переводя дыхание и принимая от служки очередную кружку чая.

«Сколько за сегодня им выпито?»

Мужчинам же эта пауза не была нужна, хоть они порядком и утомились. Но важнее их усталости был ответ на животрепещущий вопрос: где искать Грэга Вудса?

Мистер Вамбери каким-то чудом прочёл мысли каждого в комнате и спокойно ответил:

— В заточении, терпеливые джентльмены, в самом настоящем заточении.

Все округлили глаза и Фрэнк вновь не сдержался:

— Бог мой, Вамбери! Хватит играть с нами! Если вы знаете где ублюдок, так скажите же! Нам и без ваших шуток больно!

Друг в порыве гнева встал с кресла и уставился на хозяина, сжав кулаки. Но увидев, что его наглую и загадочную натуру не пронять, зашагал по залу, колошматя плечами тростники и папоротники.

— Мне так жаль, что я снова задел вас, мистер Сатклифф. Снова искренне прошу прощения.

Арминий и правда выглядел печально. Он опустил голову и было видно, что он стыдится себя и переживает от всего сердца. Но смелости этому человеку не занимать и он продолжил:

— Не злитесь, господа. Я же вижу, что этот вопрос не сходит с ваших уставших лиц. Говоря о заточении я имел ввиду место, где Вудс по природе своей вынужден находится. Называйте это место логовом, однако помните — такие как он более других испытывают несвободу от собственной природы. Они вынуждены бежать от всего людского, от самой жизни, от света. Граф Дракул всю жизнь был в заточении своего нрава, гордыни и страстей самого нездорового свойства.

Так и охотник Грэг Вудс, ставший чудовищем, идёт на поводу своей животной натуры и против неё, как заложник своей кровожадности, он не может встать. Наконец, отвечая на главный вопрос, скажу: ищите его в обители тьмы, боли и крови. Последняя точно приведёт вас к нему, словно волшебный клубок приводит царевичей к судьбоносной цели в замечательных русских сказаниях. Главное разглядеть этот ваш клубок! Ищите чудовище в местах настолько тёмных, которые с самого сотворения мира не знали ни согревающего света, ни жизненной радости, ни божьей святости.

Как Дракул, Вудс заложник самого себя. А как извращённая сатанинской рукой тварь, помесь летучей мыши с человеком, он вероятный обитатель большого и, конечно же, неприметного стороннему взору страшного и чёрного пространства. К которому, вне всякого сомнения, всё же ведёт кровавая нить его преступлений. Она незаметна взору не настрадавшегося от его рук обывателя, однако точно лежит на следах сатанинского отродья. Очень надеюсь, что таковое место у вас на примете имеется.

Рональд Кольберг начал говорить что-то о пещерах, Фрэнк Сатклифф о лечебнице в Йорке, но друзей Брэм уже не слушал — прозаика как громом поразило. Ослепительной молнией в самое сердце!

Брэм Стокер хорошо помнит, как его осенило в том чудном доме:

«Арминий, да пошлёт ему Господь крепкого здравия, прав — пещера! Именно та, в которой я очутился накануне! Под аббатством! Ведь всё то, что озвучил Вамбери, я с содроганием сердца испытал на себе, провалившись туда по велению святой Хильды. Но зачем ей было важно, чтобы я ощутил на себе замогильное состояние того грота? Прочувствовал его ветреную сырость и ледяные воды, в которых покоилось необъяснимое с точки зрения всякой логики?

Видимо, так было надо и сейчас об этом думать как минимум поздно. Буду считать, что не одолей я эти сложнейшие испытания, заблудился бы в череде ужасающих событий этого города. Просто-напросто сошёл бы с ума, так и не найдя настоящего пути, который вскоре, благодаря коллективным усилиям, обязательно приведёт нас к охотнику. Я в это верил и всё происходящее вело нас в убежище чудовища, которого мы знали под именем Грэг Вудс. Осталось только отыскать кровавую нить его злодеяний!»

Писатель не смог больше находится в помещении, стало трудно дышать и он, кивнув джентльменам, вышел на воздух. Следом показался Фрэнк, спросивший:

— Самому невыносимо там находится. Этот Вамбери…

— Я знаю, где он, Фрэнк, — спокойно сказал друг.

И от этого утверждающего разгадку тайны спокойствия ему вдруг стало хорошо.

— Знаешь? Но откуда?

— Арминий набело же всё разложил!

Бросив это раздражительно, Стокер поразился неспособности товарища прийти к явному ответу после стольких подсказок со стороны блистательного мистера Вамбери.

— Значит в «Ретрит»?

Нечеловеческих усилий литератору стоило смолчать и дёрнуть головой. Ждущее на языке ругательство вернулось в недра словесной эмоциональности благодаря шагам детектива и профессора.

— Ну что, господа, какие мысли? — с надеждой спросил сыщик.

Холодным голосом ясновидца, поразивший самого автора, писатель отрезал всяческие предположения:

— Вудс под аббатством, мистер Кольберг, что бы это ни значило. В дороге объясню, вызывайте кэб.

— Надеюсь, вы окажетесь правы, мистер Стокер.

Арминий Вамбери облокотился о косяк с бездонной кружкой очередного душистого чая.

— Ведь тут ошибиться нельзя: каждая секунда на счету, а каждая секунда в вашем случае — капля крови невинного человека. И ваша миссия, дорогие джентльмены, остановить эту кровь и залечить рану навсегда. Тем паче, мистеру Стокер уже досталось от сил нечистого.

Только сейчас Арминий обратил внимание на руку гостя, согнутую под пиджаком в локте. Вероятно, увидел выглядывающие бинты.

— Только помните, — продолжил он, — что найти зверя надобно до захода солнца! Ведь царствование его злодеяний, чему я склонен верить, приходится на ночное время!

Все молчали. Никто не знал, как реагировать на эти книжные фразы. Но Арминий знал, что говорил и отпив чая, заключил, смотря в глаза романиста:

— Я видел много глаз, Брэм Стокер, и по вашим вижу, что вы знаете гораздо больше, нежели знаем мы все вместе взятые. И потому я искренне надеюсь на это ваше богатство, ровно как и на вашу скорую победу. А ещё на личную встречу. Если захотите, после обязательной победы найдёте меня в этом, хм, доме-музее, в котором я пробуду до самого вудсовского поражения.

Сочинитель с большой радостью тут же согласился, совсем позабыв о смертельной опасности предстоящей встречи.

— Так и поступлю, мистер Вамбери, можете рассчитывать на моё появление.

— Чудно, мистер Стокер, буду ждать! А сейчас не медлите — езжайте на моей повозке, вас отвезёт Муса.

Рональд Кольберг задумался, испытующе посмотрев на Брэма. И после минуты молчания согласился с давним другом, попросив отослать экипаж с полицейскими гонцами, который вскоре прибудет оповещать о местонахождении Вудса, на берег, что раскинулся за вековыми руинами. Востоковед Вамбери окликнул служку, который будто бы стоял за дверью и только и ждал указаний — так стремительно он оказался на пороге.

— Отвези, дражайший, гостей куда они скажут и сразу возвращайся. Надо обрезать засохшие пальмочки, не забыл?

Тот сначала помахал головой в вертикальном положении, соглашаясь отвезти джентльменов, а потом в горизонтальном, мол, не забыл про растения. И, поправив растрёпанную улыбавшимся Арминием макушку, Муса побежал во двор, из которого через минуты выгнал крохотный белый экипаж с одной лошадью.

— Не смотрите на размеры, — поспешил нас обнадёжить Арминий, — внутри не так тесно, как кажется. Тем более лошадь хорошая — мигом окажетесь где надобно. А теперь вперёд и до свиданья!

Горячо пожав загорелую руку профессору будапештского университета, поблагодарив его за чай и за чрезвычайно полезную лекцию, трое храбрецов забрались в карету и под руководством мальчишки взяли курс к аббатству Уитби — месту, откуда многое началось и где непременно закончится их священная борьба. Почти всю дорогу к холму, на котором покоятся руины, Брэм рассказывал Рональду историю о гроте, в котором невольно оказался вместе с Фрэнком. Детектив слушал не без сомнения в реальности произошедшего, но с явным интересом. Друг же не уступал в этом сыщику и на удивление перебил Стокера лишь в моменте упоминания его самого, когда писатель вытаскивал его из воды. Фрэнк утверждал, что ничего подобного он не помнит, что его там не было и что всё это: и грот, и вода, и то, что оказалось на дне, а именно колокола с затонувшим судном и мертвецами на борту, Брэму ярко привиделось.

По мнению товарища, это стокеровское видение как раз совпадает с падением романиста с оконной арки, на которой Брэм отбивался от сил Зла и от проклятого кучера во главе адского воинства. На вопрос литератора, почему он видел столько событий и в такой явственной манере, Сатклифф ответил, что на возбуждение мозга сочинителя повлияла острая боль от перелома ключицы. С этим согласился и Кольберг, который заключил, что такое часто бывает при потере сознания. Особенно после сильного удара. Судя по всему, Фрэнк забыл, что из того видения Брэм выбрался не с пустыми руками — с ним был посох, а точнее то, что от него осталось. Стокер показал его джентльменам и глаза их округлились.

Рональд выпалил:

— Это тот самый посох?

Стокер кивнул, но детектив сказал, что он также похож на обычную старую трость. Пришлось разубеждать сыщика и после недолгих, но усердных попыток, Кольберг сделал вид, что поверил. Фрэнк же находился на распутье, не зная, чью сторону выбрать: обезумевшего писателя с хорошим воображением или рационального детектива с логическим. После напоминания о похищении реликвии воронами и битве птиц за неё, Сатклифф замолчал и нахмурился, не сводя с него глаз.

Так и не определившись, сказал:

— Надо оружие, детектив. Вряд ли этот обломок умеет стрелять.

Устав от их несгибаемости в собственном незнании, писатель лишь уставился в окно — подъезжали. Тем более, Брэм и правда не знал, имеет ли этот шест былую силу тут, в реальности, если счесть его ночную битву среди руин лишь плодом уставшего разума и пострадавшего тела.

Кольберг недолго думая заверил Сатклиффа:

— И оружие будет, и люди. В необходимом количестве. Жаль, не успели пострелять на полигоне — слишком быстро всё разворачивается… Сейчас главное найти поблизости доказательство присутствия Вудса. Только где именно искать, мистер Стокер?

Рональд выдернул романиста из раздумий о кровавом клубке, который тот пытался разглядеть в кокошке маленького и экстравагантного экипажа.

«Где углядеть нити преступлений врага? К ответу я так и не пришёл».

Переспросив у сыщика вопрос, Брэм путанно ответил:

— Мистер Вамбери говорил о некоем месте, не знавшем ничего светлого, приятного и доброго. Он акцентировал на том, что Вудс стал тварью, в которой смешалось человеческое и животное. Он упомянул летучую мышь и настоял, чтобы мы искали убийцу по следам крови его жертв. И про заточение Дракула он не просто так рассказал — Вудс, ставший монстром, такой же несчастный заложник своей природы! И потому логово его не жалует ни солнца, ни уюта. Это складанка и для меня она сложилась. Сами слышали, всё пересказывать не стану и потому отвечаю: Вудс прячется под аббатством. В гроте, где я очутился ночью и нашёл этот посох.

Писатель демонстративно поднял его для пущей убедительности. Рональд долго не думал:

— Я тоже считаю, что он в тех краях зашился. Однако, по вашему выражению, он буквально под аббатством? Я вас правильно понял?

— Правильно. Он под самими руинами.

— Боже, Брэм! — сокрушился Фрэнк. — Успокойся! Одно дело когда только ты в силу перелома руки оказался в фантазиях возбуждённого мозга, но совсем другое, когда успех всего дела зависит от правильного ориентира! И вот ты указываешь место, которое появилось в результате больной фантазии и которого наяву быть не может! Под руинами? Какой же вздор! Надо было на утро вести тебя к психотерапевту!

Мистер Кольберг, не любитель мистики от природы, также напал с небывалой яростью:

— Я доверился вам, Стокер, а вы повели нас в никуда! Знаете, как это называется? Запутывание следов! Не говоря уже о, прости господи, пособничестве этому ублюдочному маньяку! То-то у вас с головой не в порядке!..

Осаждённый Брэм перебил разъярённых джентльменов не менее злостно:

— Выслушайте меня! Я уверен, что под аббатством есть пещера. Самая настоящая пещера, в которой я и оказался ночью. Она там точно есть, готов поклясться головой! Там мы и найдём Вудса.

— Но как это возможно?! — не унимался бороться с якобы свихнувшейся натурой писателя детектив. — Если бы она там была, весь город бы знал!

— Значит не знает! Но как только мы найдём проклятого охотника, о ней узнают даже в далёкой Японии.

Эстафету спора перенял Фрэнк:

— Подожди, Брэм! Детектив, скажите, неужели под аббатством никогда не было хотя бы маленькой пещерки?

— Не знаю, я ведь не геолог! Но готов поклясться, что не было! Поймите же, что места, особенно такие людные, как руины, самые изучаемые в округе. Помимо интереса у зевающих туристов, они являются объектами самых пристальных научных изысканий. Так что если бы там и была хотя бы маленькая пещерка, она бы не осталась незамеченной.

***

Тут сыщик запнулся и натурально просияв, вспомнил любопытную историю:

— А ведь подождите… Помнится, ещё в школе учительница по истории мне рассказывала об одном занимательном событии, которое, увы, сейчас почти позабыто. И оно как раз вяжется с нашей проблемой и видением мистера Стокера…

— Не томите, детектив! — воскликнул Фрэнк.

— Дело было как раз с колоколами аббатства в прошлом столетии. Тогда оно ещё не было так разрушено, как сейчас. И даже тридцатиметровая башня, бывшая раньше главной в, как это называется… а, ансамбле, возвышалась над городом. До неё не доставали даже маяки! Так вот, власти Уитби решили успокоить волновавшийся тогда народ, который любил пересказывать слухи о появлении призрака святой Хильды и загадочном звоне колоколов, которые якобы своим громким звоном пугали гуляющих рядом с аббатством жителей. И с ними, как рассказывали, были странности. Некоторые утверждали, что колокола и вправду звонили. Другие обвиняли первых в распространении суеверных слухов, возникших на антицерковной почве.

Казалось, в городе нет других проблем и толков, настолько проблема мистического перезвона сидела у всех в головах. В итоге, местные управленцы долго не думали, а просто взяли и связали язычки колоколов канатами, дабы они и не вздумали биться о корпус колоколов. На какое-то время это решило проблему и казалось, горожане благополучно забыли о звонкой игре. Однако, спустя время, канаты под воздействием вечно сырой погоды, обильных осенних дождей и нескольких зим утратили хватку и разорвались. Так, якобы, случился очередной перезвон, во время которого, как опять же говорили, у проворовавшегося главы администрации последний раз ёкнуло сердце. То, что он воровал из казны никак не связано с колоколами, об этом узнали потом.

