У открытых ворот. Историческая фантазия.

Глава 1

Звук колокола, гулким эхом отразившийся от высоких глинобитных стен, давно смолк. Били семь раз — наступил час Обезьяны[1]. Дневная жара скоро спадёт. Это хорошо. Плохо, что храм к тому времени уже закроют…

Старик в неброском чёрном кимоно и серой накидке-хао́ри[2] переминался с ноги на ногу у распахнутых настежь ворот столичного храма Рэнгэо́ин[3], никак не решаясь войти. Его пальцы то и дело теребили шершавую кожу рукоятей мечей, заткнутых за пояс, а отрешённый взгляд был устремлён куда-то в пространство за воротами. О своих вещах, потёртом дорожном сундучке и увесистом узле-фуро́сики[4], он как будто совсем забыл.

Со стороны могло показаться, что он сильно взволнован или даже немного не в себе: бескровные старческие губы непрестанно шевелились, тощие, подёрнутые седой щетиной щёки дрожали, словно человек неслышно беседовал сам с собой.

Впрочем, входящие и выходящие из ворот не приглядывались ни к его пальцам, ни тем более к губам: едва завидев мечи, люди низко кланялись. Те же, кто узнавал в старике Унхэ́я из семейства Ханао́ка, кланялись ещё ниже: фамилия эта была в столице на слуху, а о самом Унхэ́е ходили легенды…

***

Он не единожды откладывал эту поездку, хотя грезил о ней много лет. То больные, то ученики, то семья: тут и часа не выкроить, а надобно – сутки. Да и с пустыми руками в храм не явишься, ведь причина наиважнейшая, обычного подношения недостаточно, требуется щедрое пожертвование, а где его взять, когда всё заработанное уходит на новую школу и больницу при ней?

В этот раз всё складывалось как нельзя лучше. Вчера его спешно вызвали в столицу: у одного из придворных случился сильнейший приступ. В записке, которую передал гонец, домашний врач сановника умолял приехать как можно скорее, дабы удалить застарелый камень в почках хозяина. Хозяин, как следовало из послания, просто мечтал лечь под нож, а домочадцы уже поставили свечи в соседнем храме, прося богов и будд лишь об об одном – дать главе семейства сил дожить до приезда “многоопытного господина Унхэя”.

Полночи он готовил нужные снадобья, затем подбирал подходящие инструменты. Помощников решил не брать: с домашним врачом захворавшего придворного Унхэ́й был давно знаком и знал, что на того можно положиться.

В путь отправился на рассвете, как только открыли дороги. Носильщики попались опытные, ну да это и неудивительно, ведь норимо́но[5] был заказан самый наилучший. Хотя привыкнуть к недавно полученному высокому званию врача-окуи́си[6] Унхэ́й ещё не успел, полагающимися удобствами, чего греха таить, пользовался охотно.

Тряски в дороге, можно сказать, и не было, удалось даже выспаться. Запоздало позавтракав во время короткой остановки в Осаке, пополудни он уже стучал в ворота богатой усадьбы. К великой радости её обитателей, болезный хозяин дотерпел: к утру колики немного отступили, чтобы сразу по приезде врача возобновиться с удвоенной силой. Впрочем, это было уже неважно. Унхэ́й успешно извлёк камень, и хотя самому исцелённому по понятным причинам было не до разговоров, супруга сановника щедро одарила врача серебром, заверив, что как только муж встанет с постели, сразу же напишет благодарственное письмо, а когда выйдет на службу — непременно расскажет при дворе о том, кто спас ему жизнь.

Полученная сумма почти втрое превышала его обычный гонорар, и Унхэ́й решил наконец исполнить давно задуманное: поднести дары Всемилостивейшей Канно́н Лотосовой Обители[7], поговорить с ней по душам и заодно пожертвовать весьма кстати появившийся излишек серебра.

