У ночи много секретов

Часть терм, где расположены ванны с горячей водой.

У ночи много секретов

Раз в году не грех и с ума сойти.

Латинская поговорка

Детям-рабам в прежние и нынешние времена посвящается

Главные действующие лица

ПУБЛИЙ АВРЕЛИЙ СТАЦИЙ, римский сенатор

КАСТОР, его секретарь

ПАРИС, управляющий имением Стация

ТИТ СЕРВИЛИЙ и его жена ПОМПОНИЯ, друзья Публия Аврелия

ТИБЕРИЙ, юный воришка

МУММИЙ ВЕР, вице-префект когорты стражей

ГАЙ КУРИЙ КАТУЛЛ, авгур

АППИЙ, сын Катулла от первого брака

МАМЕРК, сын Катулла от второго брака

ФАЦЕТ, старый управляющий семьи Катуллов

МАРНИЯ, служанка Катуллов

КОРНЕЛИЯ ПУЛЬХРА, мать Мамерка

КВИНЦИЯ МЕТЕЛЛА ИЗАВРИК, верховная жрица храма Весты

МЕТЕЛЛА ПРИМИЛЛА, племянница Метеллы Изаврик

ПОРЦИЙ КОММИАН, опекун Примиллы

ЮНИЛЛА, весталка

ВИПСАНИЙ ПРИСК, верховный жрец авгуров

ЛУРИЙ, бандит из Субуры

АМАЛЬФУЗИЯ, няня из Субуры

ЛУПИНИЙ и МИНЕРВИНА, дети из Субуры

КАЛЛИПП, торговец рабами

ПЕРСЕИДА, проститутка

БАРБУЛА, нищий

ИГНАЦИЙ, пожарный

I

Рим, 799 год ab urbe condita[1] (46 год новой эры, зима)

Храм Лысой Венеры, что на холме Велия, возведённый в память о матроне, которая во время осады Рима галлами Бренна пожертвовала свои волосы, чтобы изготовить верёвки для катапульты, посещало немного прихожан. Поэтому, когда на лестнице показались мужчина и ребёнок, никто не обратил на них внимания, кроме двух бродяг, слишком пьяных, чтобы понять происходящее.

Внезапно со стороны виа Сакра[2] появился человек в плаще с капюшоном, который тоже стал подниматься вверх к храму. Какой-то странный, протяжный, похожий на звериный, вой сопровождал его тяжёлые шаги, пока он шёл от скромного храма ларов[3] до небольшого подиума, выходящего на портик Мацеллума[4].

Смерть нередко приходит в тишине. На этот раз её сопровождал глухой удар, завершивший чьё-то падение с высоты в сотню футов. Звук получился приглушённым, и в эту праздничную ночь никто не услышал его среди громкого смеха, оживлённых разговоров и бешеного стука барабанов.

Ударившись о крышу портика, тело соскользнуло и упало на площадку перед ним и ещё долго лежало на мостовой, не привлекая внимания прохожих, которые думали, что это пьяный, не удержавшийся на ногах.

Прошёл по меньшей мере час, прежде чем какой-то подвыпивший раб, скользнув взглядом по лежащему телу, заметил неестественно согнутую руку и сверкнувший на указательном пальце перстень.

II

Праздник у подножия холма Велия продолжался. Это и в самом деле был особый вечер, единственный в году, когда рабы могли запросто устраивать на улицах шумные попойки, сколько угодно развлекаться и напиваться, напрочь позабыв про свои повседневные обязанности.

Это была ночь, когда рабы менялись местами с хозяевами, женщины с мужчинами, дети со взрослыми, ночь, когда разрешалось сходить с ума, безобразничать, и исключение это лишь подтверждало правило — на следующий день всё должно стать как прежде.

За весь год нет, пожалуй, более подходящего момента, чтобы пробраться незамеченным куда захочешь, рассуждал Тиберий.

С виа Аргилетум он свернул на викус Патрициус[5] и направился к богатому одноэтажному жилому дому на вершине Виминальского холма. Охрана его и в обычное-то время была весьма условная — вечно клюющий носом старик-привратник. Даже если бы увидел в дверях длинную шею жирафа, он тут же снова заснул бы, решив, что это ему примерещилось.

А этой, столь необычной ночью каморка ленивого сторожа вообще пустовала. Из дома доносился возбуждённый смех, слышались громкие голоса и звуки флейты.

Дверь была открыта, и Тиберий — сердце билось как сумасшедшее! — напомнил самому себе, что нужно всего лишь набраться мужества, чтобы проникнуть в дом. Он уже готов был шагнуть вперёд, но тут возле входа со скрипом остановилась наполненная продуктами повозка.

Тотчас отпрянув, мальчишка вновь вжался в стену, а в желудке у него глухо заурчало из-за немыслимых запахов, исходивших от груза. Должно быть, сами боги помогают ему, подумал он и, юркнув к повозке, забрался в неё и спрятался за огромной корзиной с хлебом.

Елисейские поля[6], наверное, походят на эту корзину, решил он, не веря в свалившуюся на него благодать. Именно так он их себе и представлял — бескрайние заросли асфоделий, корзины, полные хлеба, и олимпийские герои, наедающиеся до отвала так, что едва не лопается пузо.

Широкого отверстия в потолке просторной кухни патрицианского домуса было явно недостаточно, чтобы в него уходил весь чёрный дым от топящихся плит. Густыми клубами он валил из окон, словно внутри бушевал пожар.

— Поторопись с гарумом[7], а то дорада уже подгорает! — воскликнула матрона, поднимая крышку огромной сковороды, из которой поднимался густой и отнюдь не радующий обоняние пар.

К матроне тотчас поспешили двое помощников в белых льняных передниках. Один — высокий и представительный, с чёрными, коротко постриженными волосами, выглядел довольно растерянным. Другой — пониже ростом, с толстым животом и красивыми седыми прядями, причём с первого взгляда было заметно, что этот благородный римлянин совсем не привык делать что-либо руками.

— Больше масла, больше муки! Давай, Сервилий, скорее, нужно смешать рисовый соус с гарумом, иначе начнёт подгорать! — требовала взволнованная матрона, когда её муж, подчиняясь приказу и обливаясь потом, пыхтел над сковородой.

Матрона покачнулась в своих сандалиях на немыслимо высокой подошве и стала обмахиваться краем алой паллы[8], уже сильно забрызганной жиром.

— О Геракл, козье молоко! Сейчас убежит! Позаботься о нём ты, Аврелий, я слишком занята крабами!

Публий Аврелий Стаций, сенатор и в недавнем прошлом римский консул, растерянно огляделся, совершенно не представляя, как избежать катастрофы.

Знание о том, как прекратить кипение жидкости, никогда не требовалось от сенаторов, отцов-основателей Рима, для заседания в курии. Так что за всю свою долгую и полную бурных событий жизнь патриций впервые оказался в подобном бедственном положении.

Аврелий неловко ухватил кастрюлю и попытался спасти хоть что-то, но результат оказался плачевным — половину молока он пролил на себя.

— Вижу, у тебя трудности, мой господин! — прозвучал с порога саркастический голос. — Спорю, что если бы, возвращаясь из Галлии, ты знал, что в собственном доме тебя ожидает работа поварёнка, то отнюдь не торопился бы и не мчался бы сюда из Этрурии галопом, как сумасшедший!

Вошедший опёрся о дверной косяк, стараясь держаться подальше от плит, чтобы уберечь от брызг великолепную золотую вышивку своего синтезиса — праздничного наряда

— Лучше помог бы мне, Кастор, вместо того чтобы критиковать! — рявкнул Публий Аврелий, отскочив назад в безуспешной попытке снять с огня кастрюлю и не обжечь при этом руки.

— Я, мой господин? — с притворным изумлением воскликнул вольноотпущенник. — Ты, наверное, позабыл, что несколько лет назад, когда я ещё был твоим рабом в цепях, ты унижал и высмеивал меня за неумение как следует обслуживать тебя. Но я до сих пор выполняю изнурительные обязанности твоего личного секретаря. А сегодня праздник слуг, Аврелий! Нынче хозяева должны испить горькую чашу труда. И, к сожалению, такое происходит только раз в году!

Semel in anno licet insanire. — Раз в году не грех и с ума сойти — гласит старая пословица. И эти безумства по традиции происходили на сатурналии[9], волшебные дни, когда все правила выворачиваются наизнанку: хозяева служат рабам, дети командуют взрослыми, а нищие получают царские подарки.

Сенатор Публий Аврелий Стаций, с головы до ног обсыпанный мукой, вёл в этот момент неравный бой с рисовым соусом и, возведя глаза к небу, со вздохом смирился. Он всегда отдавал дань уважения этому дню, ещё с той поры, когда в шестнадцать лет после внезапной смерти отца надел взрослую тогу и стал патерфамилиас[10].

В домусе на Виминальском холме сатурналии всегда праздновались без оглядки на расходы, имея целью лишь доставить всем удовольствие. В этот день отменялись все казни и наказания. Также в этот день рабы и хозяева менялись ролями, избирался «карнавальный» король, которому оказывали шутливые почести и осыпали розовыми лепестками. Приглашали целую армию триклинариев, слуг и, конечно же, поваров — тех людей, которые знали, как устроить пир, достойный знатного аристократа. Они подавали на праздничный стол пятнадцать перемен замечательных блюд и лучшие вина из погреба, так что хозяину оставалось только выпить с рабами первую чашу вина и спокойно расположиться вместе с ними за столом, предаваясь весёлому кутежу.

Просто, понятно и в высшей степени удобно. Но в этот несчастливый семьсот девяносто девятый год от основания Города оказалось невозможно прибегнуть к этому замечательному способу, который до сих пор приносил блестящие результаты.

— Тебе следовало, как обычно, нанять настоящих поваров или хотя бы приобрести уже готовые блюда! — заметил вольноотпущенник Кастор.

— Рискуя обидеть мою лучшую подругу, которая к тому же сейчас гостит у нас? — спросил Аврелий, кивнув в сторону Помпонии. Она неуклюже топталась в своих высоких сандалиях возле уставленной горшками и кастрюлями плиты, покачиваясь, словно изображение Изиды, которое несут на плечах её почитатели, спускающиеся по ступеням храма.

— У кирии[11] редкий дар усложнять простые веши, делая жизнь куда интереснее, — иронически произнёс Кастор, в то же время одаривая даму ослепительной улыбкой.

Патриций согласился: жена Тита Сервилия отличалась бурным темпераментом и богатым воображением. Снисходительный муж и огромное состояние позволяли ей иметь немало затейливых причуд.

За двадцать лет дружбы она не раз выручала сенатора и помогала раскрывать некоторые весьма запутанные преступления. Матрона знала мельчайшие подробности жизни самых знатных римских семей, была в курсе всех чужих пороков и недостатков, благодаря чему слыла самой сведущей сплетницей в Городе.

Но иногда пылкость и предприимчивость Помпонии делали её похожей на те замечательные, вкусные и изысканные блюда, которые, бесспорно, приятны на вкус и пробуждают аппетит, но которыми не стоит увлекаться. И желудок Публия Аврелия, хотя сенатор и не хотел в этом признаваться, начинал испытывать пресыщение.

В самом деле, на то время, пока Аврелий находился в Галлии, он предложил матроне с мужем и с целым роем служанок переехать в его дом, чтобы они могли поскорее закончить ремонтные работы в своём, нуждавшемся в некотором обновлении, домусе на Квиринальском холме.

Речь шла самое большее о двух нундинах[12], но то ли потому, что рабочие слишком ленились, то ли оттого, что вечно недовольная Помпония без конца меняла цвета фресок и предметы обстановки, ремонт затянулся надолго и пребывание гостей, естественно, тоже.

Не то чтобы присутствие подруги доставляло Аврелию какое-то особое неудобство. В повседневной жизни внушительного домуса на Виминальском холме почти ничто не изменилось, если не считать:

…доведённого до истощения управляющего Париса (вынужденного вести изнурительные ночные бдения, дабы не допустить тайных любовных свиданий домашних слуг с красавицами служанками матроны);

…мучительной бессонницы, наступившей у привратника Фабеллия (слишком возбуждавшегося после ежедневных рассказов Помпонии о похождениях императрицы Мессалины);

…бесславной измены носильщика Самсона (неожиданно павшего духом при виде семи телег с багажом, который предстояло разгрузить, и нашедшего убежище в храме Эскулапа на острове Тиберина).

Ради Помпонии Публий Аврелий бросился бы в огонь и в воду, поэтому он даже сделал вид, что не заметил новых штор в сине-красную полоску, которыми славная матрона в пылу страсти к уюту украсила свою комнату. Двадцать лет дружбы стоят, конечно, небольшого неудобства, сказал себе сенатор, но не учёл, что впереди грядут сатурналии.

— Как, по-твоему, что подумали бы твои утончённые возлюбленные, увидев тебя в таком виде? — весело хихикнув, поинтересовался Кастор, держась при этом на должном расстоянии от хозяина, чтобы не запачкаться о покрытую мукой одежду. — Мне очень хотелось бы узнать, какое волшебство помогло Помпонии превратить привередливого аристократа Публия Аврелия Стация в замызганного, обливающегося потом кухонного мальчишку!

Ты хорошо знаешь, что наша подруга, как многие нынешние римлянки, получает удовольствие, поддерживая старинные традиции, по крайней мере те, которые достаточно безопасны, — с печалью признал Аврелий. — И вот она решила, что нашим привычным празднованиям сатурналий недостаёт символизма и нужно заменить их более яркой церемонией. Никаких приглашённых поваров или заранее приготовленных блюд! Поскольку это единственный день в году, когда хозяева и слуги меняются местами, всё должны приготовить мы сами, лично, как в прекрасные былые времена. Результат ты видишь! — с огорчением добавил он, глядя на увядшую зелень, сгоревшее жаркое и прилипшее к рукам тесто.

— Ах-ах! — посочувствовал коварный Кастор. — Таланты дорогой Помпонии блещут не на кухне, а только в гостиных, где она мастерски ведёт светские беседы. А её муж, Сервилий, хоть и известный гурман, всегда старался избегать разговоров о рецептах блюд и никогда сам не задерживался у плиты. Сочувствую твоим бедным рабам и здесь присутствующему твоему покорному слуге, ведь в этом году они не смогут отпраздновать сатурналии достойным образом!

— О Геракл, рабы уже ждут с ножами в руках и салфетками на коленях, а мне нечего подать

— Завтра весь Рим будет говорить о тебе, мой господин. Мне кажется, я уже слышу, как все шепчут по углам: «Этот жадюга сенатор Стаций заставил своих слуг голодать в праздник сатурналий…» Ничего не скажешь, крепкий удар по твоей репутации и щедрости, которыми ты так гордился! — посочувствовал секретарь.

— Ах, какая всё-таки неудача! — согласился сенатор, — Но теперь даже боги не смогли бы вот так сразу накормить всех этих людей. Честное слово, я отдал бы что угодно, лишь бы избежать такого позора!

— По счастью, я знаю, как это сделать, мой господин. И даже могу точно определить, сколько стоит такая услуга, — заявил вольноотпущенник, хитро сощурившись. — Выложи мне двенадцать золотых монет, и через мгновение ужин появится на столе.

— Что? — удивился хозяин, с недоверием глядя на секретаря и спешно вытирая руки о передник.

Возможности Кастора, как и его способности, были почти безграничны, но вряд ли даже ловкий александриец мог создать из ничего роскошный обед для двухсот человек…

— Не слишком полагаясь на кулинарные способности Помпонии, я позволил себе заранее договориться с Синезием, самым известным в Риме поваром, после нашего Ортензия, разумеется. Он приготовил те самые кушанья, какие должны были изготовить для слуг вы с Помпонией, и доставил их тебе на дом. Так что сейчас повозка, гружённая угощением, уже у дверей дома.

«Великолепно!» — чуть было не вскричал Аврелий прежде, чем сообразил, что двенадцать ауреусов — настоящий грабёж, и Кастор, несомненно, оставлял себе внушительный процент за услугу.

— Я — твой вольноотпущенник, поэтому забочусь о нашей семье, — успокоил грек, словно прочитав его мысли. — Это не такая уж большая цена. Лукулл тратил вдвое больше, когда предлагал своим гостям всего лишь скромный ужин. А в царство Аида, мой господин, ведь не заберёшь с собой никаких денег.

Аврелий легко уступил. Слов нет, секретарь ловко одурачил его. Но Помпония будет счастлива, и рабы порадуются.

— Тащи всё сюда, Кастор, и поскорее! А я переоденусь и скоро приду! — воскликнул он.

Вскоре целая армия триклинариев вносила в дом необъятных размеров корзины, горшки и сковороды.

В одной из корзин, которую слуги взвалили на плечи и понесли в кладовку, затаившись, сидел Тиберий…

Аврелию не терпелось, наконец, избавиться от грязи, копоти и муки, и, желая сократить путь к ванной, он свернул в коридор, что вёл в служебный атриум, размышляя о том, чтобы серьёзно увеличить оплату поваров теперь, когда на собственном опыте узнал, каково это — трудиться на кухне.

Оказавшись возле кладовой, где хранился хлеб, он вдруг увидел среди красных колонн атриума малолетнего незнакомца. Аврелий остановился и спокойно стал рассматривать его.

Очень худой, с тощими, посиневшими от холода кривыми ногами. Волосы чёрные и грязные. Остроконечные, как у фавна, уши, на одном из которых виднеется глубокий шрам. На шее бронзовый рабский ошейник. В одной руке седельная сумка из конопли, другая сжимает дорогой серебряный канделябр, который патриций купил несколько месяцев назад на Саепте Юлии[13].

— Ой! — вскричал мальчишка, когда сенатор крепко ухватил его за руку.

— Воруешь, да? — грубо спросил Аврелий.

Незнакомец попытался вырваться и злобно, словно лиса, посмотрел на сенатора горящими как угли глазами.

Сколько ему от роду? Десять или самое большее двенадцать — от тяжёлой жизни мальчишка мог выглядеть младше своих лет.

— Юпитером тебя заклинаю, братец, не выдавай меня! — воскликнул воришка, приняв осыпанного с ног до головы мукой патриция за слугу. — Притворись, будто не видел меня, и займись своим делом. Мы ведь с тобой в одной лодке, ты и я — оба рабы, оба нищие!

— Ты хочешь, чтобы я солгал своему хозяину? — подыграл ему Аврелий из любопытства.

— Ну конечно! О Геракл! Разве тебе сложно помочь мне? — продолжал мальчишка. — Что толку целовать ноги своему хозяину? Ему же наплевать на тебя. Ты только посмотри на эту свинью! — воскликнул он, указывая на управляющего, возлежащего на хозяйском триклинии. — Пьёт и жрёт, как животное. А как набьёт брюхо донельзя, пощекочет себе горло гусиным пером, вывернет желудок наружу, и начинает всё сначала! Развлекается с твоей женой, насилует твоих дочерей, избивает тебя до смерти и ждёт, что ты ему скажешь: «Спасибо, хозяин! Конечно, хозяин! Очень хорошо, хозяин!» — продолжал ругаться мальчишка, указывая на честного, кроткого, непьющего, умеренного в еде и самого целомудренного из людей, каким все знали Париса.

Аврелий молча взял у мальчишки сумку и заглянул в неё: там оказались кусок хлеба, украденные на кухне лакомства и сладости, а на самом дне — серебряная монета.

— Где ты взял это? — спросил он, забирая её.

— Это моя деньга, отдай сейчас же! — потребовал мальчишка, внезапно рассердившись.

— Не раньше, чем объяснишь кое-что. И будет лучше, если твой ответ прозвучит убедительно! — возразил патриций, но мальчишку словно подменили — он вдруг униженно склонился перед ним, готовый целовать руки.

Аврелий, не терпевший крайних проявлений покорности, невольно отстранился, и укус оказался для него полной неожиданностью.

Сенатор невольно, лишь на мгновение, отдёрнул руку, но этого оказалось достаточно, чтобы мальчишка вывернулся и улизнул, подобно скользкому угрю. Мгновение спустя ловкий вор уже нёсся к двери, унося сумку и канделябр.

Аврелий осмотрел небольшую ранку там, где острые зубы оставили кровавый след. Потом взвесил монету, которую всё ещё держал в руке, и с полнейшим равнодушием пожал плечами: это неприятное происшествие уж точно не испортит ему день…

Воздав должное богу урожая и его супруге One, посылавшей земле плодородие, Публий Аврелий торжественно начал праздничный ужин, преломив хлеб из тарелки управляющего. И сразу же ушёл за штору, чтобы не лишать Париса роли главного действующего лица, которая отводилась ему в этот исключительный, особенный день.

— Пейте, но не слишком усердствуйте! — властно приказал Кастор, единодушно избранный распорядителем пиршества.

И тут снова зазвучали флейты, и на пороге появились танцующие Филлида и Астерия в облике лесных нимф, а за ними четверо слуг в одеяниях фавнов. Они внесли главные праздничные блюда: павлина в полном оперении и с раскрытым хвостом, а также тушу оленя с искусно приделанными рогами.

Затем последовали обычные рыбные блюда, двенадцать подносов с овощами, пять видов грибов под соусом, гусиная печень, жаркое из сонь и великолепный пирог с голубиным мясом, колбасой и ароматными специями.

Громкие и продолжительные аплодисменты свидетельствовали о триумфе Помпонии, хотя и незаслуженном, и она принялась обходить пирующих, желая услышать комплименты и прежде всего от

Парис жестом велел слугам, стоящим наготове с ножами для разрезания дичи, приступать к делу, и они кинулись к жаркому, словно бегуны на Олимпийских играх.

Бережливый управляющий выбрал только крохотный кусочек варёной курицы, в то время как сидевшая рядом рабыня заботливо подкладывала ему в тарелку самые лакомые кусочки.

Глядя на всё это из-за шторы, Публий Аврелий довольно улыбался. Удивительно, с каким достоинством сидела за столом уже далеко не молодая рабыня, которая всего лишь несколько месяцев назад была жалкой совершенно нищей служанкой из Эпира[14]. Однако, защищая хозяина, она проявила невероятное мужество и даже рискнула жизнью, чем, конечно, заслужила большое уважение.

Не случайно потом она оказалась в Риме, в городе, где возможно всё; где, даже родившись рабом, ты можешь стать министром, как это произошло с Паллантом и Нарциссом, могущественными вольноотпущенниками, по воле божественного Клавдия Цезаря ныне управлявшими финансами.

Рим — центр мира, край огромных возможностей, щедро предлагаемых тем, кто смел и находчив, кому сопутствует удача и, самое главное, у кого есть поддержка в верхах…

Однако вкуснейшие блюда не успели добраться до желудка управляющего. Послышался грохот сапог по мраморному полу, который прервал игру флейты и усердную работу челюстей сотрапезников.

Вновь прибывший, в кожаных латах и подкованных сапогах, не спеша и не говоря ни слова, направился к уставленному яствами столу.

— О Диана-охотница, скажи мне, что делают стражи порядка в нашем доме? — воскликнул Парис, с беспокойством глядя на нежданного гостя.

— Добро пожаловать, Муммий! — с улыбкой приветствовал его Сервилий, узнав вице-префекта когорты ночных стражей, к помощи которого не раз обращался сенатор Стаций.

— Проходи и не бойся испачкать пол грязными сапогами, вскоре он весь будет усыпан куриными костями и прочими объедками. И держи — вот тебе чаша вина, чтобы согреться!

— Я не пью на службе, — сухо ответил начальник стражи, с усилием отводя глаза от танцовщиц, которые, подзадоренные его строгим видом, вовсю старались продемонстрировать красоту своих гибких и стройных тел.

Но в конце концов он уступил искушению и дал небольшой отдых ногам, а вскоре после уговоров сотрапезников отведал и небольшую порцию соней под соусом. С другой стороны, он ведь заступил на дежурство с пяти утра и с тех пор ещё ничего не ел…

— Для ночных стражей не существует праздников, — оправдывался он. — Днём за порядком следит преторианская гвардия, а в тёмное время суток этим занимаемся мы. А во время сатурналий город становится похож на преддверие ада, и тут уж нам совсем не до отдыха. Я дополнительно вызвал на службу сто человек, и этого всё равно мало, чтобы утихомирить драки, помочь гражданам, пострадавшим от всякого хлама, который выбрасывают в окна, и потушить костры, полыхающие на каждом углу. Словно этого мало, нам приказали ещё забрать тело авгура[15], который выбрал именно сегодняшний вечер, чтобы броситься с храма Лысой Венеры.