Однако его внезапную смерть сразу пристегнули к священному звону, покаравшему жадного до денег умника. После несчастной кончины своего коллеги заправилы, наверняка перекрестившись, решили действовать решительнее — взяли, да и сняли колокола, погрузив их на корабль. Зачем? Отвезти на переплавку! По всё тем же слухам — вздумали пустить на монеты. Однако Бог, как многим тогда думалось, был с этим решением не согласен, равно как и с греховной прихотью снятия самих колоколов с башен. Потому он взял, да и потопил судно вместе с матросами. Колокола до сих пор лежат на дне моря и своим блеском радуют рыб.

У Брэма Стокера, возбуждённого этой загадочной историей, возник вопрос:

— Известно, где затонул корабль?

— Точно нет, потому что отплывал он в беспросветном тумане. В администрации хотели поскорее избавиться от колоколов, потому и наказали отплывать в Лондон немедленно. Так что место катастрофы остаётся неизвестным по сей день. Но историки уверяют, что клипер, а это был именно он, не мог отплыть далеко, так как туман расстилался пускай и на значительное расстояние, но граница его была различима смотрителям маяка.

— Вы так говорите, будто не предпринимались попытки отыскать корабль.

— Говорю так потому, что даже после одной-единственной попытки нырнуть в, так называемом, водолазном колоколе, и мачты судна не обнаружили. Не говоря уже о корпусе корабля.

— Значит, мало пытались, не находите? — язвительно спросил прозаик в попытке разрушить самоуверенность сыщика.

— Нахожу. Однако после того, как водолаза достали с водорослями и рыбёхой в пузе, никто искать несчастный корабль больше не решился. Так и лежит теперь у берега с нашими священными колоколами, гниёт.

— Мне кажется, имеется явная связь между этими событиями, которую мы пока не можем разглядеть, — задумчиво проговорил Брэм.

— Какими? Вудсом, его чёртовой пещерой под руинами и вашим видением с затонувшим кораблём и мертвецами, вылезшими из под колоколов?

— Именно, детектив. Не зря же я своими глазами увидел и колокола, и корабль, и святую Хильду.

Мистер Кольберг глубоко вздохнул, потёр лоб и горько сказал:

— Вы сошли с ума, Стокер. С меня хватит ваших причуд. Мистер Сатклифф, вы считаете, что Вудса надо искать в лечебнице, где погиб ваш друг Фарсон?

— Именно так, детектив.

— Хорошо. Раз уж мы тут, то быстренько осматриваем руины и едем в Йорк.

Кэб остановился и джентльмены, злобные на литератора, с облегчением покинули повозку. А непонятый с грустью остался размышлять над явно расшатанным сознанием. Кольберга встретил констебль и отрапортовал, что никаких следов охотника или его злодеяний в округе аббатства найдено не было: ни намёка на монстра, ни его ногтя, ни крови, ни лоскутка одежды новой возможной жертвы. Сыщик долго расспрашивал помощника, где именно рыскали, всё ли осмотрели, всех ли расспросили. Ответ был удручающ: ничего не найдено ни на самом холме, ни внутри руин, ни вокруг возвышенности, никто ничего не видел, ни слышал, не знает.

Более того, полицейские на лодках осмотрели и холм с морской стороны. Но кроме привычных скальных пород на возвышенности и самих острых прибрежных скал, которые своим нагромождением в отдельных местах могли бы послужить небольшим укрытием, отдалённым от суши, ничего полезного не увидели. Ничего, что можно было бы приобщить к розыску в общем и следам доказательствам присутствия Грэга Вудса в частности.

После долгого раздумья мистер Кольберг, побродив около холма, будто бы хотел увидеть Вудса внезапно, на удачу, сказал помощнику:

— Это серьёзное дело и пока я лично не увижу то, что видели вы, констебль, уходить отсюда нельзя. Ведите по всем местам, которые проверили и позже снова усядемся в лодки и проплывём вдоль берега.

Помощник согласился и собрав людей, повёл всех сперва вокруг холма, насколько позволяла его открытость при условии, что его морская часть является обрывной, примыкающей к морю, на которой и возвышаются кривой короной остатки былого монастыря. Как и заявлял полицейский, ничего найдено не было. Ни три пары джентльменских глаз, ни ещё с десяток новоприбывших сразу перед ними солдат не помогли увидеть и следа бывшего охотника.

Обойдя руины несколько раз большой оравой вооружённых людей, людская свора спугнула последних рыбаков и случайных прохожих, интересующихся работой отважной полиции и военных в этом районе. Основную работу в этом моменте сделали сами полицейские, оцепив с утра холм парами дежурных с винтовками, которые не подпускали людей даже к кладбищу. Видимо тот, кто оцеплял область думал, что из могилы вылезет Вудс и нападёт на пришедших проведать своих покойников. После безуспешной прогулки к сыщику подошёл другой помощник и сказал, что вышестоящее начальство приказало не только прочёсывать вокруг города, но и в самом Уитби. А также если до вечера никаких следов не будет, полицейских прикажут обыскивать дома и подвалы всех горожан.

— Этого нельзя допустить. Любое вторжение в личную жизнь чревато, люди этого нигде не любят. Надо сдохнуть, но найти проклятого! А теперь — к руинам!

Но и там ничего на обнаружили. Оказавшись в самом центре древнего комплекса, производящего теперь на писателя тягостное впечатление, он неожиданно вспомнил, откуда наступали адские легионы, где именно провалился под землю мистический кучер и взглянув на проём окна высоко вверху, поёжился, ощутив острую боль в плече. Дело близилось к закату и Кольберг, почти что совою отвернув голову на краснеющее солнце, скомандовал лезть в лодки. Лодок было около десяти. Ждали своего часа плавучие средства давно и с берега производили впечатление небольших и чересчур узких, в которые могут уместиться лишь несколько человек.

И то лишь друг за другом. Но стоило подойти к ним ближе, как первое впечатление развеялось: лодки были достаточно широки. Запрыгнув в одну из них вместе с мистером Рональдом, другом Фрэнком и отрядом полисменов, Брэм понял, что в ней запросто и с комфортом можно поместиться сев рядом, плечом к плечу. Так их лодочная армада отплыла от кончика суши Уитби и взяла курс подальше от берега, дабы сдали охватить весь холм, расположившийся своей скалистой и голубоватой чернотой к морю.

Древнее аббатство неизменной и величавой громадой смотрело на человеческую суету своим восточным фронтоном. Подплыв на необходимое расстояние, на котором джентльмены могли подробно разглядеть рельеф скалистого обрыва и которое одновременно позволяло им не входить в острую скалистую композицию самостоятельных морских скал, они начали изучать таинственную сторону холма, выглядящую отсюда, с моря, довольно угрожающе. Служители закона достали бинокли и стали повторно и с не меньшей внимательностью искать любые следы кровавого Вудса или какие-нибудь природные желоба, углубления в скалах, которые могли бы говорить о входе в глубокую пещеру или, как Стокер думал, в грот.

Аббатство Уитби.

Детектив Кольберг очень сконцентрировано смотрел в мобильный бинокль, взятый у помощника. Потому лодки долго, минут тридцать, медленно плавали туда-сюда вдоль скал. Полицейские понимали серьёзность операции и потому едва касались воды. Старались не шуметь и рывками не тревожить без того нервных коллег, от внимательности и зрячести которых зависел исход всего дела. Плавание продолжилось ещё примерно час. Кроме собирающихся в стаи птиц, оказавшихся подлетающими к обрыву воронами, ничего странного ни один смотрящий не заметил — обрыв как обрыв, в меру скалистый, в меру землистый. Ничего хотя бы отдалённо намекающего на убежище в этом месте озверевшего охотника.

Спустя ещё полчаса стала угасать единственная на всех последняя надежда. И только сборище воронов, которых сюда звала не иначе как нечистая сила, жирно намекали, что смельчаки у порога в логово Вудса. Наблюдая за полисменами казалось, что кроме Брэма и Фрэнка каркающих бесноватых созданий не замечал никто. В то же время сочинитель был уверен, что птицы тут неспроста. Слишком многие печальные события они ознаменовали присутствием в этом городе. Сатклифф, как и Стокер, молчал, глядя за их вереницами, летящими сюда с другой стороны города. Тень тревоги не обошла и его, как оказалось, сильно осунувшееся лицо с поседевшими висками.

Далее случилось неладное: многие законники стали терять терпение. Они вдруг стали ругаться, прося гребущих не дёргать лодку. Управляющие же отбивались словами о поднявшихся волнах, которые и впрямь заглядывали в джентльменские ботинки. После очередной наглой волны, ещё недавно бывшей спокойной гладью, Брэму стало не только тревожно, но и чудовищно страшно. Он нутром чувствовал — грядёт несчастье. Спустя несколько минут орущие вороны заполонили обрыв и небо. А невесть откуда взявшиеся в ещё светлый вечер летучие мыши — острия скал. Тогда-то ищущие вудсовскую лазейку и заметили, сколько крылатых существ прилетело мешать спасительной для старинного городка работе.

Морской пейзаж, Фрэнк Сатклифф.

Все опустили бинокли, так как игнорировать их неистовство уже не было никакой возможности: врановые горланили, созывая друзей по оперению, а мыши пищали, делая тоже самое. Когда все не знали, что и сказать на сей счёт, открывая лишь молчаливые рты, с джентльменами начали случаться события мистического характера, к которым Брэм всё еще не привык. Кто-то гребущий начал дёргать лодку в попытке одолеть внезапную волну, отчего один товарищ оказался за бортом. Другой слишком высоко поднял весло и ударил им коллегу на проплывающей слишком близко лодке, отчего тот с криком боли тоже оказался в солёной воде. Вскоре стало понятно, что разлада в нервных сердцах полицейских не миновать, ровно как и надвигающейся ночной бури.

Потому Рональд со вздохом отдал бинокль и приказал грести обратно к берегу, пока полисмены не передрались, а волны не забрали их в лапы Посейдона. Не смирившись с его решением, которое ещё подначивалось наступающими сумерками, так как солнце уже готовилось касаться горизонта, Стокер с ноткой мольбы попросил у него бинокль. Детектив тихо сказал, что тут ловить нечего. Что пора возвращаться в город и готовиться к завтрашней поездке в йоркскую больницу для душевнобольных, раз уж вечер настал так быстро. И действительно, завечерело неожиданно рано. Даже для поздней осени, что в случае йоркской операции, как Кольберг её однажды назвал, выиграло проклятому Вудсу ещё одну ночь.

Этого писатель не мог допустить, хоть в решениях полицейских он и был никем. Однако же, был непосредственным участником свершившихся трагедий. Потому и настоял, чтобы сыщик дал ему бинокль с парой минут на осмотр обрыва. Фрэнк лишь похлопал на порыв друга синими от утомления веками. Нагло воспользовавшись правом потерпевшего от всей этой чертовщины, на что мистер Кольберг лишь нервно закусил губу и молча передал бинокль, Брэм стал разглядывать злосчастную сторону холма.

«Что я надеялся увидеть, за что хотел зацепиться? — возвращался в прошлое романист. — И сам не знаю, однако слова Арминия Вамбери подробной лекцией отпечатались в памяти. Из всего того, на что он тогда просил обратить внимание, я желал заметить именно кровавый след преступлений одичавшего и, уже по-видимому, обречённого Вудса».

— Хватит, мистер Стокер, давайте сюда! — раздражался детектив Кольберг. — Нечего там больше разглядывать.

«И действительно — разглядывать было нечего. Но мне всё же не хотелось отдавать бинокль. Ведь я до последнего верил, что именно мне суждено увидеть ту самую улику, тот самый кровавый почерк, который положит конец настоящему проклятью. Но ничего такого не было замечено ни десятками выспавшихся полицейских, ни моими опухшими от усталости глазами. Кроме резкого и скалистого склона холма, который в сумрачной тени напоминал испещрённый бороздами чернозём, облюбованный крестьянскими сохами, эта сторона самой известной горы в Уитби совершенно не привлекала внимания. С острой печалью мне пришлось отдать бинокль сыщику и принять сегодняшнее поражение со слезами на глазах, которые, будь у меня малейшие остатки сил, я бы не постеснялся пролить».

Полисмены, коллективной ответственностью почувствовав вину, загребли живо, но тихонько, словно этими ритмичными движениями соблюдали минуту траура. Волны на пару секунд дали им такую возможность. Но вот снова взялись за несчастных людей в лодках в попытке опрокинуть их в свои ледяные бездонные сети. Поднялся ветер, вышвырнув некоторые полицейские шляпки с поразительной стремительностью — шторма не миновать. И тут, испугавшись, как бы Брэма не бросило следом, он отчаянно вцепился в борт лодки и слезящимися от морских брызг глазами с мольбой к святой Хильде уставился на вершину скалы.

«Аббатство Уитби», Саймон Марсден.

И в тот момент что-то переменилось в его зрительном аппарате, что-то произошло. Некое чудо, что даровало глазам писателя утреннюю ясность взора и чёткость изображения — мужчина увидел святую аббатису! Её белесый силуэт стоял на самом краю обрыва. На фоне чёрных в закатной дымке стен аббатства он светился белым пятном. Точно белая краска, упавшая на чёрный фартук оконного маляра. И благодаря внезапно зорким глазам литератор заметил, что в свете силуэта внизу, у ног святой Хильды, ярким розовым цветом наметились странные цветы, которые, как он позже узнал, были камнеломками Арендса!

«Но что значили они в свете священного образа? — до сих пор не без трепета вспоминал Брэм Стокер. — Насколько большую роль играли в нашей истории эти скалистые, распустившиеся не по сезону, алые, в глухой, сгущающейся к низу тени, растения? Ответы я натурально увидел тогда, когда проследил змейку этих камнеломок, уходящую вниз, в глубокую расщелину, напоминающую искусственный порез на теле скалистого обрыва. Эти камнеломки, чудные цветочки, словно принесённые кем-то из душной рассадки солнечного сада, эти крупинки, выросшие на чёрной скале дрожащими дорожками, напомнили… картину безумного художника Заразившегося!

Да, ту самую, в которой на космическо-чёрном фоне красным маслом были с яростью нанесены кровавые и нестройные линии! Ту, которая ранила моё сердце своей историей и которую я, после посещения лечебницы в Йорке, так жадно возжелал! Вот какова разгадка желания святой аббатисы! Она хотела, чтобы я увидел их, эти ведущие в глубокий пролом камнеломки, которые не были видны в тени заката. И которые, даже если бы кто разглядел, не придал и значения, ибо цветы эти растут на многих скалах, но такие — нигде более! Вот он какой кровавый след нашего проклятого Вудса!..

Вместе с этим в моей голове, такой ясной и лёгкой в те минуты, послышался вдруг чей-то нежный голос, повторяющий слова: “Сейчас! Завтра поздно! Только сейчас! Прошу!..” Не придя к пониманию этого умоляющего прошения, издаваемого, вероятно, святой, я решил не медлить, что бы ни случилось. Помню, как собрав эту до оторопи будоражащую складанку воедино, я издал радостный крик. И обломком посоха, который крепко держал в руке, указал в сторону Хильды! Её долгожданный и спасительный призрак с пугающе красивыми камнеломками отделяли от наших потухших душ тонны воды и камня, которые мы теперь обязаны были преодолеть чего бы нам это не стоило».

