Урожайная ведомость

Глава 1

Был один из июньских дней 1874 года, когда в земской управе уездного города Никольска Вологодской губернии, в приземистом флигеле под двускатной крышей, где помещался земский архив, сидел Сергей Трифонович Коковин, который по поручению земской управы погрузился в подворные описи, отчёты волостных правлений и старые помещичьи книги, дабы составить сводную ведомость по урожаю в уезде за последние десять лет с 1864 по 1874 год. Данные за первые шесть лет с 1864 по 1870¹ он брал из старых помещичьих книг и волостных описей, которые земство унаследовало после реформы; с 1870 года шли уже земские отчёты.

Никольский уезд, раскинувшийся на трёх миллионах десятин, был на три четверти покрыт лесом; на пашни приходилось едва десятая часть, и крестьянин здесь веками отвоёвывал каждый клочок у тайги. Ведомость, которую составлял Коковин, должна была показать, сколько этот клочок родит. Цифр набралось уже порядочно: рожь по уезду давала в среднем шесть с половиной «сам», овёс около пятидесяти семи пудов с десятины, ячмень держался на сорока пяти, горох — на тридцати девяти с половиной. Картофель, который ещё при Петре Великом начали вбивать в северную землю сперва кнутом, потом нуждой, давал теперь до четырёхсот сорока восьми пудов с десятины, и Коковин, глядя на эту цифру, всякий раз думал: вот единственное, за что здешний мужик может благодарить царя-реформатора. Но сводная таблица ещё не сошлась: в столбцах зияли пробелы, и один из них, самый упрямый, приходился на Родюкинскую волость. Коковин пока не придавал этому значения мало ли что теряется в старых описях, но именно с этого пробела всё и началось.

Разброс по культурам выходил странный, почти противоестественный: рожь в Родюкинской волости давала всего тридцать восемь пудов с десятины хуже только в двух волостях из тридцати; овёс держался на пятидесяти пяти с половиной чуть ниже среднего; и вдруг ячмень взлетал до ста пятнадцати пудов, почти вдвое выше уездного среднего, хотя высевали его здесь меньше, чем где бы то ни было. Коковин пересчитал сошлось. Он отложил карандаш и долго смотрит в столбец, где соседствовали щедрость и скупость, словно земля здесь отдавала одному то, что отнимала у другого. В земле голод. По пшенице, гороху, льну и картофелю данных не было вовсе только высев, а урожайность отсутствовала, и в ведомости не указывалось, почему-то.

Тем временем вдруг скрипнула дверь. Коковин, обернувшись, увидел, что в архив зашел председатель местной управы с каким-то неизвестным Коковину человеком, одетым в дорожный сюртук и в пенсне.

— Здравствуйте, Сергей Трифонович. — Оживлённо сказал председатель управы. — Позвольте представить вам Аркадия Петровича Линева. — Председатель указал рукой на незнакомца. — Он прибыл из Вологды по поручению Губернского Земского собрания, дабы проверить, как в уезде поставлен учёт урожайности, потому что губернское земство готовится создавать сеть продовольственных складов на случай неурожая. Ну ладно, сами разбирайтесь, а я пошел, у меня еще дела есть.

Сказавши это, председатель управы зашагал к выходу и вскоре скрылся за дверью.

Линев, обводя взглядом пыльные стеллажи, заговорил негромко:

— Видите ли, Сергей Трифонович, я ведь не просто так здесь — с проверкой. Вы, я думаю, не хуже моего ж знаете, в каком состоянии пребывало наше местное хозяйство. Крестьянская реформа, при всех её благих намерениях, оставила деревню в запустении. Медицинская помощь практически отсутствовала. Крестьяне не знали простейших правил гигиены. Школы — единицы, и те, что помещики содержали для своих крестьян до реформы, закрылись сразу после отмены крепостного права. А государственная казна была истощена, правительство не могло поднять местное хозяйство своими силами. Вот потому государство и пошло навстречу либеральной общественности ввели земство. Вот зачем я здесь, Сергей Трифонович. Не ловить вас на ошибках. А убедиться, что цифры, которые вы сведёте, честные. Потому что за этими цифрами стоят живые люди. И если мы ошибемся, они заплатят за это голодом, болезнями, смертями. Ну вы понимаете это?

Коковин, услышавши в словах Линева упрек, внутренне оскорбился тем, что его считают идиотом, не понимающим того, что очевидно это, однако внешне он остался тем, кем и был всегда, обычным земским чиновником, который ответил Линеву:

— Ну конечно же, я понимаю, я же не идиот.

— Ну вот и прекрасно. — Линев кивнул и поправил пенсне.