От усадьбы сановника до храма было рукой подать, даже на носильщиков тратиться не пришлось. Путь лежал через рынок на Пятой улице. Там Унхэ́й и подзадержался: дома за покупками ходила служанка, сам он от такого давно отвык. Красивый дорогой фуро́сики купил сразу, не торгуясь, а вот плоды выбирал долго и придирчиво, оттого и припозднился…

***

Солнце понемногу клонилось к закату, но он всё топтался у ворот храма и никак не мог собраться с мыслями…

Когда-то давно Унхэ́й уже бывал здесь. Алчущий признания свежеиспечённый лекарь низшего разряда смотрел на бесконечные ряды потемневших от времени изваяний с лёгкой усмешкой. А надо было — с благоговением. Эх, если бы он только знал, через что ему предстоит пройти! Если бы знал…

Когда же это было? Сорок? Нет, почти пятьдесят лет назад, сразу после смерти отца... Надо же, полвека минуло, а стыд до сих пор выедает нутро!

…В тот раз древние, некогда позолоченные, но давно потускневшие образы Богини показались ему хоть и искусными, но какими-то отчуждёнными. Изящными истуканами с одинаковыми, ничего не выражающими лицами. “Смотри внимательно, непременно увидишь там меня,” — с серьёзным видом наставляла мать, однако, сколько он ни вглядывался, ничего такого не заметил и принял её слова за шутку.[8] Он вообще думал тогда о другом.

Одна великая, до самого потолка, и тысяча, целая тысяча малых, в рост человека, статуй! Столько труда... Мастера-резчики с честью исполнили странную прихоть давно усопшего правителя, и что в итоге? Шесть веков этот сонм равнодушно глядит на просителей, подносящих дары и истово молящихся об исцелении. Сотни горящих свечей, на которых пишут одно и то же: “болен”, “страдает”, “отчаялся”…

Люди приходят и уходят — поколение за поколением, а статуи стоят, такие же безмолвные, как и сто, триста, пятьсот лет назад. Многим ли они за это время помогли?

“Вы ищете сострадания? Здесь его не найти, хоть тысячу свечей сожгите! — мысленно взывал он к посетителям храма. — У вас больны тела, зачем вы тратитесь на подношения этим истуканам? Опомнитесь, люди! Вам просто нужен современный врач!”

О, как он верил тогда в силу науки! В первую очередь иностранной: после десятилетий запретов начали открываться первые школы, где редкие умы, ранее тайно, на свой страх и риск по крупицам собиравшие европейские знания, впервые открыто делились ими со всеми желающими. Молодые врачи с горящими глазами обучались новейшим приёмам лечения больных. И если в том, что касается лекарств, японцы ни в чём не уступали “рыжеволосым”, то иностранная наука о вмешательстве во внутренние органы с помощь инструментов стала для них настоящим откровением![9]

Он нырнул в эту бездну знаний с головой, а когда вынырнул, почувствовал себя едва не всесильным. Ещё бы: лучший выпускник столичной школы Ирако́, гремевшей на всю страну! Именно его учитель назвал “духовным внуком” знаменитого Догю́[10], чьи потомки ныне лечат самого Сына Небес![11]

Извлечение камней из почек, желчного и мочевого пузырей, удаление опухолей, избавление от самых разных напастей, начиная от обычной водянки и заканчивая гниющими костями и стремительным отмиранием тканей, не суливших несчастным ничего, кроме смерти… Он научился всему и знал, что доброй половине страдальцев, жгущих бесполезные свечи перед образами, может помочь не божество, но врач. Современный врач — такой, каким был он, Ханао́ка Унхэ́й.

Знал он и то, почему большинство надеется на чудо, заранее считая себя обречёнными.

Боль. Нет, не так: БОЛЬ. Ужасная, нестерпимая настолько, что зачастую люди предпочитали ей самоубийство. Не каждый, кто доверился ножу врача, был способен вынести поистине адские муки, которые прилагались к лечению. Вот так: избавиться от страданий можно было только через ещё большие страдания, и далеко не все они были порождением болезни. Люди молили богов и до последнего надеялись на исцеление чудом. Ибо отдаться в руки врача, как они считали, означало лишь новые мучения, а кончалось всё зачастую той же смертью, нередко прямо под ножом лекаря.

"Голландской" науке кое-чего недоставало, и это кое-что волновало Унхэ́я, как и всех его однокашников, куда больше, чем чужие страдания. В конце концов, мучения больным во благо, коли претерпев их, они выздоравливают. Для врача же – досадная помеха.

Мычащий от боли, дёргающийся, как его ни связывай, страдалец только мешает сосредоточиться и всё норовит пораниться об острый инструмент. Последнее особенно чревато: на кону стоит личная репутация врача. Его, Унхэ́я, репутация!