Однако радости зоркого писателя никто не разделил. Послышалось руганье детектива, ворчание недовольного друга-фотографа и осторожный говорок услышавших его полицейских. Они, как и многие на тех волнах, не видели ни Хильды, ни её благодатного сияния, снизошедшего автору спасительным белоснежным огнём, ни уж тем более ведущих к Вудсу россыпи цветов. Сыщик разозлился и скомандовал выплывать из скалистого лабиринта, ставшего, по-видимому, надолго липкой паутиной. Но быстро уплыть, ровно как и сориентироваться в нагрянувшей буре, не получилось.

Шквальный пласт ветра, словно стена била по бокам отважных героев, одолел человечьи силы гребцов. И вместе с вёслами разбросал лодки далеко друг от друга, многие из которых отправил на прибрежные скалы разбиваться и тонуть во славу зловещих водных духов. В упавшей на город темноте Брэм лишь и успел увидеть, как несколько лодочек крутануло высоко вверху и со страшной силой обрушило на воду. Сразу за ними о бритвенные скалы с оглушающим треском раздавило соседние, оставив в поле зрения ту парочку, в которой люди потеряли всяческое самообладание из-за хищной природы паники. Никто не успел и выкрикнуть что-либо для того, чтобы команда вновь собралась вместе или хотя бы попыталась это сделать.

«Прибой на скалах», Уильям Ричардс, 1890-е.

А те голоса, которые не оказались сбиты хлыстами из солёной воды, включая голос Рональда Кольберга и некоторых других старших офицеров, были жадно проглочены воем ветра и гулом вспенивающихся волн. Головную лодку с джентльменами бросало то к одной скале, то к другой. И лишь изначальное нахождение в центре плывущего ряда спасло их тела от страшных бросков на скалы или в бездонное море. Так, расшвыряв соседей, их лишь побило о борта товарищей полицейских. И укрепило в самом центре скалистой ловушки, в которой детектив со старшими офицерами и писатель с фотографом так и не смогли удержаться — их чёрной волной выбросило вперёд на берег.

«Восход солнца, пляж Уитби и место крушения», Фрэнк Сатклифф.

Отделавшись сильными ушибами, но хотя бы не переломами, лодочная команда хоть и не вся, но большей частью воссоединилась, прежде изрядно откашлявшись. Каждый, кто не дался в лапы Северному морю, потерял в водной стихии предмет одежды или личные вещи. Брэм же умудрился потерять гипс, при том что каким-то чудом перед крушением смог запихнуть посох в штанину, отчего тот не стал трофеем тому же старику Посейдону. Рука же почти не болела, лишь подобием грузного каната нелепо висела сбоку, едва поддаваясь мозговым командам. Брэму думалось, что боль не чувствовалась из-за шокового состояния и большой порции адреналина, который непонятно как смог выплеснуть его изнурённый нервами и физической усталостью организм.

Романист вспоминал позднее с неподдельной благодарностью в душе:

«И всё-таки я как мог улыбнулся. То ли от истеричности настроения, от которого хотелось сойти с ума, чтобы освободиться от всего этого горя, то ли от того, что маленький цвет радости взошёл в моей опустошённой душе. Ведь мы, близкие друг другу люди, не только остались живы, но и божьим промыслом оказались на берегу без серьёзных увечий».

Жаловаться было грех. Ибо как только они, пускай мокрые и грязные, встали на ноги и перекинулись словами о том, что всё с их телами в порядке, раздались вопли боли и крики о помощи. Товарищей полисменов следом за ними чудовищным приливом страшно выбрасывало словно тканевых кукол, взрывая несчастными телами гальковую гладь.

«Морской пейзаж со скалами Ящерица, Корнуолл», Питер ДеВинт.

«Смотреть на это было невозможно, ведь сам Дьявол бросался ими как бездушными арлекинами в детских постановках-вертепах! Картина мёртвых и покалеченных тел убило во мне всяческое желание бороться. А ледяной ветер продувал смертельным холодом, от которого хотелось умереть быстрее, нежели куда-нибудь забиться. Однако из последних сил, чудовищно содрогаясь, я взметнул голову к призраку Хильды и увидел, как она скрылась за обрывом. Оставила лишь в моей возбуждённой памяти алые камнеломки, указывающие путь в пещеру врага.

***

Этого было достаточно, чтобы я воскрес и душой и телом! Бросив друзьям сломанным голосом клич подниматься следом, я бегом поковылял как мог вверх, пока позволял пологий склон. И уже дальше вверх, где скалистая порода своею мокротой не давала ползти даже на четвереньках, я кинул отставшему Фрэнку шест и стал хвататься за выступы и камни рукой как мог, помогая забираться изгибами тела и плечами. Никогд не думал, что телом так полезно можно извиваться, взбираясь по камням словно змея!»

«Морской пейзаж со скалами», Уильям Ричардс, 1890-е.

Вскоре его ладонь обзавелась порезами от отточенных влажным ветром граней скалистой породы. Костюм же изорвался, словно Стокера били саблями и топорами — жилет и рубашка ещё долго спасали торс от острых камней. С трудом взобравшись на несколько метров выше, писатель сделал передышку и подал руку другу Фрэнку, который старался не отставать. Фотограф залез и сел рядом на выступ, напоминающий домашний узкий карниз из неровных досок. Он отдышался, отдал посох и полез в карман, откуда вытащил два револьвера, один из которых отдал товарищу. Оружие вверил мистер Кольберг, оставшийся помогать своим товарищам полицейским, которые волнами всё прибывали и прибывали на берег, мёртвые да переломанные.

— Рональд был ошеломлён обстоятельствами и не успел придти в себя, чтобы тебя остановить! — кричал Фрэнк Сатклифф. — Я же знаю тебя лучше и надеюсь ты уверен в том, что делаешь. Но тебе ли не знать, что лезть туда сейчас, даже если там и правда пещера Вудса, безумие! Нас ведь всего двое, Брэм! У нас попросту нет шансов, если он там!

Именно об этом и хотел сказать Кольберг! Боже… Солнце уже село, друг, взгляни на небо! Соваться туда в такой час одним — самоубийство! Прошу, мой дорогой Эйб, давай вернёмся вниз! Хватит геройствовать, опомнись! Фрэнк кричал на ухо и в панике тянул за рукав, то и дело оглядываясь наверх. На место, которое вело в логово зверя. Ветер лишь набирал мощь и громовые тучи молниями рассекали недавнее спокойное небо, радующее днём всякого прохожего. Потому была возможность говорить лишь надрывая голос. Однако Брэм слушал не друга, а голос святой Хильды, эхом сотрясающий его голову: «Скорее! Ты уже близко! Ну же! Враг медлит, но враг в пути, ещё есть время!»

«Я не вполне отдавал себе отчёт о собственных действиях, — признавался мистер Стокер, — но слышал голос и потому поверил ему — проникнуть в пещеру надо как можно скорее, ведь каждая секунда на счету!»

— Я не спущусь, Фрэнк! Туда надо пробраться как можно скорее, просто поверь мне! Если ты не полезешь за мной, скажи детективу, чтобы созвал армию! Слышишь?!

— Ты не слушаешь меня, Брэм! Ты там погибнешь! Ты…

— Нет, Фрэнк! Если я не сделаю что должно сейчас, случится большое горе! Я должен, а ты, друг — иди, зови всех, мне понадобиться помощь!

— Стой, Брэм, стой!..

Голос друга сорвался. Брэм Стокер выдернул руку из его дрожащих пальцев и полез выше, невзирая на единственную цепкую конечность, познавшую науку лазать по скалам. Попытка не увенчалась успехом, ведь склон был чересчур крутым. А посох, если бы и был целым, то вряд ли бы выдержал вес литератора, попробуй он зацепиться артефактом и подтянуться. Писатель долго не знал, что делать, потирая от боли руку и попросил Сатклиффа подсадить. Фотограф же, содрогаясь от холода, замотал головой и натурально просиял, увидев стокеровскую неудачу. Фрэнк скороговоркой перебирая слова, среди которых друг услышал имя детектива и слова «скоро-скоро», начал слезать вниз, надеясь, что Брэму ничто не поможет одному забраться в пасть кровожадного чудовища.

Но товарищ ошибся и позже ему помогли. Ибо прошло непростительно много времени. Мистер Стокер это понял, когда перестал видеть белесую пену метровых волн. Минуты длились вечно, пока романист бессильно сидел на уступе и слова святой Хильды почему-то угасали в сознании. Как, впрочем, и последние силы. Над головами несчастных смертных засияли вековые звёзды и пока угасающий от дичайшей усталости мужчина ждал друзей, он горевал — ведь они все не успели. И потому проиграли. Вскоре Брэм потерял сознание от невероятной боли, поразившей плечо его здоровой руки. С такой нестерпимой мукой тело его никогда прежде не сталкивалось ни в спорте, ни драках.

Писатель не успел повернуть голову и понять, отчего оно так пострадало. Но было так болезненно, словно плечо пронзили ножами одновременно и со всех сторон. Храбрец не смог даже издать вопля, дабы окликнуть помощь. В глазах от агонии помутилось, а маленькие полисмены муравьями всё бегали далеко внизу и бегали, позабыв о свихнувшемся сочинителе. Увядая, Брэм Стокер видел лишь стаи крылатых существ и большую летучую мышь с вороной. Которые, словно книжные иллюстрации, оторвались от своих едва различимых стай высоко над холмом. Последние заполонили небо и лишь пролетевшие над его ухом крылатые особи, прежде чем писатель почувствовал боль в плече, скользнули в щель над помутнённой головой. А после неведомая сила многих десятков людей затянула романиста в пучину мрака, горя и смерти.

«Вид на Куллен в Швеции. Контрабандисты прячут свои товары среди скал. Лунный свет», Луи Гурлитт, 1834 г.

«Очевидно, я оказался прав, — не забыл и этого Брэм Стокер. — Хильда не могла ввести в заблуждение, ровно как и сама сделаться им. Я очнулся в том самом гроте, в котором оказался волею святой в прошлый раз. На месте были все детали, отмеченные мною ранее: всё то же царствование каменных глыб и недвижимая водная гладь, подражающая вселенскому мёртвому покою. Сталактиты же сосульками смерти свисали вниз. А их собратья, тонкие сталагмиты, к моему ужасающему удивлению имели навершие в виде проткнутых тел нескольких людей, давно, видимо, провисевших на них в этом обители зла».

Плечо, как оказалось, было действительно пробито чем-то острым — кровь тонкими струйками лилась изрядно. Попытку литератора её остановить перевязкой большого платка, покоившегося в кармане, оборвал чужой замогильный голос:

— Ваше счастье, господин писатель, что мы уже поужинали.

Обернувшись, Брэм увидел по ту сторона озера высокого статного мужчину, одетого в чёрную рубашку и жилетку, в чёрные брюки и сапоги. Словом, чернота правила бал не только в его одежде, но энергии, которую человек сразу почувствовал. Неуемный страх охватил смертного и он знал, что стоит против ещё неизвестного, но могущественного противника. Других рядом не было видно. Но сочинитель знал, что они не одни и что враг чрезвычайно опасен. Возможно, даже опаснее дикого Вудса. Лишь красный блеск в глазах, не свойственный даже злым людям, который можно было заметить у этого странного, крепкого и, как Брэм уверен, не вполне человека, подтверждал опасения. Стокер наспех обкрутил плечо, кое-как остановив кровь. Крепко сжал посох, вернувший ему силу духа, стойкость тела и спокойствие храбреца. И только после этого прозаик с болезненной хромотой выступил вперёд, думая о друзьях и священной миссии.

— Мистер Вудс, который и сам с нетерпением ждал встречи с великим писателем, занят вашими и, ох уже эта судьба, своими бывшими друзьями.

Снаружи и правда была слышна возня, сопровождающаяся потусторонним воем, рычанием, криками людей и выстрелами — Вудсу дали карт-бланш.

— Но вы не напрягайте своё измученное тело лишний раз. Он всего-навсего не даёт помешать нашему разговору.

«Не знаю как, но мужчина редкой, почти идеальной стройности, моментально оказался рядом, словно бы магия перенесла его на мою сторону каменной суши».

— Вы слишком устали, — продолжал тот, рядом с которым сердце уходило в пятки, — я не сделал ничего такого, чего бы вы не видели ранее. Мышью летать не так сложно научиться, мистер Стокер, скажите лишь слово.

Он не мог говорить, но готов был ударить.

— Но вы не скажите, потому что всё ещё боитесь. Да и не знаете, что в сущности сказать. И уж тем более не ударите этим… обломком трости? Как забавно и глупо. Да расслабьтесь вы, — мужчина стал ходить вокруг, осматривая писателя как живой и потому чужеродный тут элемент, — я вам не наврежу, потому что не хочу. И даже если желание полакомиться вами унять было бы невозможно, вы для меня неприкосновенны. Тем более, у вас миссия. И много вопросов. Однако говорить буду я, ведь времени у нас не так много: друзья слишком верны вашей творческой и не по профессии храброй персоне, чтобы даровать нам и секунду покоя. Если помните, мы уже встречались, мистер Стокер. Придорожный старенький домик в мёртвой деревне по дороге из Лондона сюда, в Уитби. Немощный старик, приютивший ваш славный отряд и позволивший себе ночью одну маленькую вольность… Припоминаете?

«Ублюдок, схожий, видимо, природой с Грэгом Вудсом, лишь сейчас развязал язык — до этого я решительно не мог говорить!»

Пока Брэм находился в тени, то решил действовать силой лежащего в брюках «Уэбли». Полагая, что незаметно сможет прицелиться, Стокер с нервной улыбкой полез в карман, но оружия и след простыл. Писатель дрогнул. И пошарил ещё, будто такая немалая вещь могла затеряться в первый раз — действительно пусто. Человек содрогнулся сильнее, ледяная лавина скатилась по спине и смертный приготовился умереть. Но проклятый и уже давно не старик словно не заметил его кротких движений и обуявшего беспокойства. Лишь оскалился, сымитировав ехидную человеческую улыбку. Повисло долгое и пугающее молчание, означающее — не человек ждал ответа. Прозаик несколько успокоился и произнёс, стараясь не подать вида испуганного охотника, случайно забредшего в пещеру диких волков без оружия:

— Этого не забыть. Но откуда вам знать, что мы останавливались у него?

— Ах, вы не так глупы, почтенный писатель, чтобы не связать детали воедино. Скажите, вам понравилась трапеза с луком?

— Очевидно нет. Ровно как и то, что будь я в здравии ума и тела, наверняка б сложил ваш пазл.

— Не сомневаюсь. Однако и вы не сомневайтесь в том, что тот самый старикан и убийца жалкого любовника, что годами портил мою жену, стоит перед вами в новом амплуа!