На том и порешили. Линев снял сюртук, повесил на спинку стула и устроился за соседним столом. Коковин подвинул ему стопку подворных описей за 1864 год — первый год земских отчётов, — и они заработали молча, каждый в своём столбце, под мерный скрип перьев и вздохи половицы в переходе. Прошло около недели, прежде чем в ведомости обнаружился первый просчёт вернее, не просчёт, а нечто такое, чего не должно было быть вовсе.

Коковин, читая некоторые бумаги, в часы, отведенные для работы, вдруг наткнулся на аномалию, заслуживающую отдельного внимания: в Родюкинской волости, согласно последней ревизской ведомости, имеется пустошь размером в шестьдесят три десятины, числящаяся пахотной, но приносящая ноль урожая, то есть дающая совершенно никакого хозяйственного результата. И, вероятно, Коковин закрыл бы на это глаза, подумавши: «Ну не пашется и не пашется, вот какое мне дело до этого, эка какая невидаль, обычное дело, ничего особенного в этом нет».

Если бы не одно но: за 20 лет эта земля поменяла уже аж семь владельцев, так как все прежние владельцы умирали ровно раз в 3 года. Семь смертей за 20 лет просто так не случаются. Кроме того, это статистически невозможно, так как среди прежних хозяев имеется совершенно молодой человек двадцати двух лет. Земля помнит всех. Коковин решил еще что-нибудь почитать об этой аномалии, однако остальные листы оказались испорчены, вырваны, изъяты, в общем, отсутствовали.

Коковин еще раз пробежал глазами по бумаге, надеясь, что цифры сами собою переменятся. Не переменились. Он взял лист, поднялся и через весь архив, мимо пыльных стеллажей и покосившихся связок, пошёл к Линеву и по пути чувствовал только досаду на то, что тишина кончилась.

Получив бумаги, Линев сперва молча читал, и в архиве стало на мгновение тихо, а когда он дочитал, то он, взглянув на Коковина, сказал:

— Сергей Трифонович, это либо ошибка, либо преступление. Мы с вами земцы. А так как мы с вами находимся не в Сибири и не в Архангельской губернии там земств нет из-за отсутствия там помещиков, и не на Дону, не на Кубани, не в Астраханской и не Оренбургской губернии там казачье самоуправление, и посему там тоже земство не ввели. Нет земств и в Царстве Польском не время, и в Прибалтике, где свои порядки. На Кавказе тоже нет: там только война кончилась, какое там земство, там наместник правит. А мы с вами здесь, в Вологодской Губернии, где земство есть значит, спрос будет с нас. Я вот что думаю: нам надобно самым поехать в Родюкино, волостное правление, дабы найти документы об этой аномалии, пока не поздно. Тем более, Родюкино недалеко всего лишь в трех верстах от Никольска, так что, Сергей Трифинович наймём извозчика и поедем. Кстати, за поездку плачу я, и не спорьте, это моя идея, деньги у меня есть.

— Едемте, быть по сему, только я перо возьму на всякий случай, вы уж, пожалуйста, не обессудьте. — ответил Коковин.

На том Сергей Коковин с Аркадием Линевым и порешили, что они без приготовлений, в сей же час, найдя извозчика удалого, поедут в село Родюкино к бумагам важным.

Через час в четыре часа дня повозок с нашими героями почти доехала до Родюкино. В этот самый момент Аркадий Петрович Линев заканчивал свой рассказ о том, как почётно быть земцем, утверждая, что через несколько лет после создания земств Россия покрылась аж целой сетью земских школ и больниц, добавив, что прежде дела в уездах вершили чиновники с помещиками, а теперь же, когда развернулась сеть школ и больниц, а также статистических бюро, появился так называемый «Третий элемент» так называют земских врачей, агрономов, статистов и учителей, которые показывают высокий образец легального правильного служения народу, несмотря на то, что правительство и чиновники с тревогой следят за ростом «Третьего элемента».

Извозчик, пожилой мужик с рябым лицом и соломой в бороде, слушал молча и думал о том, что барин ничего не сказал про земский собор, а сбор этот платили мужики с каждой десятины, и в иные годы он выходил тяжелее прежнего оброка. Но вслух извозчик ничего не произнёс только хлестнул лошадь и отвернулся.

А Линев, помолчав, добавил, что, несмотря на все конфликты с либеральными помещиками, самодержавие всё равно считает их своей основной опорой, и именно самые просвещённые и гуманные помещики идут на земскую службу, стоя у истоков земского либерального движения.

Тут извозчик осадил лошадь у околицы села Родюкино.

— Приехали, с вас рубль.

Линев, услышав цену, полез в бумажник и, достав оттуда рубль, вручил извозчику его со словами:

— Спасибо вам, вы большой молодец большое вам спасибо.