С улыбкой глядя на равнодушные лики одинаковых богинь, он поклялся тогда, что окружит себя такой же свитой. И не просто свитой -- настоящим войском из самых одарённых учеников, способных, в отличие от деревянных истуканов, спасать людей по-настоящему. А прежде того найдёт способ, как дать своему войску возможность резать, удалять, прижигать и зашивать уверенно и спокойно. Не отвлекаясь на судороги и крики больных. То были не пустые слова: он знал, где искать!

***

Несравненный китайский врачеватель Гэ́нка[12] придумал однажды снадобье, что надолго погружало больных в глубокий сон, при котором те ничего не чувствовали. Тайна легендарного зелья затерялась в глубине веков: великий Гэ́нка жил полторы тысячи лет назад...

Восстановить утраченный состав пытались многие. Сумел только он, Ханао́ка Унхэ́й. Ему очень хотелось назвать новое снадобье в честь самого себя, но это было нескромно, поэтому он дал своему порошку имя «Цусэнса́н», в честь другого выдающегося японца, книги которого лучше других способствовали Унхэ́ю в его изысканиях.[13]

Чего всё это ему стоило – не знает никто. Двадцать потраченных лет? Их не жаль: за это время он изучил кампоя́ку[14] так, как это не снилось и самим китайцам. Тысячи бессонных ночей, проведённых не в постели с женой, а за чтением старинных рукописей, оправдали себя с лихвой. Дело было в другом.

Никак не удавалось найти добровольцев, готовых принять участие в его исследованиях. Собаки и кошки годились плохо: маловаты, а кошки ещё и дороги. Оставались только люди, однако никто не горел желанием становиться подопытным, даже нищие: слишком неясным был исход, а предложить хотя бы мало-мальски приличное вознаграждение он в те годы не мог: сам едва сводил концы с концами...

Люди, общавшиеся с голландцами, рассказывали, что у себя на родине те ставят опыты на преступниках, приговорённых к смерти. Однако сколько он ни обращался к чиновникам, его, обычного тёни́на[15], отказывались даже выслушать. Это сейчас он носит мечи, которыми толком и не владеет, а тогда… Возможно, будь он знатным жителем столицы, что-то бы и вышло, но после учёбы пришлось вернуться домой, на том его “столичность” и закончилась.

Видя мытарства сына, стать испытуемой вызвалась родная мать. Добровольно и искренне: она так верила в его дар…

Настойку для матери он готовил с лёгким сердцем: в составе снадобья не хватало всего двух трав, которые по своим свойствам мало на что влияли, разве только на отсутствие головной боли, когда человек проснётся.

Всё шло так, как должно было: сначала испытуемая перестала ощущать пальцы рук, затем настал черёд конечностей. Спустя какое-то время женщина погрузилась в сон. Настолько глубокий, что тело не откликнулось на уколы лечебными иглами. Шесть уколов через равные промежутки времени, в самые болезненные точки. Сердце матери при этом билось ровно, дыхание исправно туманило начищенное до блеска старинное бронзовое зеркальце. Вот только разбудить спящую не удалось даже спустя сутки. К исходу вторых она начала коченеть…

В сердце Унхэ́я словно распахнулись врата ада, и пламя, вырвавшееся оттуда, принялось медленно сжигать его изнутри, омрачая каждый день существования. Осознавать себя убийцей собственной матери было ужасно, но отступиться от своей задумки он уже не мог.

Следующей стала жена. Она добровольно заняла место покойной. И вновь он, омрачённый предвкушением скорого успеха, ошибся. Добавив в снадобье недостающие травы, неправильно рассчитал доли. Жена ослепла. Слава богам и буддам, осталась жива, но пожар, пылавший в его груди, превратился в бушующее пекло. Он вновь и вновь корил себя – и однажды пережил неведомое доселе чувство. Незрячее лицо изувеченной его руками супруги пробудило в нём сострадание: пожалуй, впервые в жизни Унхэ́й переживал чужое горе как собственное и неожиданно понял, что полюбил. Всем сердцем полюбил ту, на которой женился когда-то не по своей – отцовской воле...