Он широко улыбнулся и захохотал, обнажив острые клыки.

«Не может этого быть! Передо мной и правда, да ниспошлёт святая Хильда покоя моему взбунтовавшемуся сердебиению, стоял человек, действительно похожий на того деда из старой избушки. Того самого, в доме которого нам случилось переночевать и который сейчас намекал на нечто страшное, что он сделал с мистером Вудсом тогда, стоя над его кроватью».

Тут Брэм низвёл внутренний страх до атомов и грубо, как давнему врагу, выдал:

— Так мне не приснилось — это был ты! Что, монстр, ты сделал с моим другом?

Романист не кричал, но с дрожью в голосе озвучивал не способные уняться вопросы. Мужчина в своих движениях, осанке и властности голоса, ничем более не напоминающий того злополучного старика, разве что помолодевшим на многие десятки лет лицом, не унимался изумлению ирландца.

— Кровь творит чудеса, мистер Стокер! Но взятая не из этих вудсовских бедняг.

Чудовище в мужском обличье указало в сторону тел, насаженных на сталагмиты. Во тьме Брэм еле разглядел жертв Вудса и беглым взглядом определил их количество в десять трупов.

— Не робейте, мистер писатель, вам полезно воочию разглядеть трофеи вашего друга охотника.

«Я не желал на них смотреть и сдали, — обращался к памяти с содроганием Брэм Стокер, — однако не человек оказался рядом и подтолкнул меня к ним. Тогда-то мой ужас и возрос до задыхания с тех пор, как я увидел растерзанного в своей палате мистера Тайлера Фарсона. Сначала сердце острой болью, а затем рвотные порывы дали о себе знать: тела были изувечены самым страшным образом. Всюду рваные раны, а животов совсем не было — сквозь них к потолку торчали сталагмиты, на которые несчастных могло насадить лишь существо с самой дурной и самой сатанинской натурой».

Брэм хотел было отвернуться, но существо позади него сказало:

— Никого не узнали?

«Я пригляделся и о ужас, увидел их — наших пропавших друзей! Иоганн Болдуин, Этьен Кокс, Эдмунд Фицрой и Габриэль Галлахен в числе неизвестных мне людей висели рядочком и было очевидно, что проклятый Вудс поймал их одновременно или одного за другим. Скорее всего, они попались ему в лапы после финального кутежа, когда их видели за пьянкой в тот злосчастный день перед пропажей. Я не мог оторвать взгляда от седины мистера Иоганна, на которой бурыми пятнами засохла кровь. Неожиданно для себя я вспомнил Колосажателя и бедняги будто бы подражали жертвам Влада Цепеша — они, пускай и нестандартно, тоже были насажены на кол».

Из оцепенения романиста вывел этот помолодевший старик, который пещерным эхом, от которого продрогло тело Стокера, начал свой страшный рассказ:

— А всё началось именно с Вудса! Ведь той лунной ночью я не сдержался и сделал то, на что меня обрёк когда-то мой давний враг, но теперь уже соплеменник. Долгие годы мучительной борьбы с ним, но более с самим собой, оказались напрасными. Я не выдержал человеческого бремени и воспользовался шансом брата моего, Люцифера. Ах, чего быть, того не миновать… Но я счастлив! Именно кровь охотника помогла мне избавиться от тяжёлого прошлого и оживить мою любимую!

Рот мистера Стокера вновь не мог шевелиться и даже конечности слушались плохо. Брэм застыл и подумал о тревожащем факте, что сила этой твари в человеческом обличье напоминала силу дьявольского кучера, которого мужчина низверг сюда, в этот грот.

Но человек в чёрном страстно продолжал:

— Ведь кровь в сильном теле охотника, смешанная с кровью древнего существа, которое не так давно встретил в Румынии Вудс и которому я недавно воздал должное, то бишь быструю смерть, придало мне необходимые по-началу силы выдержать превращение в то, кем являюсь сейчас — «не мёртвым». Так забавно называют нас профессора, использующие латинский для изучения методов борьбы с теми, кто должен править планетой… Вы представьте только, милый писатель, она же, эта ароматная кровушка мистера Вудса, не оставила и следов от верёвки на шее моей душеньки! Теперь же она вновь обрела возможность наслаждаться мраком ночи совсем позабыв о прошлом! Так что, как видите, я не о чём не жалею. Лишь о том, что не поддался року судьбы ранее, когда мой давний враг наградил меня этой силой, уподобив самому себе. Уже в моём зрелом возрасте он показательно обошёл меня… и столько лет борьбы с ним канули напрасно.

Брэм уже понял, что тварь замыслила долгую лекцию. Стало очевидно, что память этого существа была необычайно крепка даже после превращения в «не мёртвое». Чего не скажешь о Грэге Вудсе, который до сих пор вряд ли вспомнил о старой команде. Видимо, момент превращения и последствия оного действуют на людей по-разному и самым непредсказуемым образом. «Не живое» продолжало расхаживать по гроту вокруг озера, то проходя сквозь тонкие лучи слабого лунного света, которые пробивались из естественных пещерных отверстий, то ступал во тьму. Лишь звук голоса, отскакивающий от голых камней, не давал усомниться в его проклятом присутствии.

— Ах, как жива эта история, судите сами! Будучи живым, но дряхлым, каким вы застали меня в скромных хоромах по дороге сюда, мне ничего не оставалось в жизни — лишь воспоминания о горьких неудачах насыщенной молодости. А ещё ужасные отрывки из памяти о смерти моей любимой и одинокая болезненная старость, за которой стояла лишь обыкновенная и потому такая неизбежная человеческая смерть. Моё прошлое существование со всем жизненным горем лишь быстрее загоняло в могилу. И больше всего на свете я любил жену, которая несмотря на мои чувства так долго мне изменяла! Лишь жажда вновь владеть ею и обещания врага, что мы снова воссоединимся в вечности, сподвигли принять поражение и отдаться тому, за кем гонялся всю жизнь! Я сам пришёл к нему, пав на колени! С мольбой упросил его спасти бренное тело, успокоить душу и вернуть любимую, что он и сделал для своего «хвостика».

Так он называл меня с юности до момента, пока я не осознал в полной мере юмор театра собственной жизни! Сколько его помню, он был на шаг впереди и не особо старался скрываться, ибо был слишком сильным и умным, чтобы всерьёз боятся меня, «своего мальчика». Он играл со мной все эти годы, забавляя своё проклятое одиночество. А всё потому, что был старше античных героев и опытнее самого Иисуса в сути своего дела! Моя погоня за его исторической персоной лишь забавляла великого, а я не был ему ровней. Лишь мальчиком с опасными игрушками, который добрался таки до трактата монаха Кальме и решил, что впредь стал новым рыцарем извечной войны Добра со Злом. Но что для него писанина Огюстена? Не более чем сказки в числе прочих! И потому он поддерживал мою игру долгие годы, ибо лишь мой острый ум сумел отыскать его и разгадать тайну старейшего «не живого»!

Наша игра продолжалась долго, пока я не стал сыпаться от старости и уже не мог бегать за ним за тридевять земель. Долго не понимал, почему он позволяет этой беготне случаться всякий раз, давая многие шансы прикончить его и имея такие же на мой счёт. Я долгое время был слишком неопытен, чтобы осознавать этого. Но он всё равно бегал и бегал от меня, как взрослый от маленькой собачонки. Всё я понял только потом, когда уподобился в седине ему самому. Хотя он и прожил больше всех людей вместе взятых! Сколько помню нашу эпопею, он всё был тем же стариком, которого я впервые встретил юношей. Я всю сознательную жизнь хотел сжечь его, всадить кол в сердце и отрубить голову! Ах, как я умолял его о прощении, когда пришёл на поклон, но он лишь засмеялся! И хохотал долгого и скрипуче! А после признался, что никакая кровь ему не помогала уже многие столетия.

А всё потому, что Верховному Князю было угодно видеть его при дворе!.. Умирал по неизвестной даже ему причине величайший «не мёртвый» на Земле! Потому он был так снисходителен ко мне, обретя мудрость поистине бессмертного существа. Коим он, всё-таки, на божью радость не являлся. «Бессмертных не существует!» — бросил «не мёртвый» перед тем как спасти меня… И когда я превращался, то сквозь муки слышал его смех, напоминавший отцовский… Скольких он повидал за остротой своих плеч? Таких же безусых и смелых, каким его встретил я, таких же возмужалых и сильных, старых и мудрых, которые не отпускали его до самой своей кончины? Десятки и сотни находчивых умов, обречённых на судьбоносную погоню! И где они все? В земле! И только он приносит цветы на их могилы! Пышные букеты можно найти по всему шару!.. Но несмотря на нашу обоюдную судьбу, он принял мольбу своего очередного врага, сделав своим союзником!

И теперь я счастлив! Но также он даровал и десяткам других возможность прожить его великую жизнь. И эти другие, обретя новую силу, стали её рабами! Поддались гнусным соблазнам, открывшимся перед ними! Я такой же, как они. Но в отличие от этих жалких кровососов, каким стал и охотник Грэг Вудс, выбрал иной путь. Дорогу перекройки людской судьбы по своему замыслу. Так и с вами, мистер Стокер, случается прямо сейчас. Говорю вам это лишь для того, чтобы сия встреча осталась в вашей светлой голове ярким пятном с самым мутным очертанием. Оно засядет в вашей памяти скорее странным сном, нежели явным воспоминанием. И обязательно станет ростком, что взойдёт вашим величайшим романом в умах и сердцах на многие тысячелетия!.. Высокопарно? Сомневаюсь! Ведь мой коллега многое рассказал про ваши старания и манию написать… вещь уникальную в литературе.

Так что вы, возможно даже, обречены страдать сильнее товарищей по борьбе. Ведь вы напишите великого «Восставшего», по которому люди после вас станут убирать моих конкурентов. Зачем им это? Хотя бы потому, что я, будучи носителем своей силы, не могу пойти против схожего со мной природой. Так что дело за вами, мой храбрый писатель. В мире ещё много сильных ублюдков, которые уплетают за двоих. Считаю, что таким чревоугодникам не место тут — лишь в Аду! Они, эти бывшие князья и бояре, стремятся подчинить себе всё ради своих маленьких целей. Я же, в прошлом глашатай войны и человек не подвластный порокам, имею более великие цели самого масштабного характера. Мне нужна новая раса… А прочем, уверен, что и это добавите в свою книгу и замечательно разовьёте мою мысль. Тем более, для меня всё происходящее не более чем игра в крошечном временном отрезке, коих у меня больше, нежели песчинок на пляже снаружи. И да, вы гениальны, мистер Стокер! Выбор Колосажателя видится наилучшим — он запомниться в веках!

***

А теперь, пора вам увидеться с мистером Вудсом, который теперь уже не совсем мистер. Покумекайте с ним, благо ему есть что вам сказать. А потом в лучших традициях ваших любимых книжек избавьте животное от мучений. Бедняга изрядно настрадался! Не смог вынести перерождения, безвозвратно мутировал. Вы спросите, почему? Видимо, человеческого в нём больше, нежели «не мёртвого». Такое бывает, когда жалкое божье создание продолжает бороться с новым собой. Потому в таком виде охотник лишь обуза и бесполезная машина для убийств. Маньяком бы сгодился, мне же уродец ни к чему.

Ах, да, куда я спешу? Слышу, роятся вопросы! И как их много! Но давайте осветим важнейший. Почему вы с дружком фотографом до сих пор живы, в то время как Грэг Вудс столько дней не может насытиться? Ведь остальные товарищи уже давно брюликами украшают пещеру. И сугубо единоличными стараниями мутанта! Не будь он тупоголов, сгодился хотя бы на роль лошади. Но хватит мечтать! Итак, дело как вы уже догадались, мистер Стокер, во мне. Я следил за ним. Как мог контролировал, до последнего не пускал в город за вашими нежными телесами. По простому, оберегал ваши умные головешки. А когда Грэг стался невыносимой обузой, пришлось дать ему волю. Вот охотник и побежал охотиться. Как иронично! И не зря — каков улов!

Кровосос размашисто провёл рукой в сторону сталактитов с ещё недавно живыми «брюликами» без животов.

— Чтоб вы понимали: Вудс с самого начала, как только привык к своей шкуре и достаточно оклемался после своего блестящего фарсоновского дебюта, искал свою старую команду. По правде сказать, ему всё равно кого рвать и чью кровь пить. Но именно вас он хорошо запомнил. Почему? Да потому что перед самым превращением, когда рассудок человечешки ещё окончательно не скатился в слепую темноту, последними людьми в его жизни были именно товарищи по роковой авантюре. Но к несчастью мутировавшего уродца, у меня давно были на вас планы. Как и на блестящий талант мистера Сатклиффа — он ещё обязательно снимет не один пейзаж, что вдохновит вас в процессе работы над вашим бессмертным романом.

Так что пришлось отвлечь Вудса, сбить со следа. Натравить на других людишек, которых земля и без того зря носила. Поверьте, дорогой писатель: ни мэр, ни селянки, ни шлюхи, ни рыбаки, ни остальные, которых ещё не нашли, не оставили бы после себя достойного наследия. Уитби, честно вам сказать, бесталанный городок! По крайней мере, на мой вкус. Который вам, конечно же, показался бы самым неприемлемым из всех. И всё же с охотником было интересно! А как это недоразумение бегало вокруг Уитби за животинкой даже не понимая, как легко им манипулировать! Ну просто несмышлёныш, потешный выкидыш на ножках!

«Не мёртвый» басовито хохотнул, хлопнул ладонями и кончил:

— Но довольно, довольно, пора и честь знать!

И вдруг жутковато переменился в лице и разинул рот так, как это делают голодные волки. И страшно не то гаркнул, не то зашипел в сторону наиболее светлого места этого сырого пространства — в сторону очень узкого входа в пещеру, у которого чудовище, бывшее Вудсом, убивало друзей Брэма Стокера с полицейскими. Были слышны предсмертные крики храбрецов — последние погибали в неравном бою. Но самые быстрые умудрялись бегать и стрелять, укрываясь от когтей монстра за скалами. Этой резнёй тварь не давала людям войти в грот, пока «не мёртвый» говорил. Монстр в костюме позвал снова и послышался запоздавший ответ чудовища, увлёкшегося свежей кровью — он напомнил собачье огрызание. Звук царапающих когтей о камни заставил съёжиться и рядом с чёрным отродьем в миг приземлилось другое, носящее когда-то имя охотника Грэга Вудса.

«Боже, как человек, с которым я общался по пути в этот несчастный город, мог превратиться… в это?!»