Извозчик, принимая рубль, хмыкнул, смекнув про себя: «Ловок однако барин — про земский сбор помянуть бы, так платить пришлось бы пятьдесят копеек, а так езжай целковым».

Немного постояв, Коковин с Линевым увидели, что к ним едет какой-то мужичок. Когда этот мужичок подошёл к ним, Коковин с Линевым очень хорошо разглядели его: этот мужик был коренастым и жилистым мужиком с бородой лопатой, а тем временем он очень близко подошёл к ним — ближе, чем подходят к незнакомому человеку, так что Линев невольно отступил на полшага. Глаза у мужика смотрели не на того, с кем он говорил, а чуть левее, словно за плечом у Линева стоял кто-то ещё, кого Линев не видел.

— Здравствуйте, вы кто? По какому делу к нам пожаловали? — голос у него оказался неожиданно тихим, без деревенской густоты. Линев, усмехнувшись, посмотрел на мужичка с интересом, а затем ответил:

— Мы работники земства прибыли сюда по делу.

— По какому такому делу?

— По земскому делу, где у вас тут архив? И кстати, а вы сами кем будете?

— Архив в волостном правлении, да я вас провожу, а я являюсь сельским старостой Захаром Прохоровичем, старшина та у нас уехал куда-то, а куда никто не знает, — он произнёс это без удивления, как о деле давно решённом и не стоящем внимания, но на слове «никто» уголок его рта дёрнулся, и Коковин заметил, что нескольких зубов у него недостаёт, а те, что остались, были тёмными. — Ну ладно, пойдём, кстати, вам это ночевать же где-то надобно, не поедете же вы вечером обратно в Никольск, так что вам приспичило переночевать, так как у меня дети, жена, скот, я вас пустить к себе не могу, уж вы не обессудьте, так что вам придётся переночевать у писаря нашего Никодима Егоровича, он у нас в селе единственный грамотный, считай, что за исключением батюшки Михаила, но у него тоже дети, тоже скот, так что лучше переночуйте у него.

Сказавши это, сельский староста Захар Прохорович пошёл к зданию волостного правления вместе с земским статистиком Сергеем Коковином и земским гласным Аркадием Линевым, попутно рассказывая последние новости деревни. Новости в Родкин были такие: во-первых, вдова Агафья сама с собой разговаривает, соседка слышала обрывки: «…приду… не теперь… подожди…». Во-вторых, у кузнеца лошадь пала — а на боку пять синих вмятин, ровно обхват человеческой ладони, только ладонь та вдвое шире человеческой. В-третьих, мальчишка-пастушонок принёс камень величиной с кулак, который не нагревается. Линев, разумеется, счёл это суевериями деревенская темнота, недостаток школ, и сказал что-то ободряющее про гласность и прогресс. Коковин же, слушая его, вдруг с неприятной отчётливостью вспомнил одного забытого сочинителя, которого читал давно, в дождливую осень, и чьё имя теперь не мог восстановить но зато ясно помневший сюжет в котором за чередой деревенских слухов открывалась такая бездна, что лучше бы ей и оставаться закрытой.

За этим разговором они дошли до волостного правления приземистого здания с облупленным крыльцом и тёмными окнами, в одном из которых уже горел очень тусклый свет. И они вошли.

Войдя и пройдя в тёмные сени, они оказались в тесной, но светлой комнате, где за столом, заваленным бумагами, сидел Никодим Егорович, который писал что-то личное, так как, увидев гостей, он вздрогнул и сунул лист под кипу казённых ведомостей слишком быстро для человека, который просто устал от работы.

Староста Захар Прохорович обвёл комнату и, видимо оставшись доволен, бросил писарю:

— Никодим Егорыч, к тебе гости из земства. По важному делу. Ты уж покажи им что надобно, а я пойду — у меня скотина не кормлена.

Сказавши это, он попятился к двери и исчез в сенях прежде, чем Линев успел раскрыть рот. В комнате остались трое: двое приезжих и писарь, который всё ещё держал ладонь на кипе ведомостей, под которую только что спрятал лист.

— Здравствуйте, — произнёс Линев, поправляя пенсне. — Я губернский гласный Аркадий Петрович Линев, а это земский статистик Сергей Трифонович Коковин. Мы прибыли по делу о пустоши у Чёртова Лога.

Писарь приподнял голову. Глаза у него оказались серыми, спокойными, и смотрели они не мимо, как у старосты, а прямо но в этой прямоте не было вызова, было что-то другое, похожее на усталое равнодушие человека, который давно перестал удивляться.