— И кто же это? — поинтересовался Сервилий.

— Гай Курий Катулл. Сломал шею, упав с храма Велии на портик Мацеллума. И это, конечно, не несчастный случай, ведь трудно невзначай свалиться с высоты сто футов, стоя на широком парапете!

— Ты уверен, что кто-нибудь не постарался ему помочь? — спросил Сервилий, который с тех пор, как его друг начал заниматься расследованиями, тоже стал неплохо разбираться в различных преступлениях.

— Да, тут не приходится сомневаться. Двое пьяниц видели, как он поднялся на парапет, воздел руки к небу и шагнул вперед. Но, так или иначе, я тут не из-за него, а из-за кражи. Мы поймали мальчишку, который выбегал из вашего дома с ворованными вещами, — пояснил Муммий, и его молодой рыжеволосый помощник вытолкнул вперёд ребёнка, которого Аврелий встретил в атриуме.

— Оставь его здесь, Игнаций, и возвращайся на дежурство, — приказал начальник стражи, решив, что служанкам не следует слишком засматриваться на статного охранителя порядка.

— Он всецело ваш, командир! — повиновался страж и толкнул задержанного в спину.

Тощий и костлявый мальчишка всем телом проехался по мраморному полу к хозяйскому триклинию, занятому Парисом.

— Добрый господин, я невиновен! — воскликнул он, распростёршись у его ног. — Это какая-то ошибка…

— Бедняжка! — пожалела мальчика Помпония и протянула ему сладкую булочку. Но воришка даже не заметил этого, он с жаром обнимал колени человека, которого принял за хозяина дома.

— Если это раб, то его имя должно быть написано на ошейнике, — недовольно заметил Парис. Этот обычай не был принят в доме Аврелия. Парис тоже считал дикостью надевать на шею рабам металлический обруч с указанием имени владельца на случай возможного бегства.

— «Hadriatico redde Tiberium…» — «Возврати Тиберия Адриатику», — прочитал Муммий, пока мальчишка продолжал стонать, да так жалостливо, что мягкосердечная Помпония даже прослезилась.

— Не обманывайтесь его невинным видом, — холодно предупредил начальник стражи. — Это самый настоящий отъявленный вор. Посмотрите, что мы нашли у него! — и он протянул Парису серебряный канделябр.

— Это очень дорогая вещь, она стояла в малом атриуме, — нахмурился управляющий.

— В таком случае пройдёт немало времени, прежде чем этот низкородный паршивец увидит солнце, — резко заметил Муммий. — Разве только его хозяин согласится возместить ущерб. Но это маловероятно, ведь раб-ребёнок не стоит и нескольких сестерциев штрафа.

— Нет, нет! — застонал воришка, обнимая ноги Париса и прижавшись лбом к полу. — Послушай меня, добрый господин! В твоём доме я взял только немного сладостей! Канделябр я не крал, мне продал его кухонный слуга из твоего дома за одну серебряную монету. Такой темноволосый, противный, у него ещё весь передник в муке…

— Ты лжёшь, мальчишка! Все наши слуги сидят здесь за столом! — возразил Парис.

— Клянусь тебе, мой господин, я видел его недавно… Надо же было быть таким дураком, ведь ясно — эта дорогая вещь не могла ему принадлежать! Обыщи его и найдёшь у него мою монету!

— Ты говоришь об этой? — вмешался в разговор Публий Аврелий, отодвигая штору и выходя в зал во всём своём блеске — тунике с латиклавией, белоснежной тоге, в чёрных сенаторских сапогах с полулуниями из слоновой кости и рубиновым перстнем на указательном пальце правой руки.

Мальчик с изумлением уставился на монету, блестевшую в руке сенатора со следами его укуса. Можно сколько угодно умолять и уверять в своей невиновности, но в мире, где малейшая ошибка стоит очень дорого, этот глупый промах ему уж точно не простят…

Муммий схватил мальчика за шиворот и потащил было к двери, но тут Помпония умоляюще воскликнула:

— Аврелий!

Патриций взглянул в глаза ребёнка. Тот смотрел на него словно легионер, потерявший меч в сражении, словно воин, который видит, как приближаются

Аврелий всегда ценил мужество, а маленькому плуту его было не занимать. Но не это заставило патриция заступиться за него. Он понял, что воспоминание об этих укоряющих глазах испортит ему праздничный ужин, тогда как благородный поступок, стоящий сущего пустяка, позволит почувствовать себя великодушным и намного улучшит настроение…

— Отпусти его. Это я дал ему канделябр, — солгал сенатор.

— Но, мой господин, это же ценная антикварная вещь! — вмешался потрясённый управляющий, тогда как Кастор, явно бывший на стороне вора, едва ли не возликовал.

Муммий, со своей стороны, колебался, не зная, отпустить ли Тиберия. Не важно, кто украл — ребёнок или взрослый… Важно, что он задержал преступника…

— Поступай с ним как хочешь, сенатор Стаций. В конце концов, это твой дом, — добродушно согласился он в конце концов, ослабляя хватку.

«Несчастный страж старается изо всех сил, чтобы выполнять свой долг, — подумал Муммий, — иной раз даже ценою жизни, и вдруг оказывается, достаточно прихоти какого-нибудь важного аристократа, чтобы перечеркнуть все его неимоверные усилия».

— Убирайся, паршивец! — рявкнул Муммий Тиберию. — Кто-то из олимпийцев явно защищает тебя. Но смотри, попадёшься мне ещё раз…

Мальчишка, не веря своим ушам, потёр затёкшую шею, спрашивая себя, правильно ли он всё понял.

— Поешь что-нибудь, — предложила ему Помпония. — Посмотри, какую вкуснотищу я приготовила!

Тиберий даже не услышал её. Он молча попятился к двери и мгновенно растворился в ночи.

III

Два дня спустя, уставший от пышных празднеств, Публий Аврелий проснулся в то время, когда другие отцы-основатели уже заканчивали заседание в Сенате.

Тут убеждения Аврелия всегда резко отличались от мнения его высокородных коллег. Какой смысл в том, чтобы, родившись римским патрицием и имея огромное состояние, заседать в курии, если не можешь позволить себе удовольствие иногда всё утро проваляться в постели?

Он чувствовал, что полностью заслужил право хорошо отоспаться после спешного возвращения из Галлии, тяжёлой работы на кухне, нескольких обильных возлияний и двух изнурительных кутежей, сопровождаемых последними сплетнями Помпонии о скандалах в столице.

Водяные часы просвистели полдень[16] в тот самый момент, когда Аврелий, уже восстановивший силы, спустил ноги на тёплый пол. Жизнь снова входит в обычную колею, сказал он себе, сладко потягиваясь: окончились безумства сатурналий, рабы вернулись к привычным обязанностям, не последняя из которых разводить огонь в гипокаусте[17] под его спальней.

— Будет лучше поторопиться, мой господин, — сказал Кастор, влетев в его комнату вместе с рабынями, которые внесли таз для утреннего туалета, фартук, набедренную повязку и дневную тунику, выглаженную с помощью пресса. — Тебя вызывают в храм Весты.

— К Нумидии? — обрадовался патриций, вспомнив о недолгих и чрезвычайно рискованных отношениях с верховной жрицей храма Весты год назад.

— Ты забыл, что твоя подруга завершила своё служение и теперь собирается выйти замуж? Вместо неё верховной жрицей выбрали знатную Квинцию Метеллу Изаврик, — объяснил Кастор, подавая хозяину мятную пасту для чистки зубов.

— О боги! — вскипел сенатор. — Изаврик — это же ведьма пострашнее императрицы Ливии в те времена, когда травила всех ядом!

— Поосторожней в выражениях, мой господин, ты говоришь о богине… — предупредил его александриец, скромно опустив глаза.

Аврелий мысленно согласился. Кастор прав, лучше держать язык за зубами: Ливия Друзилла Клавдия, «Мать отечества», которая многие годы правила Римом через своего мужа Августа и сына Тиберия, теперь снова в чести. Собираются даже водрузить её статую на почётный алтарь. Прямой потомок Ливии Клавдий решил усадить её на Олимп вместе со знаменитым мужем, видимо для того, чтобы с помощью «божественной» бабушки оправдать господство правителя, в венах которого не было ни капли крови Цезарей.

— Да поможет тебе Афродита, когда явишься в Дом весталок[18], хозяин. Квинция так и не простила тебе приключение с Нумидией. По её мнению, весталка, нарушившая обет, согласно древнему обычаю должна быть заживо похоронена на Кампус Селератус.

— Что нужно от меня этой гарпии? — поинтересовался Аврелий, выходя из комнаты.

— Думаю, что-то касающееся самоубийства, о котором рассказывал Муммий, — не очень определённо ответил Кастор.

— Вы говорите о новой верховной жрице храма Весты? — спросила Помпония, услышавшая из перистиля обрывок разговора. — А вы знаете, что она стала весталкой, уже будучи взрослой? Обычно весталками становятся юные девственницы, но для Квинции сделали исключение, поскольку ей пришлось заниматься дочерью брата, оставшейся в младенчестве сиротой.

— Похвальное решение со стороны понтифика[19], — заметил патриций.

— К тому же в тот момент трудно было найти замену двум скоропостижно скончавшимся жрицам, — уточнила Помпония тоном учителя, объясняющего суть теоремы. — Сегодня богатые семьи не хотят отказываться от выгодного брачного союза ради чести отдать дочь в храм Весты. Вот её и взяли, хоть она была уже немолода, а в девственности Квинции никто не сомневался, учитывая, что бедняжка к тому же так страшна, что отбила бы желание даже у похотливого сатира.

— Значит, ей уже за пятьдесят, — сосчитал Аврелий.

— Совершенно верно, — мрачно подтвердила Помпония, забыв, что и сама уже успешно перешагнула за полвека. — И так как все остальные жрицы были моложе неё, после ухода Нумидии волей-неволей пришлось назначить её верховной жрицей, что вызвало некоторые сомнения у религиозных властей Города. Подобно понтифику верховная жрица должна обладать гибкостью ума, быть умелым дипломатом, а Квинция, напротив, женщина бескомпромиссная, традиции воспринимает буквально и с дотошным усердием следует им во всех мелочах. Не хотела бы я оказаться на месте подвластных ей весталок.

— Судя по тому, что ты сообщила, мне повезёт, если разговор с ней окажется недолгим. Надеюсь, что скоро вернусь, — сказал патриций, которому эта непредвиденная встреча была отнюдь не по душе.

Вскоре, переодевшись в роскошные сенаторские одежды, он сел в паланкин и отправился на Форум.

В Доме Весты Квинция Метелла Изаврик приняла его, сидя за длинным мраморным столом, на котором лежал запечатанный сургучом свиток.

Патриций сразу догадался, что к чему. Римские аристократы имели обыкновение оставлять у весталок на хранение свою последнюю волю, поэтому в больших шкафах здесь лежали тысячи и тысячи завещаний, в том числе и его собственное, которое он продиктовал несколько лет назад.

Небрежным жестом верховная жрица указала Аврелию на высокий, неудобный стул, который, казалось, создали специально для того, чтобы вызывать чувство неловкости и недовольства у весталок, привыкших ко множеству привилегий — от перемещения по городу на карпентуме[20] до специально отведённых трибун в цирке.

Аврелий расправил складки тоги

— Не стану притворяться, будто хорошо отношусь к тебе, сенатор Стаций. Ты из тех мужчин, с которыми порядочная женщина старается никогда не иметь ничего общего, — резко заговорила верховная жрица, которая при ближайшем рассмотрении полностью оправдала колкие замечания Помпонии.

Квинция Изаврик была, несомненно, самым уродливым человеком, какого только встречал когда-либо Аврелий, и, похоже, относилась к тем людям, которые рождаются уже старыми, кого невозможно представить сияющими юностью и свежестью.

Злая на язык, агрессивная, сутулая, с хмурым потухшим взглядом — одного этого вполне достаточно, чтобы погасить всякое желание даже у пьяного Приапа[21]. Не добавляли хорошего впечатления маленькие глазки, толстый крупный нос и низкий лоб под жреческим головным убором из белого льна, который на хорошенькой головке Нумидии выглядел украшением, а на Квинции казался половой тряпкой, забытой в ведре рассеянной служанкой.

— Перехожу сразу к причине нашей вынужденной встречи, — заговорила верховная жрица. — За два дня до того, как покончить с собой, бросившись с храма Лысой Венеры, авгур Курий Катулл оставил у нас свою последнюю волю, а исполнителем завещания выбрал тебя.

Аврелий поостерёгся возражать. Насколько ему было известно, Гай Курий Катулл уже давно обо всём позаботился, поделив своё внушительное состояние между двумя сыновьями от разных женщин. Следовательно, поручение, которое предстоит выполнить, скорее всего, будет несложным, к тому же оно послужит хорошим поводом заставить замолчать коллег-сенаторов, всегда готовых упрекнуть его в недостаточном участии в общественной жизни.

Верховная жрица уже хотела сломать печать на завещании авгура.

— А разве нам не следует дождаться членов его семьи? — удивился сенатор.

— Распоряжение ясное: папирус должен быть вскрыт только в нашем с тобой присутствии. По правде говоря, мне трудно понять причину такого условия. У нас с Курием Катуллом, разумеется, не было тёплых отношений. Впрочем, не думаю, чтобы и ты дружил с ним, — проворчала Квинция и принялась читать. — Странно… Катулл написал завещание собственноручно, а не продиктовал рабу, как поступают обычно…

Аврелий видел, как её глаза бегают по строчкам и в каком-то недоумении снова и снова возвращаются к началу документа. Когда же, закончив чтение, верховная жрица опустила свиток на стол, лицо её выглядело очень бледным.

— В чём дело? — с беспокойством спросил патриций.

— Довольно неожиданный поворот, — еле слышно произнесла верховная жрица. — Катулл лишает семью наследства, передавая всё своё состояние сыну, которого двадцать один год тому назад ему родила последняя жена, покойная Метелла Секунда, а она, между прочим, была моей племянницей.

Аврелий ничего не знал о третьем сыне авгура и вопросительно посмотрел на верховную жрицу.

— Катулл отрёкся от Метеллы, дочери моего брата Марка, когда она была беременна, объявив ребёнка незаконным, — объяснила Квинция Изаврик, стараясь унять волнение. — Теперь от нашей семьи осталась только сестра несчастной супруги авгура, о которой забочусь я сама, поскольку её законный опекун, Порций Коммиан, совершенно не заслуживает доверия.

— А что известно о наследнике, которого назначил Катулл? — спросил сенатор, растерявшись.

— Ничего. Неизвестно, жив ли он. Неизвестно даже, мужчина это или женщина, — ответила верховная жрица, и Аврелий напрасно ожидал, что она добавит что-то ещё.

— И больше ничего?

— Моя свояченица смогла поговорить со своей дочерью перед её смертью. С трудом произнося слова, Секунда сказала, что кое-что предприняла, чтобы ребёнка можно было узнать.

— Что? Может, пометила каким-то нестираемым знаком или дала ему какой-то особый предмет? — осторожно спросил патриций.

— Нам ничего больше не известно, — глубоко вздохнув, ответила верховная жрица. — Секунда потеряла сознание, не успев сказать больше ни слова, и вскоре скончалась.

— Этого слишком мало, — покачал головой Аврелий, только теперь поняв, почему Катулл выбрал именно его для выполнения такого трудного поручения. Чтобы отыскать ребёнка без имени и лица, но законного обладателя большого состояния, требовались не столько особые юридические познания, сколько богатый опыт расследования преступлений.

— Так что, Стаций, соглашаешься? — пожелала услышать ответ Квинция. — Наконец-то я смогу восстановить доброе имя моей бедной племянницы и вернуть последнему члену моей семьи всё, что ему полагается.

— Завтра сообщу тебе о своём решении, — ответил охваченный сомнениями патриций.

IV

На следующий день, расположившись в библиотеке на ложе возле горящей жаровни, Публий Аврелий излагал друзьям непростую задачу.

— Брошенный ребёнок? Мало кто из них выживает! — заметил Кастор, смешивая горячее и пряное вино, которое вместе с жаровнями и гипокаустом помогало согреться суровой зимней порой.

Секретарь непринуждённо держался с гостями, словно тоже был в числе приглашённых. Совместное участие во многих делах, связывающие его с сенатором доверительные отношения, а также почти полное отсутствие подобострастия ставили александрийца в совершенно особое положение, из которого он извлекал немало преимуществ, и первым в их числе была возможность приложиться к амфоре хозяина.

— Некоторых из этих несчастных детей подбирают и вскармливают козьим молоком торговцы рабами, надеясь получить от их перепродажи доход, как только они будут в состоянии работать, — уточнил Аврелий.

— Вам не кажется странным, что Курий Катулл вспомнил о ребёнке только перед самой смертью? — спросила, нахмурившись, Помпония.

— Римский закон позволяет отцу заявить нрава на отвергнутого ребёнка при возмещении расходов тому, кто его вырастил, — возразил Сервилий.

— Ужасный закон! — возмутилась Помпония. — Если человек настолько безжалостен, что способен бросить беспомощное существо, он должен быть лишён всех прав! Я рада, что авгур покончил с собой, освободив таким образом мир от своего постыдного присутствия!

— Жена моя, ты забываешь, что наш любимый император изгнал непризнанную дочь Ургуланиллы[22], своей первой супруги? — осторожно напомнил Сервилий.

— Но мы же все знаем, что это был спектакль! — с волнением в голосе возразила Помпония. — Девочка росла под чужим именем и стала такой же высокой и сильной, как мать, имя которой не случайно созвучно имени могучего Геркулеса[23].

Аврелий не останавливал матрону, из уст которой слова лились подобно бурному потоку. Невероятная осведомлённость Помпонии во всём, что касалось сплетен, скандалов и слухов, всегда была очень полезна при расследовании преступлений, и в этот раз он тоже рассчитывал получить от своей необычайно сведущей подруги больше, чем узнал бы, если бы целыми днями ходил по городу с бесполезными и утомительными расспросами.

Помпония, конечно, знала о Катуллах всё — от точного количества сестерций в

— Авгур был плебеем, но из старинной семьи — эта тщеславная публика всегда старается выгодно породниться, чтобы подняться ещё выше. Не случайно первой женой Катулла была Эмилия из семьи Скаури, хрупкая, изящная женщина, которая незадолго до смерти после бесконечных выкидышей всё же родила ему первенца — Аппия. Теперь ему должно быть уже около сорока, в молодости он был членом магистратуры, контролировавшей монетный двор, потом ведал строительством дорог, но, в конце концов, так и не достиг особых высот…

— Ближе к делу, Помпония! — поторопил её муж.

— Второго сына — Мамерка, родила знаменитая Корнелия Пульхра, которая до восхождения Мессалины считалась самой прекрасной женщиной в Риме. Поэты воспевали её красоту и даже сравнивали с Венерой-Афродитой, но я лично считаю, что они сильно преувеличили. Груди у неё практически не видны, а ягодицы меньше пары варёных яиц. Не говоря уже о том, что время не щадит и её, как бы она ни ухищрялась, чтобы это скрыть. Я часто встречаю её в термах и уверяю вас, что она выглядит на все свои тридцать восемь, — заверила матрона с той строгостью, какую проявляла обычно в отношении соперниц. — Кроме того, — продолжала она, — конечно же, не её внешность привлекла Курия. Он готов был жениться на любой страхолюдине, лишь бы породниться с семьёй Корнелии. Понятно, что такой брак длился недолго.

— А Метелла Секунда, отвергнутая жена? — спросил сенатор,

— Имей терпение, сейчас и до неё доберусь! — потребовала Помпония, любившая излагать всё во всех подробностях. — Катуллу хотелось укрепить связь со всеми самыми известными семьями Рима. Поэтому после развода с Корнелией Пульхрой он сразу женился на юной Метелле Секунде, Это было нежное создание, неспособное ни возражать, ни лгать, ни тем более делать что-либо недозволенное; поэтому никто не поверил авгуру, когда он обвинил её в супружеской измене…

— Но в таком случае… — заговорил сенатор.

— Закон на его стороне, а у бедняжки не было, к сожалению, ни отца, ни брата, чтобы защитить её. Из всей семьи остались только две женщины: мать, которая вскоре умерла, и тётушка, Квинция Изаврик, которая стала теперь верховной жрицей храма Весты. Таким образом, это чудовище, Катулл, избавился от новорождённого, объявив его незаконным. И позволь мне сказать, Аврелий, что это его теперешнее, запоздалое признание сына нисколько меня не впечатляет.

— Может, он покончил с собой из-за угрызений совести, ведь он фактически приговорил ребёнка к смерти, — предположил Сервилий. — Если, конечно, он не выжил…

Помпония покачала головой:

— Метелла родила его в конце декабря, а в это время года почти невероятно, чтобы младенец выжил, проведя ночь под открытым небом на свалке.

— В таком случае, Аврелий, советую отказаться от этого дела, — сказал Сервилий. — Речь идёт о деле, которое с самого начала обречено на провал: за поиски наследника обе могущественные семьи смертельно возненавидят тебя. И даже если тебе удастся каким-то чудом найти его, в Курии отнесутся к нему крайне враждебно.

— Нет никакой нужды убеждать меня, потому что я пришёл к такому же выводу. Завтра отправлюсь к верховной жрице и откажусь от этого дела, — сказал сенатор, позабыв, что никакие решения смертных ничего не стоят, если противоречат желаниям Судьбы.

На другой день, несмотря на холодную зимнюю погоду, на улицах Рима было полно народу — расхваливающие свои товары лавочники, рабы, отлынивающие от своих обязанностей, попрошайки, но больше всего было ревностных клиентов[24], тем более многочисленных, чем более важной была социальная и политическая роль патрона, которого они сопровождали.

Ни один аристократ, как бы ни был стеснён в средствах, не счёл бы приличным появиться на публике без сопровождения по крайней мере пары клиентов и нескольких слуг. А совсем бедные горожане, у кого имелся лишь один раб, зачастую относились к нему весьма сурово — оскорбляли и даже били, желая показать, что и они могут кем-то повелевать.

Будучи сенатором, Публий Аврелий, выходя из дома, должен был каждый раз окружать себя по крайней мере полусотней людей. Но он предпочитал ходить по городу инкогнито, надолго задерживаясь то в мастерской переписчиков на улице Аргилетум, где рассматривал книги, выставленные на продажу, то на рынке, переходя от лотка к лотку вместе с хозяйками, пробовавшими товар.

В то утро Аврелий пришёл на Форум, где в просторных плащах и тяжёлых шерстяных накидках прогуливались квириты[25]. Они бродили здесь тем дольше, чем менее привлекательным было их собственное жильё, лишённое отопления, где стоял такой же холод, как на улице. Так не лучше ли, рассуждали они, всем вместе дожидаться открытия терм, где все — богатые и бедные, свободные граждане и рабы — радовались бесплатной горячей воде.

Несмотря на плохую погоду, сенатор пребывал в отличном настроении. Широко шагая, он пересёк площадь Комиций, прошёл к Рострам и возле статуи Гая Тарация купил горстку варёных каштанов у предприимчивого горца, спустившегося с пастбища с маленькой печкой, чтобы пополнить свой тощий кошелёк доходом от небольшой торговли, к тому же свободной от налогов.

Аврелий хотел было продолжать путь к Дому весталок, но когда подошёл к храму Диоскуров, двое бедно одетых плебеев остановились перед ним, преградив путь.

— Сенатор Стаций, вот уже много дней мы ищем тебя! — громко вскричали они, одновременно жестами призывая приятелей, стоявших у алтаря божественного Юлия.

Патриций застонал, узнав некоторых дармоедов, имевших привычку ежедневно приветствовать его. Эта утренняя церемония, когда клиент выражал уважение своему патрону и получал взамен епортулу — сумку с продуктами или деньги, так нравилась богатым римлянам, что они даже домусы свои строили с обширнейшими атриумами, чтобы в них поместилось побольше просителей.

Публий Аврелий, напротив, не любил этот ежедневный спектакль и, вызывая крайнее возмущение «доброжелателей», нередко вместо себя отправлял к ним Париса.

— Нехорошо, когда достопочтенный сенатор, член курии ходит один, словно последний нищий, — заметил один из клиентов, которого сенатор унаследовал от своей семьи вместе с банками и латифундиями. — Мы будем прокладывать тебе дорогу!

Словно по сигналу, все клиенты тотчас сгрудились вокруг сенатора: кто сдувал пыль с его туники, кто аплодировал ему, кто как-то иначе проявлял свою чрезмерную угодливость. И каждый ожидал богатого подарка, который вознаградил бы за такую заботу. А поскольку Аврелий был известен своей щедростью, толпа всё росла, так что, когда начало кортежа добралось наконец до Дома весталок, конец его ещё находился у базилики Эмилии.