Тварь, оказавшаяся рядом с монстром печальной судьбы, была поистине ужасна: худой вытянутый скелет, рёбра которого торчали в стороны, будто имели инородную природу; ненормально вытянутые конечности, такие же мерзкие, как всё остальное, оканчивались длиннющими когтями, оставляющие на холодных камнях белые порезы; вытянутая голова с длинными и острыми ушами, пасть у которой свисала словно почти оторвавшаяся челюсть, имевшая окровавленные клыки на зависть даже покойным саблезубым тиграм; глаза, чёрные от зла и красные от крови уподобились в своей бездонности зрачку и почти выпали с синих глазниц; а кожа, белая как снег, покрылась струпьями и местами обвалившаяся, открывала грязную плоть. Писатель не желает возрождать в памяти увиденную тогда картину — она и без того является ему по ночам.

«На всём нашем нещадном пути я долго сдерживался, чтобы не заплакать, ведь поводов было много! Но в тот момент, в том гроте, слёзы впервые оросили замёрзшие щёки — так жалко мне стало мистера Вудса, который оказался жертвой этого жестокого, уже, не человека!»

Но жалость его к существу прошла стремительно и необратимо, когда в пещеру вбежали вооружённые полисмены вместе с солдатами и с криками «вот он!», стали палить по согбенному выродку. Их фонари освещали просторную пещеру, в которой лучи света выхватили лишь прозаика с греховным чудовищем. Мужчины в чёрном наряде нигде не оказалось и только большая летучая мышь вспорхнула вверх, в надежде во мраке природных каменных сводов раствориться и вылететь прочь. Кроме Стокера эту хитрость никто не заметил и выкрикнув: «Он обратился летучей мышью!», Брэм побежал в сторону выхода, чтобы успеть поймать ублюдка. Однако Вудс, услышавший романиста, в два прыжка оказался перед ним.

Он бы разрезал тело писателя напополам своим размашистым ударом. Однако выстрелы друзей мешали Вудсу, раздражали его животную натуру и отвлекаясь на них, он не сумел как следует приложиться. Да и Брэм, вовремя отпрыгнув, сделал смертельный удар невозможным. Однако писатель и без того получил самый сильный удар в бок и еле успев открыть рот для вдоха, погрузился в стылое озеро. Боль не давала собраться с мыслями и сгруппировать тело для плавания. Очевидно, Вудс сломал литератору рёбра и любое движение, которое мужчина пытался сделать, будь-то выпрямление корпуса в нужном направлении для всплытия ладонью одинокой руки или рывки ногами, дарили лишь новые страдания.

«Падая в бездну я понял, что Вудс таки убил меня, совершенно не вспомнив человека, которого должен был охранять. Смирение со смертью пришло быстрее, чем у героев бульварных книжонок — это оказалось до ужаса просто. Я погружался вниз, ко дну, особо не пытаясь сопротивляться мёртвой воде. Подводные течения потащили сначала мои ноги, а потом и всё тело туда, где меня должно было засосать под кормой куда-то извне пещеры, окончательно раздавив мою земную оболочку».

Но воздух всё не заканчивался, время замерло. И вот, сквозь толщу мутной воды, писатель разглядел корму затонувшего судна с колоколами на нём — они звонили! Вибрация пошла по воде, дрожью отдаваясь в человеке и силы, которые покинули его наверху, вновь наполнили тело. Течением прозаика принесло к самому крупному колоколу. Тот, при приближении гостя, дрожал и подпрыгивал, словно его кто-то старался отбросить из под низу.

Удивительно, но сломанный посох, который должен был уже давно выпасть из штанины сочинителя, был в ней — зацепился за внутреннюю подкладку кармана. Брэм машинально вытащил шест и тут главный колокол подпрыгнул выше. Стокер взмахнул им энергичнее и колокол повторил движение ещё усерднее. Собравшись со всеми обретёнными силами писатель взмахнул им над головой насколько позволяла вода и колокол, словно его великан поднял как колокольчик, пробкой взметнулся вверх, вылетев из озера!

«Меня лишь чудом не уволокло волною в сторону и на месте исчезнувшего колокола на воде, словно на невидимой подставке, держалось навершие посоха! Оно всё это время было тут, под ним, в глубине этого сюрреалистического места! Вероятно, это святая Хильда сохранила его для меня под тонной железа. И я оказался прав — мертвецы, не забывшие меня с прошлой встречи, плыли ко мне и навершию с саблями и кинжалами в зубах. Да так быстро, что не рванув всем телом, как угорь, к нему первее, не видать мне ни спасения, ни всеобщей победы над злом!»

Соединив разобщённые исторической борьбой части могущественной реликвии аббатисы Уитбийской, Брэм ощутил невероятную внутреннюю силу и великую радость. Будто вселенское Зло было побеждено и не видать его людям больше никогда на планете. Скелеты же, ослеплённые светом, вмиг обратились в прах, который рваными водорослями тут и там понесли в подземные щели внутренние течения озера. Оно начало бурлить, закипать и всё вдруг понеслось вверх вместе с миллиардами пузырьков и не было уже нужды стараться плыть — с огромной скоростью не плыло, но летело всё! Виновником загадочных событий был не кто иной, как сияющий солнцем посох, освещавший дно огромного озера.

Оно во всей покойной красе впервые открыло перед Брэмом величественный корабль! Мачты его были обломаны, они наперегонки стремились вверх вместе с водорослями, камнями и колоколами поменьше, которых прежде покинул большой собрат. Само судно догоняло их прямо под пловцом. Он вспомнил легенду о «Летучем голландце» и этот корабль мог запросто дать ему фору по скорости подводного хода! Перед самым носом проплыло что-то прямоугольное и только позже Брэм догадался, что это была табличка с названием судна, на которой Стокер успел прочесть что-то про Энни.

«Летучий голландец», Чарльз Дикс.

Сочинитель не помнит как оказался на скале, ещё больше изодранный и уставший. Рука и рёбра всё ещё болели, но не так сильно, как перед погружением. Здоровая рука ныла не меньше, отчего сложилось такое чувство, что именно благодаря ей он чудесным образом выплыл. Посох лежал недалеко и слабо светился. Оказалось, из воды выплыл лишь он, несмотря на то, что всё содержимое озеро буквально только что неслось наверх. Это снова подтверждает теорию о всплытии собственными силами.

«Видимо, происходящее в озере мне привиделось: возбуждённый мозг показал желанную картинку моего всплытия в самой гиперболизированной форме».

Наверху выстрелов уже не было слышно.

«Вудса таки убили?»

В груди мистера Стокера что-то жгло. Вокруг слышалось странное шипение, а ещё что-то шероховато ползло по камням. Брэм не успел рассмотреть источник этих звуков, напоминающие змеиные повадки — к нему подбежал силуэт, который в густом мраке писатель не узнал и лишь по голосу понял родной говор.

— Вставай, Брэм! — шептал Фрэнк. — Здесь повсюду змеи! И Вудс где-то здесь затаился.

Друг провёл фонарём вокруг и в мимолётном свете Стокер увидел жёлтые бусинки глаз и извивающиеся тела.

— Откуда они тут? — засуетился напуганный.

— Верно, Вудс вызвал. Пока ты был в воде, он тут и лаял и шипел.

Старый товарищ фотографа кривился и сильно поглаживал в области солнечного сплетения, будто из груди пытался достать жало исполинского шершня.

— Жжётся, жжётся… Я горю? — простонал страдалец.

— Что ты, Брэмми! Не приведи Господь!

Фрэнк не сразу заметил, как Брэм мучительно пытается влезть в свою грудь.

— Что там такое?

Фотограф расстегнул верхние пуговицы товарищеской рубахи и пучок перламутрового света высвободился, не достав до каменных сводов.

— Амулет! — изумился Фрэнк. — Он светится!

Глазки на вырезанной змеиной головке оберега мерцали. Сатклифф заметил, как змеи, что подбирались к парочке смелых англичан, резко отпрянули от сияния с неистовым шипением. Их страшно крутило, словно наматывало на кривые спицы и от этого твари еле ползли, спасаясь. Вокруг друзей образовалось оберегающее кольцо неземного свечения.

— То есть как светится? — не понял Брэм.

— Он спас тебя, Эйб! Спас от змей! А теперь идём, ну же!

Друг приподнял прозаика, тот посох и Сатклифф, сильно хромающий, живенько повёл товарища за большие валуны, где прятались стрелки. Там Брэм и встретил детектива Кольберга и вооружённых полицейских, которым на помощь подоспели военные. Мистер Рональд Кольберг присел рядом и заговорил:

— Вы чудом вернулись к нам, мистер Стокер. Бог на вашей стороне! Вас так долго не было, что мы уже простились с храбрым писателем. Но слава Господу, что он помог вам выбраться!

— Что с Вудсом?

— Затаился гадёныш! Вон там, за теми камнями, — Рональд указал револьвером в противоположную сторону за озером. — А ещё змей позвал, они к нам пытаются подобраться, а мы их фонарями пугаем. Правда, уже укусили пару ребят. Их очень много, кобры и гадюки, как мы успели заметить. Мы долго сначала Вудса отгоняли. Пока вы лежали, выбравшись на берег, он то и дело хотел утащить вас! А потом, как увидели, что он змей натравил… В общем, Фрэнк вас вовремя оттуда вытащил.

— Утащить?

Брэма это поразило. Ведь он думал, что Вудс хотел лишь одного — убить старого знакомого.

— Да, он пару раз схватил вас за ноги, но утащить не смог — мы отпугнули тварь фонарями.

Только сейчас романист заметил, что фонари были больше обычных и стояли у ног в изрядном количестве. Каждый из вооружённых коллег по охоте держал такой же либо на поясе, либо в руке и отгонял настырных змей. Детектив продолжил, хватаясь за каждую спокойную секунду без боя:

— Пробравшись сюда, мы начали пальбу. Но ублюдок так хорошо уворачивался и резко нападал, что мы потеряли много людей на подступах сюда и тут тоже, пока в голову не пришло, что его надо не расстреливать, а отпугивать!

Ах, этот сукин сын слишком быстро бегает и далеко прыгает… у нас всё ещё мало шансов. Если бы не эти уличные фонари, с которыми коллеги патрулируют улицы, мы бы давно подохли — ни он, не змеи не выносят яркого света!

— Так что будем делать? — спросил Фрэнк.

— Сначала надо избавиться от змеиного роя, а потом загнать тварь в ловушку.

Сыщик произнёс это спокойно, будто уже знал, как это сделать.

— Если змеи боятся фонарей, значит боятся и света в принципе. Так ведь?

— Может и так, — рассуждал детектив. — Вы что, прикажете сжечь их? Керосина у нас нет, а пока начнём его сюда доставлять, они нас сожрут. И о сволочи Вудсе не забывайте — пока он взял передышку.

Шипение с каждой секундой усиливалось и волнение полисменов начало переходить в панику.

— Их слишком много! — кричали полицейские со всех сторон.

— Боже, что же нам делать? — не находил себе места Фрэнк.

— Мертвецами становится не намерены! — железно сказал Кольберг.

«Он рыскал глазами вокруг в поисках спасения и уставился на посох. Тут меня осенило! Точно, мертвецы! А ведь на дне озера я разобрался с ними обжигающим светом посоха! Я выглянул над валуном, закрывающим нас от опасностей. Увидел, что пол грота превратился в живой ковёр и понял, что ещё минута промедления и они возьмут своим неисчислимым числом, наплевав на пугающий свет фонарей».

Кое-как Брэм Стокер залез на валун, шёпотом призвал святую Хильду и как мог ударил посохом. Пещера содрогнулась от пульсации голубого света и плетущийся ковёр из тысячи змеиных тел замер перед своей гибелью — вода вдруг выбралась из озера и хлынула на змей, превратив противное коврище в каменный настил. Поверхность грота снова приобрела привычный вид. Но после священной силы посоха она украсилась рельефом изогнувшихся в агонии многих тысяч окаменелых серпантинов. Брэм совершенно не ожидал такого исхода, думая, что их испепелит священный свет и только. Однако и такой исход его обрадовал, ровно как и остальных. Раздалось удивление полицейских и вскоре еле сдерживаемое ликование, способное спровоцировать Вудса, подняло боевой дух вооружённых храбрецов.

— Немыслимо! — изумился Рональд.

И даже Фрэнк, поражённый до глубины души, потёр лоб.

— Верьте мне, друзья! — не без гордости сказал писатель. — Всё, что я вам рассказывал, взаправду случалось со мной.

Рациональным Рональду и Фрэнку теперь нечем было крыть и они уставились в сторону чудовища Вудса.

— А вы полны сюрпризов, мистер Стокер! — обрадовался детектив и пошутил: — Может также и охотника одолеть?

Рональд продолжал придумывать план на ходу:

— Он ведь тоже боится света. Это очевидно по его поведению — ему больно находится тут, пока посох всё освещает. Надо поймать его в световую ловушку!

— Забросим фонари к нему, чтобы выманить? — раздался голос помощника Кольберга.

— Рискованно. Фонари наверняка побьются, вокруг лишь камень. На песке или земле такое могло бы прокатить, но не тут. Нужно…

Он выглянул из-за камня в надежде не увидеть растревоженного общим ликованием Вудса, бегущего рвать джентльменов в клочья. Полисмены уже успокоились и с суровыми лицами держали позицию врага на мушке. А их коллеги залазили в пещеру в ещё большем количестве, осторожно и без лишнего шума на корточках подбегая к ним, за валуны. С такой подмогой, как Брэм тогда думал, скоро в гроте и места не останется.

Сыщик увидел задумчивость прозаика, глянул на посох и озадачился:

— Мистер Стокер, может снова ударите этой штукой?

«Не удивительно, что после победы над ползучими гадами Рональд надеялся на посох, который не иначе как силой святой Хильды мерцал, соревнуясь с фонарями по яркости. Это было волшебное по своей красоте зрелище — бело-синее сияние священного артефакта разбавляло по яичному жёлтый свет керосиновых фонарей».

— Не думаю, что получится…

Брэм ответил очень задумчиво зная, что сила посоха не менее загадочна, чем всё происходящее.

— А вы не думайте, вы пробуйте! — настаивал Кольберг.

Стокеру ничего не оставалось, как снова взобраться на валун и ударить посохом. Но сияющего импульса не произошло. Некоторое ожидание подтвердило его сомнение в успехе превращения, потому что Вудс стал огрызаться и «волшебник» в спешке спрыгнул обратно.

— Чёрт! — выругался Рональд.

— Но посох способен издавать ослепительное сияние! — Брэм решил разрядить обстановку. — Для вас это снова прозвучит глупо, но под водой я воспользовался его силой, чтобы отогнать мертвецов. А вышло так, что его свет их измельчил в прах. И теперь вот получилось со змеями. Но на сильных существ, типа Вудса, он видимо не так воздействует. Но я настаиваю, что лишь посох поможет одолеть монстра.

— Да уж… — поджал губу детектив. — Если уверены в его силе, тогда думайте быстрее, как умертвить проклятого. Теперь я уверен, что он и правда способен на невероятные вещи.

Вскоре один из полицейских не выдержал долго стоять в напряжении, выцеливая Вудса, потому его сменил другой и тот, которого сменили, спросил:

— Мистер Кольберг, сэр, почему чудовище не уходит, раз не может на нас напасть из-за света?