— Пустошь у Чёртова Лога, — повторил он. Голос его звучал тихо, но отчётливо. — Понимаю. Что ж, вы приехали по адресу. Он помолчал, провёл ладонью по кипе ведомостей, затем поднялся и направился к угловому шкафу. Из кармана жилета он достал ключ и отпер верхний ящик.

— Архив волостного правления, — произнёс он, не оборачиваясь, — состоит из трёх частей. Первая — подворные описи, их вы уже видели в Никольске. Вторая — текущие ведомости, вот они, перед вами. — Он кивнул на стол. — А третья — папка особого хранения. Про неё мало кто знает. Предыдущий писарь сказывал, что ещё предыдущий завёл её вскоре после Крымской войны, когда первый владелец помер. С тех пор она пополняется раз в три года.

Он извлёк из ящика папку толстую, в картонном переплёте, обтянутом серым полотном, с потёртостями на углах. На обложке не было надписи только чернильное пятно, которую пытались оттереть, но бросили.

Писарь вернулся к столу, сел, развязал тесёмки и раскрыл папку. Внутри лежало не так много листов — может быть, десятка полтора. Верхний был протокол 1859 года. — Читайте, — сказал он и подвинул папку через стол. — Здесь всё, что вам нужно. И даже больше.

Коковин склонился над листом. Бумага была желтоватой, с бурыми пятнами по краям, но чернила держались крепко. Почерк писаря не нынешнего, а прежнего был уборист, с наклоном вправо, с теми характерными завитками на прописных буквах, какие выходили из-под пера казённых писцов николаевской выучки. Протокол гласил:

«1859 года, сентября 8-го дня. Слушали: о пустоши при урочище Чёртов Лог, что в Родюкинской волости, размером шестьдесят три десятины. Постановили: пустошь сию из пахотных земель не выводить, дабы не уменьшать окладной базы волости, однако ж и не пахать, ибо земля сия семени не принимает, а каждые три года назначать нового владельца из числа родюкинских крестьян, поелику прежний владелец, Артемий Прокофьев сын Куделин, помер сего сентября третьего дня, как и прежние владельцы до него, сроком ровно через три года по вступлении во владение. На полях против сего постановления ставить карандашный крест для памяти и счёта». И ниже приписка тем же почерком, но мельче, словно писарь торопился или хотел, чтобы эту строчку не заметили: «Земля сия состоит в договоре. Пахать не велено. Сроку договору не означено».

Коковин перечитал последнюю фразу дважды. Затем перевернул лист. На обороте не было ничего, кроме нескольких строк: список владельцев семь имён, и напротив каждого дата вступления во владение и дата смерти. Разрыв между датами ровно три года. У последнего в списке, молодого человека двадцати двух лет, дата смерти была проставлена, а имя ещё не вычеркнуто, словно писарь не решался завершить строку. На полях протокола, вдоль левого края, тянулись семь карандашных крестиков. Восьмого пока не было.

— Вы видели? — спросил Линев, тыча пальцем в приписку. — «Состоит в договоре». Что за договор? С кем? Где он? Почему о нём ни слова в земских книгах?

Писарь пожал плечами.

— Этого я не знаю. В бумагах договора нет. Предыдущий писарь говорил, что и при нём не было. Может, и не было никогда.

— Но кто-то же его заключил! — Линев повысил голос. — Земля не может сама собой состоять в договоре. Это юридический нонсенс.

— В Родюкине, — тихо ответил писарь, — многое состоит в договоре, о котором нет бумаг.

Линев хотел возразить, но Коковин тронул его за рукав и молча показал на последнюю фразу протокола: «Сроку договору не означено».

— Это значит, — произнёс Коковин негромко, — что он бессрочный. В комнате повисла тишина. Писарь сидел неподвижно, положив руки на стол ладонями вверх.

Линев решительно поднялся.

— Мы должны осмотреть пустошь. Сейчас же. Сколько стоит нанять извозчика?

— Извозчик, который вас привёз, уже уехал обратно в Никольск, — ответил писарь ровно. — Другого в Родюкине нет. Лошади все в поле, до завтрашнего утра.

— Тогда мы пойдём пешком. Где дорога?

— Дорога одна — через мостки, а мостки подгнили. В прошлом месяце телега с сеном провалилась, хорошо — не утонула. В обход через болотину — версты четыре, но сейчас не дойдёте: солнце сядет, а у нас тут не город, ни фонарей, ни дороги. Завтра, при свете, я вас провожу, если захотите.

Линев переглянулся с Коковиным. Тот едва заметно покачал головой.

— Хорошо, — сказал Линев, садясь обратно. — Остаёмся до утра.

Писарь кивнул, но в этом кивке не было ни радушия, ни злорадства — только спокойное приятие того, что должно случиться.