Затем умерла, не прожив и десяти лет, дочь, их первый и единственный ребёнок. Унхэ́й внезапно осознал, что может стать последним в роду: бросить несчастную супругу он не мог и не хотел, а обзавестись второй женой его низкому сословию запрещал закон. Оставалась надежда на младшего брата, но у того как назло рождались одни только девочки, и с появлением на свет очередной племянницы Унхэ́й впервые задумался о том, что причина всему, что происходит – он сам.

***

Душевные муки наверняка свели бы его в могилу, если бы не ученики и больные: работа стала для Унхэ́я спасительной отдушиной. Проклятый богами, он трудился так, словно каждый день мог стать последним. Утром резал, удалял, прижигал, зашивал – совсем как когда-то мечтал, уверенно и сосредоточенно. Спокойствие опускалось на него подобно защитному доспеху, едва он брал в руки инструменты и подходил к очередному бесчувственному страждущему: «Цусэнса́н» действовал безотказно. Однако стоило закончить, как на сердце тут же накатывала кипящая волна мучительного раскаяния, и на послеобеденные лекции он шёл как на казнь...

В попытках хоть ненадолго избавиться от внутренних терзаний Унхэ́й начал мысленно примерять на себя страдания тех, кого лечил, пытаясь представить, что чувствуют эти несчастные. Пытливый ум и богатое воображение сделали своё дело: он даже не заметил, как начал сопереживать совершенно посторонним людям.

Раньше Унхэ́й считал, что главное – удалить источник болезни. Избавленные от опухоли или инородного предмета, больные шли домой, думая, что врач сделал всё, от него зависящее. Неожиданно выяснилось, что дома они продолжают мучиться, несмотря на снадобья, которые он им прописывал. Заживление ран у всех шло по-разному, но многие выздоравливали месяцами, а некоторые умирали, так и не оправившись от врачебного вмешательства. Последнее стало для Унхэя неприятным открытием, и он загорелся мыслью облегчить восстановление больных, насколько это вообще возможно.

Эта задача так захватила его, что он за какой-то месяц разработал несколько схем ухода за выздоравливающими с учётом их болезни, возраста, сложения и прочего. Отдельно для мужчин и для женщин, с упором на скромный достаток обычного горожанина. И начал делать записи, скрупулёзно отслеживая, как поправляются его подопечные.

Он учитывал любое замечание, тщательно разбирал малейшие жалобы, изо всех сил стараясь разговорить своих немногословных, привыкших терпеливо сносить любые невзгоды земляков – а именно они, простые люди из провинции, были основными посетителями его больницы…

Новое дело отнимало столько сил, что за чужими бедами он почти забыл о прежних своих заботах. Не хватало времени: преподавание в школе никуда не делось, поток больных и не думал сокращаться. Хорошо хоть, что с некоторых пор у него появились помощники, настоящие врачи из числа тех, кого он сам обучал. Теперь, возвращаясь по вечерам домой, он думал только об одном – как там выздоравливающие? И клялся, что больше не допустит прошлых ошибок, ведь прежде он старался побыстрее забыть о бывших больных, выбросить их из сердца. Казалось, что так правильно, а тем временем кто-то в отсутствие надлежащего ухода умирал. Сколько было таких несчастных, о которых он думал, что спас их? Больше такого не должно повториться, благодаря тщательно продуманным советам и правильным лекарствам – всем выздоравливающего они теперь подбираются отдельно -- он будет незримым поводырём для каждого из своих больных. До полного их исцеления!

***

Так, пропуская через себя чужую боль, он сумел вернуться к жизни. Следом за мужем понемногу воспряла духом и жена. А вскоре в их дом постучалась радость: рождение сына! Спустя пару лет родился ещё один, а затем и третий!

Потом были годы напряжённой, но уже привычной работы. Признание властей: за заслуги во врачебном деле его произвели в самураи. Жалованье назначили скромное, но это ничего не значило: важно, что с переходом в высшее сословие он получил новые, гораздо более широкие возможности.

Школа Сюнринке́н[16] — его собственная школа! – наконец-то начала процветать. Окрылённые успехом, они с братом открыли ещё одну, и где – в самой О́саке! С тех пор к ним едут учиться со всей страны. Прежнюю скромную больницу давно не узнать: теперь она занимает несколько больших зданий. Главное же в том, что его ученики трудятся в самых дальних уголках Японии, и в любом из них он уверен, как в самом себе!

