Утихнет ветер

Глава 1

Я отдал бы жизнь

Отчизне, попавшей в беду.

Цао Чжи[1]

1. Легкий ветер

— Тэлэг! Дурак! Дурак! — мальчишки гурьбой бежали следом, кидали в Ханя комья сухой грязи, кизяки и овечьи катышки. Хань закрывался рваным рукавом и хныкал. Когда он был ребенком, у них в становище жил сумасшедший старик, за которым Хань гонялся с толпой сверстников, потому и знал, как себя вести. Злости он не испытывал: сам выбрал унижение. Сейчас ему, взрослому, быть дураком безопаснее.

Мальчишки бежали следом, и Хань знал, чего они ждут. Где-то тут, рядом с юртой бабки Цэцэг, он положил палку. Хань сделал вид, будто споткнулся. Раздался взрыв хохота. Он подобрал палку и, округлив глаза, зарычал, кинулся на мальчишек. Те с визгом прыснули врассыпную. Хань уронил палку в траву и засеменил к юрте. Бабка Цэцэг молола просо, неторопливо вращая ручку жерновов.

— Ребят пугаешь? — спросила она строго. Хань замычал, замахал руками:

— Они обижа-а-а-ают!

— А вот я тебя ночевать не пущу, — бабка Цэцэг посмотрела на него, прищурясь.

Хань притворился испуганным, повалился на колени:

— Пусти, пусти! Я темноты боюсь! Они первые начали!

— Да так им и надо, — спокойно отозвалась Цэцэг, потрепала Ханя по голове. — Бедняга… Родился ты таким или жизнь таким сделала? — вздохнула горько. — Вставай, чего валяешься? Поди воды принеси. Будем лепешки печь.

Хань взял бурдюки и отправился к реке. Шара-Мурэн извивалась, широкая, быстрая, поблескивала на солнце чешуйчатой спиной. Хань пробрался сквозь заросли тальника и облепихи, схватив на ходу горсть недозрелых кислющих ягод. Осень скоро. Беспокойство росло, с каждым днем сильнее тревожило неясное, острое чувство — желание прилагать силы к великому, страх бессмысленного выживания. Явившись в Юйвэнь и поняв, что ему здесь не доверяют и никогда не примут, Хань решил: он станет выжидать, присматриваться. Четыре года едва минуло. Думал, выдержит дольше, но оказалось слишком тяжело. Как было у того ханьского поэта, стихи которого они учили в детстве?

Бреду на запад,

А хочу к востоку…

Что-то там еще… И главное:

На пути скитаний

Кто знает муки

Всех лишенных крова![2]

Хань не мог терпеть дольше: хотел вернуться домой. Он собирался предложить брату помощь в завоевании юйвэней, надеясь на его милость. Милость Мужун Хуана, впрочем, могла оказаться очень страшной…

Брат Жэнь не выносил суровой холодности брата, его расчетливости, претящей свободолюбивой природе кочевников, которыми муюны пока еще оставались.Жесткость Хуана казалась Жэню оскорбительной и несправедливой. В каждом решении старшего брата ему мерещилась измена традициям предков, предательство вольной степи. Старший брат, рядясь в одежды ханьцев, принимал их образ мыслей, становился чужим своему народу.

Ханю тоже многое в правлении брата не нравилось: как жестоко и хладнокровно он наказывал за неповиновение, как выстраивал стены между собой и своими соплеменниками… Впрочем, Хань готов был подчиняться ради славы и процветания народа. Ведь только в огненной печи и в ледяной воде выковывают и закаляют крепкие наконечники для стрел и копий, самое славное оружие. Мужун Хуан был образован и умен — понимал, как править. Как вести народ к величию.

Только сердце брата Жэня к тому не лежало, вмешательство Мужун Хуана в дела его оскорбляло, приказы правителя он исполнять не желал. Брата Жэня Хань понимал лучше и по-настоящему сочувствовал именно ему. Потому-то легко пошел за ним. И чем всё обернулось?

До Дуани, где Хань тогда пытался найти поддержку, долетели слухи о поражении Мужун Жэня и о том, как, взяв крепость Бингу, старший брат расправился с ним… Заставил смотреть на гибель друзей — одного за одним. А после позволил умереть самому. Хань жалел до скрипа зубов, до стона, до рези в животе, что оказался тогда так далеко от брата. Стоял бы рядом. Погибли бы вместе.

А Небеса судили ему выжить, послужить родному народу. Страх перед Мужун Хуаном оставался, но крепче была решимость пойти на всё ради славы муюнов и расширения их земель. Эти мысли придавали ему уверенность. После таких размышлений сложнее было изображать смиренного дурачка — Хань закинул мокрые бурдюки на спину и засеменил к становищу: изменить походку, смотреть бессмысленным взглядом — это помогало настроиться.

— Где ты бродил, бездельник?! — бабка Цэцэг отвесила ему легкий подзатыльник. — За смертью тебя посылать. Иди теперь кизяков набери. Хоть какой от тебя прок будет.

Хань безропотно взял корзину и побрел, глядя под ноги, то и дело наклоняясь, чтобы подобрать сухую коровью лепешку.

Бабка Цэцэг давно уже овдовела и жила с сыном и невесткой — полноправная хозяйка, глава семьи. Характер у нее был такой, что даже сын не смел ослушаться. Почему она пригрела безродного дурачка? Невестка ворчала. Ей было жаль хлеба, сыра и мяса для чужого грязного оборванца. А у старухи когда-то был еще один сын, который родился слабоумным. Крепкий, но глупый-глупый. Лет в четырнадцать он пропал. Наверное, потому Цэцэг пожалела бездомного.

Впрочем, Ханю мало было дела до Цэцэг и ее жалости. Только сам не мог понять, зачем остался у бабки надолго. Может, в глубине души ему все же хотелось какого-то пристанища? Или прав был брат Жэнь, когда смеялся: «Ты любишь, чтобы тебе приказывали». Хань хмыкнул: ну не бабка же Цэцэг! Да, он, княжич рода Мужун, позволял худородной старухе помыкать собой, но не потому, что ему нравилось такое обращение.

Когда он вернулся с корзиной, Цэцэг месила тесто и напевала:

Легкий ветер дует, дует.

Мелкий дождь моросит, моросит.

Легкий прохладный ветерок дует.

Мелкий зябкий дождь моросит

Хань знал эту песню и подпел.

— Ты хорошо поёшь, — сказала бабка Цэцэг. — Чего не пел раньше?

— А ты не запевала эту песню, — отозвался Хань, ясно глядя на нее.

Она будто хотела спросить еще, но махнула рукой: «Вот дурачок-то!»

Хань твердо решил уйти ночью. За ужином он больше налегал на кашу и мясо, не съел ни одной лепешки, прятал на груди: хотел взять с собой. От становища к становищу путь может оказаться неблизким.

— Ты что не ешь, тэлэг? — старший внук бабки Цэцэг заметил, попытался отнять лепешку. — Не голодный, так отдай!

Хань торопливо сунул за пазуху лепешку, к которой потянулся мальчик, а другой рукой сам выхватил у него кусок и тоже спрятал под одеждой.

— Отдай! — мальчишка полез на Ханя с кулаками. Хань закрылся согнутым локтем, но невестка дотянулась и отвесила ему оплеуху.

— Ай! — жалобно вскрикнул Хань.

— А не воруй чужой хлеб! — огрызнулась невестка.

— Он тоже хотел мою лепешку забрать! — Хань глянул из-под рукава на бабку Цэцэг и ее сына. Они спокойно ели: их не касались ссоры младших. Хань взял еще две лепешки и выскочил из юрты, провожаемый тихой бранью невестки и злыми криками мальчишки. Ему нравилось дразнить этого паренька: он был хорошим, напоминал Ханю троюродного братца Хоя. Как он там? Удастся ли еще свидеться? Раззадорить, посмеяться над тем, как братец пытается его повалить или ударить. Хань забавлялся, наблюдая за его разгоравшимся гневом, но тринадцатилетнему мальчишке с двадцатилетним воином тягаться было не по силам.

Хань и сам не заметил, как ноги принесли его к реке. Шара-Мурэн, укрытая туманом, светлела в посиневших сумеречных берегах, отражала холодное молочное небо, где уже проступала остро заточенная молодая луна. А на востоке рассыпались игральные кости — три звезды созвездия Сердца-Синь — те, что поведут его домой, к древнему царству Янь, земли которого ныне принадлежали муюнам.

Вернувшись, Хань улегся на свое место у входа и стал ждать, пока хозяева затихнут: женщины переговаривались, собирая посуду и остатки еды. Проснулся младший внук бабки Цэцэг, невестка затянула заунывную песню, укачивая его. Хань опасался, что уснет, но волновался зря: сердце стучало тревожно, как перед битвой. Когда все угомонились, из глубокой темноты юрты он выскользнул наружу. Луна сияла ярко, благословляя его побег. Размотала рулон неземного шелка прямо на колючей степной траве. Звезды рассыпались белым просом. Мысленно Хань умчался уже далеко от этой юрты и становища, потому вздрогнул от неожиданности, заметив, как черная тень скользнула по светлому войлоку.