Следующие три часа прошли в вязком, бесплодном ожидании. Линев ещё раз сходил на околицу в надежде найти хоть какую-нибудь подводу не нашёл. Попытался расспросить прохожего мужика о старшине — мужик отвёл глаза и сказал: «Это вам к писарю, мы люди тёмные». Постучался в дом к батюшке — дверь открыла старуха, сказала, что отец Михаил уехал требы справлять в соседнюю деревню и вернётся не раньше послезавтра. Линев вернулся в правление мрачнее тучи и сел у окна, глядя на светлеющую полоску неба над лесом. Коковин тем временем молча переписывал цифры из протокола в свою тетрадь не потому, что это было нужно для дела, а потому, что привычка заносить всё на бумагу успокаивала его лучше молитвы.

В этот момент писарь, всё это время сидевший молча, поднялся из-за стола, подошёл к угловому шкафу и достал оттуда старый аккордеон с заплатанными мехами и стёртыми клавишами.

— Темнеет, — сказал он. — Сейчас я вам кое-что сыграю.

Писарь накинул ремень на плечо, развёл меха они пошли туго, со всхлипом, и взял первый аккорд.

Аккорд вышел нечистый. Писарь поморщился, качнул мехами, поправил — сип остался, но стал тише, ушёл вглубь, как муха в простенке.

Он заиграл и запел.

Что ты, старуха, плачешь?

Что случилось с тобой?

Ты вся постарела зачем-то…

Ну что ты плачешь — не плачь.

Линев, сидевший у окна, подобрался и склонил голову набок. В гимназии его учили музыке; он знал, аккордеон инструмент для польки, для ярмарочного «Барыня, барыня, сударыня-барыня», но никак не для того, что пытался извлечь из него писарь. Мелодия была протяжной, с долгими распевами на концах фраз северный плач, какому место под гусли или под женский голос безо всякого сопровождения. Аккордеон сопротивлялся: на каждой второй доле меха издавали металлический присвист, басы гудели глухо, а кнопки, которые писарь нажимал на правой клавиатуре, щёлкали громче, чем звучали ноты. Иной раз палец проваливался между кнопками, мелодия спотыкалась, но писарь, не сбавляя хода, вытягивал её дальше.

Ты же русская баба,

Зазорно тебе рыдать.

Мы знаем: сыновья твои полегли в Таврии,

В том Крыму, куда Меншиков их водил.

Линев поморщился. «В том Крыму, куда Меншиков их водил» что за синтаксис? Газетная проза, втиснутая в строку. И рифмы нет ни одной. И размер скачет. Он покосился на Коковина но тот сидел неподвижно, опустив глаза.

Ты же русская баба,

И должна ты знать —

Что слезами горю не подсобишь.

Семь их лежит — один к одному,

В русскую землю далекую зарыты, в песок они.

«В песок они» Линев чуть не фыркнул. Что за рифма? «Знать» — «рыдать»? Да здесь вообще нет рифмы, это не стихи, это дурная проза.

Не придут, не напишут, не явятся в дом,

Только ветер с Чёрного моря — в висок.

На этой строке писарь вдруг перестал нажимать кнопки. Правая рука замерла над клавиатурой, левая медленно, развела меха аккордеон выдохнул долгим, сиплым воздухом, в котором не было ни одной ноты. Линев почувствовал, как что-то коснулось его виска — не ветер, просто сквозняк от окна.

А война та треклятая,

Никому не нужна была, окромя господ треклятых.

Француз пришёл — потоптал,

Итальянец — пограбил,

Британец — корабль подал.

«Британец — корабль подал», — мысленно повторил Линев. Господи, какая безвкусица. Перечисление, достойное полицейского протокола. Ни образа, ни метафоры. Голая, лобовая злоба.

Но писарь пел это без злобы. Он пел — вернее, не пел, а выговаривал речитативом, низким голосом, почти без интонации.

А ты, старуха, сынами платила,

Платила сполна, безо всяких бумаг.

Так что плачь, старуха, коли плачется.

Русской бабе не зазорно рыдать.

Зазорно — забыть.

Писарь отвёл правую руку вверх, на самый край клавиатуры, и нажал одну единственную кнопку верхнюю, ту, что уже не белая, а желтоватая, как давная кость. Аккордеон издал тонкий, почти детский звук.

А мы не забудем.

Вот такая судьба наша.

И ветер в висок.

Он закрыл меха. Инструмент выдохнул в последний раз и замолк. В комнате стало тихо

Линеев хотел сказать:«Это не грамотно с точки зрения стихосложения. Да и аккордеон для плача не годится. Тут скрипка нужна. Или ничего». Но вместо этого он обнаружил, что во рту пересохло.