Рональд задумался, почесал подбородок.

— Хороший вопрос. Думаю, дело в посохе. Смотрите, он ведь светит не сильно. Тем не менее даже дальние стены пещеры, там, у которых спряталось животное, отражают его свет. Думаю, этот волшебный посох и взял охотника в некую световую ловушку, освещая всю пещеру даже своим слабым сиянием. Из-за неё он и не может выбраться на ногах или в другом обличье. Думаю, что посох угнетает тварь. Ведь она всё ещё сидит тихо, очевидно теряя силы, слабея.

Следом свои мысли посохом занял и дорогой Фрэнк:

— А ведь и правда! Вся пещера освещается этим волшебным светом, хотя посох и лежит на коленях у Брэма за этими большими камнями. Как фотограф, работающий со всяческим освещением скажу, что эта чудная вещичка точно не из мира сего! Ибо ни один из предметов освещения нашего мира не сможет игнорировать закрывающие его объекты. И тем более бить на такие расстояния при таком умеренном, если не сказать слабом, свечении.

Мистер Стокер принялся думать над решением задачи и засмотрелся на фитили фонарей, которые в сочетании с силой посоха спасали джентльменов от кровавой расправы. Эти маленькие огоньки в железном теле, излучающие такой сильный свет, напомнили обыкновенные восковые свечки, которые притягивали его детский взгляд в храме. Они также слепили загадочной волшебной дымкой и тут прозаика осенило — надо зажечь фонари с помощью посоха, передать им этот священный огонь! Он-то наверняка не погаснет, если фонари побьются после бросков. Ведь этот синеватый источник света есть сила самой Хильды, а не заправленного керосина. Писатель улыбнулся, обрадовался и хотя в темноте этого не было видно, друзья поняли это по его оживлённому и слегка путанному разговору.

— Придумал! Господа, предлагаю такой вариант: зажигаем фонари сиянием посоха и бросаем к Вудсу. Он оказывается в ловушке из-за того, что свет не гаснет — он же от посоха. Тогда-то мы убиваем монстра, ведь он и так изрядно, как вы говорите, ослабел. А если ему под ноги забросаем фонари со священным свечением, он и вовсе сделается не опасным. Так он окажется в наших руках!

Сатклифф с Кольбергом переглянулись и сыщик сказал:

— Мистер Стокер, идея не плохая, может и сработать. Но как вы собираетесь это сделать? Посох ведь не спичка.

— Знаю, но есть другие варианты?

— Вы правы, их нет. Давайте пробовать.

Раздался выстрел — сторожащий бренные тела своих товарищей полицейский увидел мельтешение за камнями, где сидел Вудс.

— Детектив, он перебегает!

— Чёрт, не подпускайте ублюдка ближе тех драных камней! Стокер, быстрее!

Брэм выхватил первый фонарь из рук Фрэнка, погасил огонёк и прошептав святой Хильде просьбу помочь, начал касаться посохом фитиля, но ничего не происходило. Выстрелили с другой стороны, послышались другие винтовки — Вудс продвигался ближе.

— Быстрее, чёрт вас возьми, Стокер, он скоро нас раздерёт!

Кольберг нервно кричал. Но звуки, какие издавала монструозная натура Вудса перекрывала в разы громче: надрывные стоны и яростное рычание свидетельствовали о том, что Вудс отдохнул и набрался сил для последней атаки. Но посох не желал делиться силой. И вот, корчась от боли, исчадие Ада, местами оперевшись вороным цветом, будто хотело превратиться в птицу и улететь и из спины которой начало расти крыло, но силой священного оружия перестало, натурально допрыгал до вооружённой толпы. Вудс принял на себя выстрелы мощных винтовок и разбросал цепь ощетиневшихся противников.

Люди с воплями разлетелись по сторонам и Вудс оказался перед Брэмом Стокером.

«Боже, я думал умру!»

Прижав посох к груди и закрыв глаза перед смертью, он невольно осенил себя священным светом. И Вудс, замахнувшийся, не стал бить — монстр понял, что сила посоха способна серьёзно ему навредить. Он посмотрел на Брэма и будто бы хотел что-то сказать. Из пасти текла странного цвета кровь — видимо его собственная — и одолевая мучительное и очень болезненное сияние артефакта, жертва злого рока и греховного проклятия поковыляла за отступившими на другую позицию полицейскими. Стокер остался один. Все, включая Фрэнка и детектива, побежали прочь из пещеры. И лишь голос дорогого друга Фрэнка отскакивал от стен: «Нет! Брэм! Забыли Брэма!»

Последние слова оборвали пулемётные очереди, отгоняющие Вудса от входа, через который успели выбраться все полисмены с военными. Раздался громкий крик детектива:

— Мистер Стокер, уходите скорее, будем закидывать его гранатами! Другого варианта нет! Он вас не тронет, пока у вас посох, но взрывчатка убьёт, если не найдёте укрытие! Бегите же, не медлите! Можете оставить посох у входа, чтобы он не сумел обернуться вороной и сбежать.

Рональд Кольберг мыслил здраво и ответив согласием, отважный романист побежал прочь из пещеры, перепрыгивая камни. Вудс же, осознав, что грядёт страшное, протяжно завыл и стал оглядываться, куда спрятаться. Но уже около самого выхода, когда Брэм положил артефакт на камни, священный предмет перестал сиять и грот погрузился во мрак. Стокер испугался, потому что услышал хруст костей Вудса — вероятно, тварь превращалась в птицу. Тогда прозаик схватил реликвию Хильды и в панике, пытаясь хоть как-то спастись, со всей силы ударил ею по камню.

Пещера содрогнулась и воссияла голубоватым светом. Брэм увидел то, что ещё больше испугало — Грэг Вудс застыл в скорченной позе, напоминающей эмбриона — чудовище не успело полностью превратиться в ворона. Страшный облик, будто месиво из облезлой собаки и птицы, которое Стокер однажды увидел в книжке про нечистую силу с иллюстрациями, в которых изображалось колдовское превращение, вызвал в нём не только ужас, но и рвоту. Писатель еле сдержал позыв и стал подходить в чудовищу, которое не могло уже стоять и потому лежало, корчась от боли.

Могучее сияние угнетало его и как только мужчина подошёл ближе, Вудс вдруг дёрнулся навстречу и ударил облезлым недокрылом. Совершенно этого не ожидая в силу явной, как Брэм думал, смертельной слабости монстра, Стокер потерял равновесие и упал на больное плечо. Вскрикнув, несчастный бросил посох и схватился за больное место. Это было большой ошибкой — пещера вновь стала непроглядной и Вудс продолжил превращаться. Брэму только и оставалось выкрикнуть: «Бросайте гранаты! Я в безопасности!», набрать полную грудь воздуха и снова окунуться в подземное озеро.

Сквозь толщу воды нырнувший увидел красно-жёлтые вспышки. Послышались взрывы страшной силы, всё задрожало — в грот залетели первые динамиты с гранатами. Пару упало в озеро и к счастью потухло. На следующие долгие минуты пещера погрузилась в оглушительный звон, в котором взрывная волна и осколки пытались убить монстра, который, как Брэм очень надеялся, не успел обернуться птицей. Воздух кончался. А вспышки и глухие удары сверху, над толщей воды, разрушали всё вокруг. Держаться более было никак нельзя. И на свой страх и риск писатель вынырнул, набрал воздуха и хотел было вернуться назад, но увидел покалеченное тело охотника среди горящего мха и обгоревших камней.

Отплевавшись, Стокер крикнул, что хватит бросать динамит, дождался согласия детектива и вылез наружу. В свете огня он увидел посох, который подобрал — артефакт вновь засиял. Предмет же и осветил искорёженное лицо Вудса. Чудовище тяжело дышало, захлёбываясь густой кровью и были видны его два крыла, так до конца и не оперившиеся. В этот момент автору стало его нестерпимо жаль. Грэг Вудс уже не представлял опасности, так как ног у него почти не было. Одна превратилась в птичью лапку, другой не оказалось на месте — судя по рваному обрубку, оторвало взрывом.

Подошли друзья и Кольберг жестоко заключил:

— Собаке — собачья смерть. Ну и мерзость.

Он прикрыл нос платком — от твари несло нестерпимо.

— Он ещё шевелиться! — раздался взволнованный голос из толпы.

— Не сдох? — отозвались другие.

Сыщик решил больше не пялиться и прицелился, но его остановила рука мистера Стокера:

— Подождите, детектив. Может, его ещё можно спасти?

Тот округлил глаза.

— Вот это? Вы сами посмотрите на него — это ж месиво. Он лишь чудом не подох. Вы что, будете его обмывать и откармливать, пока он не скажет слово «мама»?

Брэм не оценил шутки, она прозвучала мерзко и Фрэнк Сатклифф, судя по взгляду, был согласен с товарищем. Не оценили и остальные.

Кольберг злостным голосом, ставящим точку, заключил:

— Я потерял многих парней не для того, чтобы вы с ним цацкались. Особенно после всего, что мразь натворила в городе. Мне до последнего хотелось верить, что вы не утратили рассудок и теперь я уже окончательно убедился, что это не так. Брюс, матильду!

Помощник бросил сыщику карабин и тот, прицелившись в голову Вудса, выстрелил несколько раз. Позаботился, чтобы она больше никогда не срослась. Уцелевшие и окровавленные глаза перестали дёргаться, замерли навсегда. Затем пули разворошили место, где у этого существа секунду назад билось сердце. Охотник Вудс на мгновение напрягся и спустя пару мышечных сокращений окончательно вытянулся. Лишь сейчас все заметили, как тело этого монстра уменьшилось в размерах в попытке превратиться в птицу. Голова же не успела за телом. Теперь весь вид его напоминал гигантского птенца-мутанта, который выпал из гнезда и расшибся о брусчатку.

— А теперь сожгите тело, Стокер, будьте добры. Уверен, вы это можете.

Посмеявшись, Кольберг вышел на свежий воздух. Брэм лениво ударил о камень посохом Хильды без всякой надежды на успех. Но тело мёртвого существа вмиг вспыхнуло и скоро вся та внешность мистера Вудса, что тяготила его своим проклятьем, истлела. Обнажила или даже освободила человеческий образ от больших глаз на уже нормальной голове, если про такую можно сказать после череды выстрелов. Уже не было покарёженного кривизной тела, крыльев с перьями, огромных клыков и когтей. Перед сражавшимися лежал нагой застреленный мужчина, который не заслужил того проклятия, которое на своих плечах так долго носил, словно крест своей грешной судьбы.

Писателю стало невыносимо больно, слёзы полились рекой и в обнимку Фрэнк вывел друга в ночь. Детектив удивился, узнав о возвращении человеческого обличья Грэгу Вудсу и спросил, что с ним таким делать: хоронить или сжигать? Брэм тихо сказал, что лучше сжечь. Кольберг отдал приказ и полицейские пошли выполнять последнее указание в этой лунной и уже покойной ночи. Ни птиц, ни летучих мышей не было видно. Лишь волны всё ещё выбрасывали на берег личные вещи утопших полицейских.

«Сцена в пещере», Джон Инман.

Эпилог. ЗНАТЬ — ЗНАЧИТ ЛЮБИТЬ

«Но я стар и жизнь с солнечным светом, сияющими днями, с пением птичек, музыкой и любовью осталась далеко позади меня».

После победы над Злом, над его слугой, существом, который когда-то был охотником, мистером Грэгом Вудсом, над его злодеяниями и колдовством самого дьявольского свойства, я долго отлёживался в Снитоне. Осенние дни за окном пролетали как листки календаря перед носом. В те серые будни я вставал только по нужде и заодно отрывал квадратные листики с датой, дабы из-за накатившей усталости не потерять связь с реальностью. Думаю, организм взял своё после этой недели тотального опустошения как физических сил, так и душевных. Да и нервы стали ни к чёрту. Начался ноябрь и лишь спустя несколько дней я в оторопи вспомнил, что обещал дорогому Арминию навестить его после обязательной победы. Которая, конечно же, наступила. Но Фрэнк, не пострадавший в той последней схватке так, как я (он лишь свернул ногу и порезался о скалы, когда взбирался к логову Вудса), высовывал нос на свет божий и сразу любезно известил мистера Вамбери о победе.

Арминий же, как и обещал, вскоре уехал из Уитби. Однако позвал к себе в Амстердам, в котором надолго останется по делам профессионального характера. Путешественник уверил, что в Северной Голландии дождётся меня непременно. Когда я окреп настолько, чтобы владеть больной рукой, то телеграфировал ему, что как только буду уверенно держаться на ногах, обязательно приеду. Конечно же, первым делом я надиктовал Фрэнку послание моей любимой супруге Флори, что места себе не находила от отсутствия моих писем. Я решил не рассказывать письменно ей весь ужас, произошедший с нами. Но известил её, что со мной, несмотря на несерьёзный перелом ключицы, всё в порядке. И что я поправляюсь после изнурительных поисков охотника, отсыпаясь в гостинице. Посоветовавшись с Фрэнком, решили, что расскажем жёнам лишь допустимую с точки зрения логики и рациональности часть нашей истории, дабы не расшатывать их чувствительные нервы.

И сделаем это лишь в личной беседе, прежде обговорив, что опустим, а что расскажем. Потому, к своему удовлетворённому самочувствию и большому нежеланию, мне пришлось добавить новость о ликвидации Грэга Вудса. В весточке охотник оказался лишь серьёзно заболевшим преступником, который совершил серию жестоких убийств в силу своего недуга. Пришлось сказать, что жертвами стали и все наши друзья по поездке, что, конечно же, вновь разбивает сердце. Страшно подумать, как отреагирует на это моя жёнушка. Тем не менее, мы были вынуждены оповестить наших супруг об этих главных страшных событиях. Ведь скрыть всё было никак нельзя в силу совести и общественного резонанса. Газетчики по всему графству подхватили официальное заявление полиции и раздули операцию по поимке Вудса до самых огромных масштабов. Не забыли приплести, как думают англичане, и пустословную мистику. Надо сказать, что журналисты в определённых своих заключениях оказались близки к той правде, которую, к всеобщему счастью, знаем лишь мы.

Возвращаясь к весточке, отправленной жене, скажу, что, однако, мы не сказали ничего, что могло противоречить официальной версии полиции. Которую всё же детектив Кольберг в силу своей обязанности, но никак не желания, вынес на свет. Когда я поправился настолько, чтобы за пределами номера чувствовать себя уверенно телом и ясно умом, мы встретились с ним для серьёзной беседы. Рональд разделил наше мнение о произошедших событиях, заключив, что раздумывает подать в отставку. Кстати, с тех полицейских и военных, кто участвовал в операции по захвату Вудса, взяли расписку о неразглашении. Кольберг сказал, что если кто-то из них проболтается, словоохотливого сразу засудят как за разглашение военной тайны. Поведал ещё, что из-за этого дела прямо сейчас придумывают новый регулирующий закон на случай, если подобное повториться. И поделился, что многие из тех полисменов и военных, которые той ночью видели натуральный ужастик, уволились на следующее утро.