Аврелий в растерянности оглядел внушительное здание Дома весталок и увидел в окне верховную жрицу, которая, наблюдая сверху за его роскошным

Сенатор не спеша, без особой торжественности миновал колонны, едва взглянув на статуи древних весталок, отражавшиеся в бассейне. Беспокоясь о том, как верховная жрица отнесётся к его отказу, он даже не сразу увидел девушку в белом головном уборе, неожиданно оказавшуюся перед ним.

— Уступи дорогу! — высокомерно потребовала она, остановившись. В курии куча сенаторов, но судьба Рима зависит от весталок!

— Мой поклон безгрешной жрице! — воскликнул патриций и посторонился, пропуская девушку спина прямая, нос задран кверху и так увлечена своей высокой миссией, что даже не замечает, как на её одежде сзади образовалась складка, отчего неприлично, хотя и приятно для мужского глаза, задрался край туники.

— Твои ножки — услада для взора, божественная весталка, но я не хотел бы, чтобы их нагота отрицательно сказалась на славной судьбе отечества, — рассмеялся Аврелий.

Девушка покраснела, как рак из Искии, и поспешила поправить одежду, бросив на сенатора такой же взгляд, каким посмотрела бы на выстрел жука-навозника.

— Я заметила, что Юнилла потребовала уступить ей дорогу, — заметила Квинция Изаврик, проводя Публия Аврелия в свой кабинет. — Хорошо, что весталки сознают свой высокий сан, который ставит их выше всех женщин в Городе, в том числе императрицы. Дочь Юния, однако, чересчур придирчива. С тех пор, когда ещё ребёнком её привели сюда в храм, Юнилла никогда не скрывала своих амбиций: оба её родителя — потомственные аристократы, поэтому рано или поздно она может стать верховной жрицей. Нашей общине нанесли тяжёлый удар, когда и плебеям разрешили посвящать себя богине, и я даже не представляю, что будет, если, как поговаривают, откроют двери даже дочерям вольноотпущенников…

Но еле заметная улыбка, которую позволила себе верховная жрица при мысли о преемнице, пропала, как только сенатор сообщил ей о своём решении.

— То есть как это отказываешься? — возмутилась Квинция. — Это завещание свидетельствует о том, что Курий, пусть и с опозданием на многие годы, признал сына Метеллы Секунды, сняв с моей племянницы ложные обвинения, которыми запятнал её. Разве ты не чувствуешь себя обязанным восстановить честь знатной порядочной женщины после того, как её опорочили?

— С каких это пор чистые уши весталок уделяют внимание сплетням? В этих священных стенах не должна звучать глупая болтовня служанок, — ответил сенатор, притворившись изумлённым, но его ирония, казалось, напрочь была недоступна пониманию верховной жрицы.

От выброса желчи щёки её сделались бледно-зелёными, почти серыми. Весьма недовольная, Квинция Изаврик сглотнула несколько раз, но всё же воздержалась от резкого ответа: когда необходима помощь, приходится терпеть, даже если ты второй по важности религиозный авторитет в Городе…

— Мне нелегко это говорить, Публий Аврелий, но я снова прошу тебя: займись этим делом. Найди наследника!

— Сын твоей племянницы Метеллы наверняка мёртв, — возразил патриций. — Но даже если жив, лучше было бы не находить его.

— Он может оказаться рабом, может работать в публичном доме, в общественной уборной, чистильщиком арены, — ты это хочешь сказать? — не отступала Квинция, обнаружив некоторое знакомство, по крайней мере теоретическое, с мрачной стороной жизни, где кишело отребье.

— Или ещё хуже — он мог стать вором или безжалостным убийцей.

— Я всё взвесила и хочу рискнуть.

— Но факт остаётся фактом: я не могу тебе помочь, Квинция, — повторил патриций.

— Я поняла! — вскипела верховная жрица. — С тобой уже поговорили и Эмилии, и Корнелии. И ты, Публий Аврелий Стаций, сенатор, чьи предки восходят к Анку Марцию, поспешил сбросить набедренную повязку и показать им жопу!

— Какая вульгарность в устах служительницы Весты! — присвистнул Аврелий и рассмеялся. — До чего же мы дойдём, если даже верховная жрица говорит языком публичного дома?

— Слова улетают. Ценятся только факты, не слова!

— И факты говорят мне, что почти невозможно найти твоего племянника. Что касается набедренной повязки… Послушай меня внимательно, Квинция Изаврик: я не слушаю ничьих приказов, даже Юпитера Капитолийского, так неужели меня испугает кто-нибудь из курии? И всё-таки я совершенно не намерен браться за это безнадёжное дело…

— Подумай хорошенько, Публий Аврелий, прежде чем отказывать мне в услуге. Несколько лет назад я видела в этом доме нечто такое, о чём тебе, конечно же, очень не хотелось бы никому сообщать.

Патриций стиснул зубы. Его отношения с Нумидией, которые он считал пустяковым грешком, могли стоить соблазнённой весталке жизни. Женщину обрекли бы на медленную смерть на Кампус Селератус — Злодейском поле, а её соблазнителя ожидало бы наказание в виде публичной порки розгами. Такой приговор уже давно не приводили в исполнение, но поговаривают, будто Клавдий Цезарь собирается его возродить…

— Весталки должны быть целомудренными девицами, а не влюблёнными идиотками! — продолжала Квинция. — У меня есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, дорогой мой сенатор, и я достаточно хорошо запоминаю лица, чтобы узнать человека при свете луны, когда он прыгает со стены этого святого дома, поразвлёкшись с верховной жрицей…

Аврелию пришло на ум несколько саркастических ответов, но, совершив героическое усилие, он сдержался и промолчал. Вряд ли Нумидия рискует быть похороненной заживо, но всё же наветы этой гарпии могли испортить ей жизнь и помешать предстоящей свадьбе, на которую она решилась после долгих тридцати лет службы в храме.

— Ты, конечно же, ошибаешься, Квинция, это был не я! — солгал сенатор.

— Во всём Риме только шесть женщин дали обет безбрачия. Шесть из полумиллиона. И если какой-то мужчина находит совершенно необходимым развратничать именно с одной из них, он заслуживает, чтобы его запороли до смерти на Форуме. Нет, я не ошибаюсь. У меня есть доказательство, подтверждающее моё обвинение. Посмотри, Публий Аврелий! Я оторвала этот кусок ткани от одежды человека, выбежавшего из комнаты Нумидии, когда он перепрыгивал через ограду. — Сказав это, Квинция Изаврик достала из-под стола кусок вышитой ткани. — Ты, конечно, видишь, какой здесь необычный рисунок, тут изображена юная Галиана, которая предстаёт обнажённой на поле битвы в Витербо, чтобы отвлечь внимание римлян от осады этрусского города…

Действительно, это был очень необычный сюжет, вздрогнув, припомнил Аврелий, одна из вышивок Помпонии, которыми она украшала одежду друзей, чтобы те не носили обычные скучные туники, в каких ходят все.

— Спорю, что по этой ткани совсем нетрудно определить владельца, — усмехнулась верховная жрица. — Поэтому, Стаций, подумай как следует, правильно ли ты поступаешь!

Сенатор не счёл нужным отвечать. Еле заметным кивком он распрощался с верховной жрицей и молча удалился.

Клиенты ожидали его на улице, словно собаки, чующие дичь, и постарались не упустить его из виду. Один из них с таким усердием принялся чистить его тогу, что вычесал из неё почти всю

— Я каждое утро прихожу, чтобы выразить тебе моё уважение, прославленный сенатор, и уже отложил достаточное количество жетонов, чтобы выиграть новую далматику![26]

— О чём ты говоришь? — словно с облаков свалился патриций.

— О далматике с длинными рукавами, а что? — вмешался другой почитатель. — В таком случае ты почти выиграл, не хватает тридцати пяти пунктов. А я надеюсь подняться выше.

— Мне достаточно плаща: надо шестьдесят отметок, то есть два месяца нужно ежедневно ходить сюда для приветствия.

Публий Аврелий почувствовал, как его пробирает дрожь, когда начал наконец понимать, о чём они говорят.

Он любил поспать подольше и обычно просыпался поздно, к тому же находил очень скучной эту утреннюю церемонию с клиентами и выдачей спортулы, поэтому нисколько не сожалел, если они пропускали «приветствие» и только иногда появлялись у дверей.

Но большинство таких же состоятельных людей, как он, предпочитали славу и подхалимаж. Для того, чтобы в атриуме собиралось побольше народу, они давали приходившим клиентам жетоны, набрав которые те могли получить в подарок самые разные вещи — от одежды до бесплатного посещения лупанария.

В отсутствие сенатора управляющий Парис, весьма заботившийся о репутации домуса, тоже ввёл эту нелепую систему…

— Ты всё время в отъезде, благородный Стаций! Вот уже несколько месяцев, как мы не имели счастья видеть тебя, — заговорил тот, кто чистил его тогу. — И сегодня вечером мы придём к тебе в гости! — пообещал он, вызвав всеобщее одобрение.

Аврелий, собиравшийся навестить вечером красавицу жену одного своего коллеги, уехавшего на время из Рима, попытался было неловко отделаться:

— Я на диете…

— Не беспокойся, есть будем мы! — хором заверили клиенты, наседая на него, словно поросята, которым не терпится присосаться к матке.

Патриций застонал — он словно пленник в собственном доме: с одной стороны зоркая Помпония, с другой — шайка дармоедов. В то время как жена сенатора Лентуллия будет напрасно ожидать его в пустой кровати.

И тут появился Кастор, лёгкий и свежий, как зефир, одно-единственное божественное дуновение которого движет дождевые тучи. На клиентов, однако, его дуновение не произвело впечатления: секретарю пришлось потолкаться и поработать локтями, чтобы протиснуться в передние ряды и встать рядом с хозяином.

— Наконец-то я нашёл тебя, мой господин! радостно заговорил он, сияя улыбкой от уха до уха. — Стражи порядка ходят поблизости, интересуясь, у всех ли уплачены налоги. К счастью, ты в окружении друзей, готовых прикрыть тебя в случае, если Муммий Вер решит начать свою проверку с тебя, — сказал он, указывая на вице-префекта, который стоял в дверях домуса рядом с Сервилием и Помпонией.

— Боги! Вот она — чума на нашу голову — Муммий! — испугался кто-то из клиентов.

— Честный до отвращения! Совершенно невозможно всучить ему взятку! — пожаловался другой.

— Знаешь, благородный Стаций, мне очень хотелось бы остаться, но у меня встреча в базилике Юлии…

— У моей тёщи жар уже пару дней, как бы не заразить тебя…

— Меня ждут на собрании…

— У меня сильно разболелась голова…

— Мне срочно нужно в туалет!

И один за другим все клиенты разошлись так, словно разглядели на лице Муммия язвы от проказы.

— Отличная работа, Кастор! Угроза финансовой проверки всегда действует безотказно! — похвалил сенатор. — Пойдём, поприветствуем нашего друга. Смотри, как оживлённо он беседует с Помпонией… Боги Олимпа, что происходит? Бедняжке плохо!

Помпония внезапно потеряла сознание, муж и начальник стражи едва успели подхватить её. Сенатор тут же подлетел к ней.

— Ох, Аврелий, это ужасно! — заплакала матрона. — Мальчик, мальчик…

— Она говорит о воришке, который забрался в твой дом, — объяснил Муммий. — Сегодня утром мы нашли его тело в Субуре, он упал с последнего этажа инсулы[27]. Разбился насмерть.

— Надо было задержать его и не отпускать, — рыдала Помпония.

— Если Фатум[28] приказывает Мойре[29] обрезать нить жизни, бесполезно возражать, — попытался утешить её Аврелий, опуская глаза и тоже разволновавшись. Гнев и решимость воришки настолько впечатлили его, что он солгал, желая снять с него обвинение. А теперь мальчик мёртв. Для этого несчастного ребёнка с самого дна жизни лишь на мгновение блеснул лучик света, и вот он снова оказался во мраке. Теперь уже навсегда.

— Ужасный случай, — посочувствовал Сервилий.

— Не верю! — решительно возразила Помпония. — Как настоящий грабитель, Тиберий, конечно же, отлично умел бегать по крышам! Нужно разобраться, как это случилось!

— Успокойтесь, кирия, — заговорил Муммий Вер. — Этой ночью Тибр вернул нам трупы двух бродяг, убитых во время ночной драки, преторианцы постарались повесить это дело на нас. А мы в это время тушили с десяток пожаров, спасали молодую жену из рук рассвирепевшего мужа-ревнивца и даже забирались на дерево, чтобы снять котёнка, который не мог спуститься оттуда. Нас всего семь тысяч человек на полуторамиллионный город, можно ли требовать, чтобы мы занимались ещё и обычным несчастным случаем!

— Если это домашний раб, родившийся в чьём-то доме… — снова заговорила матрона.

— Госпожа, всё заставляет нас думать, что это просто брошенный ребёнок, — ответил страж.

— «Дети мусорной свалки» — так обычно их называют, — вспомнил Аврелий.

И действительно, именно на мусорных свалках оставляли детей рабыни, проститутки и женщины, не желавшие растить ещё одного ребёнка. Это были отбросы, словно черепки амфор или остатки испорченной еды, выброшенные на улицу, которые мог подобрать кто угодно.

— Домитилла говорит… — настаивала Помпония.

При виде отчаяния в глазах Муммия движимый сочувствием патриций дал знак Кастору вмешаться.

— Кстати, кирия, я заметил, что твоя подруга о чём-то шепталась на Кливус Аргентариус с твоей личной швеёй, словно доверяя ей какой-то секрет, — с ходу сочинил секретарь, используя повод, который всегда оказывался самым действенным. Но даже опасность, что Домитилла скопирует фасон её последней столы[30], не смогла отвлечь Помпонию от пришедшего в голову намерения. Чтобы увести жену, Сервилию пришлось указать ей на её самочувствие и воззвать к благоразумию.

— Мне очень жаль, что госпоже плохо, — пробормотал Муммий, качая головой, — но я и в самом деле ничем не могу помочь… О боги! — воскликнул он вдруг. — Мне срочно надо исчезнуть! Сюда идёт Аппий, старший сын авгypa. Он требовал, чтобы я опросил свидетелей, которые видели, как его отец упал с парапета, а когда узнал, что они были слишком пьяны и не могут ничего припомнить, с гневом обрушился на меня, обвиняя силы порядка в беспомощности! Позволь, Стаций, поскорее уйти, прежде чем он увидит меня! — И он в один миг скрылся в толпе.

Но вновь прибывший искал не Муммия.

— Здравствуй, Публий Аврелий! — произнёс он неприятным, скрипучим голосов с нескрываемой враждебной интонацией.

«Началось!» — решил про себя сенатор, оборачиваясь, чтобы

Аврелий часто замечал, что мужчины ростом ниже среднего помимо того, что требуют повышенного к себе уважения, всегда отчаянно стремятся достичь высокого положения в обществе, которое позволило бы им хотя бы метафорически свысока смотреть на окружающих.

В случае с Аппием Катуллом, однако, это стремление было настолько сильным, что выглядело почти карикатурно: мрачный взгляд, с обидой поджатые губы, поднятые плечи, словно он подобно ревнивому оленю точит рога и готов напасть на соперника. Старший сын авгура, казалось, сошёл с одного из тех рисунков, которые дети оставляют на стенах, высмеивая своих самых противных учителей.

Из-за спины Аппия тенью выглядывал довольно пухлый юноша, кивнувший сенатору в знак приветствия. Назвать молодого Мамерка тучным было бы не совсем верно, но у него явно были проблемы с весом. Примерно такого же роста, как Аппий, он выглядел более полным, но даже приземистость и ранняя лысина не портили тонкие черты его лица и красоту испуганных, как у оленёнка, глаз, которые он всё время обращал к брату, чтобы услышать необходимое одобрение.

— Мы только что узнали о завещании. Наш отец уже очень давно выказывал признаки душевного расстройства! — слащавым тоном заговорил Аппий. — Достаточно оценить способ, какой он выбрал, чтобы уйти из жизни. Человек в здравом уме, желая покончить жизнь самоубийством, не станет бросаться с храма Велии. Существует много других, более приличных и соответствующих достоинству римского гражданина способов покинуть этот мир — например, вскрыть вены без всякого шума. Но наш отец, бедняга, совсем утратил разум!

Аврелий в изумлении поднял бровь: когда он последний раз видел Курия Катулла, тот показался ему совершенно нормальным, энергичным, хотя и, как всегда, неприятным человеком.

— На людях он этого не показывал, — продолжал Аппий, словно прочитав мысли патриция. — Он изливал всё своё раздражение на нас, сыновей. Знал бы ты, как мы страдали, видя, как здоровый человек постепенно превращается в несчастную развалину… Чёрная меланхолия[31], объяснил нам врач. Слишком сильная, она-то и делала его настроение неустойчивым, из-за чего он быстро переходил от гнева к апатии. Должно быть, в один из таких моментов он и покончил с собой. Конечно же, он не понимал, что делает, когда составлял это нелепое завещание. Мы, разумеется, постараемся аннулировать его как можно быстрее, тем более что найти так называемого наследника практически невозможно. И уже тем более вряд ли найдётся дурак, который станет искать его, — добавил он.

Патриций воздержался от ответа, ограничившись тем, что принялся насвистывать модный мотивчик, запомнившийся ему во время какого-то праздника.

— А ты что думаешь, Мамерк? — продолжал Аппий, обращаясь к своему спутнику, который, опустив глаза, стоял позади.

— Я согласен с тобой, — тихо и нерешительно произнёс он наконец, как человек, который не привык, что интересуются его мнением.

— Тот, кто взялся бы за такие поиски, поступил бы глупо и неосторожно, — снова заговорил старший брат. — Моя мать из рода Эмилиев, а его из рода Корнелиев. Много ума не надо, чтобы понять — не следует враждовать с самыми важными семьями в Городе.

Сенатор улыбнулся. Бесстыжая наглость собеседника произвела на него впечатление, но не то, на какое тот рассчитывал. Публий Аврелий с самого детства не проявлял ни малейшей склонности повиноваться кому бы то ни было, и стоило только что-нибудь запретить ему, как он тут же поступал наоборот. И если он однажды принимал решение действовать, то уже ничто не могло заставить его поступить иначе — ни побои отца, ни рукоприкладство воспитателя.

В задумчивом взгляде сенатора Аппий уловил признак неминуемой беды, в его глазах светилось коварство человека, который предвкушает, как раскроет чужой секрет.

— Подумай о том, что делаешь, Публий Аврелий, не так уж ты неуязвим, как, должно быть, ошибочно полагаешь! — громко заявил первенец авгура.

«А вот уже в ход пошли и угрозы!» — с усмешкой подумал Аврелий.

— Наш отец был сумасшедшим, поверь мне, — самым вежливым тоном посчитал нужным добавить молчаливый Мамерк, не сомневаясь, видимо, что сам по себе тот факт, что он открыл рот, придаёт правдивость его словам. Он хотел добавить ещё что-то, но, увидев, как брат высокомерно подхватывает свой дорогой меховой плащ и уверенным шагом удаляется, сразу же передумал.

— Немедленно отправляюсь к верховной жрице, Кастор, — объявил Аврелий. — Я передумал. Я возьмусь за это расследование.

V

Известно, что богатые люди могут позволить себе множество причуд, в том числе самых необыкновенных и странных. Ещё бы — ведь далеко не всегда им приходится утруждать себя их самоличным исполнением.

И первым следствием решения сенатора взяться за дело стало дополнительное поручение Кастору. Секретарь собирался провести несколько часов в каком-нибудь трактире за игрой в кости, но ему пришлось носиться по всему городу, уговаривая родственников и друзей авгура встретиться с Аврелием, чтобы прояснить некоторые обстоятельства.

— Итак? — поинтересовался на другой день патриций, встретив Кастора, вернувшегося в домус на Виминальском холме со списком необходимых имён в руках.

— Ничего определённого, хозяин. Они так упрямо отказываются от встречи с тобой, будто ты несколько лет провёл среди прокажённых.

— К счастью, пока ты бродил по городу, я получил одно приглашение.

— Уже знаю, мой господин. Я встретил на улице Порция Коммиана, опекуна молодой Метеллы Примиллы, которого верховная жрица считает ненадёжным. Подозреваю, что он специально поджидал меня. Во всяком случае, об этом говорит приличная награда, которую он сунул мне, чтобы я уговорил тебя согласиться на встречу.

— Пойду к нему сегодня вечером, Кастор. Порций — единственный человек, который не связан с семьёй Катулла и не рассчитывает на его наследство, поэтому он мог бы помочь в расследовании.

— Как только он заговорил о тебе, рот у него сделался шире виа Сакра даже там, где проезжают триумфальные колесницы, да и царь Мидас[32] не сумел бы лучше выразить свой восторг, если бы на двадцатый день голодовки ему подали мясное блюдо от Ортензия! Порцию определённо нужна какая-то услуга, или он всего лишь надеется выкачать из тебя деньги.

— А ты не допускаешь, Кастор, что он просто симпатизирует мне? — возразил задетый за живое Аврелий. Александриец посмотрел на него, задумавшись, словно даже не рассматривал такую возможность. — Подтверди ему, что буду в девятом часу.

— Хозяин, хозяин, грядут беды! — прервал их разговор запыхавшийся Парис, входя вместе с Сервилием. — Корнелии потребовали возместить недостачу, которая образовалась во время твоего недолгого пребывания в должности консула. Речь идёт о трёх ассах с каждого сестерция от суммы в семьсот миллионов, и по закону они могут привлечь тебя

— Это только один повод, Аврелий. Они найдут ещё тысячи других, лишь бы досадить тебе, — озабоченно заметил Сервилий.

— И сделали уже немало, — простонал управляющий. — Эмилии обвиняют тебя в подстрекательстве к мятежу из-за того, что ты установил статую Гая Мария на форуме Арелат в Галлии.

— Но это же памятник спасителя Рима, и он семь раз избирался консулом! — изумился Аврелий.

— Сейчас, во времена национального примирения, кое-кто может решить, что, чествуя ветеранов Мария, ты хочешь обидеть славных воинов Суллы, — объяснил Сервилий, хорошо разбирающийся в тонкостях политики.

— Я не собираюсь поддаваться запугиваниям! — выпрямился сенатор. — Это вопрос справедливости!

— И гордости, мой господин. С тех пор, как Аппий посоветовал тебе держаться от него подальше, ты словно с ума сошёл, вздумав заняться делом о наследстве. Хочешь показать, будто никто — ни Курии, ни Корнелии, ни Эмилии — не могут приказывать тебе, — рассмеялся секретарь.

— Не провоцируй хозяина, Кастор! Ты же знаешь, какой он упрямый… И словно этого мало, моя жена не может успокоиться из-за этого мальчика-раба, упавшего с инсулы, — посетовал Сервилий.

— Я пробовал найти его хозяина по имени на ошейнике, — покачал головой секретарь. — Но в списках вольноотпущенников, приехавших из Адрии, не нашёл никакого Адриатика, владеющего рабом по имени Тиберий.

— Получается, что этот ребёнок явился словно ниоткуда… — согласился Сервилий.

— И туда же вернулся. Всё, что осталось от него вот эта монетка… — с печалью заметил Аврелий, вертя в руках серебряную монету, отнятую у маленького раба.

— К тому же фальшивая, — заметил Кастор, едва взглянув на неё.

— Что-что? — насторожился сенатор.

— Довольно грубая подделка, мой господин, — с удовольствием объяснил александриец. — Посмотри, как плохо прорисовано лицо Цезаря, — уверенно продолжал он.

Никому не пришло в голову усомниться в его познаниях, поскольку среди занятий, в которых Кастор преуспевал в молодости, было и ремесло фальшивомонетчика. В этом благородном искусстве он был так силён, что обманул даже мстительных священников Амона-Ра. С другой стороны, именно в тот момент, когда из-за них он оказался в отчаянном положении, и познакомились хозяин и слуга…

— В прошлом бывало, что Монетный двор выпускал такие, — заметил Сервилий.

— Конечно, во времена гражданских войн, когда государственная казна была пуста и срочно требовались деньги, чтобы платить легионам, иначе они взбунтуются, — припомнил сенатор. — Тогда некоторые бессовестные консулы не постеснялись запустить в оборот фальшивые монеты, покрытые лишь тонким слоем серебра. Достаточно ненадолго опустить медную монету в расплав этого драгоценного металла, и можно быстро пополнить фонды, необходимые для войны. И неважно, что гражданам при этом приходится платить за модий[33] зерна двойную цену.