Коковин молчал, глядя в стол.

— Мда для такой песни скрипка нужна. — сказал писарь, не поднимая глаз. — Или ничего не нужно. — Он отстегнул ремень и бережно, как ребёнка, отнёс аккордеон к шкафу. — Но другого инструмента у меня нет. Так что как есть.

Линев кашлянул и поправил пенсне.

— Ничего, — сказал он неожиданно для себя. — Сойдёт.

Писарь взял со стола лампу и молча кивнул гостям в сторону сени. За дверью налево открылась низкая комната с печью, от которой тянуло теплом. Вдоль стен темнели лавки, на дощатом столе у окна стоял глиняный кувшин и стакан. «Располагайтесь», — сказал Никодим Егорович, поставил лампу на припечек, а сам, крякнув, полез на печь на лежанку, где поверх старого тулупа уже была откинута дерюга. Через минуту сверху донеслось его ровное дыхание.

— Какое низкое коварство — спать на лавке, как мужик. — пробормотал Линеев.

Линев стащил сюртук, свернул его в изголовье и улёгся, не раздеваясь, — от лавки тянуло сырым деревом и махоркой, и он ещё долго ворочался, вздыхая так громко, что Коковин, уже смеживший глаза, не выдержал и шепнул:

— Аркадий Петрович, побойтесь Господа Бога, вы все-таки как-никак не в гостинице.

Линев затих. Оба вскоре заснули.

Оба спали нормально пока воздух в комнате не сделался холодным, — Линеев проснулся ноги замерзли. Была поздняя ночь. Аркадий Петрович, проснувшись, сел на лавке, нашарил ногами сапоги и вдруг увидел стакан.

Стакан был обычным стеклянным и ничего не обычного не было если бы не одно но вода в стакане шла рябью сама собой круги расходились от центра, словно кто-то невидимый тронул стакан пальцем. Линев увидев это машинально разбудил Коковина сам не зная зачем. Коковин выйдя из царства морфея спросонья не понимал, в чём дело и самое главное что от него требуется пока взглянув на стакан, не замер. Рябь не унималась вода ходила кругами, ровно и бесшумно, словно в ней бился невидимый пульс.

Линев, не сводя глаз со стакана, глухо произнёс:

— Мне нужно проветриться. Давайте выйдем на крыльцо, Сергей Трифонович. Тут что-то душно.

Коковин согласившись вслед за Линевым накинул сюртук и через темные сены которые никак не совящалсиь вышли на крыльцо. Выдйдя на крыльцо они поняли что сегодня ночь безветренная, небо ясное, звезды крупные и ясные. Тишина такая что в ушах звенит что-то. Ничего не предвещало сверхъестественного. Но вдруг со стороны Чертова Лога из под земли раздался низкий, протяжный, утробный гул длившаяся ровно минуту. Звук этот был не похож ни на гром ни на обвал. Половицы крыльца под ногами из-за этого звука сами задрожали. Коковин, не оборачиваясь, тихо сказал:

— Уйдёмте, Аркадий Петрович. Этого нам видеть не надо.

Линев молча кивнул и первым взялся за дверную скобу.

Линев, когда они вернулись в дом и сели на лавки, не глядя на Коковина, сказал:

— Подземные воды. В Вологодской губернии известняки, карстовые пустоты, вода подмывает породу отсюда и гул. А рябь в стакане резонанс. Обычное дело.

Он говорил ровно, почти скучающе, но пальцы его в это время теребили пуговицу сюртука, а на слове «резонанс» голос дал петуха. Коковин ничего не ответил, только посмотрел на стакан, где на дне лежало тёмное, холодное, не тающее, и перевёл взгляд на Линева. Тот встретил этот взгляд и отвёл глаза первым.

— Завтра же утром уезжаем, — сказал Коковин. Линев молча кивнул в знак согласия и после этого они легли спать как ни в чем не бывало.

Утром никто не произнёс ни слова о пустоши. Писарь, слезши с печи, молча поставил самовар. Коковин, умывшись над лоханью, сел к столу, раскрыл тетрадь не затем, чтобы писать, а затем, чтобы отыскать одну давнюю запись, которую помнил наизусть, но всякий раз проверял. Это была цифра 1863 года первый урожай ржи, сведённый им по помещичьим книгам: сорок пуда с десятины. Тогда, десять лет назад, он ещё верил, что цифра всё объяснит, стоит только свести концы с концами. Теперь он смотрел на эту цифру и не понимал, объяснила ли она хоть что-нибудь. Линев, не притронувшись к чаю, стоял у окна и смотрел на дорогу. Когда из-за околицы показалась телега та самая, со вчерашним рябым извозчиком, Линев, не оборачиваясь, сказал:

— Поехали, Сергей Трифонович.