Общее же наше самочувствие и планы на жизнь тактично не обсуждались. Ведь оно, наше земное существование, впредь будет иметь тягостный оттенок многих утрат — он ещё долго будет давить на душевную рану каждому из нас. Думаю, не заглядывали далеко вперёд и не поддались дружеской искренности в силу простой очевидности, что время лечит. Тем более, мы не мальчишки, чтобы отличаться обострённым чувством заботы по отношению к ближнему. И не родные люди, хоть мы и сблизились. Но мне сейчас трудно даже сказать насколько близко. После важного нашего разговора с детективом мы попрощались довольно необычно. Так странно и даже, я бы сказал, по-художественному, я никогда не прощался с людьми. И даже не помышлял толком, что так вообще можно распрощаться. Особенно с человеком, с которым так много пережил. А если бы и не случилось с нами того, что все мы изведали, думал бы всю жизнь, что так можно разойтись лишь раз и навсегда.

Да и в одних только пьесах, разве что. Но и тут жизнь оказалась более художественна. Наше прощание случилось как-то холодно, отрешённо. Но вместе с тем завершилось крепким рукопожатием и лёгкой улыбкой, подчёркнутой неразрывной связью в глазах. Эдакой печатью горького опыта. Думаю, связь эта сделала из нас настоящих боевых товарищей. Но товарищей такого рода, которые предпочтут не видится более никогда, дабы не будить ужас больно отпечатанных воспоминаний. Тогда, глядя мистеру Рональду Кольбергу вслед, мне подумалось: мы по чужой злобной воле пришлись поднадоевшими друг другу пехотинцами, нюхавшими порох чересчур долго, чем следовало. Что поделать, у нас изначально были разные взгляды на эту войну… Но также, как солдаты, застрявшие на позиции и успевшие в беде познать ближнего лучше, чем его знавали наивная жена и родители где-то там, далеко за линией фронта, мы наконец поняли, из чего мы всё-таки слеплены.

Эту нашу природу мы более никогда никому не покажем, если больше не вернёмся на «войну». Но о ней будет знать тот, кто связался с тобой кровной связью боевого побратима. И он не забудет ни о твоих слабостях, ни о твоих сильных сторонах до конца своих дней. Но и то и другое неизбежно вызывает коллективную память трагедии, которая мучает каждого, попавшего в её гибельные сети. И единственная возможность избежать возвращения в этот уникальный опыт, омытый кровью десятков друзей, это не видится с другими носителями этого опыта, забыть своих боевых товарищей. Я понял это гораздо позже и наконец внутренне согласился с детективом на сей счёт — лучше нам не встречаться впредь. После беседы с Кольбергом я завёл с Сатклиффом тему о возвращении в столицу. Фрэнк сказал, что ещё недолго тут отлежится, залечит душевные раны и конечно же уедет в Лондон как только разглядит в очередном рассвете новое дыхание жизни.

Я же осторожно поделился с ним опасениями по поводу того, что по возвращении домой его распнут жёны погибших. Ведь уже прошло немало дней, как друг отправил в Лондон известия об их страшной гибели. Но Сатклифф успокоил меня словами о том, что жена, ставшая теперь вдовой, есть лишь у одного — у кучера Болдуина. Она, мол, уже в преклонном возрасте и, по природе своей, женщина боевой закалки. К тому же многое пережила, а с супругом душа в душу не жила никогда, отчего и плакаться должна недолго. Фрэнк был так уверен в своём прогнозе и ответил с такой безразличностью, что я невольно подумал, не умер ли мой друг внутри, раз ему, как мне показалось сначала, всё равно на чужое горе. Но оказалось, что я воспринял глубокую утомлённость друга за не характерную холодность. И в целом, как открылось мне позже, ситуация с вдовой оказалась даже в меру наивной: Сатклифф знал извозчика с малолетства, так как именно Иоганн возил его отца по важным делам.

Потому друг и остановился на его кандидатуре, когда прикидывал, кому доверить вожжи нашего приключения. Фрэнк не прогадал — Болдуин хоть и сбежал со всеми в самый тревожный момент (как оказалась — прямиком в лапы мучительной смерти), всё же до последнего исправно исполнял свои обязанности. Однако теперь кучер мёртв и с этим фактом смерти, как и с другими, нам придётся доживать свой век. Что касается родни остальных джентльменов, не выдержавших наказания за наши, вероятно, тяжкие грехи, в коих мы пока не разобрались, и оттого сбежавших от нас, они, думается, не только спросят за погибших сыновей и братьев. Но и создадут весомые проблемы господину, который, как они могут думать, утащил бедняг в могилу. Я нутром чувствовал такую реакцию и такие проблемы у моего дорогого Фрэнка. Но друг был всё так же измученно-спокоен сказавши, что предупреждал джентльменов о риске и они добровольно подписали все бумаги.

Заключили контракт с Фрэнком, как это делают частные охранники по всей стране. В них же и прописана компенсация в случае смерти наёмника. Это обычная практика и история знает не один случай, когда подобные поездки заканчивались гибелью хотя бы одного члена экспедиции. И ясное дело, что о них не писали в крупных газетах. Ведь авторы таких печальных путешествий изрядно платили за молчание и более никогда не рисковали чужими жизнями. Все из известных предприятий, о судьбе которых знали лишь в узком кругу высоких лиц, имели гораздо больший размах, нежели наша поездка по Британии. И начинались они в угоду новым открытиям на просторах дикой Арктики и жарких джунглей. Однако не одна из таких компаний не завершалась так кроваво и не имела столь мистической природы, как наша. Но нам кое в чём повезло. Это касается кошелька Фрэнка и того «пиара», который нас ждал бы наверняка, не будь наша поездка такой громкой.

Не случись бы с нами такой мистики и не будь мы, в конце концов, «представителями высокой, как театр, и передовой, как фотография, искусств» — слова заместителя погибшего мэра, сказанные в наш адрес чересчур лестно. Иначе, повернись история боком, нас ждал бы самый ненужный и чёрный пиар, от которого не удалось бы отмыться ни деньгами, ни связями. И пускай газеты только начали зарабатывать на чужом горе, власти на самом высоком уровне, в том числе в Лондоне, наложили запрет на всяческое упоминание свершившихся событий в Уитби на полосах крупнейших газет — и это наше великое везение — история не достигла кульминации. А в местную городскую газету, что поспела осветить «загадочную полицейскую операцию по поимке кровожадного чудовища, тело которого так и не вынесли из пещеры под аббатством», нагрянули гости и кое-что им объяснили.

После этого визита тираж издания был изъят, а в самой редакции более не вспоминали о побоище под руинами, словно его и не было вовсе, хотя толки в народе будут ходить ещё очень и очень долго. И вряд ли время изведёт очередные ужасающие легенды, ставшие реальностью этого маленького местечка под названием Уитби. Так что если родне погибших захочется распять Фрэнка в публичном поле, он сможет защититься соответствующими документами нанимателя. Они, разумеется, законны до последнего символа и предоставят ему в случае чего надёжную защиту в глазах даже самых придирчивых судей. И помимо них, если наше печальное путешествие не закончится в Уитби, а нервотрёпкой продолжится в столице, на нашей стороне очень влиятельные люди. И эти властительные господа заинтересованы в том, чтобы свершившаяся история осталась лишь с нами и некоторыми жителями Уитби, которым не повезло стать её героями.

И особенно тем, кому не повезло вдвойне — а именно нести службу в те злополучные дни. А что, собственно, с Брэмом Стокером? Главным образом, где заведующий лондонским театром? Куда горе-писатель исчез после Уитби? Ведь прошли недели после окончания всех вудсовских бед, а дома, в Лондоне, он так и не появился? Что делается с этим пройдохой и, прости господи мой плохой юмор, борцом с нечистью, который по какому-то злому умыслу стал главным героем этого дьявольского приключения? История небольшая, но обстоятельная, ибо она прямо вытекает из злоключений в Уитби. Как понимаете, если вы это читаете, то мистер Стокер в порядке. В рассказе о местонахождении вашего покорного слуги нужно соблюдать последовательность, чтобы понять, как он себя чувствует, где пребывает и с какой целью находится там, куда решил отправиться после маленького и всё равно дорогого ему Уитби. Начнём с моего здоровья, а точнее с плеча — оно совершенно перестало болеть.

Как оказалось, после осмотра врачом ещё в Уитби рваные раны, нанесённые когтями Вудса, заросли ненормально быстро. По этому поводу доктор лишь развёл руками и пошутил, что судя по всему, моему телу необычайно полезны проруби. Я же уверен, что оно так быстро поправилось не из-за погружений в ледяную воду в той судьбоносной пещере. Просто так вышло, что однажды я выспался вместе с посохом, прижав артефакт рукой к кровати. Моя редкая, но меткая забывчивость класть всё на свои места сыграла в этот раз на пользу. Однако на утро того счастливого дня реликвия на простыни не обнаружилась и лишь отпечаток рукоятки на коже сказал о том, что именно посох излечил моё больное плечо прошедшей ночью. Тогда я сразу побежал к дорогому Фрэнку и спросил, не видел ли он посох, на что получил отрицательный ответ. И лишь у окна я наконец разгадал загадку его исчезновения — створки были слегка распахнуты и на подоконнике лежало большое белоснежное перо северной олуши.

Вот так я распрощался с посохом святой Хильды Уитбийской и не думаю, что смогу хотя бы подержать его снова. А теперь, когда кое-что сказано о пережитой трагедии, которой наше путешествие иначе не обозвать, его последствиях, друзьях, обо мне, в пору излить сюда мысли о том, где я нахожусь и где этот дневник написан. И который, судя по наитию, завершиться мыслями о моём скором романе. Пока я отлёживался и разминал кости на лужайках Снитона, настала беспросветная пора гниющей осени. А за ней одно — смерть всего живого за безжизненной пеленой белесых покрывал. Наблюдать за увядающей природой, за этой противной кашей из листьев и веток мне совсем не хотелось. Ровно как и Фрэнку, который решил уехать домой чуть позже — остался хлопотать над выставкой и фирменной галереей, развивая кое-какие свеженькие идеи с куратором выставки.

И друг и администрация были окрылённо убеждены, что горожан надо отвлечь от вудсовской тирании замечательными фрэнковскими фотографиями. Мы же, старые друзья, державшие наши отношения после бойни в пещере в меру отстранённо и холодно (а всё из-за погружения в себя, обдумывания всего того, что удалось перенести и кого удалось потерять), всё же горячо простились у причала. Долго обнимались в сердцах зная, что стали братьями навек. Фрэнк, слегка расстрогавшись и выдав свои эмоции оживлённой мимикой и нежной улыбкой, подарил мне удивительно чёткую фотографию. В ней я узнал перила и часть палубы барка «Ле Гра», отделяющие зрителя от череды выстроенных по бокам судов разного типа и назначения, короной которым стали зубчатые руины аббатства.

— Благодарю, Фрэнк, отличный подарок! — сказал тогда я. — А ведь Уитби подарил нам не только горести!..

Друг закивал и мы ещё долго обнимались, словно боясь потерять дорогого каждому человека. Хотя и были уверены, что пройдя через Ад тут, на окраине Англии, мы сделались прочной частью друг друга. И не одному из этих частей не грозит более страшных напастей. Дорогой товарищ сказал, отдавая фото: «на память о светло прожитых днях!» Я тоже не сдержался в эмоциях и мы долго ещё беседовали. И в этой беседе я повторно пообещал извещать моего Фрэнка чуть ли не о каждом своём шаге на голландской земле. Говорил, что не дам поводов беспокоится и пусть друг мой фотограф расскажет что должно моей любимой Флоренс Бэлкам. А также передаст, что муж её не сошёл с ума, не вернувшись к измученной ожиданием жене. Он всего лишь решил продолжить отдых у нового и надёжного друга в Нидерландах. Сатклифф, в свою очередь, также дал слово успокоить жену моим желанием сформировать «жирную рыбу» будущего романа.

Который, думается, вряд ли удачно сложится без помощи такого специалиста в истории Восточной Европы, как Арминий Вамбери. Фрэнк Сатклифф, я уверен, передаст любимой душеньке всё именно так, отчего избавит её от ненужного волнения. Ведь история, которую предстоит узнать её чуткой натуре, обещает и без меня не одну бессонную ночь. Потому, после безвозвратно холодеющего Уитби, который резал своим жёстким ветром нещадно, принося с порывами первые хлопья на плечи моряков и задержавшихся гостей, и в котором вместе с последними листьями в ледяное море улетели последние комфортные деньки, пребывать человеку, нуждающемуся в длительном оздоровлении души и тела, было даже вредно. И я сдержал слово, оставив родину нашей истории. Как только окреп, первым же судном отправился к заждавшемуся мистеру Вамбери.

— Всё проживём, всех переборем! — громко воодушевился Фрэнк, отпуская меня на борт большого парусника, который развёл старых друзей совсем ненадолго. Что такое месяц комфортной жизни вокруг книг и умных людей против недели инфернальных испытаний и борьбы с натуральным чудовищем? То-то и оно.

Уолтер Сикерт.

И вот я в Амстердаме. В уютной и также древней гостинице, которая старается не уступать Снитону в борьбе за комнатных призраков. Так пошутил радушный Арминий, принявший меня с борта на эти не менее влажные земли, называемые некоторыми господами второй Венецией. Он по-отцовски и посоветовал осесть в историческом районе, которому обязан отель своей популярностью и тёплым осенним состоянием засыпающей старушки-Европы вокруг себя. Разумеется, про призраков сказано было в самом хорошем смысле — здесь правда комфортно и пишется, вот, на ура. Никто не шумит, не гогочет и не ругается — тишина да покой, чего мне так не доставало в Уитби. Ходячая кладезь знаний по имени Арминий, как в шутку я про себя называю профессора, в первые же дни познакомил со своим другом — путешественником, писателем, сэром Ричардом Бёртоном.

Ричард Бёртон (1821—1890 гг.)

Этот волевой авантюрист в годах с жуткими шрамами на щеках (обязательно спрошу о них!), автор недавно вышедших переводов восточных сказаний и книги по фехтованию, живо заинтересовался моим трудом над будущей книгой. Настолько, что назначил встречу у себя в амстердамском особняке, дабы «ухом прикоснуться» к моим заметкам о кровососе и команде бесстрашных молодчиков. Которые, собственно, это кровососущее чудовище всеми правдами и неправдами выдворяют с белого света обратно в Преисподнюю. Возвращаясь к заметкам и покое… Надеюсь, после настоящих и столь обширных записей в тетради дневника, тянущего на отдельный роман, мне хватит вышеупомянутого уюта высидеть ещё и «рыбу» моей книжки про джентльменов, дерущихся со злом не на жизнь, а на смерть, прям как мы. Костяк той, что зреет во мне на протяжении всего приключения в Британии, начинает прорисовываться перед глазами даже по утрам на потолке.