— Такие деньги, медные внутри и серебряные снаружи, не раз видели и в прошлом веке. А Ливий Друз даже добился от Сената одобрения чеканки фальшивых монет — по одной на каждые шесть настоящих! Драгоценного металла всегда не хватало, а сегодня это становится большой проблемой, потому что привычка к роскоши побуждает многих утончённых квиритов приобретать на Востоке много дорогих товаров… — уточнил Сервилий, указывая на подушки и шторы из шёлка, привезённого из далёких краёв по ту сторону Индии.

— Ничто не говорит о том, что за этой нелегальной чеканкой стоит монетный двор, — возразил Аврелий. Будучи дружен с императором Клавдием вот уже более двадцати лет, он отказывался верить, что тот способен допустить порчу монеты, лишь бы свести концы с концами. — И в любом случае, фальшивые они или нет, нужно понять, каким образом этот мальчишка завладел монетой, чтобы потом сразу же так глупо умереть. Может, стоило бы разобраться немного в этой истории…

— Напомню тебе, что ты уже обещал заняться другим делом, — заметил Кастор, опасаясь, что на него свалится дополнительная работа.

— Я и в самом деле намерен немедленно заняться поисками наследника, — подтвердил сенатор. — Сегодня вечером отправлюсь к Порцию Коммиану, а ты, Сервилий, постарайся заставить Коллегию авгуров официально ответить на мои вопросы.

— Авгуров? — переспросил секретарь. — Мой господин, ты ничего не узнаешь от этого сборища старых придурков, страдающих от искривления шеи из-за того, что они беспрерывно пялятся в небо!

Услышав такие святотатственные слова, набожный Парис, до сих пор уважительно молчавший, не выдержал и с возмущением заявил:

— Толкование полёта птиц — древнейшее искусство, которое всегда давало правдивые предсказания!

— Точно так же, как и предсказания оракула святых кур! — рассмеялся нахальный грек, имея в виду птиц, от аппетита которых зависели взгляды богов на деяния смертных. — А эти проклятые пернатые становятся всё капризнее. Последний раз, когда хозяину понадобился благоприятный ответ, мне пришлось кормить их лапшой с мёдом.

Возмущённый Парис опустил глаза, а Сервилий заметил:

— Авгуры любят окружать свою работу ореолом тайны, поэтому я очень сомневаюсь, что удастся расспросить их о чём-либо. Верховная жрица всё же могла бы поговорить с Юнием, его дочь — весталка, а сам он собирается жениться на бывшей верховной жрице.

— Оставим их! — решительно заявил Аврелий, на корню отвергая идею обратиться к жениху Нумидии, над дочерью которого он недавно посмеялся в храме Весты.

— Только и остаётся, что подкупить кого-то — высказался рассудительный Кастор. — Кто из них нуждается в деньгах?

— Оросий Петиний питает слабость к гладиаторам, и не только на арене, — с готовностью сообщил Сервилий. — Говорят, что мурмиллон[34] Урсус выудил из него целое состояние. Есть ещё Гай Анкарий, который проиграл в кости даже тогу, в которой ходит. Не говоря уже об Авле Випсании Приске, тому пришлось возвратить первой жене всё приданое, чтобы жениться на четырнадцатилетней девочке, которая перед этим была обещана его сыну… Все остальные вполне состоятельны, но трёх нам недостаточно!

— Значит, нужно к звону сестерциев добавить знак божественной воли. И об этом позабочусь я, мой господин, если, конечно, разрешишь мне добраться до вольера на Сакса Рубра[35], — предложил Кастор и, наверное, подробно раскрыл бы свои планы, если бы в этот момент в комнату не влетала воинственно настроенная Помпония.

— Вот вы где! И все готовы заняться поисками потерянного наследника! А кто подумает о гибели маленького Тиберия? Кто вам сказал, что его смерть никак не связана с самоубийством Катулла? Оба погибли, упав с высоты…

Аврелий в сильном сомнении покачал головой. Интуиция Помпонии оказывалась почти безошибочной, когда речь шла о тайных связях, пылких страстях и запретной любви, которую выдавали взгляды и едва заметные признаки. Но одно дело раскрывать любовные тайны, пусть даже императрицы, и другое дело — сопоставлять самоубийство авгура со смертью маленького несчастного раба.

— Фальшивая серебряная монета, несомненно, связывает эти два преступления! — с волнением произнёс Сервилий, всегда готовый поддержать супругу.

— Но храм Юноны

— А при чём здесь это? — ответил Сервилий. — Бродя по городу во время сатурналий, мальчик, наверное, увидел кое-что лишнее, из-за чего от него и поспешили избавиться!

— И не забывайте, что Тиберий был брошенным ребёнком, точно таким же, как сын Катулла, от которого тот отказался двадцать лет тому назад. И это второе общее обстоятельство, — добавил Парис, встревая в разговор.

— Воришку звали Тиберий, как и отца авгура. Это не может быть случайностью… — с волнением воскликнула Помпония.

Аврелий растерялся от хрупкости этих запутанных построений и решил, что пришло время вмешаться, прежде чем Сервилий, глядя на горизонт, придёт к выводу, что земля плоская, как монета, а Помпония не заявит, что боги создали луну как фонарь, чтобы освещать людям дороги по ночам.

— У всех собак четыре лапы. У моего кота тоже четыре лапы. Значит, мой кот — собака, — возвысил голос сенатор.

Что ты хочешь этим сказать? — возмутилась матрона.

— Что не все выводы истинны и не все совпадения значимы, — ответил патриций. — Так рассуждая, мы сможем дойти до того, что у Тиберия было десять пальцев, ровно столько же, сколько у Катулла, и что он точно так же дышал носом и говорил ртом.

— Всегда можно найти что-то общее между двумя разными событиями, даже если они никак не связаны, — пришёл ему на помощь Кастор. — Это хорошо знают предсказатели. Они используют такой приём, чтобы обманывать людей, рассказывая им кучу банальностей, которые могут относиться к кому угодно. Я сам применял эту безошибочную систему, когда продавал гороскопы в Тире. Так что не слишком потворствуйте своему воображению!

Секретарь говорил резко и даже несколько язвительно. Дела складываются всё хуже и хуже, думал он. С того дня, когда несколько лет назад хозяин стал пренебрегать такими приятными занятиями, как званые ужины, игра в кости или прилежное посещение борделей, а принялся выслеживать убийц, ему, Кастору, всё время приходится делать хорошую мину при плохой игре, так или иначе приспосабливаясь к новой ситуации.

Но перспектива жить рядом с тремя (даже с четырьмя, если считать Париса) сыщиками-любителями, занимающимися расследованиями убийств, никак не вписывалась в его планы. Это было выше того, что способен был вынести здравомыслящий грек.

Поэтому, если учесть, что Киликия[37] не так уж далеко, наверное, пора бы всерьёз начать думать о том, чтобы перебраться туда. За более чем пятнадцать лет службы у сенатора он сумел выудить у него такую кучу, денег, что её вполне хватит, чтобы наслаждаться любыми радостями жизни вдали от всех тайн, преступных историй и, самое главное, от трупов.

— Если хозяин Тиберия торговал брошенными детьми, то стоило бы найти его. Тогда, возможно, удалось бы отыскать и сына Метеллы Секунды, — настаивала тем временем Помпония, решив вовлечь Аврелия в эти поиски.

— Попрошу помочь Муммия, — пообещал патриций.

— Этого недостаточно! — возразила упрямая матрона. — Крайне важно осмотреть место происшествия в инсуле. Когда мы отправимся туда?

— Только этого не хватало! — ужаснулся её муж, схватившись за голову. — Неужели ты думаешь, что можно появиться в Субуре в парике, осыпанном золотой пудрой, в столе из индийского шёлка с пурпурным шлейфом, который несут за тобой четыре служанки? Ты и шагу не успеешь ступить, как на тебя нападут… Мне даже страшно подумать, что станет с тобой и с твоими служанками. Нет, нет и нет!

Аврелий в изумлении посмотрел на него. Сервилий всегда был таким покладистым, таким счастливым подкаблучником, а тут вдруг поднял настоящее восстание. Даже живот выпятил, чтобы выглядеть поважнее.

— Я не позволю тебе идти в игровые притоны и лупанарии, где полно воров, проституток и пьяниц!

— Я прекрасно умею защищаться, — с недовольством ответила Помпония, ища взглядом поддержки хозяина дома.

Сенатор покачал головой, в ужасе представив себе, как величественная матрона отбивается зонтом от своры жутких бандитов, с трудом удерживая равновесие в своей монументальной обуви, сшитой по последней моде.

— Сервилий прав, лучше, если я пойду туда один. А ты можешь разузнать всё про семью Катулла, — решил он.

Его слова подействовали на горячую увлечённость Помпонии подобно потоку холодной воды на раскалённые камни в парной бане, причём Аврелию даже показалось, будто он слышит шипение.

— Если боишься, что помешаю… — холодно произнесла она, окидывая старого друга взглядом, каким, должно быть, царь Тулл Гостилий посмотрел на Меттия Фуфетия[38], когда узнал о его гнусном предательстве.

Помпония накинула на себя яркое покрывало, вздёрнула нос и, выбрав на подносе огромный подрумяненный блин в инжирном соусе, быстро съела его, едва сдерживая слёзы.

— Ну ладно, дорогая, будь же благоразумна: мы ведь беспокоимся только о твоей безопасности, — утешил её муж.

Матрона неожиданно быстро вняла доводам разума. Против обыкновения даже слишком быстро.

Амфора с медовым вином и торжественное обещание сенатора завтра же отправиться в Субуру закрепили примирение.

— Расскажи мне всё, что знаешь о семье Метеллов, — рискнул спросить патриций, видя, что она сменила гнев на милость.

— Это одна из самых древних и уважаемых семей в Городе, — заговорила Помпония, — она известна не только выдающимися мужчинами, но и женщинами, которые всем — и красотой, и образованностью — превосходили самых знаменитых женщин в истории Рима, прославились как тонкие знатоки литературы и философии. Мы ведь не можем забыть, что…

— Помпония, — прервал её Аврелий, рё ты же хотела рассказать о семье Метеллов.

— И о её женщинах, разумеется. И тут я имею в виду, прежде всего, Цецилию Метеллу Балеарику, Цецилию Метеллу Далматику, это жены Скаура и Суллы, а также Цецилию Метеллу Кретику, супругу Красса, похороненную в мавзолее на виа Аппиа. Кстати, тебе надобно знать, что…

— Переходи к семье Изавриков, — посоветовал сенатор, опасаясь, что придётся выслушать генеалогию всех семей Города.

— От этой семьи остались только верховная жрица и её племянница — младшая сестра покойной Секунды, бедняжки, которую обвинили в супружеской измене. Забавно, хотя она была первым родившимся в семье ребёнком, её назвали Секунда, что значит вторая, потому что она пережила сестру-близняшку. Примилла Метелла, напротив, носит это имя в честь бабушки по материнской линии. А это была Прима из семьи Брутов, но не убийцы Цезаря, конечно, а из боковой ветви, которая восходит к Юнию Бруту Бубульку, консулу во время самнитских войн, через Юния Брута Оратора и Юния Брута Альбина, которого усыновила семья Постумиев. Очень благочестивая семья. Последний отпрыск тоже член Коллегии авгуров, а его дочь — весталка.

Аврелий почувствовал, что у него начинает гудеть голова, как происходило всегда,

— Словом, если говорить коротко, были две Метеллы, но теперь осталась только одна, та, что моложе, и её зовут Примилла, — заключил он.

— А я что говорила? Прекрати всё время перебивать меня, а то я теряю нить! — рассердилась матрона. — Так вот, как я уже сказала, Примилла Метелла последний потомок семьи Изавриков. Это молодая скромная и замкнутая девушка, живущая в тени своей тётушки, верховной жрицы. Квинция Изаврик взяла на себя опеку, заменив Порция Коммиана, дальнего родственника, который по закону является отцом семейства девушки, но не имеет ни малейшего желания нести какую-либо ответственность.

— Примилла обручена?

— Ну что ты! Несмотря на свои двадцать лет, у неё никого нет, и она так и останется старой девой, если тётушка не постарается найти для неё хоть какого-нибудь мужа. Никто не понимает причину такого безразличия к судьбе племянницы. Некоторые считают, будто она хочет сделать из неё весталку. И, чтобы девушка тоже захотела этого, тётушка с самого детства учила её готовить мола сальса[39]. Но Примилла вовсе не собиралась всю жизнь охранять святой огонь, поэтому обратилась к своему законному опекуну Порцию Коммиану. Ты, конечно, уже понял, что речь идёт о сыне трибуна? Не путай его с Децимом Коммианом, внуком Цензора, и тем более с Порцием Коммианом, который скончался в прошлом году от злокачественной лихорадки… — сыпала именами неутомимая Помпония, и Аврелий, слушая её, решил, что не станет приглашать её на ужин, иначе придётся выслушать подробнейший рассказ обо всех превратностях жизни римских аристократов со времён Ромула и Рема.

— Итак, Квинция нисколько не заботится о том, чтобы найти мужа Примилле Метелле, — снова прервал он её.

— Тётушка или не тётушка, но у Метеллы, конечно, могли бы найтись претенденты на её руку, при том громком имени, какое она носит, — рассудил Сервилий, поспешивший воспользоваться паузой, пока жена переводила дух, чтобы вступить в разговор.

— И вот тут ты ошибаешься, дорогой! Громкое имя не съешь за обедом и не накормишь им легион слуг! — сразу же опровергла его супруга. — У Примиллы есть только домус на Палатинском холме, необычайно престижный из-за места, где он расположен. Но он целиком, от фундамента и до самой крыши, в долгах. Поэтому лучшее, на что она может рассчитывать, — выйти замуж за кого-нибудь из тех новых богачей, которые спят и видят себя хозяевами старинного домуса, ведь его можно выдавать за фамильное достояние. Кое-кто, по правде говоря, уже появлялся с такими предложениями, но тётушка Изаврик каждый раз накладывала вето: она, мол, не может допустить, чтобы муж племянницы был не знатных кровей. Однако, к сожалению, кроме аристократического имени, девушка ничего больше предложить не может. Не сказать, что уродлива, но какая-то неуклюжая и совершенно не умеет делать причёску!

«Любопытно. Надо бы навестить её», — пообещал себе Аврелий.

— А что касается дела маленького раба, дай слово, что, если в Субуре всё в порядке, забудешь об этом навсегда.

— Клянусь! — воскликнула Помпония, скрестив за спиной пальцы и обратившись с молитвой к Лавинии, богине лжи.

VI

Тем же вечером, отдав необходимые распоряжения, Публий Аврелий сел в паланкин. Обогнув Оппиев холм, нубийцы быстро поднялись на Делийский, где на викус Триум Арарум находился домус Порция Коммиана, опекуна Примиллы.

Дом заметно выделялся на фоне высоких народных инсул, потому что был одноэтажным и стоял за оградой, из-за которой виднелись густые заросли остролиста и голой бузины, как и в перистиле сенатора. Это было необычно для Рима, где предпочитали вечнозелёные растения.

На первом этаже располагалось несколько лавок эти помещения, видимо, приносили хозяину некоторый доход от сдачи в аренду. Порций жил в роскоши, особенно заметной на фоне окружающих его простых соседей. Он определённо решил, что лучше быть богатым среди бедных, чем бедным среди богатых.

Его рабы, уже выстроившиеся у дверей, бросились к паланкину ещё прежде, чем Аврелий успел выйти из него, — кто подавал лесенку, кто произносил панегирики в его честь, кто выкрикивал во всё горло его имя и титулы.

Через мгновение патриций вошёл в атриум, очень похожий по убранству на его собственный, освещённый множеством глиняных светильников, изображающих в самых разных вариантах божественное совокупление Леды и лебедя.

На пороге кабинета его ждал человек лет сорока в элегантном вечернем одеянии кирпичного цвета, со множеством золотых колец на руках. Открытое, слегка угрюмое, небритое лицо смотрело на гостя, источая радушие, словно мёд из сотов.

— Аве, Публий Аврелий; знал бы ты, как я рад видеть тебя здесь! — воскликнул он с сияющими глазам. — Я всю Жизнь мечтал познакомиться с тобой!

— В самом деле? — изумился сенатор, следуя за своим амфитрионом[40] в празднично убранный триклиний. Ещё несколько дней назад он и не слышал его имени.

Первое, что он увидел в зале, была фреска с изображением Амура и Психеи в еще более откровенном объятии, чем Венера и Марс в его домусе на Виминальском холме. В углу рядом с богато накрытым столом стояла копия греческой статуи богини Афродиты, почти точно такая же, как у него. Почувствовав неловкость, патриций решил не придавать значения этим забавным совпадениям.

— Благородный Коммиан, думаю, тебе известно о завещании Курия Катулла, — Аврелий сразу же перешёл к делу. — Как опекун Метеллы Примиллы ты, конечно, можешь сообщить мне кое-что о скандале, в который была вовлечена её старшая сестра.

— Печальнейшая история, мой высокий гость Стаций, — тяжело вздохнув, ответил Коммиан. — Все были уверены, что авгур совершает большую ошибку. Но пройдём сюда, поговорим об этом за ужином. Нофрет, вина! — и тотчас появилась служанка, несомненно египтянка, достаточно красивая, но всё же не столь обворожительная, как Нефер, рабыня-массажистка, за которую Аврелий заплатил двадцать тысяч сестерциев на рынке в Александрии.

— У Катулла, к сожалению, нашлись доказательства и свидетели, — продолжал Коммиан. — Вольноотпущенник Фацет, тот, который сегодня ведёт хозяйство в его доме, нашёл неопровержимые доказательства измены, которые указывали на их домашнего раба. Вскоре после этого одна служанка, когда ей хорошенько пригрозили, подтвердила любовную связь раба и хозяйки. Лично я, однако, всегда был убеждён, что бедная Секунда ни в чём не повинна.

— Что заставляет тебя так думать?

— Меня посещали кое-какие желания, когда я бывал в этой семье. Нет, не то чтобы Секунда давала мне хоть малейший повод для ухаживаний. Она держалась подчёркнуто отчуждённо, даже с неким нарочитым высокомерием. Но, несмотря ни на что, я самонадеянно продолжал рассчитывать на успех. Ведь один вид её мужа, долговязого и тщедушного, словно

— И что же? — заинтересовался Аврелий.

— Ну, всё сложилось ещё хуже, чем у консула Фламиния при Каннах, — вздохнул Коммиан. — После первого же намёка на любовную интрижку Секунда попросила меня больше не появляться в её доме. Кто знает, может, я ей не понравился… Так что я убеждён в её добродетели, немного из гордости, немного из уверенности, что она не стала бы так пренебрежительно отвечать мне, лишь бы отдаться какому-то рабу. Понимаешь, в этом не было никакого смысла.

— Помнишь, как зовут ту служанку, которая свидетельствовала против неё?

— Наверное, я где-то записал её имя. В молодости я любил собирать всевозможные факты, мечтая стать историком… Секретарь поищет запись в моих старых дневниках.

Сказав это, гостеприимный хозяин хлопнул в ладоши, и тут же появились рабы, которые поставили на стол огромные подносы с салатами, яйцами под соусом, моллюсками с зеленью и аппетитными соленьями из оливок.

Спустя немного времени патриций, не поверив своим глазам, увидел входящего в триклинарий грека с остроконечной бородкой. Глубоко поклонившись, тот сообщил хозяину, что дневники находятся в дальней кладовой и их удастся найти только к завтрашнему дню.

— Спасибо, Поллукс, — ответил Порций Коммиан.

У сенатора едва не закружилась голова: атриум, фрески, статуя, бузина, служанка-египтянка, а теперь вот ещё и секретарь, словно плохая копия его Кастора…

— Я сам принесу завтра эти записи, если они тебе нужны! — предложил Коммиан, явно гордясь тем, что помогает расследованию. — А теперь скажи, нравится ли тебе мой дом. Он, конечно, уступает твоему, но я так старался! И нужно, наверное, тебе кое-что объяснить… — добавил он, видя, что Аврелий смущённо молчит. — Видишь ли, благородный Стаций, я только на два года старше тебя. В детстве я обратил на тебя внимание в гимнастическом зале, когда ты тренировался в метании копья вместе с более старшими юношами, высокомерными и чванливыми, державшими себя с нами, подростками, свысока. Однажды я видел, как ты дрался с одним из них, втрое крупнее тебя: он оскорбил нас, назвав дешёвыми ублюдками. Тебе, конечно, досталось, но и ты очень неплохо потрепал его! Когда же мы снова встретились, ты уже носил взрослую тогу и стал отцом семейства. Помню, ты появился на форуме в паланкине в сопровождении рабов, и рядом с тобой сидела прекрасная женщина, которую злые языки называли любовницей твоего покойного отца. Тебе было шестнадцать лет, но ты выглядел таким сильным и уверенным…

— На самом деле я был жутко испуган и боялся, что кто-нибудь заметит это! — рассмеялся Аврелий, вспомнив тот давний случай.

— Как я восхищался тогда тобой! — с волнением проговорил Порций. — Пока над нами еще властвовала плетка наших педагогов, ты уже так высоко взлетел: стал хозяином домуса, главой всех твоих близких и рабов. Зависть, сенатор, это странное чувство. У некоторых оно рождает злобу, у других — желание подражать. Я стал следить со стороны за тем, как идёт твоя жизнь, шаг за шагом, и постепенно ты стал моим кумиром!

Аврелий не почувствовал в этих словах никакой лести. Он всегда очень мало интересовался мнением других, никому не подражая, и, как следствие, вовсе не мечтал, чтобы подражали ему.

— Моя семья, — продолжал Коммиан, — когда-то относилась к римской аристократии, которая гордилась, прежде всего, тем, что все её предки с самых древних времён всегда занимали важные общественные должности. Но за последние семьдесят лет никто из семьи не стал ни сенатором, ни консулом. Семья явно вырождалась. Мои дед и отец мечтали вернуть ей прежний блеск. Они скупили достаточно земель, чтобы обеспечить мне сенаторский доход, и возлагали на меня все свои надежды.

Патриций кивнул, хорошо зная, что миллион сестерциев — состояние, необходимое для вхождения в курию, — по закону должно быть целиком представлено именно земельными наделами. В расчёт не брались поступления от торговли, считавшиеся менее надёжными.

— Меня, однако, нисколько не привлекало сенаторское кресло, — признался Коммиан. Стань я сенатором, пришлось бы потуже затянуть ремень — такой была бы плата за это гордое звание. У меня имелось достаточно средств, чтобы оставаться простым гражданином и жить в своё удовольствие, потому что ведь именно это единственно важно, не так ли? — спросил он, истолковав молчание Аврелия как немое согласие.

— И потому, когда твой отец скончался, ты продал большинство земель и отказался от почестей и политической карьеры, — заключил сенатор.

— И никогда не пожалел об этом, поверь мне, благородный Стаций. Отказавшись от престижного звания, я выиграл в комфорте и радостях жизни — выгодный обмен! рассмеялся Коммиан, широким жестом указав на свой дом, изящную мебель, подобострастных слуг и хорошеньких служанок. — А теперь попробуй дичь. Она из небольшого вольера, который я держу на виа Пренестина, сразу за городом. Представляешь, на сатурналии не только рабы, но и соседи приходили, чтобы попробовать изыски моей кухни.

Аврелий улыбнулся, притворившись, будто не замечает лёгкого оттенка сожаления, с каким Коммиан говорил о своей популярности у жителей квартала. Добровольно исключив себя из правящего класса, он радовался теперь, что царствует над плебеями Целиева холма, которым должен казаться очень богатым господином…

— Чтобы отпраздновать твой визит, я подготовил небольшое представление. Выступят танцовщицы из Аравии, лучшие девушки, которые умеют крутить животом, словно заколдованная под звуки дудки змея. Похоже, в арабских землях их обучают этому с самых юных лет, чтобы тешить истощённую мужественность старых кочевых вождей, — объявил хозяин дома в то время, как музыканты за шторой настраивали инструменты.

Возле стола появились две девушки с большими подкрашенными глазами, с чёрными волосами в косичках по египетской моде и вплетёнными в них крохотными колокольчиками, которые приятно позванивали при малейшем движении.