Коковин захлопнул тетрадь. Писарь снял с гвоздя ключ от папки особого хранения, хотя его никто не просил, и положил на стол на случай, если гости передумают. Они не передумали. Через четверть часа телега уже катила обратно в Никольск, и оба молчали, потому что говорить о том, что не имеет разумного объяснения, было выше их сил.

В Никольск Коковин и Линев вернулись к полудню, когда солнце уже начинало припекать улицы. Извозчик, получив расчёт в размере рубля, уехал, а оба земца, не сговариваясь, направились прямиком в управу, а именно сразу в кабинет председателя потому, что откладывать разговор было некуда. Председатель принял их в своём кабинете, где пахло сургучом и остывшим чаем. Он сидел за столом, подперев щёку, и что-то писал но, увидев вошедших, отложил перо и жестом указал на стулья.

Коковин доложил коротко и сухо, как и подобает статистику: изложил цифры, перечислил факты, упомянул протокол 1859 года, семь крестиков и отсутствие договора. Линев, напротив, не усидел: ходил по кабинету от окна к двери и обратно, поправлял пенсне, вставлял реплики «вопиющее безобразие», «необходимость гласного решения», «мы не в Средневековье живём», «позорнейшее сеуверие».

Пресдетаель управы слушал молча, положив руки на стол ладонями вниз. Он не перебивал. Не задавал вопросов. Только один раз, когда Линев особенно громко произнёс слово «преступление», председатель чуть шевельнул пальцами, и Линев осёкся на полуслове, сам не понимая отчего.

Когда Аркадий Петрович Линев закончил и предложил перевести пустошь в разряд неудобных земель простое, чистое, канцелярское решение, которое ещё утром казалось ему единственно возможным, председатель долго молчал. Потом он сказал глухо:

— Это не нам решать. И не вам. И не мне. Собирайте гласных. Завтра.

На слове «завтра» он посмотрел не на Коковина, а на Линева добавив совсем тихо:

— Вы ведь до пустоши так и не дошли, Аркадий Петрович. И правильно сделали.

Линев замер. Откуда председатель знал об этом не знал никто: ни Коковин, ни сам Линев ни словом не обмолвились о ночном гуле, о стакане с тёмным осадком, о решении не ходить. Председатель управы же, сказавши это, снова надел очки и придвинул к себе бумаги, давая понять, что разговор окончен.

Коковин поднялся первым. Линев — секундой позже. Он направился к двери, но на пороге обернулся и сказал:

— Завтра хотите вы этого или нет, но завтра я потребую гласного голосования.

— Воля ваша, — ответил председатель, не поднимая головы. — На то земство и учреждено, чтобы голосовать.

И когда дверь за ними закрылась, председатель управы ещё долго сидел неподвижно, глядя в стену перед собой, и лицо у него было такое, словно он заново переживал что-то давнее, что надеялся забыть, но не забыл.

Внеочередное собрание открыли на следующей день в семь вечера. Коковин докладывал первым. Он называл цифры шестьдесят три десятины, ноль урожая, семь владельцев, три года, и с каждым словом ему казалось, что он не объясняет, а заклинает. В зале слушали по-разному: помещики откинувшись на спинки стульев и скрестив руки на груди, купцы подавшись вперёд и шевеля губами, словно прикидывали барыш, крестьянские гласные неподвижно, глядя в пол, и именно это неподвижное внимание было страшнее всего. Линев взял слово следом. Он говорил о земской ответственности, о недопустимости мракобесия, о девятнадцатом веке на дворе и говорил хорошо, складно, как говорят люди, привыкшие к тому, что за словами следует действие. Но зал молчал. Только двое молодых помещиков, из тех, что ещё верили в прогресс, похлопали, да и те осёклись под взглядами старших.

— Освятить, — сказал вдруг кто-то из крестьянского угла, и слово это прокатилось по залу.

— Освятить, и дело с концом.

— Осторожность, — возразил купец с рябым лицом. — Не спугнуть бы.

— Стыдно! — выкрикнул гласный слева. — Образованным людям и в бабьи сказки верить!

Спор разгорелся. Голоса перекрывали друг друга, председательский колокольчик звенел, но его не слушали, и в этом гаме было что-то от ярмарочного торга, где каждый выкликает свою цену, не слыша соседа. И вдруг наступила, ватная тишина.

Со своего места у стены поднялся старый крестьянский гласный от Родюкинской волости. Поддёвка на нём была чистая, но ветхая, борода ушла в седину, а глаза смотрели не на собрание, а куда-то в половицу перед собой — словно он читал по невидимой книге.