— Эй, не пугайся, — насмешливый голос бабки Цэцэг успокоил его. — На вот: собрала тебе еще лепешек и сушеного мяса.

Хань принялся торопливо кланяться, но Цэцэг остановила его:

— Хватит притворяться. Никакой ты не дурачок.

— Как ты узнала?

— Давно подозревала. А сегодня, когда ты пел, поняла. Кто бы ты ни был, иди своей дорогой, чем бы это ни обернулось для тебя и для нас. Мех для воды еще возьми.

Забрав припасы, принесенные Цэцэг, Хань пошел к восточному краю становища. Отошел немного, почему-то обернулся. Цэцэг по-прежнему стояла у своей юрты, глядя ему вслед.

2. Степная трава

Хань четыре года скитался в землях Юйвэнь и забрел на самую западную окраину страны. Обратно, на восток, он шел без задержек и всё равно имел достаточно времени поразмыслить о том, как следовало поступить и к кому из родичей лучше было обратиться в первую очередь за помощью. Двоюродные братья и дядья не внушали доверия. Они были себе на уме и скорее отправили бы брату его голову, чем согласились уговорить Мужун Хуана простить и принять Ханя. Перебирая в уме поименно сродников, Хань остановился на двоюродном дяде Мужун Юе: он всегда был самым приветливым и спокойным, никогда не рвался к власти и безропотно подчинялся приказам старших. На его честность и верность традициям муюнов Хань хотел бы рассчитывать. К тому же любимец Ханя — братец Хой был сыном Мужун Юя. Да и кочевали они как раз ближе к западной границе. И расчет совпал с желанием сердца.

Чем ближе была цель, тем тяжелее становилось терпеть. Хань почти не ел и не спал в последние дни: шел, шел, шел. Внутренний огонь и внешний холод торопили его, не давали медлить.

К становищу дяди Хань пришел в середине девятой луны. Солнце клонилось к западу, холодные тени юрт и редких деревьев вытягивались к востоку по вытоптанной траве. Ветер подталкивал в спину. Первым, кого Хань увидел, оказался братец Хой, будто нарочно вышедший его встретить. Вытянулся, окреп. Не узнал, наверное, троюродного брата. Замер, разглядывая оборванного незнакомца с таким сосредоточенным видом, что Хань расхохотался:

— Братишка Хой, ты никак серьезным сделался? Такое лицо умное скорчил!

— Брат Хань?! — Хой кинулся обниматься, повис на шее, чуть не уронил Ханя.

— Сильный какой стал. И тяжелый.

— А ты? Чего такой тощий? На ногах не стоишь.

— Побродил бы с мое, ползком бы ползал, — подмигнул Хань.

— Где ты был-то? Расскажи!

— После. Мне надо увидеть твоего отца.

Мужун Юй принял племянника сердечно. Он, кажется, искренне обрадовался его возвращению, велел подать еду, стал расспрашивать, но Хань не готов был рассказывать о своих странствиях и задумался о том, как лучше объяснить дяде причину своего возвращения и как уговорить его ходатайствовать за него перед братом. Наверное, заметив замешательство Ханя, дядя повел речь о том, как Мужун Хуан расправился с хуннами Ши Ху — своими прежними союзниками. Об изменениях среди муюнов, о том, что в этом году брат его принял титул вана государства Янь и перенес столицу в Лунчэн[3]. И как император Цзинь признал его. О том, как государь желает, чтобы законы ханьцев победили традиции предков, и совсем тихо, неуверенно о том, как муюны недовольны этим.

Хань слушал молча. Он уже наелся и отрывал небольшие кусочки от лепешки, макая их в растопленный жир. А потом долго смотрел на то, как мутные капли медленно стекают с оборванного края. Нужна ли его помощь брату? Примет ли он ее? Позволит ли послужить родному народу?

— Что-то ты совсем приуныл, племянник, — заметил Мужун Юй. — Не бойся, я не выдам тебя брату. Пусть я не знаю, зачем и почему ты вернулся, но, видно, не от самой хорошей жизни ты снова пришел в земли муюнов.

— Да… — задумчиво проговорил Хань. — Я много ходил по стране Юйвэнь и хорошо изучил ее, я видел богатырей-военачальников юйвэньского князя, я знаю, чего стоят его воины… — Хань посмотрел прямо на дядю: — Я хотел помочь бра… Янь-вану захватить Юйвэнь. Но не знаю, поверит ли он в чистоту моих намерений. Желаю если и умереть, то с пользой для муюнов.

— Ты хочешь, чтобы я отправился к государю и передал ему твое предложение?

— И мою покорность.

— Хмм… — Мужун Юй замолчал, прикидывая что-то в уме. — Предлагаешь мне заступиться за тебя…

— Я могу только молить дядю об этой милости. — Хань встал перед Мужун Юем на колени. — Может, брат вспомнит, как я остановил войска и не стал его преследовать.

Воспоминание о той ночи обожгло Ханя стыдом и болью. Брат Жэнь сам прискакал к нему и кричал, красный от гнева, кричал, не желая слушать никаких объяснений. Хань чувствовал, как кровь отхлынула от лица, как сердце бьет боевым барабаном, звенит в ушах, но не отводил взгляда. Жэнь чуть не плакал: упустить верную победу! Кем надо быть? Безумцем? Предателем? Трусом? Когда он охрип и, наконец, замолчал, Хань твердо сказал:

— Я не позволю истреблять муюнов.

Брат глянул на него отчаянно, размахнулся, ударил по лицу. Резко развернулся, вскочил на лошадь и исчез в ночи. Это воспоминание оставалось самым страшным из пережитого Ханем.

Мужун Юй молчал, видя, что Хань задумался. Потом спокойно кивнул:

— Попробую замолвить за тебя словечко перед государем. Он как раз вызывает в столицу. Поговорю с ним. А если он вдруг прикажет тебя выдать…

— Выдай! — порывисто вскинулся Хань.

— Нет, — покачал головой Юй. — Пришлю кого-нибудь предупредить, чтобы ты успел уйти.

— Некуда мне идти. Да и не хочу я…

— Ты просто устал, — мягко отозвался Мужун Юй. — Отдохнешь немного, мысли прояснятся, и увидишь то, что сейчас от тебя закрыто, потому что слишком много думал о возвращении.

Он кликнул Хоя, и тот проводил Ханя помыться, дал новую одежду, уложил спать. Несмотря на неопределенность будущего, Ханю здесь было очень спокойно. Давно он не спал так крепко, и давно уже сон не придавал ему столько сил. Проснувшись, он сразу вышел из юрты. Светало. Трава, покрытая инеем, мерцала при свете недавно взошедшей тяжелой луны. На юге поблескивала звездная нитка Лю[4], низко над горизонтом. Дни Ивы считались у ханьцев дурными для начала дела, как говорил учитель, но до них было еще далеко. Ледяная пыльца небесной Ивы рассыпалась над землей, наполнила воздух утренним мерцанием — свежим, пахнущим увядшей травой, пылью, полынью. Хань с удовольствием потянулся и запел:

Свежий ветер дует, дует.

Звезды в небе горят, горят.

Холодный ветер дует, дует.

Звезды в небе горят, горят.

Сильный ветер с севера дует,

Ветер, несущий зиму, дует.

Взлетает ветер и сверху дует,

Бежит по земле и снизу дует.

Холодный ветер дует, дует.

Звезды в небе горят, горят.[5]

— Ты что орешь? — спросил Хой, выныривая из юрты. — Всех разбудишь.

— Так ужасно пою? — рассмеялся Хань.

— Нет, поешь красиво. Только громко.

Мужун Юй уехал на следующий день, и потянулись дни ожидания и неизвестности. Хой с друзьями устраивал пирушки, развлекался состязаниями в борьбе или поединками на мечах и копьях, соревнованиями в стрельбе из лука, охотой. Хань с горячностью принимал участие во всех развлечениях юношей, хотя был старше и опытнее большинства из них, потому легко побеждал. Впрочем, он с детства привык быть одним из лучших. Только брата Жэня не мог одолеть да еще нескольких молодых богатырей.

И теперь, повалив Хоя на лопатки, Хань выпрямился, утирая пот.

— Как ты это делаешь, брат Хань? — Хой поднялся, отряхиваясь от сухой травы и пыли.

— Еще раз показать? — Хань рассмеялся.

— Лучше научи, — попросил Хой.

— Да ты знаешь этот прием, просто против меня он не работает. Маленький ты еще — тебе меня не побить, — Хань подмигнул брату.

— Не маленький я! — возмутился Хой. — Такой же, как ты. И еще могу вырасти. А вот ты уже не вырастешь.

— Дело не только в росте, — усмехнулся Хань. — Дело еще и в уме. С умом надо применять приемы.

— Ну так объясни! — потребовал Хой.

И Хань принялся растолковывать то, чему когда-то учили его отец и брат Жэнь…

Что удивительно, прошлое не тревожило Ханя, пока он странствовал и скитался, думая лишь о том, как выжить, увидеть больше, вернуться и быть полезным. Тогда все мысли его устремлялись вперед. Нынче же Хань стоял перед началом неведомого пути, который терялся в тумане, и думать о будущем не получалось. Существовало лишь настоящее, исполненное ожидания и в ожидании — бессмысленных забав, пустых разговоров, незначительных дел. В суете прошлое являлось внезапно — пронзительное, невозвратное.