Среди них — Сюхэ́й, его средний сын. По примеру отца решил стать врачом – и стал, причём не из последних! Они давно работают бок о бок, и Сюхэ́й уже превосходит своего родителя. За семейное дело можно не беспокоиться: оно останется в надёжных руках.

Вроде бы можно с чистой совестью уйти на покой: ему уже восьмой десяток, и хотя силы ещё есть, здоровье с каждым годом всё хуже и хуже. Сколько их ещё осталось, этих лет?

Хоть немного пожить в своё удовольствие, заняться садом, понянчить правнуков, пока не подросли... Он так бы и поступил, если бы не одно “но”.

Убийство матери не искупить даже в аду, а значит, снова родиться человеком ему не суждено. В какой бы из низших миров ни отправил его Э́мма Дай-О́[17], лечить людей он, вернее, то, что останется от него мириады адских мук спустя, уже не сможет.

Остаётся спасти как можно больше страждущих за то время, что осталось ему здесь.

Собственно, только об этом он и хотел поговорить с Канно́н. Попросить прощения за глупость и самонадеянность. Покаяться и сообщить о двух тысячах лучших врачей, подготовленных в помощь ей, Богине Милосердия. Что ещё? Поблагодарить Многоликую за науку, что далась такой дорогой ценой. За то, что помогла познать природу истинного Сострадания. И признаться, что он слишком поздно понял: с помощью науки можно вылечить только тело, от которого мало пользы, если внутри бьётся подлое сердце. Исцеление же последнего всецело в руках самого человека, и в этом труднейшем деле без помощи свыше не обойтись...

— Господин, простите! Вы лекарь?

Старик обернулся: за спиной согнулась в неуклюжем поклоне незнакомая девочка. Худенькая спинка под потемневшей от пота ветхой юка́той[18] ходит ходуном, мокрые волосы некрасиво облепили уши: малышка явно бежала сюда изо всех сил.

— Что случилось?

- Молю, помогите! Мама рожает, но ребёнок застрял. Повивальная бабка велела за лекарем бежать, а тот десять моммэ́[19] запросил, серебром! Откуда у нас столько? Люди на вас указали, но вы ведь тоже бесплатно не работаете…

— Мы зря тратим время на разговоры, — старик подхватил свой сундучок и взял девочку за руку. — Веди!

***

Закатное солнце скрылось, наконец, за горами. Среди монахов храма Рэнгэо́ин царило радостное возбуждение: не каждый день удаётся разнообразить скудный ужин обилием свежих плодов! Содержимого узла, подчёркнуто скромно, даже без записки, оставленного кем-то у ворот, хватило на всю немногочисленную братию. Прежде, чем приступить к трапезе, старший предложил вознести молитву за неизвестного доброжелателя и за весь благородный род этого несомненно достойного человека...

***

От автора:

Ханао́ка "Унхэ́й" Сэ́йсю (1760—1835). Имя этого выдающегося японского хирурга, успешно объединившего в своей практике европейские и восточные методы, стало широко известно в современном мире благодаря бестселлеру писательницы Ариё́си Савако́ и последующей экранизации. Его считают врачом, впервые в истории осуществившим операцию по удалению раковой опухоли под общим наркозом и изобретателем первого в мире метода эффективной общей анестезии. Документально подтверждено, что Ханао́ка Сэ́йсю провёл за свою жизнь около двух тысяч сложных хирургических операций, все под общим наркозом. Менее известен тот факт, что этот врач сумел впервые разработать действенную методику реабилитации больных. Послеоперационная продолжительность жизни его онкологических пациентов (а одних только женщин с раком груди он прооперировал почти полторы сотни) составила в среднем 3 года 7 месяцев (европейские хирурги достигнут трёхлетнего показателя лишь к концу XIX века). Несмотря на то, что анестезия, разработанная доктором Ханао́кой, давно уступила место более прогрессивным методам, действенность препарата "Цусэнса́н" была недавно подтверждена в ходе специального эксперимента. Любопытно, что несколько других лекарств, изобретённых знаменитым хирургом, выпускаются до сих пор.