— Пустошь — это договор, — сказал он тихо, но так, что услышал каждый. — Мы эту землю не пашем, а Оно не приходит. А куда Оно тогда денется?

На последних словах пол под ногами собравшихся загудел.

Это был тот самый низкий, утробный гул, который Коковин и Линев уже слышали в ночи у писаря, но теперь он шёл не со стороны Чёртова Лога, а снизу, из-под половиц, из-под самого здания управы, словно то, что обитало под пустошью, на минуту протянуло свой голос под самый Никольск. Задребезжали стёкла в шкафу. Кто-то вскочил, опрокинув стул. Гул длился несколько секунд и стих, но тишина после него была страшнее звука. Голосование вышло скомканным.

Предложение перевести пустошь в неудобные не набрало и половины рук. Крестьянские гласные проголосовали против все, как один. К ним присоединились оба священника и несколько помещиков постарше, из тех, кто понимает: есть вещи, которые не решаются большинством голосов. Пустошь осталась в графе «пахотная» и это было не поражение рассудка, а победа какого-то иного, древнего разума, которому нет имени в земских уставах.

После собрания, когда гласные расходились — молча, не глядя друг на друга, пределатель уездной земской управы отвёл Коковина в сторону. Они стояли в полутьме коридора, у окна, за которым уже синел вечер.

— Я ходил туда, Сергей Трифонович, — сказал председатель негромко. — Давно. Ещё когда первый раз услышал про эту пустошь. Думал: чушь, суеверия, надо самому посмотреть. Взял фонарь, пошёл. Дошёл до межи.

Он замолчал. Коковин ждал.

— Фонарь потух, — продолжал он. — Сам. Не ветер ветра не было. Не масло — масла хватало. Просто потух, как свечку задули. Я постоял, постоял и пошёл обратно. И знаете, что я понял? Не надо туда ходить. Не нам. Не теперь. Может, и никогда.

Коковин хотел что-то сказать, но не нашёлся. Слова, которые ещё вчера казались ему надёжными, «факт», «документ», «решение» лежали в голове отдельно от происходящего.

Линев ждал Коковина на крыльце. Был он бледен, руки заметно дрожали — то ли от гнева, то ли от пережитого страха, то ли от того и другого вместе.

— Я буду жаловаться губернатору, — заявил он, не здороваясь, и в голосе его звенела та особенная нота, какая бывает у людей, которые знают, что правы, но уже не верят, что правота им поможет. — Это чёрт знает что. Это средневековье. Я добьюсь комиссии. Я вам…

Председатель, вышедший следом за Коковиным, остановился на пороге и слушал эту тираду с усталым спокойствием. Он дал Линеву выговориться до конца, до последней сбивчивой фразы, и только потом ответил.

— Аркадий Петрович, жалуйтесь. Только подумайте: любая комиссия, которую пришлют из Вологды, будет состоять из тех же стариков, что сидели сегодня в зале. Они приедут, походят, поспрашивают, напишут бумаги. Через год бумаг станет больше. А пустошь как стояла, так и стоит.

Он помолчал, глядя в темноту за крыльцом.

— Здесь не губернатор решает. Здесь — земля. И земля эта помнит всё, что с ней договорились. А мы с вами — только квартиранты.

Линев ничего не ответил. Постоял, глядя в ту же темноту, потом повернулся и ушёл не попрощавшись, не обернувшись.

Коковин вернулся в архив на следующее утро. В комнате было пусто, тихо, только половицы поскрипывали под ногами всё так же, как неделю назад, как месяц назад, как всегда. Он сел за свой стол, раскрыл ведомость и долго смотрел в столбец, где значилась пустошь: шестьдесят три десятины, пахотная, ноль урожая. Он не стал ничего исправлять. Не перечеркнул. Не переправил. Не вывел за скобки. Пустошь осталась в графе «пахотная», потому что исправить значило нарушить договор, а нарушить договор значило выпустить то, чему лучше оставаться под паром. Он закрыл ведомость. За окном занимался обычный июньский день 1874 года, и в подворных описях значилось, что в Родюкинской волости всё в порядке. Это была правда. Другая правда не та, которую ждали в Вологде, но единственная, с которой можно жить. Он понимал теперь: ноль — это не ошибка учёта. Не отсутствие. Ноль — это условие, чтобы всё остальное жило. Убери этот ноль и равновесие рухнет. А куда Оно тогда денется?

1. Земство в Вологодской губернии ввели только в 1870 году — на шесть лет позже, чем в центральных губерниях. Причина: три четверти губернии занимали леса, пахотной земли и помещиков было мало, а без помещиков земская система по закону 1864 года не работала. Ждали пока механизм приживётся. К моменту действия рассказа земству здесь четыре года.