Аврелий поудобнее улёгся на триклинии, с удовольствием вдыхая аппетитный запах запечённого поросёнка. Почти идеально, решил он, попробовав блюдо. Хотя повар, опасаясь допустить ошибку, несколько перестарался с гарумом.

В общем, ужин получился отличный, танец восхитительный, а вся обстановка располагала скорее к наслаждениям, чем к расследованию преступлений. Одна из танцовщиц, смеясь, подошла ближе, набросив на Аврелия вуаль, только что сорванную с бёдер. Он как раз задумался, попытавшись глубже вникнуть в дело авгура, но тут другая девушка склонилась к нему, продолжая извиваться под звуки цимбал. Быстрый взгляд на её умащённую ароматным маслом кожу убедил его в несвоевременности подобных мыслей.

— Не советую предлагать ей вино, — с усмешкой предупредил Коммиан. — В ночь сатурналий она уснула как убитая, как раз когда должна была составить мне

Аврелий поднял чашу. Очевидно, что помимо дневника Порций не может сообщить ему ничего стоящего, так что тем более стоило получить удовольствие от ужина и танцовщиц.

О деле Катулла в тот вечер больше не говорили.

На другой день сенатор снова сел в паланкин, который подняли восемь замёрзших нубийцев, и отправился к дому семьи Изаврик на Палатинском холме — одной из немногих частных резиденций, оставшихся там после того, как, следуя примеру Божественного Августа, Цезари выбрали это место для проживания.

Теперь здание выглядело скучным и невзрачным, в сравнении с претенциозными резиденциями хоминес нови[41], настолько разбогатевшими на финансовых операциях и торговле, что у кого-то порой могло возникнуть сомнение — не из одного ли из этих дворцов император правит миром.

Аврелий проехал мимо и приказал остановить паланкин только возле Храма ларов и, желая дальше пройти пешком, отпустил носильщиков.

Нужный ему дом находился за библиотекой Аполлона. Издали едва виднелись жёлтые колонны её портика с пятьюдесятью Данаидами-мужеубийцами, статуи которых римляне вывезли из Греции, пользуясь правом победителей грабить побеждённых.

Дом Металлов представлял собой внушительное строение, которое уже многие десятилетия явно пребывало в запустении: стены настоятельно требовали покраски, а лепнина, которой славился прежде богатый фасад, разрушалась, день за днём тая серым туманом и рассеиваясь в пыль. Удручающий дом, подумал Публий Аврелий, постучав дверным молотком?.

— Кирия не принимает! — ответила ему карга-привратница, захлопнув дверь прямо перед его носом.

Патриций мог поспорить, что в этом доме не было ни одного мужчины и, наверное, даже ни одной служанки детородного возраста. Верховная жрица постаралась обезопасить девственность племянницы Примиллы, которая жила тут одна, приставив к ней суровых сторожей только женского пола из престарелых и очень строгих вдов.

Огорчившись, Публий Аврелий хотел было уже уйти, как вдруг услышал, что кто-то зовёт его из небольшого оконца, закрытого ставнями, не позволявшими рассмотреть собеседника.

— Приходи завтра во втором часу в святилище Фортуны Эквестрис на западной стороне холма. Притворюсь, будто пришла с приношением богине, чтобы встретиться с тобой без свидетелей…

— Буду ждать! — шёпотом пообещал сенатор, обрадовавшись.

Молодой, взволнованный голос мгновенно пробудил его воображение, и он представил себе, какой может быть женщина, которая говорила с ним. Скромная или безнравственная, робкая или бесстыжая, замкнутая в своей патрицианской гордости или снедаемая жаждой свободы, которой ещё никогда не наслаждалась?

Ему припомнилось множество случаев, когда он утешал несчастных девушек, которые, вырвавшись из-под надзора строгих родителей, были готовы к решительным поступкам. Эту миссию Аврелий считал едва ли не своим моральным долгом, от которого грех было бы отказываться, и в предвкушении направил паланкин на викус Патрициус.

Проехав Форум, он остановил нубийцев и пешком отправился в Субуру. Вскоре патриций оказался недалеко от того места, где, по словам Муммия, обнаружили тело мальчика, так что теперь он вполне мог изучить обстановку. Инсула находилась на первой поперечной улице после фонтана «Тритон» — этого пульсирующего сердца квартала, где никто не мог позволить себе индивидуальное снабжение питьевой водой.

Слабый зимний свет с трудом проникал в лабиринт улочек, проходя через густую сеть деревянных балконов, наружных площадок и лестниц, поднимавшихся на невероятную высоту. Обрушения построек были тут в порядке вещей, и ещё чаще здесь случались пожары, при том что повозки огнеборцев с трудом могли пробраться сюда по узким переулкам. В этом чрезвычайно опасном густонаселённом месте, ежедневно рискуя жизнью, проживало большинство жителей Города.

К сожалению, предпринимаемые Цезарями меры безопасности почти не помогали. Не желая терять ни одного сестерция из огромных доходов, приносимых сдачей жилья в аренду, застройщики беззастенчиво обходили ограничения по высоте зданий, понижая высоту каждого последующего этажа, так что в самые дешёвые квартиры нужно было входить, низко пригнувшись, чтобы не стукнуться о потолок.

Аренда одной такой квартиры, где люди теснились в грязи и нищете, стоила столько же, сколько деревенский дом с небольшим участком земли. Но где, если не в Городе, самые бедные могли постоянно получать бесплатный хлеб, бесплатные зрелища и пользоваться бесплатными термами? Куда, если не в столицу мира, устремлялись тысячи иммигрантов со всех концов света греки, финикийцы, иудеи, лигурийцы, галлы, иберийцы, нубийцы, фракийцы, маркоманы[42] — в поисках возможности быстро обогатиться или, по крайней мере, жить получше.

Субура представляла собой логово изгоев. Те, кому начинало везти, старались как можно быстрее перебраться в Трастевере и Веларбо, а если дела шли совсем хорошо, то и на Авентинский холм. Но легионы других нищих готовы были тут же занять их место.

Очевидно, что в таком месте роскошный, подбитый мехом тёплый плащ сенатора не мог не привлечь внимания. Публий Аврелий остановился, сунул кошелёк под тунику, повернул кольцо на пальце рубиновой печатью вниз и достал предусмотрительно захваченный железный кастет. Это примитивное оружие, скрытое под меховой варежкой, могло оказаться неприятным сюрпризом для возможного противника.

На перекрёстке у фонтана какой-то задира с глубоким шрамом на щеке, придававшим ему особенно устрашающий вид, вдруг заорал: «А ну, с дороги!» и сильно толкнул Аврелия. Тот сразу понял, с какой целью это было сделано — Кастор не раз рассказывал ему о приёмах, которыми пользуются уличные грабители.

Ловко увернувшись от хищной руки вора, Публий Аврелий отскочил на обочину, но не удержался и упал на тротуар, прямо на деревянную миску для подаяния, которая стояла возле нищего, сидевшего напротив таверны. Просивший милостыню человек с заячьей губой и жалкими волосками на подбородке даже не шелохнулся. Он так и сидел, пригнувшись к земле, в шерстяной шапке, которая закрывала ему лоб и уши, а глаза при этом обводили всё вокруг пустым взглядом безумца.

Сенатор поставил на место миску и положил в неё пару ассов, которыми тут же завладел хозяин таверны с видом человека, имеющего на то полное право. Несчастный был, конечно, его рабом, понял Публий Аврелий. Все знали, что в закоулки мраморного Города посылали толпы калек просить милостыню, а то и специально калечили здоровых детей, чтобы вызывать жалость прохожих.

А детей в Субуре было очень много, и, к счастью, почти все здоровые. На тротуаре мальчишки постарше играли в орехи, и на них, как заворожённый, смотрел какой-то чумазый малыш.

— Лупино, хватит бездельничать, или останешься сегодня без ужина! — пригрозил скрипучий голос, и из подвального оконца выглянула мрачная косоглазая девушка с такой огромной грудью, что, казалось, она должна мешать ей ходить.

— Иду, Амальфузия! — ответил чумазый мальчик и поспешил спуститься в подвал, где в крохотной едва освещённой комнатушке находилась небольшая ткацкая мастерская.

Заглянув туда, патриций заметил, что всем

— Минервина, ты куда запропастилась? — снова раздался голос Амальфузии. — Ну-ка быстро сюда, чучело безмозглое!

Обернувшись, Публий Аврелий увидел тщедушную фигурку, которая с трудом тащила в подвал тяжёлое ведро с водой, набранной у фонтана.

Девочка, которая из последних сил держала ведро обеими покрасневшими от холода руками, вдруг почувствовала, что оно стало невесомым и чья-то большая и крепкая рука подхватила его. Минервина едва успела взглянуть на своего спасителя, как Амальфузия грубо втолкнула её в подвал и быстро закрыла дверь.

Вот так, должно быть, жил и маленький Тиберий, как множество детей-рабов и как другие дети, которые хоть и родились свободными гражданами Рима, тоже страдали от голода и нужды.

Публий Аврелий отступил немного назад, желая внимательно осмотреть фасад. Ветхое здание имело четыре этажа, а на крыше дополнительно пристроили мансарду, почти незаметную снизу.

В подъезде царил полный мрак. Едва сделав несколько шагов, патриций споткнулся обо что-то похожее на дурно пахнущий мешок, который при ближайшем рассмотрении оказался старым винным бурдюком. Вонь от него смешивалась с невыносимыми миазмами от кучи отбросов в углу.

— Да поразит тебя Юпитер своей молнией, дурак несчастный! — проворчала появившаяся словно ниоткуда какая-то мегера. — У тебя что, свиной пузырь вместо глаз, если не видишь, куда прёшь?

Не обращая на неё внимания, Публий Аврелий стал подниматься по каменным ступеням лестницы, которые уже на втором этаже сменились тонкими деревянными досками, делавшимися всё более узкими, чем выше он поднимался.

— Как же попасть в мансарду? — удивился он, оказавшись в тупиковом коридоре, куда выходили двери некоторых помещений, где ютились самые нищие из нищих.

У стены стояло несколько подпорок, которые вели к люку в потолке. Сенатор стал взбираться по ним, пытаясь не замечать их опасного скрипа. С трудом протиснувшись в узкий люк, он выбрался наверх. Отсюда, с высоты виднелся почти скрытый балконами фонтан «Тритон».

На деревянном полу Публий Аврелий увидел две параллельные широкие полосы, процарапанные по высохшей грязи — они вели к самому краю мансарды. Следы, на небольшом расстоянии друг от друга, явно оставили чьи-то худые и не слишком длинные ноги — тут тащили чьё-то тело. Значит, интуиция и доброе сердце Помпонии её не обманули.

Патриций содрогнулся, представив, как упорно сопротивлялся мальчишка, которого хотели сбросить с высоты, как вёл он неравную борьбу с неизвестным злодеем.

Собрав комок сухой грязи с застрявшими в ней волосками и мусором, что скопился в щелях пола, Аврелий отошёл назад, желая осмотреть самый дальний угол мансарды, над которой нависали балки.

Сдвинув какую-то полусгнившую доску, он оказался внутри того, что можно было бы назвать собачьей конурой. Щели в стенах заткнуты рваными тряпками, неспособными защитить от непогоды, грязные лохмотья на полу служили, видимо, подобием ложа, рядом стояла миска, своей пустотой огорчившая бы даже таракана.

Рядом валялся грязный тряпичный мешок, и патриций заглянул в него, надеясь на какое-нибудь случайное открытие. Там оказались заплесневелый слипшийся комок чего-то сладкого и горстка остро пахнущих семян. Лесной фенхель, сразу узнал Аврелий, любивший его в блюдах Ортензия.

Среди этих жалких отбросов выделялся лишь один ценный предмет — сверкающий серебряный канделябр, который Тиберий украл во время праздника сатурналий.

Мальчик не успел продать его, а может, не смог найти в себе силы расстаться с единственной дорогой и красивой вещью, впервые попавшей ему в руки. Подумав об этом, Публий Аврелий неожиданно испытал странную неловкость при мысли о своём мраморном кабинете с горячим гипокаустом и раскрашенной лепниной на сводчатом потолке.

Судьба порой слишком много даёт одним и слишком мало другим, с горечью заключил он. Но, так или иначе, смертным дано судить о её замысле не больше, чем это могут делать раздавленные муравьи или срезанные плугом крестьянина цветы.

Но когда Судьба, желая исполнить свой коварный замысел, делает это руками человека, то можно восстановить хотя бы видимость справедливости и наказать земного, если не божественного виновника. Чтобы сделать это, нужно было найти кое-что ещё…

И это кое-что, конечно, нашлось — под рваным одеялом лежал ключ. Аврелий взял его и тут же услышал, что кто-то поднимается по лестнице Он замер у стены возле люка и затаил дыхание в ожидании незваного гостя. А тот, словно зверь, почуявший опасность, остановился и вдруг побежал обратно вниз по лестнице.

Сенатор бросился следом за ним с тем бешеным азартом, каким обладал в молодости и благодаря которому всегда выигрывал соревнования в беге. И только когда его широкие плечи застряли в узком проёме, он понял, что годы, прошедшие с тех пор, сильно поубавили его ловкость, не подарив взамен столько же здравого смысла.

Желая как можно быстрее вырваться из западни, Аврелий рванулся с таким нетерпением и с такой силой, что тонкая стена качнулась, и на него обрушилась балка.

Когда он приоткрыл ослепшие от поднятой пыли глаза и попытался вылезти из груды обломков, ему показалось, будто какая-то тень тихо скользнула к лестнице. Мгновение спустя в коридоре оставались только грязь и вонь застарелой мочи.

Осторожно, с трудом спустившись вниз, он вдруг оказался прямо в таверне, где возле прилавка, где раздавали горячий суп, толпилось немало народу.

— Не видели, кто-нибудь выходил сейчас отсюда? Куда он пошёл? — спросил сенатор.

— Советую ставить на Цирруса, — ответил посетитель, оборачиваясь к стоявшему рядом с ним человеку, как если бы Аврелий вдруг волшебным образом сделался невидимкой. — Ферокс ничего не стоит в ближнем бою и на последней тренировке едва держался на ногах. Вчера ставили два к одному, что его побьют, и даже три.

— Нет, — ответил тот, кому был адресован совет. — Я лучше поставлю на слонов. Эти звери в один миг сделают котлету из колесницы галльских гладиаторов… Согласен, Аристобул? закончил он, обернувшись к молчаливому хозяину, и тот в ответ лишь пожал плечами.

— Не знаете ли, случайно… — снова заговорил Аврелий.

Хозяин молча указал ему на дощечку с ценами, в то время как посетители ставили свои миски на прилавок и выходили на улицу. Даже покупка грязной сосиски по цене, десятикратно превышающей её реальную стоимость, не развязала язык молчаливому хозяину. Он принялся озабоченно мыть миски и черпаки, желая показать этому назойливому типу, что ему некогда.

— Да обрушится на

— Эй, ты! — позвал он и повертел перед его носом дымящейся сосиской. Нищий, промямлив что-то нечленораздельное, нерешительно и с явным опасением протянул руку.

Возле него скулил пёс. Точно так же, как с людьми, поступает судьба и с животными — то проявляет великодушие, то скупится на подарки. Редко, однако, она проявляла такую скупость, как в отношении этого несчастного существа.

Горбатый, с широкой челюстью, пёс был величиной с хорошую овцу, но совершенно лишён её трусливости. Мутный, недоверчивый взгляд говорил о непредсказуемом характере, а непрерывное глухое рычание не позволяло надеяться на какое-либо смирение.

Если к этому добавить, что короткое тело его было полностью покрыто грязной чёрной шерстью, а из пасти текла слюна, легко понять, почему Аврелию не удалось установить с ним дружеских отношений.

Держась на всякий случай на расстоянии, он протянул нищему сосиску, и тот, бросив кусок мохнатому уроду, с жадностью вцепился в неё зубами, обозначив губами нечто похожее на улыбку.

Вздохнув, сенатор вернулся на перекрёсток. Несмотря на красивый дорогой плащ, никто не замечал его. Или он действительно становился невидимым, или же по велению богов жители Субуры все сразу вдруг ослепли, оглохли и онемели.

Хотя, по правде говоря, не все. Потому что неожиданно перед Аврелием остановились трое громил, вышедших из подъезда, а переулок внезапно опустел.

— Этот щёголь явно заблудился. Ну что, ребята, поможем ему найти дорогу? — усмехнулся один из них, который оказался тем самым уличным вором, что толкнул Аврелия на перекрёстке.

— Но сначала он должен как-то отблагодарить нас за это, не так ли, Лурий? — ответили друзья.

Патриций искоса взглянул на них: на всех троих были коричневые шапки с широкими полями, и все трое поигрывали острыми ножами.

«Справлюсь!» — решил Аврелий. На его стороне была внезапность, потому что парни, привыкшие иметь дело с беспомощными жертвами, не ожидали сопротивления и оказались к нему не готовы.

Не колеблясь, Аврелий решительно атаковал первым, стремительно ударив спрятанным в варежке кастетом в живот того, кто показался ему главарём. Следующим ударом выбил нож из руки второго парня, выхватил из-под туники кинжал и, круто обернувшись вокруг себя, ухватил за шиворот третьего.

— Не двигаться, или я убью его! — пригрозил он.

— Успокойся, дядюшка, — с вызовом произнёс тот, кто отзывался на имя Лурия, потирая живот и с трудом вставая на ноги, — Наверное, ты здесь новичок и не знаешь правил. Мы охраняем перекрёсток, и чтобы пройти тут, ты должен заплатить пошлину. Если не поспешишь, через минуту улицу заполнят наши друзья, и ножичек, что держишь в руках, никак тебе не поможет.

— Но к тому времени твой приятель будет уже мёртв! — ответил патриций, с силой прижав кинжал к горлу своего пленника.

— Да сделай же что-нибудь, Лурий, или этот скот зарежет меня! — взмолился невезучий грабитель.

— Успокойся, Рамир, — прошипел Лурий, — И не ной, как девчонка!

Парни быстро переглянулись, оценивая, насколько жизнь приятеля дороже отступления, которое перечеркнёт их славу главных бандитов в квартале. Кто в будущем убоится их угроз, если сейчас они отступят перед этим франтом в дорогих одеждах?

Решение было принято мгновенно, и двое парней стали приближаться к сенатору, пока Рамир кудахтал, словно курица, за которой гонится хорёк.

И тут в пустом переулке прозвучал властный голос:

— Эй, вы! Оставьте его!

В конце улицы появился человек в роскошном плаще, сапогах, украшенных драгоценными камнями, и с блестящей синей лентой в волосах.

Важный незнакомец, должно быть, пользовался в округе немалым авторитетом, потому что после его окрика оба парня тотчас скрылись, с презрением сплюнув в сторону сенатора.

Патриций подождал, пока они отошли достаточно далеко, прежде чем швырнуть Рамира на землю.

— И не вздумай попытаться проделать это снова! Я умею быть и не таким вежливым! — предупредил он.

— Эти петушки, привыкшие задирать хвост, нуждались в уроке! — рассмеялся тот, кто остановил разбойников.

— Без твоего вмешательства мне досталось бы, — ответил Публий Аврелий. — Кстати, кого я должен благодарить?

— Меня зовут Каллипп. Торговец рабами. Лурий — мой помощник.

Сенатор сразу понял, что встретил сведущего человека.

— В таком случае ты, наверное, знаешь что-нибудь о мальчике-рабе, который свалился с крыши здесь поблизости. Возможно, он найдёныш.

— А, ты про этого щенка Тиберия! — с презрительной ухмылкой произнёс Каллипп. — Я дал ему крышу над головой, здесь, в инсуле, и занимал время от времени кое-какой работой. Но дети, вскормленные козьим молоком, слишком рахитичны, чтобы стать хорошими любовниками для мужеложцев. А этот к тому же оказался бунтарём, вспыльчивым смутьяном, даже плётка его не усмиряла. И когда мальчишку попросил у меня один незнакомец, я и продал его. Недорого, да почти даром отдал. Только рад был, что избавился.

— Собираешь детей для какой-то работы?

— Нет, теперь уже нет. Одно время этим стоило заниматься, я находил сразу пять или шесть мальчишек за ночь и отдавал их одной няньке в надежде, что выживут хотя бы двое. Но с тех пор, как ваши легионы доставили сюда столько дешёвых рабочих рук, эта затея перестала быть прибыльной. А Тиберий был парнишкой весьма напористым. Должно быть, удрал от нового хозяина, потому что за несколько дней до смерти объявился в квартале с таким видом, словно задумал крупное ограбление. Наверное, он провернул какое-то дело, это и стоило ему жизни. И в самом деле, ты не единственный, кто интересуется им…

— А кто ещё? — насторожился Аврелий.

— Сегодня утром в Мацеллуме какая-то женщина спрашивала о нём. И уж если это говорю тебе я, можешь мне верить, я знаю всё, что происходит на этих улицах! — с гордостью заявил Каллипп, щёлкнув пальцами — большим и средним, ноготь которого был намного длиннее других. — Кстати, о рабах. Если хочешь кого-то прикупить, могу предложить нескольких гладиаторов, не знавших поражений, на арене это настоящие быки, спят и видят, как бы зарезать кого-нибудь под аплодисменты публики. Есть у меня двое безбородых подростков, сирийцы, с такой нежной кожей… Впрочем, нет, ты не из этих, — тотчас поправился он, глядя на мрачное лицо сенатора. — А что скажешь в таком случае о танцовщицах из Индии, способных вернуть к жизни даже восьмидесятилетнего паралитика?

— Видно будет, — неопределённо ответил Аврелий, нисколько не желая продолжать разговор с этим скользким типом.

«Что это была за женщина, которая расспрашивала о Тиберии?» — спрашивал он себя, вновь направляясь на Форум. Может, хозяйка, от которой маленький раб пытался убежать, прячась под крышей инсулы?

Задумавшись об этом, Аврелий опять оказался на перекрёстке и свернул из него в район со множеством мелких лавчонок, где ютились уже состарившиеся проститутки. Старые волчицы[43], слишком жалко одетые даже для самых дешёвых борделей, предлагали себя, с надеждой глядя на каждого прохожего, уверенные, что в городе, где полно одиноких мужчин, всегда найдётся какой-нибудь неприхотливый раб, готовый выложить пару ассов, чтобы провести с ними время.

При появлении сенатора две шлюхи поспешили ему навстречу, но остальные даже не тронулись с места, посчитав вновь прибывшего слишком богатым, чтобы нуждаться в их увядшей красоте.

Одна из проституток, одетая хуже всех, сильно хромая, подошла к нему вплотную и, прежде чем патриций успел отстранить её, шепнула:

— Я знаю то, что тебя интересует!

В Субуре слухи разносятся мгновенно, подумал Аврелий и позволил под недоумевающими и завистливыми взглядами товарок отвести себя в каморку.

— Ох, Персеида, уж не слепой ли тебе попался, случайно? — полетели им в спину шуточки.

— Не обращай внимания на этих змеюк! — ответила Персеида и потом несколько обиженно добавила: — И чего рассматриваешь меня во все глаза? Клиентам наплевать, что у меня одна нога короче другой. Своим ремеслом я занимаюсь лёжа!

Клиентов этих немного, рассудил патриций, окинув взглядом комнатушку. В ней стоял густой запах капустного супа, который только что кто-то сварил на тротуаре, вопреки всем противопожарным правилам. Почти всю крохотную комнатку, метров шести, не больше, занимало небольшое, сложенное из кирпичей возвышение, служившее кроватью и застеленное изъеденным молью плащом неопределённого цвета.

— И что же? — спросил Публий Аврелий, повертев у неё перед носом монетой в десять сестерциев — мелочь, но не для женщины, продававшейся за несколько ассов.

— Ребёнок, которого ищешь, был дружен с Барбулой, нищим, что сидит напротив таверны. Этот тротуар его дом, он спит прямо на земле, свернувшись калачиком, и сидит там целыми днями, покидая это место только для того, чтобы сходить в Дом весталок, где ему дают остатки ужина. Но его непросто понять, он дурачок и страдает падучей, из-за которой то и дело бьётся в конвульсиях, — объяснила Персеида.

Болезнь богов (та самая, что сразила Цезаря и Александра и которую нарочно приписывал себе Калигула, желая подтвердить своё божественное происхождение) не является признаком слабости ума, рассудил Аврелий, но по тому, что он видел, у нищего были и другие недуги… Огорчённый сенатор хотел было уже отодвинуть занавеску, чтобы уйти. Так называемые сведения стоили куда меньше того, во что обошлись ему.