Что не может не радовать застрявшего в жерновах идейного изготовления этой вещи, ведь это всегда хороший знак. Значит, никуда не деться — скоро явится миру эдакий авторский и подробный пересказ того, чего ещё не написано толком. Не буду тут расписывать, что уже мною, якобы, решено и приготовлено для заждавшихся, как своего писателя милая Флори, листов. Оно ведь будет десятки раз передумываться, переписываться, вычёркиваться раз и навсегда. И так много-много раз будет делаться то ли по вине моего вкуса, то ли под дозой страстного опьянения текстом всей моей жизни. Да, я возьмусь за свой главный роман и отдам ему весь свой талант, это решено. Пока плыл в Нидерланды, не писал. Думал, что напишу, когда буду стоять на земной тверди. На корабле меня отвлекла морская болезнь. После это делали бурные волны, напоминавшие судьбу «Дмитрия». Помню, стало очень страшно, когда я вспомнил и Лоно Мэри, и остов русской шхуны.

Фрагмент фотографии «Атмосферный закат. солнце выглядывает», Фрэнк Сатклифф.

И хотя я тревожился, когда судно качалось матрёшкой, я знал, что не суждено мне вот так вот погибнуть, как тем безвестным морякам. Тогда же я вспомнил слова мистического кучера. Того слуги Дьявола, который пугал меня головокружительными галлюцинациями и не раз пытался отправить на тот свет, к хозяину, который много мне как автору напророчил. Я покачивался в каюте и думал, правдой ли были его слова, произнесённые, как помниться, без тени фальши? Если да, то неужели он всё знал наперёд? Даже то, что я не умру в погоне за Фрэнком? А ведь действительно! Он почти так и говорил, на это и намекал! Так по концовке и случилось. Но что если он заговаривал своего «клиента»? Наивного смертного писателя, не раз севшего по его колдовской воле к нему, в его убогую чёрную кибитку, чтобы тот только и думал что о романе, а не об успехе общего дела борьбы с Вудсом?

Похоже на правду. И он, как погонщик люциферского Буцефала, делал всё, чтобы я был занят с головой лишь этим вопросом — созданием своего романа. Он преследовал меня, возил в библиотеку, издевался и речью, и образами. Словом, отвлекал как мог и делал это успешно. Но если мы победили, значит у него ни черта не вышло? Так ведь? Мы, храброй командой из многих десятков чужих друг другу людей, на зло всему роду сатанииловому, таки одолели врага! А я изрядно продвинулся с романом. И одно другому ведь помогло! Получается, что он проиграл, этот извозчик. Или нет? Сложно об этом думать и сложнее отвечать самому себе. Неблагодарное сие дело. И я готов более с ним никогда не встретиться, даже если залогом нашей встречи станут ответы на каждый мучивший моё нутро вопрос!

Но вот история с Вудсом окончена навсегда. Да, именно так, ведь я видел его развалившееся тело. Даже той груде костей и мяса не вернуться в этот мир — всё было сделано по канону, как полагается с такими инферналами. Но часто вспоминая глаза охотника, его потаённый, но истинно-человеческий блеск в зрачках коллеги, трясущегося с нами по дороге в кэбе, мне кажется, что душа страдальцев заведомо попадает в райские кущи. Но я не уверен насчёт души мистера Вудса. И так от этого горько! Возносятся ли слуги Сатаны? И умирает ли безвозвратно душа вместе с последним человеческим внутри того, кем стал охотник? И снова одни вопросы. И если с Грэгом история закончена, то вернётся ли возничий в наши жизни? В мою жизнь? Одни лишь догадки и я против них.

И всё же, пытаясь досконально восстановить события того вечера, ту страшную битву, я как будто бы не договариваю сам себе. Чего-то важного не вспоминаю, теряю нечто объясняющее в этой мозаике памяти. Словно упускаю финал уплывающей по волнам судьбоносной для всех и каждого рукописи, в которой на последней странице ключ ко всему, спасительная разгадка. Но река не медлит и рукопись уже не достать. Она, уплыв далеко, окончательно мокнет и тонет серым листом. Неким мутным пятном, словно отпечаток последнего сна пропадает в сонных глазах. И лишь она одна, эта страница со смертельно важным ответом, в знак своей исключительности, останется в памяти ярким пятнышком мучительного секрета. Образом, маячищим среди самых жестоких моментов-волн той финальной битвы под руинами, что сливается с нитями памяти. И купаясь в них, блестит в последних лучах заходящего солнца — надежды… Которая, как известно, без нас и не вздумает умереть.

Март, 22 — сентябрь, 23 гг.

Брэм Стокер.

Послесловие

(для самых стойких, одолевших этот путь до конца)

Ну что же, вот и разыгран финал. И пока вы не отправились звонить или писать мне с бушующими эмоциями по поводу текста, ну или просто комментировать «Ужас в Уитби» где только можно (что всячески приветствуется), поделюсь с вами любопытностями. Касаются они зёрен и плевел — реальности и вымысла, схождений и расхождений. А также связи персонажей между собой.

Думаю, что лишь заядлому фанату вампирской тематики и «Дракулы» в частности известны те подробности из жизни Брэма Стокера, которые проливают свет на зарождение нетленного романа. Остальным же, в лучшем случае, попадались теории создания разной степени серьёзности. И звучат они по-разному — некоторые вполне реалистично, другие чуть ли не до смеха абсурдно.

Самые известные начинаются фаршированным крабом, который однажды потревожил пищеварительный тракт Брэма Стокера и повлиял на его сны самым жутким образом. И заканчиваются иными беспокойными сновидениями, в которых писателю приснился пожилой граф с девицами, что возжелали тёплой крови и молодого тела некоего джентльмена. Рядышком с ними бродит и Джек Потрошитель, который за два года до первых набросков романа кровью и без того настрадавшихся женщин пропитывал своё прозвище эдаким незабвением.

Из всех версий, отвечающих за произведённый на Брэма шокирующий эффект, с маньяком мне нравится больше других — в Джеке, который точно не прошёл незамеченным перед фантазией литератора, я совершенно не сомневаюсь. Исландское издание «Дракулы» 1901 года как раз подтверждает версию с убийцей в своём предисловии.

Сам же образ графа-вампира, скорее всего и помимо не менее вероятных вкраплений Джека Потрошителя, вдохновлён именно Владом III Цепешем, что насыщенно отражено в моём произведении. Подтверждением является следующая запись мистера Стокера: «Стр. 19. ДРАКУЛА на валашском языке означает ДЬЯВОЛ. В Валахии принято давать эту фамилию любому человеку, который отличается особым мужеством, жестокостью или хитростью».

Как видите, я лишь поддержал эту версию об образе кровавого валашского господаря. Однако отразил и свою точку зрения о князе Дракуле, который как правитель был никем иным, как продуктом своей эпохи. Ведь господарь попал не только в незавидное политическое положение, постоянно поджигаемое очередными войнами со всех сторон, но и в беспощадные жернова вражеской пропаганды, сделавшей его таким, каким его знаем сегодня.

Но откуда Брэм Стокер узнал о Дракуле? Как показано у меня — из библиотеки в Уитби. Из рабочих записей автора известно, что он читал книгу Уильяма Уилкинсона «Княжества Валахии и Молдовы: с различными наблюдениями, их касающимися» о старой Румынии, где и мог встретить Колосажателя. Были и другие книги, которые Стокеру пригодились — некоторые из них также упомянуты в тексте.

Итак, как бы то ни было и как бы близко не ходила реальность со своими давними фактами, талантливый ирландец, несмотря на абсурдность некоторых теорий о создании романа, всё же обрёк себя на бессмертие. Я же, как автор данного труда, разберу именно ту из них, которую сделал для себя в этой повести фундаментальной и отправной.

Известно, что мистер Стокер взаправду вместе с семьёй отдыхал в Уитби, что в графстве Норт-Йоркшир. По некоторым сведениям, поездка случилась лишь однажды. Но именно в тот единственный раз, по одной из легенд о создании «Дракулы», Брэм и задумал роман о бессмертном кровососе. Истории же о том, что Стокер ездил в Уитби с кем-то из старых друзей или коллег, где и замыслил роман, как это показано в повести, найдено не было. И хотя в лондонских архивах я не сидел, думается, такового факта попросту не знает мировая история.

Создавался «Дракула» с весны 1890 года — спустя пять лет после событий моей истории. Но почему я допустил такую разбежку? Дело в том, что моя история изначально задумывалась вокруг главного события, произошедшего в реальности 24 октября 1885 года — крушения русской шхуны «Дмитрий» в гавани Уитби. Именно поэтому я построил повесть так, чтобы все предшествующие этой трагедии выдуманные и реальные события плавно пришли к кораблекрушению и обогнули его, развивая сюжет дальше. Гибель корабля, думается, действительно повлияла на Брэма Стокера. Правда, с большой долей вероятности не так сильно, как это описано у меня.

Да, гибель «Дмитрия» изначально была фундаментом идеи, вокруг которой я вырастил ветви сюжета. Однако по мере написания, как бывает практически всегда, история многократно усложняется и главное событие всего замысла становится в обширную череду других, не менее важных. Так, в данном произведении событие со шхуной перестало быть основным. Но осталось связующим звеном между всё ещё феерически известным Брэмом Стокером и теперь уже не таким известным Фрэнком Сатклиффом — выдающимся визионером своего времени и вторым действующим лицом повести.

Ведь ни кто иной, как мистер Сатклифф сфотографировал тело храброй шхуны сразу после крушения (снимок, как не могли не заметить, прикреплён к главе «24 октября. Смерть во время прилива»). Согласно истории Брэм Стокер, прибывший в Уитби 29 июля 1890 года с целью отдохнуть от своей работы директором лондонского театра «Лицеум», увидел фотографию с остовом шхуны за авторством Фрэнка Сатклиффа на карточке, которые продавали по всему портовому городку, после чего пути назад у него уже не было…

На самом деле фотография упоминается как одна из вероятных вещей, в той или иной мере повлиявшей на находчивый ум Брэма Стокера. Но её одной мне оказалось достаточно, чтобы усадить команду в кэб и отправить из Лондона в Уитби, прямиком в лапы рока. Так, я взял и соединил эти любопытные вещи: снимок Фрэнка с «Дмитрием» и историю, в которой Брэм впервые увидел фотографию погибшей шхуны. И всё это произошло в очаровательном Уитби.

Дейкр Стокер, внучатый племянник Брэма, однажды сказал: «Думаю, Стокера поразила эта обстановка. Он подумал: “Это прекрасно. У меня есть пристань с приплывающими кораблями, есть аббатство, церковь и кладбище”. Возможно, это просто совпадение, но мне кажется, что это место стало для него источником вдохновения».

Заслуга самого Уитби как отправного места в созревании «Дракулы» огромна. Это ясно из самого романа и со слов Джона Эдгара Браунинга, эксперта по хоррору и готике: «Модернизации мифа о вампирах, которую мы наблюдаем в “Дракуле” и каковую отмечают многие современные рецензенты, возможно, не случилось бы, не посети Стокер Уитби. Уитби стал главным катализатором, современным готическим “клеем” для того, что в конечном итоге превратилось в самый известный вампирский роман из когда-либо написанных».

Так и со мной — порывшись в сети, я обнаружил множество занимательных фактов и легенд, которыми вдохновился на написание этой повести. И начав с погружения в катастрофу с «Дмитрием», едва удержал себя от перенасыщения историческими сводками — информационного «клея» оказалось в изрядном количестве.

Итак, мы выяснили, что снимок Сатклиффа реален, его видел Стокер и обоих грустная в своей предыстории фотография заочно связала навеки. А что было с дружбой двух талантов? К сожалению, история и тут смолчала — ни одного доказательства товарищества, ровно как и знакомства двух гениев, не нашлось. Только нейросеть ChatGPT сказала, что однажды Брэм приходил к Фрэнку со своей семьёй делать портреты. А также поведала об оформлении фотографиями Сатклиффа материалов для пьес Стокера.

Привожу диалог:

— Были ли знакомы писатель Брэм Стокер и фотограф Фрэнк Сатклифф?

Ответ нейросети в авторской редакции: — Да, Брэм Стокер и Фрэнк Сатклифф были знакомы. Они встретились в Уитби во время отдыха Стокера в 1890 году. Сатклифф и его партнер Элизабет древнейшие Мэйтлэнд управляли фотостудией в Уитби в тот период. Стокер заказал у них несколько портретов, в том числе изображения своей семьи и друзей. Кроме того, снимки Сатклиффа украшали информационные материалы для пьесы Стокера "Шерлок Холмс". Считается, что Сатклифф и его фотографии вдохновили Стокера на создание части атмосферы своего романа "Дракула".

Эта нейросетевая информация у меня обыграна в виде задушевной беседы двух мастодонтов своей эпохи в главе «26 октября. Но и в бездне человек сможет остаться человеком». Однако слепо верить нейросети, учитывая отсутствие источников, которые могли послужить доказательством, неразумно. Также при моих поисках в обширном наследии фотографа мне не встретилось ни одного снимка Брэма Стокера за авторством Фрэнка Сатклиффа, будь-то отдельно или в составе семьи. А ведь если бы они действительно существовали, то встретились бы в интернете с большой долей вероятности.

Ведь оба человека известны своими работами на весь мир и их творческое взаимодействие, которое, если бы имелось, то с развитием наших технологий обязательно было бы поднято из архивов. Таким образом их историческая встреча никак не прошла бы для нас бесследно. Значит, не было его, этого взаимодействия. А с ним фотографий Брэма, афиш и знакомства. Но в моей истории всё по-другому: эти два человека не только предстали перед вами старыми друзьями, но и укрепили свою дружбу путём преодоления тяжких испытаний, что всегда в результате есть наивысшая ценность и надёжная опора каждому из нас.

В повести ещё хватает отсылок к мировым событиям далёкого прошлого. Реальных, вымышленных историй, которые я добавил, соединил или вовсе исказил в угоду насыщенности сюжета и удовольствия от игры с госпожой историей. Я рассказал о важнейших вещах, на которых повесть зиждется как люди на крови — высоси её и человек умрёт. Так и с этим произведением — вычлени, изучи все детали и тогда не останется и крупицы от авторского волшебства. Как понимаете, будучи отцом этой вещи я заинтересован в том, чтобы не раскрывать все карты.

Я не стану препарировать другие не менее любопытные моменты истории ради поиска правды и вымысла. Иначе, сделай я это в угоду самым капризным, повесть превратиться в сложенную складанку — никому не нужную в своей абсолютной понятности при последнем, вставленном на место пазле. Ведь любая история есть ничто иное, как огромный пазл, который всегда интереснее собирать из хаоса, нежели по готовой инструкции. Потому я надеюсь, что мой «Ужас в Уитби» стал для вас новой и пока ещё до конца неизведанной литературной загадкой, к которой вы ещё обязательно вернётесь.

За цитаты и прочую познавательную информацию, позаимствованные для послесловия, благодарю авторов этой статьи —