В память о достижениях Ханао́ки Сэ́йсю в его родном городе Кинока́ва в префектуре Вакая́ма разбит тематический парк, в состав которого входит ботанический сад лекарственных растений, оригинальные здания школы и больницы "Сюнринке́н", а также специальный музей, дизайнером которого стал известный архитектор Курока́ва Кисё́, автор в числе прочего таких грандиозных сооружений, как международный аэропорт Куала-Лумпур и стадион Газпром-Арена в Санкт-Петербурге.

Потомки легендарного хирурга продолжают работать в медицине по сей день. Среди них педиатры, стоматологи, анестезиологи. Их выдающемуся предку поставлены памятники, его портрет неоднократно помещался на японских почтовых марках. Японская ассоциация анестезиологов поместила на своём гербе цветок дурмана — растения, положенного в основу препарата "Цусэнса́н"...

Ханао́ка Сэ́йсю оставил после себя множество медицинских документов — и никаких мемуаров. Практически всё, что известно о личной жизни доктора, записано со слов его учеников и пациентов. Авторы романа и фильма о Ханао́ке Сэ́йсю, его матери и жене, прибегли к художественной реконструкции взаимоотношений в семье доктора. Данный рассказ, как следует уже из названия, также в значительной мере фантазия, попытка "заглянуть в душу" реального исторического персонажа и предположить, как могла развиваться его личность. Не более того, но и не менее.

Примечания:

[1] Час Обезьяны – 15:00—17:00

[2] Хао́ри — верхний жакет прямого покроя, полы которого скрепляются с помощью шёлкового шнура.

[3] Рэнгэо́ин – буддийский храм в Киото, более известный под названием Сандзюса́нгэн-до́ ("Храм 33-х Пространств").

[4] Фуро́сики— квадратный кусок ткани, использующийся для заворачивания, переноски и хранения вещей.

[5] Норимо́но -- крытый паланкин.

[6] Окуи́си – врач высокого ранга, которому дозволялось лечить высокопоставленных лиц.

[7] Бодхисатва Канно́н (в Индии — Авалокитешва́ра, в Китае — Гуаньи́нь). В японской народной мифологии — многоликая богиня милосердия и сострадания. Лотосовая Обитель -- вольный перевод названия храма Рэнгэо́ин.

[8] В Киото бытовало поверье, что человек, внимательно вглядывающийся в лики статуй этого храма, непременно увидит среди них лицо того, кто ему дорог.

[9] Начиная с 30-х годов XVIII века власти Японии начали поощрять изучение т.н. "голландских наук" (яп. Ранга́ку), среди которых особый интерес вызывала западная медицина и, в частности, хирургия. Здесь навыки японцев были весьма скромны, а понятие полостной хирургии прежде и вовсе отсутствовало.

[10] Ирако́ Догю́ (1672—1734) – знаменитый японский хирург, успешно сочетавший европейские и традиционные восточные методы лечения.

[11] «Сын Небес» (яп. Тэ́нно) – популярный титул японского императора.

[12] Гэ́нка — японское чтение имени легендарного китайского эскулапа Хуа́ То (140—208), почитаемого даосами в качестве бога медицины.

[13] Название препарата "Цусэнса́н" переводится как «Порошок Цусэ́на». Цусэ́н – один из псевдонимов японского врача-фармацевта Накара́и Дзуйса́ку (1522--1596).

[14] Кампоя́ку – направление традиционной японской фармацевтики, изначально основанное на китайской науке о целебных растениях и веществах.

[15] Тёни́н — социальный класс горожан в Японии, развившийся в конце XVI века и позднее достигший относительно высокого уровня благосостояния. Большинство тёни́нов относились к сословиям торговцев и ремесленников.

[16] Школа Сюнринке́н (яп. "Весенняя роща") — учебное заведение и больница, основанные доктором Ханаокой.

[17] Э́мма-Дай-О— правитель подземного ада, судящий умерших по их земным поступкам.

[18] Юка́та — лёгкое кимоно без подкладки, используемое в качестве домашнего или летнего халата.

[19] Моммэ́ — традиционная мера веса (3,75 г). В описываемый период среди прочих ходили серебряные монеты номиналом в 5 моммэ.

Ханао́ка Сэ́йсю оперирует пациента. Из книги "О видах необычных болезней и их хирургическом лечении" (1838)