Часто вспоминался обожаемый отец, который на мальчишеский восторг Ханя и его восхищенную покорность отвечал всегда особым доверием и любовью. Несмотря на юность младшего сына, Мужун Хуэй часто предпочитал именно его ставить во главе опасных вылазок. Так, во время осады Цзичэна, заманить юйвэней в засаду и истребить их отряд он поручил именно ему, хотя брат Хуан был расчетлив и осторожен, Жэнь отличался отчаянной смелостью и стремительностью натиска… Зато Хань обладал безошибочным чутьем. Может, отец в нем ценил именно это чувство правильного момента, умение быстро принять единственное верное решение? Хань тогда оправдал ожидания отца: ни один враг не вырвался из ловушки. Не потому ли Ханя, бежавшего из разоренной Дуани, в ставке юйвэньского хана приняли так неприветливо?

Об отце Хань любил вспоминать. В те времена они почти не проигрывали битв, шли от победы к победе: все крепости Ляодуна легли им в руки, император Цзинь признал отца шаньюем. Мудрость отца, его обаяние, умение быть суровым и милостивым — как же этого не хватало в нынешнем правителе муюнов Янь-ване. Хань подумал о брате Хуане, представил его резкое как будто всегда недовольное лицо, как в раздражении он сжимает тонкие губы, смотрит гневно. И за гневом нет ни капли любви, тепла, сочувствия и понимания человеческой слабости. Ни крохи снисходительности, доброты. И от того наказание бьет еще больнее. За нарушение дисциплины в отряде Ханя брат Хуан велел всыпать сорок палок виновному, даже не разобравшись, что было не нарушение, только недоразумение. И Ханя унизил перед подчиненными. Не кричал, не ругался, лишь презрительно бросил: «Не можешь сам порядок у себя навести?» И оказал свою милость…

Всё начиналось с подобных мелочей. А потом волна недовольства, поддержанного братом Жэнем, подхватила Ханя и повлекла. И бросила в пустыне. Рядом не осталось никого из прежних друзей и соратников. Новые связи Хань заводить не спешил, да и его сторонились в дядиной ставке. Мятежник, пошедший против старшего брата. Немыслимое дело для почтительного отрока.

Приступы необъяснимой тревоги и печали случались в ним внезапно среди дружеской пирушки, когда вдруг кусок не лез в горло, смех казался нарочитым и неискренним, лица приятелей лживыми. Он тихонько выходил из юрты, подставлял лицо ледяному степному ветру, чтобы тот выдул и унес дурные мысли, бросил их в реку, утопил в далеких морских волнах. И сейчас он стоял, ловя колючую снежную крупу и ни о чем не думал.

— Туяа! Туяа, поди сюда!

Хань вздрогнул и посмотрел туда, где одна девушка кликала другую с порога юрты. Туяа — так звали его жену, которую он оставил в становище, подняв мятеж с братом Жэнем. Думал, так будет вернее. Безопаснее для нее. Еще надеялся скоро вернуться. Но брат Хуан первым делом казнил всех родственников восставших. Хань не ожидал. Отец никогда не поступил бы так. Наоборот, имея в заложниках родичей мятежников, попытался бы договориться. Угрожал бы. Но женщин бы не тронул.

Когда Хань уезжал, Туяа была на сносях — ждала их первенца. Потому еще Хань не взял ее. Слухи ходили, что родился мальчик. Но прожил он не больше месяца.

Туяа провожала его молча через все становище. Она и до того не возразила ему ни словом, не плакала, не просила остаться, не жаловалась. Вообще-то она никогда не стеснялась высказывать свое мнение относительно его поступков, бывала очень язвительной и резкой, но тут не спорила, не осуждала. Приняла свою судьбу. Они понадеялись на милость Мужун Хуана. Или на то, что ему станет не до нее. Выйдя из ставки, они остановились. Воины Ханя выстроились чуть поодаль: одни уже простились со своими женами, другие брали семью с собой. Неправ был никто, как оказалось. Брат Хуан не простил никому. Ставки Ханя больше не существовало. Ни людей, ни скота… Туяа так и не сказала ему ничего. Молча прижалась, уткнулась лицом в плечо. Ни слезинки не проронила. Хань поцеловал ее в лоб, отстранился.

Она стояла, пока пыль на горизонте не улеглась. Сначала он оборачивался, потом просто чувствовал, что она все стоит и стоит, смотрит ему вслед.

— Туяа, погляди какой шелк матушка достала из своего сундука! Поможешь раскроить?

Почему-то не помогал резкий ветер, хлеставший по лицу ремнями ледяной плетки с зернами снежной крошки на концах. Задыхаясь в его потоке, Хань прошептал:

— Туяа, прости меня.

От соседней юрты долетел женский смех.

Хань, хоть и не подавал виду, но за эти месяцы извелся от мыслей, что делать, если брат не примет его. Снова бежать? Куда? Дальше на восток? В Пэкчэ или Силла? На запад в Ордос, к хуннам? К табгачам? Или дальше на север? Спасаться, выживать? Эти вопросы загоняли его, как охотники дзерена. И стрелой било в грудь горячее осознание: что угодно, только бы уже никуда не бежать. Как писал тот ханьский поэт… Как же его звали?

О, как я жажду

В поле стать травою —

Пускай сожгут

Осеннею порою,

Пусть я уйду,

Терзаясь страшной болью, —

Я рядом с корнем

Душу успокою[6].

Дядя вернулся лишь к концу двенадцатой луны. Привез пестрых тканей, сладостей — раздавал всем в ставке. Ханю было невыносимо наблюдать за этим. Почему сразу не сказать, что решил брат? Если Мужун Юй не прислал никого с весточкой о братнем гневе, можно ли надеяться на милость? Посреди всеобщего веселья дядя заметил мрачного Ханя в стороне. Поманил тихонько. Хань кинулся к нему:

— Что сказал государь?

— Он принимает тебя, берет на службу. Обещал сделать военачальником, пригласил в столицу.

Хань торопливо поклонился дяде и умчался прочь, наслаждаясь легкостью, которую принесла ему эта весть. После он и сам удивлялся, не понимая, отчего так обрадовался: милость брата никогда не бывала легкой.

В середине первой луны Мужун Хань отправился в столицу во главе обещанного Янь-вану небольшого отряда собранных дядей воинов. Вместе с ним поехал и Мужун Хой.

3. Взлетает ветер

На холмах вокруг Лунчэна зацветали сливы, ветер скользил по земле, нес поземку, мерзлая грязь отзывалась на лошадиный бег гулом каменных пластин бяньцина. Как велел дядя Юй, они расположились в тренировочном лагере в нескольких ли от столицы. Командующего предупредили об их прибытии, он подготовил юрты, а после должен был сопровождать Мужун Ханя к государю, когда тот его пригласит. Хань не знал, долго ли придется ждать: брат с удовольствием бы его помучил. Он с воодушевлением вникал в дела своего отряда, подстраивался под порядок, установленный в лагере, неукоснительно исполнял приказы начальства, внимательно слушал наставления старших. Новая жизнь поглотила Ханя полностью, он почти перестал беспокоиться о расположении брата.

Впрочем, можно сказать, ему посчастливилось: Мужун Хуан готовил поход на Когурё, ему нужны были советники и толковые военачальники. Он ценил таланты младшего брата и вызвал его к себе в начале третьей луны. Сопроводить Ханя взялся его начальник — командующий Ван Юй — один из самых толковых полководцев Янь-вана.

Хэлунгун — дворец Янь-вана, — возводили в ханьских традициях: деревянная стена, крытая красной черепицей, ворота выкрашены в алый, обиты медью. Сердце Ханя сжалось, заныло: отец бы никогда так не поступил. Он жил в юрте, как предки, как подобает вольным кочевникам, степным воинам. В городах отец никогда не задерживался. Брат Хуан, Янь-ван, заключил себя в оковы дворца, подражая ханьским ванам. Это было неправильно. Хань и не желал смотреть по сторонам, но не мог удержаться и не глянуть хотя бы краем глаза. Постройку дворцового комплекса еще не завершили, ведь брат перенес столицу в Лунчэн совсем недавно. А удивительного вокруг было уже довольно: узорные деревянные колонны, загнутые кверху углы крыш, украшенные изображениями диковинных животных, высокая и широкая лестница перед входом в зал Чэнцяндянь для торжественных приемов. Над резными дверями поблескивала золотом надпись. Хань попытался ее прочесть и понял, что не может вспомнить или не знает этих знаков. Еще бы: он учился так давно, да и не слишком усердно. Не то что брат Хуан…

Ван Юй мягко подтолкнул Ханя, чуть усмехнувшись:

— Здесь написано: «Мудрец становится лицом к югу, помышляя с любовью о благе народном». Но нам не сюда. Государь примет ван-цзы в своем кабинете.

Они прошли по дрожкам, по крытым галереям и оказались перед просторным павильоном, который Ханю рассматривать ничуть не хотелось: в глазах рябило от разноцветных росписей и резных решеток. Надпись над дверями он даже не пытался прочесть, но его спутник снисходительно пояснил:

— «Корень всего в том, чтобы прежде разобраться с самим собой, оценить себя как великое сокровище».