— Не уходи так быстро, а то они плохо подумают обо мне, — задержала его проститутка. В ней заговорила профессиональная гордость, которую мог бы проявить какой-нибудь знаменитый ритор. — В моём деле репутация — это всё!

— Что скажешь об этих парнях, что пристали ко мне у фонтана? — спросил патриций, звякнув ещё одной монетой.

— Это «Братство Тритона». Они защищают таверну от нападений за небольшую мзду, — ответила Персеида.

— Понимаю. А если какой-нибудь лавочник отказывается платить дань, то на следующий день от его заведения остаются одни ошмётки, — усмехнулся Аврелий, прекрасно зная, как широко распространено подобное подлое вымогательство.

Он вышел на улицу и отправился своим путём, но в конце переулка вдруг передумал и укрылся за вывеской, решив издали понаблюдать за жалким жилищем проститутки.

Ждать пришлось недолго — Каллипп в своём безвкусном одеянии вошёл в комнатушку Персе-иды уверенно и нагло, как хозяин.

Проститутка и её сутенёр, конечно, сговорились, желая обвести его, решил он. В общем, с него вполне достаточно Субуры, обманщиков, шлюх, задир и грабителей, отвратительной вони и враждебных взглядов.

Он ускорил шаги и вышел на Аргилетум. Знакомый запах кедрового масла, которым пропитывали папирусы для защиты от плесени, он вдохнул как драгоценный бальзам. Он снова находился в Риме — среди книг, мрамора, мозаик, и человеческий муравейник, который он оставил позади, показался ему невероятно далёким.

VII

— Что скажешь об этом? — спросил Сервилий, едва Аврелий вошёл в атриум, и указал ему на какую-то странную штуковину, на которой сидело, раскинув крылья, словно взлетая, несколько зловещих чучел пернатых. — Это последний писк моды — водяные часы, которые каждый час издают звуки, похожие на пение разных птиц.

— Чудо, достойное богов! — ответил патриций, горячо надеясь, что роскошный подарок предназначен не ему.

— Подарю Помпонии на календы! — радостно сообщил Сервилий. — Кстати, а ты не знаешь, где она? Когда я проснулся, она уже ушла.

Аврелий с удивлением посмотрел на приятеля. С того момента, когда Помпония вставала с постели, и до того, как появлялась на публике, проходило обычно добрых два часа. В это время чередовались компрессы и таинственные церемонии, в ходе которых лицо матроны разглаживалось и должным образом отбеливалось, глаза увеличивались с помощью бистра[44], губы оживлялись фукусом[45], а причёска превращались в замысловатую скульптуру из локонов.

— Она даже не вышла к первому завтраку! — воскликнул Сервилий с некоторой озабоченностью. И в самом деле, только какая-то очень серьёзная причина могла заставить матрону отказаться от сладостей с перцем, которые готовил повар Ортензий.

— Кирия проведёт весь день с подругой Домитиллой. Они пойдут выбирать ткань для нового наряда, — открыл тайну Парис и поспешил перейти к теме, которая его волновала больше: — Господин, Ортензий на грани отчаяния. Кто-то опустошил бассейн с морскими ежами и, словно этого мало, из нашего вольера в Сакса Рубра исчезли все пернатые вместе с самыми красивыми в стае лебедями!

— Прощай банкет на календах! — простонал Аврелий. — Надеюсь только, что Кастор с толком использует этих птиц…

— Наверняка это Диоскуры позаботились о лебедях, памятуя об образе, который принял их божественный отец, чтобы соблазнить их мать, — утешил управляющий.

— А я всё не могу взять в толк, каким образом Зевс оплодотворил Леду в таком неудобном обличье, — заметил Сервилий.

— Эту тему долго обсуждали философы, — заметил Парис, приняв риторический вопрос Сервилия всерьёз.

— А почему же я до сих пор ещё не получил его? — совершенно серьёзно спросил Аврелий, зная, что в его коллекции эротической керамики масляные лампы с Ледой и лебедем занимали почётное место.

Парис покраснел как рак. Ни для кого не было тайной, что управляющий, хоть и бесконечно преданный хозяину, осуждал некоторые слишком вольные пристрастия патриция. Например, его коллекцию произведений искусства довольно непристойного содержания, званые пиры в залах с фресками, изображающими любовные сцены, и, наконец, постоянные встречи с женщинами, общаться с которыми закон и приличие не рекомендуют.

— Поскольку никто из нас не собирается в ближайшем будущем возлежать с водоплавающими птицами, будем считать тему закрытой, — коротко заключил сенатор, после чего обратился к Сервилию: — Расскажи-ка мне лучше, как обстоит дело с авгурами. Ты договорился с ними?

— Увы, нет! Что-то пошло не так! — ответил Сервилий. — Как только я передал твою просьбу гадателям, в небе появились десятки и десятки птиц, летевших на восток. Как всем известно, это предвестие настолько мрачное, что я даже не стал ждать ответа верховного жреца!

— О Геркулес! Что ещё натворил этот идиот Кастор? — рассердился Аврелий.

— Лёгок на помине — вот и он, так что можешь спросить у него самого! — воскликнул Парис, увидев секретаря, входившего с самодовольным видом и едва держащегося на ногах из-за обильных возлияний.

— Моя идея заслуживает награды, хозяин! — весело заявил Кастор. — Этот простофиля верховный жрец попался: ты бы только видел, как он, открыв рот, смотрел на всех этих птиц, летевших навстречу восходящему солнцу!

— Ты хочешь сказать, что нарочно направил наших пернатых на восток? — с мрачным видом спросил патриций.

— Конечно, мой господин, — улыбнулся вольноотпущенник. — В Греции все знают, что не бывает более благоприятного предзнаменования!

— В Греции предсказатели, обращаясь к небу, смотрят на север, — уточнил Парис, хорошо знавший все старинные традиции прорицателей. — В Риме, напротив, авгуры обращают лицо на юг, так что предсказание благоприятно, только если птицы летят на запад, если же летят в противоположном направлении, считается, что грозят неминуемые катастрофы!

— Да ну? — пожал плечами невозмутимый Кастор. — Никак не думал, что за четыре века общения с Элладой римляне так и не научились отличать восток от запада.

— Проклятый путаник! — вскипел Аврелий, выйдя из себя. — Из-за тебя я упустил возможность расспросить авгуров. А кроме того, пропал мой званый ужин на календы! Но на этот раз это тебе не сойдёт с рук! Заплатишь из своего кармана за каждую птицу!

— Пернатые стоят денарий пара, поспешил уточнить управляющий, от души радуясь унижению своего вечного соперника.

Но радость его была недолгой: Фемида, богиня справедливости, бессильна против слепой Фортуны, которая питает слабость к мошенникам. Ещё прежде, чем на губах управляющего появилась тень улыбки, в комнату вошёл привратник и вручил хозяину запечатанный свиток.

— Послание из Коллегии авгуров, хозяин!

Аврелий со стоном схватил свиток, приготовившись прочесть гневную отповедь верховного жреца.

«Авл Випсаний Приск приветствует Публия Аврелия. Возмущённый мыслью о том, что кто-то хочет подвергнуть допросу наивысших в Городе знатоков божественных предсказаний, я собирался неласково распрощаться с Титом Сервилием, который доставил мне твой запрос. Но именно в этот момент послышался громкий шум крыльев, и в небе появилась стая птиц, предвестниц больших бед. Я сразу же понял, что, отказывая тебе в беседе, препятствую воле богов, и поспешил за твоим другом, но не успел догнать его. Опасаясь божественного гнева, мы с коллегами просим тебя как можно скорее прийти к нам, поскольку именно этого желает небо, и мы без колебаний ответим на все твои вопросы».

— Что ты говорил о пернатых, Парис? — произнёс секретарь, поглаживая остроконечную бородку. — Я ошибаюсь или ты посоветовал хозяину содрать с меня компенсацию по два денария за пару?

Управляющий удалился с убитым видом, раздавленный очередной победой противника.

Аврелий и его секретарь остались одни.

— Ой-ой-ой, сколько синяков! — присвистнул Кастор, помогая хозяину раздеться. — Они не похожи на женские царапины и даже на укусы прелестницы на вершине восторга. Выходит, ты дрался, словно какой-нибудь субурский бандит, а не отец-основатель. Что сказали бы твои коллеги, а? И Помпония, и Сервилий, и Парис? К несчастью, я всегда готов прикрыть тебя…

— Ты уже получил своё вознаграждение, Кастор. Давай лучше немного поразмыслим. Ты не считаешь, что для нас крайне важно найти женщину, которая интересовалась Тиберием?

— Ты говоришь вообще или поручаешь мне новое расследование, хозяин? — поинтересовался вольноотпущенник, прикидывая в звонкой монете цену своей услуги. — Или ты уже забыл, что велел мне найти слуг авгура, которые обвинили в прелюбодеянии бедную Секунду? Может, если быстро справлюсь, смогу спокойно дожить до следующего праздника сатурналий, ровнёхонько через год.

— Глупости, Кастор, эти сведения нужны как можно быстрее!

— В таком случае мне необходима помощь.

— Бери всех мужчин, сколько понадобится.

— А кто говорит о мужчинах? Мне нужны Филлида, Гайя, Иберина и две новые служанки. Кроме того, ты должен предоставить мне свободный доступ к твоему винному погребу.

Аврелий недовольно поморщился. С пятью красивейшими рабынями и безграничным доступом к винному складу Кастор мог исчезнуть очень и очень надолго, если даже не насовсем, сбежав в Киликию, куда часто грозил уехать. А без верного секретаря и служанок, помогающих ему облачиться, кто наденет ему набедренную повязку, принесёт утром таз для умывания и поможет красиво уложить складки шестиметровой тоги?

— Даю тебе три дня!

— Едва ли управлюсь до следующих нундин, — возразил секретарь. — И ещё мне нужен красивый плащ, пожалуй, даже со шлейфом, чтобы оправдать кортеж из таких нимф, сопровождающих меня. Возможно, подойдёт тот синий плащ, который так давно лежит в сундуке, что, наверное, уже потрачен молью. Постараюсь освежить его.

— Хорошо, — уступил сенатор. — Но смотри, если не вернёшь мне всех девушек целыми и невредимыми…

— Знаю, знаю: плеть, галера, соляные копи и всё остальное, — завершил Кастор, которого за многие годы жизни у Публия Аврелия давно уже не пугали никакие угрозы.

VIII

Утро выдалось пасмурным, и Публий Аврелий, завернувшись в тёплый плащ с длинными рукавами, стал подниматься по кливиус Палатинус, направляясь на тайную встречу с молодой Примиллой.

Подойдя к

Об этих отвергнутых богах вспоминали только раз в году, во время праздников, установленных старинным календарём. И тогда, сопровождая празднества положенными возлияниями, римляне забывали на время разных изид и астарт и возвращались к алтарям Сатурна, защитника посевов, и его жены Опы, Флоры, древней Акки Ларенции, ещё более старой Анны Перенны и бесчисленных Фортун. Последних было особенно много: Вириле, Мулиебре, Редуче, Эквестрис, Пубблика и Примигения, которую так почитал Сулла, что возвёл в её честь огромный величественный храм на холме в Пренесте.

Среди всего этого множества богов и богинь Фортуна Эквестрис была, конечно, не самой популярной. Изображённая в центре большого терракотового барельефа на фронтоне храма, богиня-целительница грустно взирала на небольшую пустую площадь внизу и задавалась вопросом: неужели все римляне так прекрасно себя чувствуют, что больше не нуждаются в её заботах?

Патриций прошёл к подиуму. Местный служитель только что получил хорошую мзду и подсчитывал, сколько ему удастся накопить, сдавая тайным любовникам сацеллум[47] в качестве укрытия от посторонних глаз. Увидев Аврелия, он непристойно ухмыльнулся, взвешивая в руке грязно заработанные монеты.

Метелла Примилла стояла возле ковчега для подношений по обету. Она медленно опустила паллу с головы, открыв детское лицо, на котором выделялись серые, устремлённые вниз глаза. Внешне Примилла мало походила на угрюмую верховную жрицу. Патриций оценил её взглядом знатока: невысокий рост лишь подчёркивал сиракузские черты, что передались ей от матери, — точёные бёдра, гибкую спину и весьма пышную грудь.

Но все дары, которыми наградили её Грации, Примилла использовала так плохо, что между ней и Квинцией даже возникло некое семейное сходство. Некрасивость тётушки как бы мешала проявлению женственности у племянницы.

Наблюдатель менее придирчивый, чем патриций, и в самом деле мог бы простить шаркающую походку и мешковатую тунику, но ему трудно было бы не заметить два больших витка скрученных кос, которые так нелепо торчали на голове девушки, что она становилась похожа на забавную собачонку с огромными ушами.

— Аве, Метелла Примилла! — приветствовал её сенатор.

— Вот мы… я хотела… то есть… аве!

— Чем могу услужить тебе, Примилла?

— Я… ты… тётушка… Прошу тебя, она не должна знать, что мы виделись! — взмолилась девушка в сильнейшем волнении. — Я захотела видеть тебя, потому что, потому что…

Понадобится всё утро, чтобы выжать из неё несколько слов, подумал Аврелий, одерживая нетерпение. Тем более стоило использовать эту встречу, чтобы узнать что-либо о наследнике.

— Знаешь ли что-нибудь об отношениях Катулла и твоей сестры? — сразу же перешёл к делу Аврелий.

— Не было никакой измены! Этот паршивый пёс — авгур, как он смеет обвинять Метеллу Изаврик в любовной связи с рабом! — вскипела девушка, настолько возмущённая, что даже перестала заикаться. — Но кто станет защищать честь одинокой и беспомощной женщины? Мы, сироты, лёгкая добыча для любого злоумышленника, готового растоптать наше доброе имя! Мои сестра и мать умерли от стыда!

Честь, репутация, доброе имя — именно это, похоже, особенно волновало Примиллу, больше, чем мучительный конец молодой женщины и ребёнка, обречённого ещё до рождения, заключил Аврелий, разочаровавшись.

— Выходит, твоя тётушка, единственная из всей семьи оставшаяся в живых, отложила вступление в Коллегию весталок только ради того, чтобы самой воспитать тебя. И надеялась, видимо, что ты последуешь её примеру. А ты, чтобы не становится весталкой, обратилась к Порцию Коммиану… Кстати, что ты о нём скажешь? — поинтересовался Аврелий.

— Ты говоришь о Порции Коммиане? Да, в общем, он… вот… он… он мой опекун! — пролепетала Примилла и так разволновалась, что даже запуталась в своей палле.

— Это мне известно. Я только что с ним познакомился, — проговорил сенатор, поддержав девушку и стараясь собрать все остатки терпения, чтобы освободить край её одежды, зацепившийся за реликварий.

Он ещё не успел этого сделать, как Примилла отпрянула к стене, чтобы избежать греховного контакта с мужчиной, и один из витков волос на её голове наткнулся на крючок мраморной доски, установленной неким Албукином в благодарность богине здоровья за то, что она вылечила его от ушной боли.

Аврелий дважды или трижды глубоко вздохнул, чтобы сохранить спокойствие. Эта девушка — просто катастрофа какая-то, рядом с ней рискуешь стать истериком.

— А ты почему вдруг отказалась служить богине? — спросил он, стараясь придать голосу ровный тон.

«Коллегия весталок была бы лучшим местом для неё, — подумал про себя Аврелий, — надёжное укрытие, вдали от противоположного пола, общение с которым там затруднено из-за предельного целомудрия и строгого воспитания. Не говоря уже о том, что должность верховной жрицы позволила бы ей скрыть за традиционным головным убором из белой шерсти эту жуткую причёску…»

— Я не чувствовала себя созданной для такой жизни, — уже более уверенно ответила Примилла. — Я — последний потомок семьи, которая дала Риму столько консулов и сенаторов, и мой долг не дать исчезнуть столь благородному роду. Я должна его продолжить. Мне нужна твоя помощь, сенатор!

— Если хочешь зачать наследника, то я в твоём распоряжении, Примилла, — не удержался Аврелий, чтобы не пошутить. — Более того, можем начать прямо сейчас.

Девушка покраснела, как раскалённая жаровня, и рванулась в сторону, словно коснулась горящей головёшки. Прошло некоторое время, прежде чем она обрела дар речи, искоса поглядывая на непочтительного сенатора, давая ему тем самым понять, что она не из тех женщин, с которыми можно шутить подобным образом.

— Мне нужен супруг, достойный рода Метеллов, вот кого я ищу, сенатор! Мой опекун даже не пытается найти мне жениха, а тётушка тем более. Поэтому я должна сама отыскать себе мужа, пока ещё не поздно, — пролепетала она, запинаясь. — У меня достойное имя и чистейшая репутация, поэтому я могу претендовать на брак с аристократом: разумеется, я никогда не снизойду… не выйду замуж за человека не из моего сословия!

Сенатор немного подумал. Прошло немало лет с тех пор, как Квинция вошла в Коллегию весталок, и всё это время её племянница жила, словно арестантка, на Палатинском холме, не проявляя никакого намерения выйти замуж. Отчего же вдруг возникла такая спешка съесть лепёшку из пшеничной муки перед алтарём Юпитера?

— Примилла, у тебя не такое приданое, чтобы привлечь родовитого патриция, —

Замечание, возможно, и безжалостное, зато верное. Да, она молода и знатного происхождения, но у неё нет ни богатства, ни привлекательности. Кто решился бы явиться на званый пир под руку с этим переросшим щенком? Что касается доброй репутации, то молодая девушка, несомненно, преувеличивала её значение: в нынешнем Риме, где властвовали деньги и удовольствия, многие уже давно предпочитали преданной, добродетельной супруге пикантную женщину, умеющую нужным образом пробуждать благосклонность власть имущих.

— Стаций, ты, наверное, забываешь, что сейчас я — единственная живая родственница сына, которому Катулл оставил всё своё состояние, и поэтому мой будущий муж может потребовать наследство, — неожиданно выпалила девушка.

Выходит, несмотря на неопытность, молодая Изаврик была достаточно рассудительна, раз придумала такой славный план, который ни в коей мере не учитывал присутствия двух других сыновей авгура, законных и прекрасно здравствующих. И всё-таки она должна бы понимать, что беспомощной женщине практически невозможно забрать деньги у братьев Катуллов. Если ей и удалось бы поднять шумиху, то это лишь побудило бы Аппия и Мамерка откупиться от неё какой-нибудь небольшой суммой, чтобы она замолчала.

— Я не сват, но попробую поговорить с Помпонией о твоём возможном браке, — пообещал патриций. Он не сомневался, что от одной только перспективы устроить такую трудную свадьбу глаза матроны вспыхнут молнией, подобной той, что возникла во взгляде Ахилла при виде меча, предложенного Одиссеем, когда тот явился, чтобы изобличить его, одетого в женскую одежду, и отправить в Трою.

Вскоре сенатор распрощался с девушкой, вернувшейся к своим сторожам, чтобы не вызвать подозрений. Он прошёл по виа Форум и обогнул дворец Клавдия Цезаря, стараясь держаться от него подальше. Император не раз приглашал его к себе, желая видеть рядом в эти трудные времена, привлечь к управлению государством, но Аврелий всегда отказывался. Ему не хотелось смешиваться с придворными льстецами, которые прежде годами глумились над Клавдием, а теперь, когда тот стал властелином мира, униженно ползали перед его старым другом.

Не желая показываться на глаза германской страже императорского дворца, Аврелий решил пройти священной рощей, совершенно безлюдной в это время, чтобы быстрее оказаться у храма Диоскуров.

Минуту спустя он присел, чтобы поправить развязавшийся ремешок на обуви, а поднявшись, вдруг уловил в общем городском шуме что-то подозрительное. И это был даже не какой-то незнакомый звук, а скорее наоборот — внезапно наступившая тишина. Он понял: вдруг стихли чьи-то лёгкие шаги, которые сопровождали его от святилища Фортуны до рощи.

Даже не обернувшись, Аврелий бросился на землю и покатился по влажной листве.

Дротик пролетел над его головой, вонзился в ствол платана и, недолго потрепетав, замер, мрачно поблёскивая в лучах зимнего солнца.

Аврелий укрылся за кустарником, не сразу рискнув посмотреть в ту сторону, откуда прилетел дротик. Листва на деревьях оставалась недвижной, ничто нигде не шелохнулось. Кто бы ни был нападавший, он уже исчез, оставив только несколько едва заметных следов, терявшихся на лесной подстилке.

Тогда Аврелий выдернул дротик из ствола и, к своему огромному удивлению, вертя его в руках, прочитал вырезанные на нём слова: «Non semper Saturnalia erunt…» — «Не всегда будут праздноваться сатурналии…»

IX

Аврелий бегом вернулся домой, решив рассказать друзьям о том, что посчитал не столько покушением, сколько грозным предупреждением. Но при виде Сервилия, раскинувшегося на триклинии, единственной заботой которого было попасть оливковой косточкой в серебряный поднос, сенатор вдруг передумал.

Узнав о грозившей ему опасности, все станут настаивать на том, чтобы он выходил из дома только в сопровождении охраны. Но сенатор вовсе не желал стать рабом — перемещаться под строгим надзором. Поэтому промолчав из осторожности и здравого смысла, он улёгся на триклиний рядом с Сервилием в то время, как служанка поправляла ему подушки и снимала испачканные кальцеи[48], заменяя их мягкими домашними сандалиями.

— Пришёл ещё один иск, — сообщил Сервилий. — Помнишь коллегу, который постоянно напоминал тебе о возврате долга? Я присутствовал при том, как ты, в очередной раз услышав его просьбу, послал его в преисподнюю, использовав довольно вульгарное выражение, намекавшее на эротические практики, несовместимые с сенаторским достоинством. И всё же, спустя год, этот остряк решил обвинить тебя в склонении свободного римского гражданина к содомии.

— Пусть он только появится, Сервилий! — весело ответил патриций. — В любом случае я нисколько не удивлюсь. Это один из приятелей Аппия и Мамерка, а эти двое поклялись сделать мою жизнь невыносимой.

— Тебе не кажется странным, что семья Катулла так старается отстранить тебя от дела, которое обречено на провал? Если только не опасается, что, порывшись в их секретах, откопаешь что-то очень важное, возможно, даже преступление. Ничто не говорит нам, что Катулл бросился с холма сам. Может быть, один из сыновей подтолкнул его в надежде, что он ещё не передал своё завещание на хранение весталкам, — предположил Сервилий, который, постоянно общаясь с сенатором, теперь повсюду видел преступления.

— Да уберегут нас боги от подобного! Если убийца не оставил следов, совершенно невозможно раскрыть преступление! — заметил сенатор.

— Я знаю, кто это! — вдруг раздался взволнованный голос. Штора гостиной внезапно распахнулась, и появилась ликующая, разгорячённая и взволнованная Помпония.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Аврелий чуть не поперхнулся вином, а Сервилий при виде жены набрал было побольше воздуха, намереваясь возмутиться её долгим отсутствием, но так и остался с открытым ртом, подобно Ниобее, вскричавшей над телами убитых детей.

Музыкант, игравший на греческой двойной флейте, тоже замер с надутыми щеками, не рискуя дунуть в неё, и даже слуга, подававший еду, застыл с вытянутой поварёшкой в руке, подобно мечу у алебастровых статуэток Горация Коклеса, которые продавались на рынке на Септа Юлия за шесть ассов за штуку.

— Добро пожаловать, госпожа! — приветствовал её Кастор, входя в этот момент в триклиний со своими грациозными помощницами. — Могу я полюбоваться твоей новой шерстяной одеждой из Индии? И какая у тебя прекрасная причёска! Как чудесно уложены локоны на лбу! Да что ты стоишь? Располагайся поудобнее, выпей вина и расскажи нам всё!

— К счастью, в этом доме есть ты, Кастор! — проворчала матрона, усаживаясь на изготовленный на острове Родос табурет, пока секретарь заботливо снимал с неё плащ.

— Ну так что? — хором спросили Аврелий, и Сервилий, едва сдерживая нетерпение.

— Я уверена, что это был Силий, — торжественно провозгласила матрона.

— Силий? — Сенатор был поражён. Он мало знал об этом молодом красавце патриции, кроме того разве, что тот весьма рассчитывал на своё обаяние, чтобы заручиться симпатиями жён самых могущественных сенаторов ввиду будущего

— Нет никакого сомнения: вечером в праздник сатурналий его узнали трое!