И кто придумал для брата все эти многомудрые фразы? Впрочем, Мужун Хуан смог бы и сам.

Государь восседал за письменным столиком на небольшом возвышении слишком далеко от входа. Это было непривычно: отец принимал всех в огромной юрте, где стоял его деревянный невысокий престол: это было торжественно, величественно, но и сердечно. В кабинете брата Хань растерялся и растерял все мысли и слова. А ведь когда он только вошел за ограду дворца, ему так хотелось высказать Мужун Хуану всё, что он думал об этой роскоши и о подражании выходцам из народа хань. Но вдруг показалось: Янь-ван пристально и осуждающе наблюдает со своего возвышения за тем, как неуклюже двигается его непутевый подданный, как неловко кланяется. Думать о нем как о старшем брате Хань, кажется, больше уже не мог. И ругать его не посмел бы. Вместо недовольства явилась робость. Вдруг государь его прогонит? Зачем ему теперь такие дикари-варвары, как Хань, если его полководцы — благородные и образованные ханьцы?

Противоречивые чувства одолевали Мужун Ханя, пока он шел от дверей до письменного стола, и путь этот казался ему бесконечным. Но неожиданно Мужун Хуан принял Ханя милостиво. Простил мятеж, принял покорность, похвалил стремление служить народу муюн. Пожаловал небольшую усадьбу в черте города, назначил полководцем, пригласил на ближайший военный совет. Аудиенция скомкалась и спуталась клубком смутных мыслей и неприятных ощущений. Хань помнил лишь начало — долгий путь от входа, и самый конец — когда двери раскрылись прямо перед ним и выпустили на свежий воздух.

Выделенная братом усадьба оказалась совсем небольшой. С одной стороны, большая Ханю и ни к чему, с другой — здесь, в этих стенах, Хань задыхался. Его встретили слуги, пожалованные братом. И девушка. Ах да, брат говорил что-то про наложницу из хорошей семьи, для которой честь — прислуживать молодому царевичу, брату государя… Все эти незнакомые люди передавали друг другу Ханя точно мяч в цуцзюе, рассказывали что-то, показывали. Опомнившись на миг, он велел послать за Мужун Хоем. Пусть в этом доме появится хоть одно знакомое лицо, а то у него уже голова шла кругом от множества впечатлений. В конце концов, как положено мячу, он оказался перед лункой — бочкой теплой воды, а вокруг вились молоденькие служанки. Хань прогнал их и залез в воду. И тогда явилась она — его наложница.

— Глупые служанки, видно, утомили господина. Эти неумехи были недостаточно внимательны к нему, — сказала она, потупившись, но в ее тихом голосе Ханю померещилась насмешка. — Раз они не угодили господину, прислуживать стану я.

— Сам справлюсь, — резко отозвался он. Она смущала его. Вот уж это было чересчур!

— Эта карга не очень ловка, но прислуживать господину долг наложницы, — возразила девушка, и опрокинула на голову Ханю ковшик холодной воды.

— Я ведь могу и разозлиться, — спокойно сказал он. Туяа тоже бывала такой несносно настойчивой — почему-то вспомнилось ему. — Хорошо, прислуживай.

Девица принялась старательно намазывать ему голову желтком, скользким и неприятным. Промыв волосы, она полила их пахучим маслом.

— Вот этого ты могла бы и не делать, — заметил Хань, морщась.

— Запах выветрится. А без масла господина невозможно причесать, — заявила девица, нещадно дергая его за волосы.

— Скажи хоть, как тебя зовут.

— Юнь, — ответила девушка и сразу пояснила: — «Юнь» как «луч».

«Луч»… «Туяа» — тоже ведь «луч». Хань посмотрел на девушку внимательно, смутно надеясь на невозможное. Нет, конечно. Это не его Туяа. Перед ним стояла ханьская красавица — белая, узколицая, нежная, тонкая. А Туяа — золотистая луна, его медовая лепешка — крепкая, ладная… Если бы брату было дело до того, как звали невестку, Хань мог подумать, будто Мужун Хуан решил посмеяться над ним. Отчего-то именно сейчас Ханю стало особенно больно. Так больно, что он невольно проговорился:

— Мою жену, мать моего сына, звали так.

Юнь вздрогнула, на этот раз невольно дернула его за волосы.

— У меня тоже больше никого нет, — тихо отозвалась она. — Мы сможем понять друг друга.

Хань не был уверен, что хочет понимать эту чужую девушку. Но возражать не стал.

Хой прискакал как раз к ужину. Он вошел в покои, громко удивляясь невиданной им доселе роскоши отделки.

— Вот это дом! Такой огромный! А там, у ворот, какие-то возы разгружают. Для тебя же? Знаешь, что привезли?

— А, да, — Хань кивнул. — Пожалование от государя.

— Пятьдесят даней проса, тридцать даней[7] риса, двадцать рулонов шелка, господин, — сообщил проскользнувший за Хоем управляющий. — Всё приняли и отнесли в хранилище.

Хань махнул рукой, отпуская его.

— Ого! Государь так заботится о тебе!

— Да… он очень милостив, — задумчиво проговорил Хань. — Ты, кстати, останешься здесь. Тебе уже приготовили комнаты рядом с моими.

— Мне? Но я… — замялся Хой. — Как-то тут мне…

— Непривычно?

— Ну… — Хой вздохнул. — Я бы лучше в юрте остался, в лагере. Здесь слишком уж как-то…

— Чужое всё, да? Неуютное? — усмехнулся Хань. — Всё как у ханьцев? Так не одному же мне страдать от милости государя! Выбора у тебя нет.

Он велел позвать Юнь прислуживать им за трапезой.

— Хой — мой брат, так что тебе не зазорно показываться ему, — пояснил он девушке, краем глаза с удовольствием подмечая, какое впечатление Юнь произвела на брата. Хой во время ужина не отводил от нее глаз, при этом не забывая с невероятным воодушевлением поедать поданные кушанья и одновременно болтать всякую чепуху. Когда ужин был окончен и Юнь удалилась к себе, Хань задумчиво посмотрел ей вслед и проговорил:

— Когда я умру, возьмешь ее к себе и позаботишься о ней. По нашему обычаю.

— Да, конечно! — Хой подпрыгнул на подушках. — То есть, брат Хань! Почему это ты должен умереть?

— Я же старше тебя, вот и умру раньше, — рассмеялся Хань.

— Так это когда еще будет! — протянул Хой, отмахнувшись от дурной мысли.

Но Хань не мог избавиться от тревожных предчувствий. Чужой дом в чуждом ему городе, рабы, которых не он захватил в плен, чужая девушка из другого народа — всё это снова и снова напоминало ему о непостоянстве милости брата. Он не заработал ни щедрые дары, ни пожалования. То, что он имел, не принадлежало ему. Он становился должником, который будет наказан, если не сумеет вернуть долг, если хоть в малом нарушит условия договора с заимодавцем. А каковы условия? Отдать жизнь за народ муюн.

Началась череда военных советов, где обсуждался предстоящий поход на Когурё. Советы перемежались занятиями в тренировочном лагере. Дни Ханя были насыщены привычными для него делами, и тревожиться стало некогда. Он даже в свой городской дом заглядывал нечасто, предпочитая оставаться при отряде.

Командующий Ван Юй Ханю нравился. Хань привык находиться в подчинении у опытного старшего, во всем его слушаться. Ему это было по нраву. Над ним всегда кто-то стоял — отец, брат Жэнь. Он хорошо умел выполнять приказы, в случае необходимости проявляя инициативу. С Ван Юем они сошлись и легко понимали друг друга. Поэтому Хань не сомневался в ответе, когда государь предложил ему выбор — присоединиться к главным силам или пойти с небольшим войском Ван Юя северным, более легким и быстрым путем, отвлекая внимание когурёсцев от основного удара. Ван Юй доверил ему один из передовых отрядов.

Войска Янь-вана выступили в поход в начале одиннадцатой луны. Переправившись через Ляохэ в низовьях, две армии разошлись: одна пошла на юг, другая свернула севернее. Наконец-то Хань чувствовал, что свободен! Он вновь оказался на своем месте: с отрядом в тысячу всадников, среди холмов, едва зеленеющих из-под хрупкой изморози, среди редких деревьев, белоснежных по утрам, под ясным-ясным голубым небом. Ван Юй дал Ханю лишь общие указания, впрочем, Хань и сам прекрасно понимал задачу: поднимать как можно больше шума, при этом делая вид, будто он старается действовать скрытно. Грабить поселения, будто не удержал своих воинов, но не увлекаться слишком, ведь нужно оставаться налегке. Устраивать пожары, будто по неосторожности, и спешить дальше, не вступая в столкновения с отрядами когурёсцев, избегая потерь. Подобным образом действовали военачальники еще нескольких отрядов, разъехавшихся по северо-западным холмистым просторам местности Гирин. Следом за ними с основными силами и обозами шел Ван Юй, изображая войско государя.

Хань летел вперед. Холод, резкий ветер, дым над вечерним костром, бескрайнее небо, раскинувшаяся до горизонта степь стали его крыльями. Свобода давала силы, наполняла радостью душу. Казалось, он чует дыхание предков, слышит их голоса — великих степных богатырей, прославленного в веках Таншихая. Он был весь захвачен этими удивительными ощущениями, и даже Хой шутками и разговорами о еде и добыче не мог вывести брата из приподнятого состояния духа.

Отряд Ханя двигался столь стремительно, что однажды разъезд, высланный вперед, заметил вдали лагерь вана Саю. По расчетам Ханя, государь как раз подходил к столице и, если не встретился до сих пор с войском вана Когурё, значит уже приближался к нему. Хань отправил нескольких всадников проверить, далеко ли Янь-ван, но ждать их возвращения не стал. Внезапность давала ему преимущество перед врагом. В конце концов, если не выйдет разбить войско вана, всадники Ханя растворятся в степи и, вернувшись через некоторое время, станут снова и снова тревожить корурёсцев, не давая покоя до тех пор, пока не подойдет Мужун Хуан со своими воинами.

В сумерках отряд Ханя обрушился на погруженный в дремоту лагерь. Когурёсцы, хоть и не ожидали нападения, быстро сумели организоваться, но как только Хань решил командовать отступление, на лагерь налетели передовые отряды Янь-вана. Они опрокинули и смяли защиту вана Саю. Хань хотел было пуститься преследовать отходящие остатки разбитого войска, но его вызвал государь. Огонь пылающих шатров разбрасывал вокруг красноватые отсветы, тени переползали по лбу и щекам государя, из-за переменчивого освещения трудно было понять, что выражает его лицо. Он долго молчал и, разглядывая его, Хань гадал, как сильно тот недоволен. А то вдруг тени ложились иначе, и Ханю казалось, будто брату все безразлично. Радости на этом лице не было.

— Напасть на лагерь вана Саю было слишком опрометчивым решением, — сказал Мужун Хуан ровно, продолжая наблюдать за людьми, деловито снующими перед ним. — А если бы мы не успели подойти?

— Я бы… — начал отвечать Хань, но государь остановил его движением руки.

— Не стану вменять тебе в вину подобную неосмотрительность лишь потому, что все сложилось благополучно. Теперь же немедленно возвращайся к войску Ван Юя. Ему понадобится помощь. У него на пути сосредоточены главные силы когурёсцев. Придешь в Лунчэн вместе с ним.

Хань поклонился и отправился собирать своих воинов, чтобы пуститься в обратный путь. В конце концов, с Ван Юем ему было гораздо спокойнее, чем с братом.

Несмотря на то, что войско государя вскоре отступило, разорив столицу и крепость Хвандо, а Ван Юй, столкнувшись с главными силами Когурё, потерпел поражение, Янь-ван считал поход удачным. Правитель Когурё бежал, его сильнейшие военачальники погибли или попали в плен, сокровища царского двора в Куннэсоне подпрыгивали на кочках, разложенные по телегам обоза. Когурёсцы долго не смогут оправиться от потрясения, и можно будет разобраться с Юйвэнью — последним соперником муюнов, ополчившимся некогда на их государство.

Вернувшись в Лунчэн, Мужун Хуан надарил брату множество бесполезных, по мнению Ханя, вещей: курильниц, грелок для рук и для ног, переносных жаровен, коробочек с благовониями, ароматных масел, нефритовых, серебряных и золотых украшений, хлопковых и шелковых тканей… Принимая из рук евнуха список даров, Хань ужасно злился. Не ради драгоценностей он сражался! Он бился ради спокойствия и процветания народа муюн.

Хань передал все эти ненужные ему предметы в ведение Юнь и умчался в тренировочный лагерь, с особым рвением стремясь приступить к подготовке похода на Юйвэнь, давно ставшего важнейшим делом его жизни.

В тренировках подчиненных воинов и военных советах прошел год, каждый день которого казался лишь тенью настоящего дня— того дня, когда Хань наконец исполнит свое предназначение. Государь пожаловал Ханю чин цзянцзюня. Хань плохо разбирался в иноплеменных названиях, важнее было то, что это повышение давало ему возможность воплотить свои надежды: он стоял во главе передового отряда идущей на земли Юйвэнь армии, и ему по праву принадлежала честь ступить на них завоевателем.

В середине второй луны войско муюнов вошло на равнины юйвэней и устремилось к столице. Шествие армии было величественно и неудержимо — никто не смел и не пытался противостоять завоевателям. Лишь на подступах к столице посланные вперед разъезды принесли вести о близости вражеского войска. Отряды муюнов пришли в движение и под руководством военачальников растягивались и сближались, готовясь принять бой. К юйвэням, обманутым некогда при Цзичэне, присоединились воины из Когурё, дуани, спасшиеся от Мужун Хуана, хунны разбитого Ши Ху… Все они желали справедливого возмездия за свое унижение. Хань с холма наблюдал, как противник расставляет полки напротив армии муюнов. Хой тоже смотрел, а его беспокойная лошадь то и дело переминалась с ноги на ногу, наклонялась, чтобы пощипать траву.

— Ну что, ну что, брат? — взволнованно переспрашивал Хой. — Много ведь их, да? Много же? Мы ведь сможем их победить?

— Мы победим, если Отец-Небо благоволит нам, — задумчиво отозвался Хань, похлопывая по шее своего коня. — До сих пор Небеса прославляли муюнов, но их воля непостижима, и милость их переменчива.

— А что же делать? Хочется все-таки знать наверняка!

— Я хочу попробовать выиграть, — тихо ответил Хань.

Его внезапно осенила мысль — видно, духи предков смилостивились.

Он приказал трубить в рога и бить в барабаны, показывая силу войска и горячее желание скорее вступить в битву. Юйвэни отозвались столь же воинственно. Тогда Хань проскакал вдоль рядов своего отряда, гарцуя на буланом аргамаке, и выкрикнул:

— Поединок!

Войско дружно откликнулось:

— Поединок! Поединок!

Хань с удовлетворением услышал, как юйвэни отозвались согласным гулом. И ему навстречу выехал их военачальник — статный воин из Когурё. Хань насмотрелся на когурёских богатырей в прошлом походе: они, действительно, казались великолепными — рослые, сильные, в тяжелых доспехах. Но он и сам был степным батыром, связанным течением крови, биением сердца с героями прошлого: с великим Таншихаем — объединителем сяньби, с отцом, собравшим земли муюнов, с братом Жэнем, погибшим за верность степным обычаям. Хань сражался не за плату наемника, им руководило не отчаяние, не страх потерять последний приют, а любовь к родному народу и желание сделать для своего народа всё возможное, лишь бы он процветал, живя в мире и довольстве. Духи предков, помогите! Вы должны помочь, ведь ваш родович выступает нынче за честь своего народа.

Хань проверил, хорошо ли закреплено цепочкой копье на упряжи коня, качнул его вперед-назад, настраиваясь на битву, и посмотрел прямо на противника. Тот наблюдал за Ханем с легкой насмешкой, поигрывая копьем. Им не пришлось обсуждать условия поединка: они определились, едва окинув друг друга взором. Разъехались. Обернулись. Их взгляды встретились на миг, и они одновременно ударили коней пятками в бока. Земля гремела под копытами, сердце стучало в такт так же громко. Уже близко, уже вот, вот, вот… Хань направил копье. Сейчас…

Алая вспышка, взмах огненных крыльев, беззвучный и оглушительный звон в груди, мгновенная внезапная темнота. Когда тьма рассеялась, Ханя ослепил солнечный свет, разрушающий очертания холмов и рассыпанных по ним людей. Мир зыбился, на землю спускался сияющий небосвод, он накрыл и поглотил Ханя. Только чья-то горячая хватка не давала раствориться и исчезнуть в слепящей голубизне. Он повернул голову и увидел Хоя. Тот крепко держал брата за плечо, с тревогой вглядываясь в его лицо. Едва Хань обернулся, Хой просиял и кивнул ему, приглашая насладиться зрелищем: стремительная река всадников, огибая их, текла двумя рукавами, смывая и разрушая вражеский строй.

— Ты убил его! Мы победили!

Хань смотрел, не отрываясь, на неукротимое кипение, безудержное движение перед собой, гул копыт и крики отзывались грохочущими молниями в груди. Он не мог отвести глаз от вспышек сабель, блеска щитов и конских крупов. Ему казалось: его предсмертная жажда никак не может напитаться созерцанием победы. Наверное, он был счастлив, умирая на коне среди своего победоносного войска.

И когда на смену свету пришла тьма, поглотившая гром, треск, боль, он был готов принять ее.

Но он не умер.

4. Звезды в небе горят, горят

Сквозь глубину покойной темноты проступали голоса, тени, запах уксуса, крови, полынного дыма, жженой плоти, вспышки боли, теплая травянистая горечь питья, сладость воды. И снова опускалась завесой густая глухая тишь.