— В тот момент, когда он сбрасывал Катулла с храма Лысой Венеры? — с сомнением поинтересовался сенатор. Всем были известны большие амбиции смазливого юноши, которым нисколько не соответствовали его таланты. Но убить едва знакомого человека значило бы погубить всю свою карьеру…

— Причём здесь Катулл? — удивилась Помпония. — В тот вечер видели, как Силий выходил из комнаты Мессалины! Но это пустяки. Похоже, той же ночью она встречалась ещё и с комиком Мнестром. Представляете — выскользнула из императорской постели, чтобы увидеться с ним!

Аврелий и Сервилий с разочарованием взглянули друг на друга и глубоко вздохнули.

— Это Флавия Джемина узнала про их любовную связь. Помните, конечно, Джемину? Та самая дрянь, которая посмела явиться на мой праздник в Байях[49] в точно такой же диадеме, какая была на мне! — продолжала Помпония, опустошая блюдо с моллюсками. — Вам надобно знать, что один из рабов, прислуживающих зятю её дочери, был продан недавно императорскому вольноотпущеннику Нарциссу и потому находился во дворце как раз в тот злополучный вечер…

Аврелий решил поудобнее улечься на подушках, чтобы переждать, пока Помпония наговорится всласть, Матрона и в самом деле умолкла только после того, как съела целое блюдо устриц, две порции супа и четыре перемены разных рыбных блюд, и всё это время болтала не переставая, поскольку богатый опыт позволял ей, сообщая малейшие подробности чужих дел, ничего не перепутать.

По счастью, гарум, которым Ортензий приправил морского леща, оказался довольно острым, и как только подруга ненадолго умолкла от его пряного жара, Аврелий тотчас перевёл разговор на свадьбу Примиллы.

— Предоставь всё мне! Я и без приданого найду ей мужа! — с восторгом пообещала она. — Посмотрим, может быть, это будет Курий Несторий. После того, как он похоронил четырёх жён, все признали его невезучим. Или же Гай Тигелий. Ему восемьдесят лет, но он ещё достаточно бодр, чтобы ходить в бордель в переулке Пьоппо, если, конечно, бывает там не только для того, чтобы порисоваться… Нет, лучше эдил[50] Понций. Вдовец, семеро детей мал мала меньше… Кормилицы больше двух дней не выдерживают, последняя даже согласилась, чтобы её продали служанкой в термы, — продолжала развивать тему неутомимая матрона, диктуя прилежному Кастору список возможных кандидатов в мужья.

Видя, что она занята, сенатор хотел уже было выйти из комнаты, как вдруг Помпония окликнула его:

— Чуть не забыла, Аврелий! Ты, должно быть, сильно замутил воду в этом болоте, который называется дом Катуллов, потому что сегодня Корнелия Пульхра остановила меня на Квиринальском холме, когда я отправилась проверить, как идет перестройка моего дома. После трёх разводов она вернулась к отцу, так что мы с ней теперь соседи!

— Перестройка? — Аврелий побледнел, но понадеялся, что неправильно понял. — Как? Разве речь шла не только о том, чтобы покрасить стены?

— Конечно, дорогой, — ласково произнесла Помпония, явно желая успокоить его. — Но раз уж у меня под рукой оказались каменщики, я решила воспользоваться этим и расширить немного летнюю столовую и привести в порядок ванные комнаты, это уже давно следовало сделать… Кальдарий[51] получится изумительный, весь в чёрном мраморе, ванна утоплена в полу, а соседнюю комнату — для массажа — украсит мозаика с синими звёздами.

— Что ты говорила о Корнелии? — сенатор вернул её у нужной теме.

— После стольких лет, когда она не удостаивала меня даже взглядом, сегодня вовсю старалась завести разговор. Ясно же, что подобная любезность всего лишь предлог, чтобы заговорить о тебе. И действительно, после нескольких вымученных комплиментов выяснилось, что она хочет поговорить с тобой лично. И ждёт тебя завтра на своей загородной вилле на виа Фламиния.

— Как только не стыдно этой женщине указывать тебе, словно ты раб! — возмутился Сервилий. — Я надеюсь, ты не станешь повиноваться?

Аврелий заколебался, взвешивая на весах с одной стороны свою патрицианскую гордость, а с другой — известность Корнелии как одной из самых прекрасных женщин Рима. Нужно ли обижаться на это приглашение? Сам Эпикур предостерегал своих последователей против чрезмерного самомнения, оправдал себя сенатор, найдя отличный предлог для того, чтобы чаша весов перевесила в сторону Корнелии.

— Чтобы допросить важного свидетеля, я готов пожертвовать самолюбием, В произнёс он с самым героическим видом, а секретарь, пока он раздумывал, рисовал в воздухе плавные линий! изображавшие фигуру Корнелии, и улыбкой одобрил решение господина.

— Кстати, как идёт расследование? Что у тебя нового, Кастор? Мне кажется, ты не очень-то занят делом, — с подозрением поинтересовался хозяин, видя, что его рабыни вернулись усталые и помятые, словно участвовали в какой-то вакханалии.

— У меня новость, которая потянет на пару ауреусов, — с ликованием сообщил слуга.

— Отчего же молчишь? Чего ждёшь?

— Как чего? Золота! — воскликнул Кастор, опуская в карман вознаграждение. — Дело вот в чем: инсула, где жил Тиберий, принадлежит Катуллам!

Аврелий обрадовался. Такая новость могла оказаться очень важной: Кастор и в самом деле оправдывал те деньги, которые регулярно требовал у хозяина.

— Я завёл знакомство также с неким Фацетом, который двадцать лет тому назад обыскивал раба и нашёл при нём доказательство супружеской измены Секунды. Речь идёт о смелой затее, хозяин. Потому что Катуллы не обрадуются, если увидят твоего поверенного в логове врага. Тем не менее я рассчитываю вскоре вывести его на чистую воду с помощью нашей служанки Иберины. По моему совету девушка притворилась, будто потеряла сознание в его присутствии. Этот дурень захотел помочь ей и принялся раздевать, и когда добрался до нагрудной повязки, глаза у него уже вылезали из орбит, а руки дрожали так, что он даже не мог развязать её.

Сенатор кивком одобрил затею и приказал выдать хорошую награду служанке, которая так самоотверженно помогала расследованию.

Кастор глубоко раскланялся и исчез прежде, чем Аврелий успел спросить его про женщину из Мацеллума, о которой никто ничего не знал.

X

Небольшой караван, покинув стены домуса, двигался не спеша. Впереди шли глашатаи, замыкали его слуги с факелами, и между ними покачивался паланкин, на плечах у чернокожих носильщиков.

Когда многие годы тому назад в Александрии эти восемь нубийцев попросили Аврелия купить их всех вместе, они ещё не знали, что в Риме бывает зима.

Выросшие на раскалённых плоскогорьях Африки, никогда не носившие почти никакой одежды, летом они чувствовали себя в Риме превосходно и считали, что им очень повезло: ещё бы — ведь они могли красоваться на улицах Города в своих роскошных шёлковых нарядах красного цвета, вызывая восхищение целой толпы зевак.

Они

Великодушный хозяин обеспечивал их в этой сказочной столице мира изобильной едой, богатыми одеждами и надёжной крышей над головой.

К тому же работа, которую они выполняли, позволяла справляться с холодом с помощью бега, тем более энергичного, чем более суровой бывала погода.

А день, когда Аврелий отправился на встречу с Корнелией Пульхрой, выдался особенно холодным. Но вот паланкин свернул в переулок Лукулловых огородов слишком быстро, и сенатора, лежавшего под пуховым одеялом, натянутым до подбородка, сильно тряхнуло.

А всё потому, что как раз в этот момент от Мавзолея Августа на виа Фламиния вывернула тележка мебельщика, который не увидел паланкина Аврелия, так как вёз большую доску, закрывавшую ему обзор.

Крепкое дерево паланкина выдержало удар, а вот доска раскололась на куски.

— Моя столешница! — вскричал мебельщик, в отчаянии схватившись за голову. — Я три месяца работал над её инкрустацией. Знатная госпожа, что живёт поблизости, собиралась купить её у меня…

— Хозяин, но это же он сам налетел на нас! — возразил Монноне, самый молодой из нубийцев.

— Это общественная дорога, а не цирк! Как я мог ожидать, что паланкин будет двигаться быстрее гоночной колесницы! Я требую компенсации! — вскричал сварливый столяр, явно привыкший пускать в ход кулаки, и определённо затеял бы драку, если бы все восемь нубийцев не были людьми крепкого сложения.

Нисколько не заинтересованный в ссоре, Аврелий размышлял: «знатная госпожа», сказал мебельщик. Это могла быть и сама Мессалина. Помпония рассказывала ему, как красавица императрица задумала завладеть Лукулловыми огородами и, желая отнять их у законного владельца Валерия Азиатика, готова была на всё, даже переспать с ним.

Но и другая вилла, куда направлялся сенатор, тоже находилась совсем недалеко.

— Может быть, та женщина, которая хотела приобрести инкрустированную столешницу, это Корнелия Пульхра? — поинтересовался он и, получив в ответ утвердительный кивок, продолжал: — Если сообщишь что-нибудь интересное о ней, сделаю вид, будто неправы мои носильщики, и куплю твою сломанную доску по цене целой. Но смотри, не лги мне…

— Об этой матроне столько всего известно, что и нужды нет придумывать что-либо! — засмеялся столяр. — Прежде она приезжала сюда только в летний сезон, со всей семьёй, а осенью они возвращались в роскошный домус на Квиринальском холме. А теперь на вилле полно жаровен, к тому же несколько месяцев назад там провели работы, после которых можно жить и в холодное время года. Я знаю, потому что тёплый пол в южных комнатах укладывали каменщики из соседней мастерской. А теперь, как по-твоему, зачем красивой женщине обогрев на такой уединённой вилле?

— Ну а ты-то сам как думаешь? — с нетерпением спросил патриций.

— А сколько заплатишь за доску? Только она стоила мне двести сестерциев, а ведь нужно добавить и мою тончайшую работу по инкрустации. Так что, если оценивать её в два сестерция за час… — преувеличил столяр.

— Я готов дать тебе пять ауресов и ни одной монетой больше, — предложил Аврелий, заметив, что под тончайшим шпоном из туи, отколовшимся во время столкновения, скрывались самые обыкновенные еловые доски. Элегантной Корнелии, если допустить, что мебель предназначалась ей, возможно, нужно было обставить какой-то склад или кладовую, потому что подобные изделия, несмотря на инкрустацию, годились только для таких целей.

— У той дамы, о которой идёт речь, нет патерфамилиаса, которого ей приходилось бы слушаться, — продолжал столяр, став разговорчивым от неожиданной и столь щедрой компенсации. — Её отец — старик, впавший в детство. Брат служит в Лузитании, в легионе, и все мужья уже развелись с ней. В Риме остался только сын Мамерк, цветочек, который в свои двадцать лет трепещет, как лист, стоит лишь матери нахмурить брови, и слушается её во всём…

— Корнелия использует летний дом для тайных встреч? — спросил Аврелий, нисколько тому не удивляясь, поскольку и сам с такой же целью оборудовал свою загородную виллу на Яникулийском холме.

— Понятное дело, никто не знает, что там делается внутри, но нетрудно представить… Женщина без присмотра, что лиса в курятнике!

— А кто-нибудь бывал у неё в последнее время?

— Накануне сатурналий там видели одного из её бывших мужей. Того тощего, долговязого типа с бородавкой на носу, который делает предсказания по печени животных, что приносят в жертву богиням, — сообщил столяр, точно описав покойного авгура Гая Курия Катулла.

Довольный патриций спокойно выложил деньги.

Столяр с удивлением взвесил на ладони пять ауресов, потом попробовал каждый на зуб.

— Не из недоверия, благороднейший господин, но вот уже два раза в последнее время мне попадались фальшивые деньги, — проворчал он, подходя поближе к паланкину, чтобы прочесть на нём имя щедрого благодетеля, которого, как он понял, ожидает та самая госпожа.

И в самом деле, миновав Лукулловы огороды, паланкин остановился как раз напротив ворот Корнелии. Столяр направился в таверну: у него теперь есть отличная новость, которой можно удивить хозяина таверны, который всегда хвастается, будто знает больше всех…

Аврелий посмотрел на дом. Семья Корнелии построила эту резиденцию век назад, желая укрыться от жары в зелёном загородном оазисе, каким было это место в ту пору. Но постепенно чрезмерно разраставшийся город подобрался к садам летней виллы, из окон которой теперь открывался вид лишь на новые кварталы, построенные по воле Августа в большом треугольнике на Марсовом поле.

Патриция явно ждали, потому что слуга, которому поручили встретить и проводить сенатора, тотчас повел его вдоль колоннады погруженного во мрак перистиля, едва освещаемого несколькими смоляными факелами на стене.

Рим был дневным городом, жизнь тут замирала с заходом солнца, когда честные граждане, приняв ванну и поужинав, расходились по своим комнатам спать. Ночь являла собой царство воров, учёных, размышлявших при свете масляной лампы, и женщин, искавших запретных приключений.

Свидание, которое Корнелия пожелала назначить на столь поздний час, позволяло рассчитывать на самые радужные перспективы. Одинокая женщина, хозяйка собственной жизни, привлекательная и настолько лишённая предрассудков, что приглашает к себе после захода солнца. Даже у самого милостивого из богов нельзя было просить большего, подумал Аврелий. Слуга исчез, оставив гостя перед приоткрытой дверью, за которой виднелся свет. И тогда он с дерзким высокомерием перешагнул порог.

На уютном ложе лежала груда подушек, на стенах красовались яркие фрески, в воздухе витал терпкий аромат горящих в жаровне сосновых шишек. Из-за всего этого Аврелию показалось, будто комната наполнена какой-то пьянящей

Возле бронзового канделябра стояла Корнелия Пульхра, длинная чёрная тень от её фигуры падала на выкрашенную красной краской стену.

В Риме имя Пульхра означало «прекрасная», и Корнелия действительно была очень хороша собой.

Высокая, уверенная в себе, с белой гладкой кожей — именно такой тип женщин больше всего привлекал Аврелия. Она была в том возрасте, когда ещё не увяла красота молодости, но в чертах и выражении лица уже виднелись едва уловимые приметы немалого жизненного опыта.

Ловкая, не отягощённая совестью женщина, с которой можно сражаться на равных в захватывающей и безжалостной игре Эроса.

— О тебе ходят не очень-то добрые слухи, сенатор Стаций, — сказала Корнелия, прерывая тишину.

Сомневаюсь, что в противном случае ты пригласила бы меня сюда, благородная Пульхра, — с улыбкой ответил патриций,

— Самонадеянный и наглый! Мне верно говорили, — ответила она, негромко засмеявшись. — Но этого недостаточно, чтобы сразить меня.

— Тем лучше. Женщины, падающие в обморок, до смерти наскучили мне.

— Отлично, в таком случае закончим обмен любезностями и перейдём к главному: это Квинция заставила тебя согласиться на это глупое расследование, так ведь? Проклятая ведьма ненавидела Катулла и теперь рассчитывает использовать тебя, намереваясь завершить свою мелочную месть. Но ты вряд ли согласился бы на её уговоры, не будь у неё крючка, на который она подцепила тебя. Спорю, что речь идёт о моей кузине Нумидии…

Сенатор вздрогнул и даже вспыхнул при мысли, что уже половина Рима знает о его преступной связи, настолько опасной, что могла отразиться на доверии к нему Помпонии, которая ни за что не простила бы ему, если бы узнала, что он оставил её в неведении.

— Не переживай, Стаций. Мы с кузиной храним это в тайне, — успокоила его Корнелия. — Много лет назад ей довелось пережить череду невзгод, и мне хотелось её поддержать. Ей нужен был мужчина, думала я, но где найти такого сумасшедшего, который стал бы рисковать жизнью ради того, чтобы уложить в постель священную девственницу? Когда же я увидела, как она расцвела, сразу подумала, что этим мужчиной оказался ты. Твоё безрассудство вошло в поговорку, как и твоё увлечение женщинами!

— Очень забавно убедиться, что, пока я всячески стараюсь скрывать свою личную жизнь, все женщины в Городе, включая весталок, обсуждают её, — с недовольством проговорил Аврелий.

— Ох, вы, мужчины, даже не представляете себе, как женщины солидарны между собой. Вы обычно думаете, будто они ссорятся из-за вас. Но не тебе жаловаться! Многие мужчины охотно отдали бы десять лет жизни, лишь бы стать таким замечательным предметом женского обсуждения, — пошутила Корнелия.

— Настолько замечательным, что ему назначают свидание глубокой ночью? — спросил патриций, с интересом ожидая, что она ответит.

— Я хотела только успокоить тебя. Ты мог бы даже заслужить благодарность нашей семьи… — произнесла матрона таким проникновенным тоном, с каким актрисы играют в посредственной комедии. — Нет, я думаю, ты слишком богат, чтобы тебя можно было подкупить. Деньги, однако, это не единственная мера. Всё имеет свою цену, и поскольку подозреваю, что твоя цена очень высока, то я тут именно для того, чтобы обсудить её. Проси что хочешь… — и Корнелия одарила его чарующим взглядом.

— Хорошо, — улыбнулся Аврелий. — У меня как раз есть несколько вопросов. Прежде всего, когда ты разговаривала с Катуллом в последний раз?

— Вот уже несколько месяцев я не виделась с ним, — солгала она не моргнув глазом, противореча тому, что только что рассказал сплетник-столяр. — И если бы не Мамерк, вряд ли у нас с ним были бы какие-то темы для разговора. Мужья, как известно, приходят и уходят, а лишь кровные родственники остаются с тобой навсегда.

— Я забыл, что после развода ты ещё дважды выходила замуж — за Сципиона и потом за Лициния, — не без сарказма заметил патриций.

— Ты забыл последнего — Семпрония Виска. Его поддержка очень помогла моему брату стать проконсулом в Иберии, — уточнила матрона, напомнив Аврелию, что карьеры делаются скорее в брачных покоях, чем в стенах Сената.

— Возвращаясь к авгуру… — продолжал патриций, но она прервала его недовольным жестом.

— Ты невероятно скучен, Публий Аврелий! Я думала, что, оказавшись в обществе красивой женщины, ты не будешь строить из себя сыщика!

Она обещала Катуллам, что перетянет сенатора Стация на их сторону, и теперь обнаружила, что недооценила трудность задачи. Возможно, стоит как-то поощрить упрямца, решила она и лёгким движением сбросила с плеч столу, обнажив нежные плечи, столь восхваляемые поэтами.

Аврелий получил, таким образом, возможность убедиться в предвзятости Помпонии. Корнелия полностью заслуживала все посвящённые ей эпитеты. Недаром многочисленные поэты с живейшим восторгом восхваляли в стихах её руки цвета слоновой кости, губы, подобные кораллам, мраморную грудь и прочие прелести. Странно только, что никто не обратил внимания на коварный блеск её глаз и изящные жесты, непринуждённые и уверенные.

Однако матрона не чувствовала себя в этот момент так уж уверенно. Более того, она удивилась и даже несколько обеспокоилась, почему сенатор до сих пор не подпал под её чары — неужели они перестали действовать? Действительно, прошло уже немало времени с тех пор, как её наградили титулом самой прекрасной женщины в Риме…

Но вот он наклонился к ней, ласково отодвинул волосы на затылке, погладил шею и, охватив губами мочку уха, зашептал…

— Что тебе известно о наследнике Катулла? — услышала она огорчивший её вопрос.

— Мой сын — это наследник Катулла! — с гневом воскликнула она и грубо оттолкнула патриция.

Об Аппии ни слова, отметил сенатор.

— И если рассчитываешь вытащить из трущоб какого-нибудь оборванца и выдать его за незаконного сына Секунды, то ошибаешься!

— Трагедия Секунды обернулась для тебя настоящей удачей. Если бы Метеллу не вынудили отказаться от ребёнка, её сын был бы одним из законных наследников, — рассудил Аврелий, задумавшись в то же время и о том, а не помогла ли авгуру в принятии того рокового решения девятнадцатилетняя в ту пору Корнелия.

— Так и есть, эта ветреница только облегчила всем жизнь, забеременев от какого-то раба.

— Его распяли, не так ли? И какие имелись доказательства?

— Не требовалось никаких доказательств, чтобы казнить раба. Прежде, пока этот нытик император не издал своих глупых законов, достаточно было одного только слова главы семейства!

— Однако подкреплённого свидетельствами, — добавил Аврелий, глядя на эту суровую женщину, в который уже раз отмечая про себя, что сексуальное влечение не имеет ничего общего с уважением или человеческой симпатией.

— Доказательств хватало с избытком. У прелюбодея нашли что-то компрометирующее, кроме того, подозрения подтвердила личная служанка Секунды. К тому же новорождённый нисколько не походил на Катулла, —

— А твой Мамерк, между прочим, копия своего сводного брата! Разумеется, не все жёны столь же предусмотрительны, как дочь Августа Юлия, которая объяснила сходство своих детей со своим мужем Агриппой тем, что никогда не меняла капитана, если корабль не загружён, — нарочито грубо посмеялся над ней патриций.

— Ты вульгарен, как мальчишка из остерии! — возмутилась матрона, задетая за живое. — Это оскорбление! Хотя его можно рассматривать и как знак признания моих женских чар.

— А зачем тебе, самой прекрасной женщине в Риме, такое признание? — поинтересовался Аврелий.

И всё же Корнелия Пульхра слегка улыбнулась. Приятно слышать такие слова из уст мужчины, который знал многих женщин. Как было бы прекрасно слушать его и дальше, но надо думать о наследстве Мамерка.

У мужчин, как известно, имеется масса способов разбогатеть и прийти к власти, а у женщин только один. Дальновидная женщина никогда не дарит то, что может продать, решила она, тотчас подавив в себе искушение, которое вдруг возникло у неё.

— Публий Аврелий, откажись от расследования, и я — твоя, — вдруг заявила она.

— Ты всё равно будешь моей, — широко улыбаясь, пообещал сенатор.

На другой день, направляясь в паланкине через Форум к верховному жрецу авгуров, Аврелий обдумывал две загадочные смерти, случившиеся в ночь сатурналий.

Что касается печального конца Тиберия, то он нашёл кое-какие доказательства в комке грязи, а остальные улики, собранные на крыше инсулы, вряд ли имели отношение к преступлению. Какой-то ключ, мешочек с семенами, медовые сладости, фальшивая монета и клочок волос, в котором при внимательном рассмотрении оказались разные волосинки — одни чёрные и блестящие, другие матовые, сухие и неопределённого цвета.

Вряд ли, конечно, удастся определить виновника смерти мальчика на основе столь жалких улик. Убийцей мог быть кто угодно, любой из сотен людей, живших в этом ветхом здании, или какой-нибудь чужак, незаметно прокравшийся в дом.

На какой-то след могла указать разве что та простолюдинка, которая интересовалась Тиберием на Мацеллуме. Возможно, она знала что-нибудь особенное о несчастном мальчике, хоть какой-то пустяк, какую-нибудь мелочь, которая могла бы привести к возможному мотиву преступления: укрывательство или перекупка краденого, делёж награбленного или какой-то промах.

Второй случай — с Катуллом — на первый взгляд не казался таким уж сложным. Из показаний свидетелей выходило, что авгур сам бросился вниз. Однако дело осложнялось неожиданным завещанием, оставленным незадолго до самоубийства.

Именно для того, чтобы понять, что побудило старика переписать завещание, Аврелий и отправлялся теперь к коллегам покойного авгура, как нельзя лучше расположенным к беседе, благодаря обману Кастора.

Желая придать своему визиту менее официальную форму, патриций не сообщил точную дату прихода, рассчитывая таким образом застать Випсания Ириска врасплох и помешать ему заранее подготовить ответы на неизбежные вопросы.

Он отпустил носильщиков и отправился пешком вдоль вычурного храма Дианы, который римляне, влюблённые в греческую культуру, построили по образцу храма Артемиды Эфесской. Между двойной колоннадой святилища и викус Армилустри возвышалось большое здание, в котором вот уже двадцать лет жил верховный жрец авгуров.

Сенатора удивила суматоха, царившая в атриуме. Туда и сюда ходили чем-то озабоченные рабы, и за ними внимательно присматривала миловидная девочка в нарядном одеянии, взятом, очевидно, из сундука матери или сестры.

— Я ищу твоего отца, — с ходу обратился к ней Аврелий.

— Он пробудет в Капуе весь месяц, — тотчас ответила она.

— Как же так? Випсаний заверил меня.

— А, так ты говоришь о моём муже! — протянула девочка, почему-то часто моргая.