Хань открыл глаза. Круг чистого неба в потолке юрты смотрел ласково и тревожно. Свет и тени скользили по стенам и полу, гонимые незримым пастухом, — туда-сюда. Хань чувствовал себя отдохнувшим и свободным. Он хотел встать, но в грудь ударила боль, и обманчивое ощущение бодрости рассеялось. Хань устал постоянно проваливаться в темные сны, перемешанные с обрывками реальности, и он рад был просто лежать и смотреть на сияющий круг тооно вверху. Как хорошо, что кто-то оставил его открытым! Возможно, Ханю следовало подумать о серьезном, попытаться хоть что-нибудь вспомнить, понять, где он сейчас и сколько времени прошло с последней битвы, стоило вызвать подчиненных, требовать докладов о происходящем… Но Хань просто радовался тому, что жив. Жить оказалось так прекрасно! Намного лучше, чем блуждать в тревожном мутном полусне-полубреду. В юрте пахло лекарственными травами, шерстью, шкурами, а снаружи проникали запахи теплой влажной земли, цветущей где-то совсем рядом яблони, далекого дымка. Там по временам ржали кони, блеяли овцы, перекрикивались люди. Так должен звучать и пахнуть мир, настоящий мир и покой.

В юрту вошел Хой с глиняной плошкой в руках:

— Ты не спишь! Как же ты всех напугал! А лекарь и говорил, что ты справишься.

— Мне нравится жить, — отозвался Хань скорее на свои мысли, чем на слова Хоя. Но тот подхватил:

— Еще бы не нравилось! Вот, лекарь велел приготовить тебе суп. Даже курицу где-то для этого отыскали.

Хань улыбнулся: для братца Хоя главная радость жизни заключалась во вкусной еде, выпивке, веселых играх, горячем азарте боя. Может быть, еще в ласках прекрасных дев?

— Улыбаешься — это хорошо, — кивнул Хой, садясь рядом с Ханем на постель. — А то стонал, метался, нес какую-то околесицу…

— Долго?

— Целую вечность!

— А если посчитать дни? — Хань усмехнулся.

— Пять дней.

— На самом деле долго… — Хань вздохнул и прикрыл глаза: сколько же всего произошло за это время!

— Нет-нет, ты не спи! — толкнул его в плечо Хой. — Ешь, а я тебе расскажу.

Разгромив войско юйвэней, муюны захватили много пленных, скота, разграбили становище правителя, нагрузили добычей сотни телег.

— Сам я, правда, ничем не разжился. — Хой с сожалением покачал головой. — С тобой ведь остался. Но тебя же государь наградит, и ты со мной поделишься, — добавил он уверенно.

Хань подумал, что никто не знает, какова будет награда. Возможно, ею лучше ни с кем не делиться. Но отогнал печальную мысль, вслушиваясь в речь брата.

Передовые отряды ушли три дня назад, они же двигались с обозом. Хань припомнил тряскую повозку, скользящие по ее стенкам узкие полосы света и удары копья в грудь на каждой кочке. Поморщился.

Есть не хотелось. Он выпил немного супа, закашлялся, чуть не пролил остальное.

— Ты чего? — Хой с тревогой наклонился к нему. Хань помотал головой. — Дать воды?

Потом пришел лекарь с горячим отваром, принялся осматривать Ханя, неодобрительно бормоча. Когда Ханя оставили в покое, от счастья обретенной вновь жизни не осталось и следа. Боль, тошнота, неприятный привкус трав во рту и невозможность найти хоть какое-то удобное положение. Он бы обрадовался теперь глухой и липкой темноте, в которой не было ничего этого. Пусть бы там вообще ничего не было.

На следующее утро они продолжили путь. В дороге Ханю стало хуже. Мучительные дни удлинялись, гудели, точно бараньи жилы, которые мастер натягивает на морин хуур сухими горячими пальцами, а потом, взяв смычок, заводит долгую заунывную песню о погибших воинах и украденных невестах. Эта песня звучала у Ханя в груди непрерывно, словно кто водил и водил смычком по скрытым струнам, и ей в унисон подвывал цуур ветра, внезапно принесшего холод. Настойчивый вой ветра, тусклый и стылый, перетягивал и сжимал горячечные сны Ханя. Путешествие казалось нескончаемым. А как быстро в прошлой луне они дошли до Юйвэни боевым порядком…

Ханя почти не удивляло, что дяди, двоюродные братья и другие военачальники постоянно присылали к нему людей с расспросами о самочувствии и даже с рассказами об обстановке в передовых частях, в обозе и в отрядах арьергарда. Его это не радовало. Он ясно видел, как старательно они создавали видимость его значимости, возможно, надеясь на что-то для себя, какую-то выгоду, о которой Хань не в силах был думать. Рассчитывали на милость или, наоборот, немилость Янь-вана, которую смогли бы использовать в своих целях. Хань не желал играть в их игры. Он вообще ничего не хотел. Только бы перестать, наконец, испытывать боль при каждом движении. За дорогу что-то в нем переломилось. Ему стало все равно, ничто его не волновало: благодарность или зависть брата, уважение полководцев, восторг подчиненных, Хой, лекарь, их болтовня и ворчание…

Солнечный квадрат дрожал на стенке повозки, в открытом окошке сияло небо (Хань просил не закрывать: в темноте и духоте было еще тяжелее), кочки толкали в спину древком копья, колеса поскрипывали. Лунчэн медленно и нелегко приближался. Хань ждал возвращения с утомительным нетерпением: он устал трястись по неровной дороге, слушать унылый цуур ветра, изо дня в день наблюдать неспешное движение солнечного квадрата по войлоку.

Пока они добирались, лекаря в Лунчэне нашел дядя Мужун Юй. Это оказался пожилой ханец, одержимый своим делом. Он явился в усадьбу Ханя, едва они прибыли — Ханя даже не успели уложить в постель. Осмотрев рану, лекарь долго ругался себе под нос на действия своего предшественника и его лечение. Назначил другое питание, изменил режим, лечебные процедуры, прописал новые лекарства и ежедневно стал посещать своего подопечного. Это было тяжело для Ханя, ему казалось, никакая жизнь не стоит таких мучительных усилий. Но когда Хань посмел высказать свои мысли вслух, лекарь грозно глянул на пациента, и в его взоре Хань увидел горячий азарт воина, мчащего на врага. И понял: отныне он — поле битвы с недугом, которое этот отчаянный лекарь покинет, лишь одержав победу или потерпев сокрушительное поражение. Хотел бы Хань сражаться под началом этого полководца, да только ни на что не было сил. Даже по-настоящему захотеть жить. Между тем, лекарь прилагал невероятные усилия, доставая самые редкие снадобья и овощи, сезон которых уже прошел. А Юнь готовила из них диковинные блюда, прописанные Ханю: маринованный корень лотоса, ямс, сваренный в меду с сушеными ягодами годжи, суп из снежного гриба с курицей… Непривычная еда казалась Ханю невкусной. Да и не хотелось ничего.

Проведать о его здоровье присылали все реже и вскоре, кажется, совершенно о нем забыли. И он думал об этом с облегчением. Вот и хорошо. Он бессилен, никому не нужен. Может быть, брат простит ему победу. Впрочем, какой смысл в прощении, если Хань все равно умрет?

Он лежал и целыми днями смотрел, как ветер колышет занавески от насекомых, прижатые плоскими камнями, и как тени деревьев, растущих во внутреннем дворике, танцуют на натянутом полотне. Юнь хорошо заботилась о нем. Хой временами пытался растормошить, рассказывал о смешных случаях в тренировочном лагере, о том, как Ханя ждут. В последнее Хань не верил. Хой это чувствовал, все реже заводил веселые разговоры, даже как будто старался избегать Ханя. Хань не сожалел и об этом. Рассказы брата казались ему скучными. Все казалось скучным. А однажды стало так невыносимо скучно, что он не выдержал и спросил Юнь:

— В доме есть ведь какие-нибудь книги?

— Книги есть. Что желает прочесть господин?

— Как звали того поэта, который написал стихи про бобы?

— Господин имеет в виду эти стихи?

Варят бобы,

Стебли горят под котлом.

Плачут бобы:

«Связаны мы родством,

Корень один —

Можно ли мучить родню?

Не торопитесь

Нас предавать огню!»[8]

— Кто их написал? — переспросил Хань.

— Цао Чжи. Господин желает прочесть?

— Принеси.

Юнь ушла, и тоска накрыла Ханя, стиснула, лишила дыхания. Почему он расхотел жить? Почему не мог ничему радоваться больше? Из-за раны? Из-за страха перед братом? Или из-за того, что исполнил свое предназначение? Сделал всё, что мог, для своего народа и стал бесполезным?

— Но я мог бы сделать что-то еще, — прошептал он. И вдруг почувствовал свежий аромат, принесенный порывом ветра. Он приподнялся на локте, чтобы лучше распробовать его. В этот миг вошла Юнь с книгой. Она с тревогой приблизилась к постели:

— Господин чем-то обеспокоен?

— Скажи, что так пахнет, Юнь?

Юнь замерла на мгновение, ветерок вновь всколыхнул занавески и коснулся их лиц душистым рукавом.

— Это померанцы, господин, — улыбнулась Юнь. — Между флигелями растут два горьких апельсина. Они цветут уже несколько дней. Господин хочет посмотреть? Я велю срезать ветку.

— Нет, Юнь, я хочу полюбоваться цветущими деревьями сам. Хой уже вернулся?

Выход во внутренний дворик стал настоящим приключением — не проще военного похода. Одеться, причесаться, подняться с постели, преодолеть расстояние в несколько чжанов… Когда Хань выбрался из дома, под померанцевым деревом уже стоял узкий чуан с подставкой под спину, низкий столик, на котором Юнь разложила принадлежности для варки чая, переносная жаровня — столько всего, чтобы просто посмотреть на цветущее дерево!

Хой помог ему устроиться на чуане. Уже вечерело, и Юнь велела укрыть Ханю ноги. Белоснежный цветок померанца упал на покрывало, Хань осторожно взял его, поднес к лицу. Хой, непривычно молчаливый, присел рядом. Юнь помешивала в котле свое травяное варево. Хань не понимал вкуса чая, но видел, как ей нравится заниматься приготовлением, и учился пить этот странный напиток. В конце концов, выпить маленькую чашечку этой жидкости гораздо проще, чем плошку лекарственного отвара. Хань откинулся на спинку и залюбовался на горький апельсин, усыпанный жемчужным цветом, сквозь ветви просвечивало золотистое предзакатное небо, и воздух полнился благоуханным перламутровым сиянием. А как там за городом? Хань представил поля в зеленоватом шелке всходов, холмы и небо, много-много вольного неба, не стиснутого крышами и заборами. Нет, от жизни нельзя было добровольно отрекаться.

Юнь подала чашку чая ему, затем Хою.

— Налей себе тоже, — сказал Хань. Она послушно налила и себе. — Пусть это не кумыс и не вино, — Хань усмехнулся, — но тоже сгодится. Я обещаю вам, что с нынешнего дня снова стану жить. Мне нравится жить!

А потом до темноты Юнь читала им с Хоем стихи этого ханьского поэта…

Я благородных дум

Не в силах скрыть,

Хочу всю землю

Умиротворить.

Сжимаю меч —

Он верный друг громам —

И в бой готов,

Отважен и упрям.

И в самом деле, Хань понемногу пошел на поправку. Лекарь уже не так ругался, а вскоре перестал посещать Ханя ежедневно и, наконец, заявил, что рана совершенно зажила, и господину надо лишь набираться сил и ни в коем случае не торопиться. Хань и не торопился.

Дядя Мужун Юй перед отъездом в ставку зашел проведать Ханя и сообщил тревожные слухи. Говорили, будто Янь-ван, узнав о выздоровлении брата, не проявил радости, скорее выразил недовольство. Мужун Юй звал Ханя к себе, как только тот окончательно оправится и сможет выдержать долгую дорогу в седле. Хань обещал приехать. Мужун Юй лишь вздохнул тяжело и обнял племянника на прощанье.

Да, Хань никак не мог перестать оглядываться на брата. Опасался, тревожился. Он не спешил покидать дом, хотя и не привык подолгу ничего не делать, сидя на одном месте. Впрочем, сейчас ему помогала Юнь. Они теперь целыми днями читали книги из кабинета прежнего хозяина дома. В основном, «Исторические записки» Сыма Цяня и стихотворения Цао Чжи. Или просто сидели молча и смотрели друг на друга. Лицо Юнь казалось Ханю целым миром. В общем-то, сейчас, когда Хань едва встал на ноги, ему и не нужно было ничего больше — он это понимал.

В начале пятой луны Хань впервые выехал на верховую прогулку за город. Хой ехал рядом. Лошади шли шагом: Хань еще неуверенно чувствовал себя в седле. Ветер катил по полю волны зеленеющих хлебов, по небу плыли торопливые облака, на лету меняя обличье, а их тени скользили по земле, и весь мир был пронизан светом, полон ветра, движения, дыхания. Хой сначала, по привычке, болтал без умолку, но постепенно, не получая от Ханя отклика, замолчал и просто оглядывал прекрасный пейзаж, неторопливо разворачивающийся перед ними.

Хань посмотрел вверх: в сторону реки пролетели две цапли. Сарыч, сидевший на верхушке сухого дерева, кинулся вниз, подхватил добычу. Порыв ветра тронул волосы, и внезапно необъяснимое беспокойство коснулось души. На ум вдруг пришли тревожные строки Цао Чжи:

Выше, выше, —

А куда, не знаю.

Нет у неба

Ни конца, ни края.

И моим скитаньям

Нет предела,

Жертвую

Своею головою.

Рваной тканью

Не прикроешь тела,

Сыт не будешь

Горькою травою.

Хой глянул на брата с удивлением, которое сразу же и высказал:

— Какие скитания? У тебя же есть дом! И ткани на одежду достаточно, да и горькие лекарства ты уже не пьешь. Отчего читаешь такие печальные стихи?

Хань пожал плечом. Он и сам толком не понимал, откуда прилетали дурные предчувствия, где они зарождались, зачем смущали его.

Вечером Ханя посетил Ван Юй. Подали чай, личи, восковницу, абрикосы… Юнь хорошо разбиралась в ча го — фруктах и плодах к чаю.

— Да простит меня господин командующий за столь скромный прием, — Хань раскланялся, подражая ханьским чиновникам, на которых насмотрелся при дворе брата. — Лекарь не позволяет мне пить вино. — Это была правда. Юнь пристально следила за исполнением предписаний лекаря и ни за что не подала бы Ханю вина даже ради высокопоставленного гостя.

— Я смотрю, господин цзянцзюнь обучился хорошим манерам, — рассмеялся Ван Юй. — Мне не нужны роскошные закуски. Чай вполне подойдет для нашего разговора. Господин цзянцзюнь готов выслушать?

Хань кивнул.

— До государя долетели слухи, что ты идешь на поправку. — Ван Юй отпил глоток, пристально глядя на Ханя. — И он в кругу особо приближенных выразился в том смысле, что ему это не нравится.

Хань согласно покачал головой.

— Хань! Тебе лучше уехать. В Пэкче, в Силла — куда угодно. Он не даст тебе жить. Твоя беда в том, что ты его родной брат, та же кровь. Ты доблестен, самоотвержен, честен. Ты для него опасен. Беги, пока он не решил, как поступит с тобой.

— Куда и как я убегу? — тихо отозвался Хань. — Сегодня я впервые за три месяца сел в седло, проехал шагом несколько ли, а устал так, словно скакал день и ночь.

— Я передам государю, что слухи о выздоровлении господина цзянцзюня сильно преувеличены, — сказал Ван Юй, допив одним глотком оставшийся чай. — И все же имей в виду: как только почувствуешь себя в силах, уезжай без промедления. Я не хочу, чтобы такой славный воин, как ты, бессмысленно погиб из-за зависти своего брата.

— Благодарю господина командующего за заботу и наставления, — поклонился Хань.

— Никуда не поедешь? — с горечью переспросил Ван Юй.

Хань помотал головой. Как он сбежит? А те, кого он привязал к себе, попадут под удар Янь-вана? Зная мстительность Мужун Хуана, нельзя было сомневаться в том, что он отыграется на Хое, Мужун Юе, Юнь. Его гнев мог бы зацепить кого угодно и в первую очередь самых близких.

— Господин командующий, — Хань глянул на Ван Юя умоляюще, — если со мной что случится, позаботьтесь о братце Хое и девице Юнь.

— Сделаю всё, что будет в моих силах. Обещаю. — Ван Юй сжал руку Ханя, вопреки всем предписаниям приличий. Нельзя сказать, что его слова успокоили Ханя. Ван Юй ушел, а в комнату проскользнул Хой:

— О чем вы говорили?

— Господин командующий приезжал справиться о моем здоровье. Государь интересуется, — пояснил Хань равнодушно.

— Почему он говорил, что тебе надо бежать? — не унимался Хой.

— Ты подслушивал? — раздраженно бросил Хань.

— Немного… — Хой смущенно потупился.

— Я не знаю, что там происходит во дворце и в голове моего царственного брата, — вздохнул Хань. — Но, похоже, ничего хорошего. Он боится, что муюнские вельможи, несогласные с его политикой, воспользуются любовью ко мне простых воинов, тоже, кстати, многим недовольных, и… Не хочу об этом думать.

— Но ты ведь не собираешься?.. — с ужасом прошептал Хой.

— Я собираюсь просто радоваться каждому дню, который даровали мне Небеса, — улыбнулся Хань. — И завтра снова отправиться на загородную прогулку. Ты со мной?

— Завтра не могу: завтра у меня дежурство, — с сожалением отозвался Хой. — Хотел бы я быть, как ты, свободным человеком.

Хань промолчал, глотая невыносимую горечь. Что понимал братец Хой? Хань не знал, сколько еще дней ему отпущено Небесами до тех пор, пока брат решит, что настала пора с ним покончить — какая уж тут свобода? Он покачал в пальцах забытую чашечку чая и выпил одним глотком.

— Это хорошо, что ты так думаешь. Очень хорошо, братец Хой.

Хань поднялся и, не обернувшись на растерянного Хоя, вышел во внутренний дворик.

Розоватые сумерки заняли всё небольшое пространство между постройками, сделали его еще теснее, душнее. Сильно пахли пионы в горшках, стрекотал одинокий кузнечик. Вечер загустел, засахарился — темный мед, и на донышке небесной чаши заблестели первые звезды. На юге, в течении Небесной реки, сиял Драконий хвост Вэй[9] — хорошее созвездие, означающее наследника правителя. Зачем Ханю нужны были знания, которые так старательно вбивал им в головы учитель, приглашенный отцом? Вовсе не пригодились. Но Хань любил небо и звезды. Любил смотреть на них и узнавать, как узнавал письменные знаки чужого языка, сложенные кем-то в стихи и рассказы. Созвездия говорили ему о величии Отца-Неба, о его несокрушимой власти надо всем земным и тленным. Драконий хвост сверкающей тушью выводил в небе слова, когда-то сложенные Цао Чжи в правильном порядке:

Пусть он погибнет —

Смерть не страшна,

Как возвращенье,

Примет ее.

Сзади тихо подошел Хой, положил руку на плечо Ханю:

— Прости, я огорчил тебя чем-то?

— Нет, ты тут ни при чем.

— А что тогда?

— Просто хотел посмотреть на звезды. — Хань обернулся к брату и весело добавил. — И кузнечика послушать.

Лето входило в силу. Хань каждый день выезжал за город рано утром, едва открывали ворота, чтобы успеть вернуться до жары…

Близился вечер, зной растекался повсюду, поднимая пыль, сколько бы слуги ни брызгали водой горячую плитку внутреннего дворика. Хань и Юнь сидели между постройками северной стороны в тени бамбука и ели ледяной арбуз, только что принесенный из погреба. Из-за угла появился раскрасневшийся Хой:

— Хорошо вам! — он плюхнулся прямо на землю поближе к арбузу и сунул в рот большой кусок. Хань и Юнь переглянулись. Хань больше всего на свете любил их молчаливые беседы. Хой жевал арбуз, говорил с набитым ртом, жаловался на жестокое начальство, на страшную жару, на строптивого коня, на ленивых подчиненных, а Хань и Юнь смотрели друг на друга. И в этом была полнота счастья.

Десять лет назад, выступая с братом Жэнем против Мужун Хуана, Хань не думал ни о ком. Он вступался за попранные устои пращуров, за степную волю, за свой родной народ, как он полагал. Ничто его не заботило, кроме высокого долга перед душами предков. Он не любил по-настоящему ничего, кроме своего умозрительного идеального государства сяньби, где все племена едины, свободны и благоденствуют под рукой достойного правителя, которого он видел в брате Жэне. С тех пор он столько успел потерять… В общем-то, он потерял всех, кто был дорог, и всё, во что верил. Ему осталось так мало и так много: дружба Хоя, нежность Юнь, тесный дворик пожалованной усадьбы, резкий запах цветущей сирени и ледяная сладость арбуза в знойный день. Осталось лишь оценить эти хрупкие дары и сберечь радость до последнего мгновения. Он старался оставить тревоги и заботы, но невозможно же постоянно радоваться! Страх порой подступал близко-близко. Не о себе, но о тех, кто останется в зыбком и шатком мире, где жару сменяет холод, а вслед за милостью приходит наказание, несправедливое и жестокое.

Тяжелый зной не унимался, он зрел, как нарыв, набухал, тяжелел. За арбузом последовал чай с персиками и лонганами… А потом налетела гроза. Первым под дождь выскочил Хой. Он шлепал босиком по огромной луже, разлившейся по всему двору, и подставлял лицо под теплые струи ливня. Хань спустился следом — очень уж задорно и соблазнительно веселился Хой. Как в детстве. Юнь стояла в дверях, хохотала, глядя на братьев, но все же каждый раз вздрагивала от ударов грома. Вдруг их безудержное веселье показалось Ханю немного страшным. Будто последним.

Гроза пролетела. Ветер разогнал тучи. Хой заявил, что устал, и ушел к себе. Юнь мягко вытерла рукавом мокрое лицо Ханя:

— Может быть, господин желает помыться?

— Я же просил не звать меня господином, — Хань удержал край душистого рукава, прижал к губам.

— Идем, я помогу тебе помыть голову, — Юнь не сводила с него взгляд. — Вода уже готова.

…Хань боялся этого, потому что был уверен: ему недолго осталось жить. Но Юнь… Как тут удержаться? Он так давно не касался женщины, а Юнь, самая желанная на свете, хотела того же, чего и он.

— Мне страшно за тебя, — Хань расправил большим пальцем ивовый листок ее левой брови. — Я не властен над своей жизнью.

— Никто не властен.

— Но я…

— Не важно. Земная жизнь всегда заканчивается. Рано или поздно.

Нет границ

У небес и земли,

Жизнь — как иней

В утренний час[10].

Юнь читала стихи нараспев, одно за другим, и Хань потихоньку задремал. Сон его прервал тревожный оклик слуги:

— Господин! К вам посланные от государя.

От государя? Приятная истома сменилась ледяным напряжением. Сон слетел. Они с Юнь поспешно одевались, чтобы достойно встретить посланников Янь-вана.

Хань не знал этих людей: то ли новые евнухи, то ли просто не приходилось сталкиваться с ними в силу их своеобразных обязанностей. Когда Хань опустился на колени, старший из них извлек свиток из шкатулки и зачитал приказ государя. Хань даже как будто почувствовал облегчение: свершилось. Юнь и Хой стояли за перегородкой, все слышали, конечно.

— Можно мне выйти во внутренний двор? — Хань взял меч. Посланники переглянулись и кивнули одновременно. Последовали за ним. Промытое дождем небо сияло звездами ярче обычного. Сердце-Синь на востоке пульсировало, истекало светом. Не сводя с него глаз, Хань пропел:

— Взлетает ветер и сверху дует,

Бежит по земле и снизу дует.

Холодный ветер дует, дует.

Звезды в небе горят, горят…

Он чувствовал, как Хой и Юнь замерли за его спиной не дыша. Обернулся, кивнул ободряюще, улыбнулся, достал из ножен меч и перерезал себе горло.

---------------------------------------------------------

[1] Здесь и далее стихи Цао Чжи приведены в переводе Л.Е. Черкасского.

[2] Тэлэг — по-монгольски «дурак». Сяньбийского языка я что-то не нашла)))) Поэтому для колорита использовала монгольский.

[3] Цао Чжи. Вздохи

Походы 340 год и 341 год

[4]Лю (Лю-сю, «Ива»). В созвездие Лю входят восемь звёзд, которые соответствуют западным звёздам созвездия Гидры: эта, сигма, дельта, ипсилон, ро, зета, омега и тета Гидры.

[5]В основу этой песни положена монгольская песня «СЭР СЭР САЛХИ», текст отсюда Перевод через автопереводчик, но переводчик неплохой. Я немного изменила текст по погоде.

[6] Цао Чжи.

Древнекитайский музыкальный инструмент из каменных плиток называется бяньцин (编磬, пиньинь biānqìng). Это ударный инструмент, который относится к литофонам — инструментам, где звук извлекается при ударе по камню.

[7] В эпоху Хань, предшествовавшую эпохе У-ху — Шестнадцати царств, Пяти варварских родов — один дань в то время составлял примерно 27–29 кг. А годовое жалованье высокопоставленного чиновника (в том числе и военачальника) равнялось примерно 2 000 даней риса. Жалованье выдавали частично монетами (но в эпоху У-ху с деньгами возникли проблемы), частично шелком и зерном. Хань бы, конечно, не поучал в год 2000 даней. Но на что-то нужно же было ему жить…

Таншихай (Таньшихуай) — вождь сяньби и основатель их державы. Жил в II веке нашей эры.

Саю (Когугвон) — 16-й правитель государства Когурё, самого северного из Трёх корейских государств. Правил с 331 по 371 год.

Цзянцзюнь (Jiāngjūn) — при династии Хань (а я думаю, на кого еще мог бы равняться Мужун Хуан, если династияХань — это и для китайцев золотая классика) генерал, командующий крупными воинскими подразделениями, часто назначался для ведения отдельных кампаний.

По другим сведениям это был юйвэньский богатырь Шейегань. Где правда?)))

Тооно, тоно — круглое отверстие в верхней части юрты, характерное для калмыцкой, монгольской и бурятской конструкций.

Моринхур (морин хуур) — двухструнный смычковый инструмент в культуре народов Восточной Сибири и Монголии. Струны для моринхура изготавливали из засушенных сухожилий оленей и горных баранов. Гриф традиционно имел форму головы лошади.

Цуур — монгольский народный музыкальный инструмент, разновидность продольной открытой флейты.

[8] Цао Чжи, Стихи за семь шагов

Чуан — в эпоху Хань топчан, предназначенный для сидения и возлежания.

[9] В древнекитайской астрономии Вэй (Вэй-сю, «Хвост») — шестое из 28 зодиакальных созвездий и шестое из 7 созвездий «восточного дворца». Состоит из 9 звёзд, которые в китайской традиции называют Цзюнь-чэнь («Слуги правителя»). Соответствует нижней части созвездия Скорпион, включая ми, тета, йота, каппа, лямбда и ипсилон. По Люйши чуньцю, Вэй восходит на закате во второй луне лета (пятая луна, июнь).

[10] Цао Чжи, Провожаю братьев Ин.