Только теперь Аврелий вспомнил, что верховный жрец недавно взял в жёны четырнадцатилетнюю плебейку, обещанную поначалу его сыну, для чего спешно развёлся с первой женой. Красивый дом на холме, однако, принадлежал отвергнутой супруге, что и стало причиной спешного переезда.

— Могу ли я как-то помочь тебе? — прощебетала девочка и, покачивая бёдрами, направилась к сенатору, внимательно наблюдая за его реакцией. Сменив, благодаря браку, своё жалкое существование на престижный статус супруги жреца, новоиспечённая матрона теперь старательно упражнялась в искусстве женского обольщения, но была ещё слишком неопытна и не замечала, что переигрывает.

— Мой отец находится в Авгуракулуме[52] со своими коллегами, — с властным видом проговорил упитанный долговязый юноша, несостоявшийся муж юной мачехи. Наверное, это единственный случай, когда будет опровергнута сентенция Менандра[53] о том, что на свете нет худшего зла, чем мачеха, подумал сенатор, уходя. По взглядам, которыми обменялись молодые люди, в самом деле было понятно, что для жизни в полном согласии им не нужен никакой отец семейства.

На улице возле дома Випсания Аврелия ожидал сюрприз — его поджидал молодой Мамерк в просторной тунике.

— Твои слуги сказали, что ты здесь, сенатор… — робко произнёс он. — Мне нужно поговорить с тобой.

— Я иду в Авгуракулум на встречу с коллегами твоего покойного отца. Можешь проводить меня, если хочешь, — ответил Публий Аврелий, указывая на Капитолий вдали и словно не замечая стоявшего поблизости паланкина.

Будучи очень любопытным по натуре, сенатор научился скрывать свой интерес за фасадом безразличия и быстрым шагом двинулся вперёд, не задавая молодому человеку никаких вопросов.

Но ленивому Мамерку оказалось не под силу идти так же быстро, как сенатор, да ещё при этом вести непринуждённый разговор, поэтому он всю дорогу молчал, и когда они подошли к храму Портунуса[54], в изнеможении опустился на ступени.

— Всегда приятно пройтись немного пешком! — воскликнул сенатор, садясь рядом с ним.

— Самое главное, никто не должен видеть нас вместе, — прошептал Мамерк, с подозрением оглядываясь по сторонам.

— Боишься, наверное, что твоя очаровательная мать тебя накажет, — пошутил патриций.

— Ты не знаешь, какой она бывает, когда злится! — он не стал отрицать предположения сенатора. — Корнелия необыкновенная женщина, — продолжал он, — она умеет как вызывать восхищение, так и добиваться повиновения. Она единственная в семье, кто решался противоречить моему отцу и оказывать на него влияние. Или по крайней мере я так думал, пока не прочёл его последнее завещание! Он всегда уверял мать, что я получу половину состояния, поэтому она отнеслась к новому завещанию как к личному оскорблению и теперь использует все свои связи в Городе, все знакомства в верхах, чтобы опротестовать его.

В числе мужей, любовников и знаменитых родственников прекрасной Корнелии было немало людей, готовых помочь, и, конечно, ей не стоило труда убедить всех, что она не знала о последней воле Катулла, в чём Аврелий сильно сомневался.

Возможно ли, чтобы вечером накануне сатурналий во время их последней встречи, которую она старалась сохранить в тайне, бывший муж не поставил её в известность о своём решении изменить завещание

Если бы Катулл не шагнул с парапета сам, Аврелий без труда представил бы себе, как белые руки прекрасной Корнелии Пульхры подтолкнули его…

— Ты не ценишь усилий своей матери, Мамерк? Она борется за твоё наследство, — не без некоторого презрения произнёс сенатор.

— Я понимаю, что заниматься всем этим должен я, — заикаясь, согласился сын Катулла. — Но мать считает, что мне не хватает необходимого опыта.

— В твои годы некоторые молодые люди уже командуют легионами… — попытался было возразить патриций, но понял, что затевает совершенно пустой разговор.

Поскольку закон запрещал женщинам заниматься политикой, римские матери действовали через сыновей, следуя примеру Ливии Друзиллы Клавдии, чьей деспотичной опеки императору Тиберию удалось избежать, только уединившись на Капри, или грозной Олимпиады, которая своими безаппеляционными распоряжениями донимала бедного Александра Македонского даже тогда, когда он завоёвывал Персию.

Корнелия Пульхра, должно быть, той же стати, решил Аврелий, заметив страх в глазах Мамерка, когда он говорил о матери. Кто знает, как вела себя очаровательная Корнелия со своими любовниками: ласково или агрессивно? Ему хотелось бы узнать это рано или поздно…

— Когда Порций Коммиан рассказал мне, почему ты занялся этим делом, я решил разыскать тебя без разрешения матери, — с некоторой гордостью произнёс Мамерк. — Мне всегда нравился Порций, наверное, потому что не походит ни на моего отца, ни на Аппия. Спокойный, уравновешенный человек, для которого не существует никаких трагедий или непоправимых бед. Его называют легкомысленным. Возможно, и так, но уверяю тебя, что общение с ним — отдохновение для души. Иногдагравитас[55] слишком давит и хочется просто с лёгкостью наслаждаться жизнью. Он говорит, что научился этому у тебя.

— В самом деле? — удивился сенатор, не ощущая никакой лёгкости.

— Так или иначе, он убедил меня, что ты не враг мне, а всего лишь выполняешь поручение отца, каким бы оно ни казалось странным и несправедливым. Я никак не могу поверить, что он оставил всё какому-то выродку, пропавшему двадцать лет тому назад. Ясно же, что он обезумел!

— У безумцев тоже есть своя логика, Мамерк. Очень возможно, он нашёл доказательство, что ребёнок Секунды на самом деле был его сыном, — покачал головой Аврелий.

— Но если он исключил нас из завещания, значит, был недоволен нами, — с горечью рассудил юноша. — Нашего почитания ему оказалось недостаточно, он ждал от нас каких-то великих свершений, и я со своим слабым характером совершенно не оправдал его надежд.

— Аппий, однако, занимал важные должности…

— Но дальше триумвира[56] никогда не поднимался, а отец надеялся увидеть его претором или консулом. Я всегда задумывался, откуда берутся такие ожидания. В сущности, отец ведь тоже не сделал ничего особенного в жизни, кроме того, что трижды удачно женился: Эмилия, Корнелия, Метелла… И вот с последней у него вышла неприятность!

— Что тебе известно о последней жене?

— Только то, что рассказывала мать. Легко догадаться, она относилась к ней очень предвзято. И в то же время не хотела видеть более сильную соперницу на её месте.

— Или вернее — не хотела бы видеть другого сына на твоём месте, — поправил его Аврелий. — Можно только удивляться, что между нею и Аппием, сыном от первого брака, не возник непримиримый конфликт.

— Ну что ты, они всегда во всём единодушны! — заверил Мамерк с лёгким сожалением, словно хотел добавить: «В то время как я для них — пустое место».

— Послушай, юноша, а к чему сводятся твои намерения? Ты станешь требовать у наследника свою часть наследства, если он найдётся?

— Нет, конечно, нет, благородный Стаций! Напротив, я готов прийти к какому-то соглашению из уважения к моему отцу. Существенная сумма в обмен на отказ от его довольно сомнительных прав, которые в любом случае никогда не признали бы законными. — Так Мамерк подошёл наконец к самому главному.

Какое-то соглашение, какая-то компенсация. Он готов договориться, если бы сын Катулла и Метеллы согласился на сделку. Втайне от матери, как утверждал, или же по её совету?

Корнелия — женщина благоразумная и умеет избегать опасности. И если на самом деле за примирительной позицией сына стоит её хитрый совет, то это означает, что расследование намного ближе к цели, чем полагал сам Публий Аврелий.

Юноша, немного отдохнув, поднялся и последовал за сенатором на викус Тускус[57] в храм Весты.

— С тех пор, как отец погиб, — проговорил Мамерк, указывая на гору Велия, — я не решался прийти сюда…

— Пойдём вместе, — предложил Аврелий и свернул на виа Сакра, чтобы присоединиться к толпе, направлявшейся на рынок Мацелла.

Сенатор шёл быстро, и Мамерк, задыхаясь, едва поспевал за ним. Немного занятий в гимнастическом зале пошли бы ему на пользу, подумал Аврелий, а также хорошая мужская компания. Вежливый, тихий, покорный, он многим казался просто безмолвным приложением к своей блистательной родительнице.

И все же, как он непохож на изящнейшую Корнелию Пульхру! Коренастый, при том что мать высокая и прекрасно сложена, робкий и неуклюжий, тогда как она умела держаться в высшей степени непринуждённо, пожалуй, даже нагловато. И глаза у них тоже совсем разные: одинаково чёрные и глубокие, но у Мамерка чуть раскосые, и в его взгляде, казалось, никогда не исчезало неизбывное удивление, с каким олень улавливает в воздухе запах хищника.

— Тело обнаружили в углу, вон там, где сейчас прилавок с зеленью, — объяснил Аврелий. — Два свидетеля, которые видели, как упал твой отец, сидели у колоннады напротив.

Должно быть, они ясно видели, как Катулл падал с самого верха лестницы, ведущей на гору Велия, к храмам Пенатов и Лысой Венеры, как он ударился о портик и оттуда его тело рухнуло вниз. Прыжок был с высоты восьмидесяти или девяноста футов, прикинул сенатор, разглядывая обрыв, один из множества тех, что отличали холмистый рельеф Вечного города.

В Риме трудно провести прямую линию. По иронии судьбы потомки Ромула — народ исключительно рациональный — жили в огромном городе, где не было ничего рационального, начиная с густой сети кривых дорог, проложенных по низинам и возвышенностям. Эти дороги с упорным постоянством взбирались на холмы, обходили их отроги, спускались по их крутым или пологим откосам. Это обстоятельство вступало в противоречие со стремлением рассудительных квиритов придерживаться порядка и геометрической правильности в строгой архитектуре храмов и базилик.

Результатом такого непрестанного противостояния изгибов и строгих форм стал самый прекрасный, самый большой, самый богатый, самый космополитичный город, какой только существовал на земле. И самый опасный.

— Я хочу подняться туда! — решил Мамерк и отправился

Поднявшись к парапету, с которого, как утверждали свидетели, спрыгнул Катулл, он опёрся на него и проговорил:

— Возможно, это сожаление о том, что я никогда по-настоящему не любил своего отца, но мне легче думать, что его столкнули, а не сам он захотел лишить себя жизни…

«Убийство, — подумал сенатор, — но почему только у Мамерка возникло сомнение, впрочем, вполне закономерное, тогда как Аппий, столь желавший признать завещание Катулла недействительным, ни разу не заговорил об этом? Что мешало первенцу авгура кричать о преступлении, чтоб упрочить своё пошатнувшееся положение наследника?»

— А если мой отец вовсе не был безумцем? — вслух подумал Мамерк. И после долгого, тягостного молчания снова обратился к Аврелию: — Знаешь, иногда я смотрю на молодых людей, которых встречаю на улице, и спрашиваю себя: а что, если кто-то из них мой брат? Мы ведь почти ровесники, могли бы вместе расти… Аппий на двадцать лет старше меня, это совсем другое дело, — признался он, прежде чем торопливо добавить: — Иди по своим делам, благородный Стаций. Я останусь здесь.

Жестом попрощавшись с ним, Аврелий спустился по лестнице. Его ожидали авгуры, и, может быть, они внесут какую-то ясность в его мысли, которые становились всё путанее…

XI

Поднявшись на Капитолийский холм, Публий Аврелий прошёл через большие аркады, соединявшие Капитолий с Арксом, в Табулариум — необъятный государственный архив, где хранились документы об официальной жизни Рима. Ниже ниш ещё одна галерея с узкими, зарешеченными бойницами, заметно выделявшимися на глухой стене крепости. Именно. по этому мрачному проходу новые деньги, отчеканенные на Монетном дворе храма Юноны, под особой охраной перемещались в казну, смежную с храмом Сатурна, по другую сторону Табулариума.

Галерея, по которой шёл сейчас сенатор, выходила на широкую площадь перед Аксом, откуда авгуры, намереваясь сделать предсказание, наблюдали за полётом птиц.

Аврелия уже ожидали Випсаний Приск и Юний, отец высокомерной весталки Юниллы.

— Я познакомился с твоей новой супругой! Поздравляю, она очаровательна. — произнёс Аврелий, приветствуя верховного жреца, шагнувшего ему навстречу.

— Гм… Ты ведь знаешь, что наши предки советовали выбирать подругу ещё незрелой, с тем чтобы достойно воспитать её, согласно традициям… — ответил Випсаний, пускаясь в объяснения, которых у него не просили. — Но позволь, я представлю тебе Юния, он тут для того, чтобы помочь мне ответить на твои вопросы.

— Поздравляю и тебя, Юний! Я знаю, что и ты собираешься связать себя узами брака! — восторженно и нарочито громко проговорил Аврелий, окидывая оценивающим взглядом жениха Нумидии, которая почти тридцать лет хранила целомудрие и теперь надеялась наверстать упущенное. Он, Аврелий, не будет мешать ей наслаждаться первыми месяцами брака, а потом снова попросит о свидании в надежде, что на этот раз ему улыбнётся удача.

— Обручиться с бывшей весталкой — большая удача. Ведь ныне даже патрицианки совсем потеряли стыд, и можно представить, что позволяют себе женщины более низкого сословия, — с горделивой спесью подтвердил Юний, бросив на Випсания Ириска выразительный взгляд, как бы намекая, что не стоит ждать ничего хорошего от союза с пышногрудой четырнадцатилетней плебейкой.

— Я так понял, благородный Стаций, ты здесь для того, чтобы расспросить нас о Курии Катулле? — заговорил верховный жрец, не замечая неодобрения коллеги. — Это деликатный вопрос, особенно если учесть, с какими важными семействами он был связан. Признаюсь, нам бы не очень хотелось ворошить всё это, если бы боги не высказались в твою пользу так определённо!

— Кто мы такие, чтобы противиться желаниям бессмертных? — развёл руками Публий Аврелий, с благодарностью вспомнив лебедей и бекасов. — А нельзя ли продолжить разговор на Монетном дворе? Тут зверски холодно.

— Вход в Монетный двор запрещён всем, кроме магистратов, отвечающих за чеканку монет. Мы можем зайти в храм Юноны или же Исиды Капитолийской, — и Випсаний повёл его к колоннаде на другой стороне площади.

— Прежде всего, избавьте меня от одного сомнения, — заговорил сенатор, как только они оказались в помещении. — Не замечали ли вы в последнее время за своим коллегой каких-нибудь необычных поступков, частых перемен настроения или странностей в поведении?

— Ты хочешь узнать, не сошёл ли Катулл с ума? — без обиняков переспросил Випсаний.

— Нет-нет, он вёл себя как обычно, — вмешался Юний. — Убеждённый, что никогда ни в чём не ошибается, он не только требовал полнейшего повиновения от своих сыновей, но и пытался так же командовать нашей Коллегией. Стоило кому-то из жрецов приняться изучать небо, Катулл тихо подходил сзади и с высоты своего роста нависал над беднягой, словно ястреб над жертвой. И тут же обрушивал поток критики: число птиц подсчитано неверно, направление полётов определено приблизительно, наблюдение за крыльями птиц ведётся невнимательно, результат ошибочен, предсказание ложно и так дал ее.

— Ты хочешь сказать, что Катулл действительно верил в эти предсказания? — изумился сенатор, который прекрасно знал, что толкование небесных знамений неизменно оказывалось созвучным тому, что требовалось в этот момент властям предержащим.

— А как же! Ведь он же был авгур! — обиделся Випсаний, забыв, очевидно, что несколько месяцев назад положил в свой карман значительную сумму, чтобы предсказать счастливый исход предприятия, на которое чрезвычайно рассчитывало товарищество финикийских судовладельцев.

— Разве что, — вмешался Юний, — меня отчасти настораживали чрезмерные опасения Катулла задеть, пусть и невольно, какое-нибудь мрачное божество. Он остерегался главным образом богов Эреба[58]: Плутона, Прозерпины, Гекаты, которым постоянно приносил подношения…

Суеверный и легко поддающийся влиянию человек, заключил Аврелий, заинтересовавшись.

— Замечали ли вы какие-нибудь признаки того, что Катулл собирается покончить с собой?

— Никогда, никогда! — в один голос заявили оба.

— Много лет назад, ещё до рождения Мамерка, Катуллу довелось пережить тягостные времена, — сказал верховный жрец. — Тогда казалось, будто Корнелия не может иметь детей. Он готов был отвергнуть её, но она наконец родила здорового и крепкого мальчика, хотя и несколько ранее положенного срока. Катулл был так доволен этим, что через два года довольно легко пережил куда более серьёзную неприятность — измену Метеллы Секунды.

— А он был. уверен, что не совершил ошибку, осудив её?

— Против неё свидетельствовали неопровержимые факты. Мне тяжело об этом говорить, поскольку её мать, Коммиана, тоже из Юниев — неприятно иметь в роду распутную женщину, хотя она и довольно дальняя родственница.

Пока Юний, качая головой, излагал всё это, Аврелий пытался разобраться в запутанной генеалогии, рассказанной ему Помпонией.

— Однако, по мнению верховной жрицы храма Весты. — начал было возражать он.

— Не слушай ты эту Квинцию! — воскликнул авгур… — Удивительно, что такой человек, как ты, может поверить старой выдумщице. Состояние Катулла принадлежит Аппию и Мамерку, даже

«Властный отец и сыновья, унижённые постоянной зависимостью от его воли и нестерпимо страдающие от этого, — чем не повод для убийства», — подумал сенатор.

— А что же могло заставить авгура подписать это необычное завещание?

— Если, конечно, он сам его составил, — усомнился Випсаний. — Между прочим, верховная жрица храма Весты — единственная, кто настаивает на расследовании. Тебе не кажется странным, что Катулл доверил завещание ей, то есть пошёл навстречу её желанию? Конечно, она второй религиозный авторитет в Городе, и не мне обвинять её в мошенничестве. И всё же я не могу себе представить, чтобы мой строгий коллега оставил без наследства своих детей в пользу сына, законность которого весьма сомнительна. К тому же ещё неизвестно, жив ли он вообще, ведь никто о нём ничего не знает.

— Завещание написано собственноручно, — уточнил Аврелий.

— Ну, может быть, Катулл просто захотел красиво уйти и сделал это назло сыновьям или, возможно, бывшей жене Корнелии, с которой у него, похоже, были крайне напряжённые отношения, — безжалостно предположил Юний. — Нечто вроде последней шутки, с помощью которой авгур решил всех перессорить. Кроме того, он покончил с собой в ночь сатурналий. Это тоже о чем-то говорит. Тебе не кажется, благородный Стаций?

— Корнелия Пульхра… Корнелия Пульхра… — повторял про себя сенатор, возвращаясь домой.

В то время ей не было ещё и двадцати лет, но в Городе женщины быстро взрослеют (Аврелий не мог не заметить явное расположение юной жены Випсания к пасынку).

Верховный жрец говорил о каких-то трудностях и сомнениях, которые пережил Катулл ещё до рождения Мамерка. Этот долгожданный сын, скрепивший союз двух могущественных семей, имел очень большое значение не только для авгура, но и для Корнелии. Ей необходимо было доказать всем, что она способна родить мужу сына.

Став матерью, Корнелия могла рассчитывать сделаться даже более значимой фигурой, чем авгур. Так и произошло: за первым её браком последовали новые и куда более престижные, даже при том, что ни один из них не принёс потомства.

А ведь для бесплодной женщины возможность повторно выйти замуж практически исключалась. Именно поэтому некоторые отчаявшиеся матроны после нескольких неудачных попыток забеременеть отравлялись в поисках наследника на мусорную свалку, где подбирали ребёнка, брошенного рабынями или проститутками, и выдавали за своего.

Аврелий подозревал, что некоторые представители знатных римских семей — Фабии, Эмилии, Марцеллы и другие — на самом деле таковыми не являются.

Корнелия тоже, конечно, могла прибегнуть к такому способу, подумал он, но тотчас отверг эту мысль: Мамерк слишком походил на брата, чтобы его можно было случайно найти на помойке. Во всяком случае, красавица Пульхра наверняка использовала бы все другие возможности, прежде чем идти на такой шаг.

— Что заставило тебя предположить, будто Корнелия подкупила рабыню, чтобы та свидетельствовала против Секунды? — спросил Кастор рано утром на другой день, укладывая зевающему хозяину складки парадной тоги.

— Хотя она и была тогда очень молода, думаю, эта женщина способна пойти на всё ради защиты своих интересов, — ответил Аврелий. — Сомневаюсь я и в том, что ребёнок родился ненормальным.

— А что! Столь бессовестная особа, как Корнелия Пульхра, конечно, могла пустить такой ложный слух. Ты же прекрасно знаешь, что не стоит никакого труда убедить суеверных людей, будто болезнь наслали недовольные боги. Достаточно обратить внимание на какой-нибудь небольшой недостаток, например, на лишний палец на руке, и все сразу же закричат, что это чудовище…

— А что, мы знаем кого-нибудь с таким дефектом? Наследнику должно быть примерно двадцать лет…

— Нет, мой господин, в любом случае по возрасту никто не подходит. Он родился позже Мамерка, которого в то время уже отняли от груди.

— Тогда, значит, мы опять ни с чем. Единственное, на что можем рассчитывать, это найти ту пропавшую служанку, — заключил патриций, внимательно следя за тем, чтобы хорошо была видна красная полоса латиклавии.

— Господин, я обошёл все трактиры Субуры, и всё напрасно. Кстати, вот счёт.

— Ауреус и семьдесят сестерциев? — поразился Аврелий.

— В этом квартале тринадцать термополиев, двенадцать попин и две каупоны[59]. И как ты легко можешь представить, чтобы развязать язык каждому хозяину, мне пришлось в каждом из этих заведений сделать хороший заказ, — объяснил секретарь.

— И всё напрасно! — проворчал хозяин.

— Не совсем, мой господин, — ответил александриец. — Я узнал кое-что полезное. Женщина, которая несколько дней назад искала Тиберия, предложила хозяйке-няньке из мастерской продать ей нескольких детей-рабов. По-моему, она скупает их с тем, чтобы потом по дешёвке отправлять в качестве обслуги на пиры и званые ужины или даже, подкормив немного, в какие-нибудь особые бордели.

— Да, она могла бы помочь нам найти наследника, объявленного в завещании, — согласился сенатор. — Но есть ещё один путь — Юний. Это дальний родственник Метеллы, и хотя я сомневаюсь, что ему достанется наследство, мне кажется, он весьма расположен к авгуру. Отправь кого-нибудь последить за ним, Кастор. И за его дочерью, молодой высокомерной весталкой, которая как-то раз потребовала у меня уступить ей дорогу. Готов паланкин?

— Носильщики ожидают тебя снаружи, мой господин. Ты надолго?

— Думаю, что сегодня вернусь пораньше. Курия должна обсудить лишь несколько мелких вопросов, — зевая, ответил патриций, которому, чтобы отправиться в Сенат, пришлось встать до рассвета.

XII

В курии сенаторы занимали свои привычные места, всем своим видом давая понять, что осознают высокую ответственность и считают себя лучшими представителями римского народа. Одни делали записи в пугилларах[60], другие перебирали папирусы, но большинство, совершенно не интересуясь политикой, лишь любовались собственными латиклавиями, приобретёнными за звонкие сестерции, и искали взглядом нотариуса, — который указал бы им, как голосовать в нужный момент.

— Теперь вернёмся к вопросу разрешения на передвижение по городу. Подтверждается запрет на проезд транспортных средств, перевозящих строительный материал для возведения храмов… — докладывал один из отцов-основателей.

— И давно пора уже, наконец, прекратить выдачу разрешений На строительство религиозных сооружений! — грубо прервал его какой-то оппозиционер. — Скоро в Городе не останется живого места из-за бесчисленных храмов и святилищ!

— Уж не хочешь ли ты установить ограничение напиетас[61] по отношению к богам? — нахмурился другой сенатор, который, желая продемонстрировать своё благочестие, возвёл целых четыре обетных колонны[62], посвящённых Марсу, Меркурию, Венере

— Коллеги, коллеги! — призвал к порядку магистрат, который вёл заседание, встав со своего места напротив статуи Победы. — Соблюдайте дисциплину!

— При чём тут Мессалина! — удивился Корнелий, отец очаровательной Корнелии, который, несмотря на сильную глухоту и ярко выраженное старческое слабоумие, неизменно продолжал занимать своё сенаторское кресло.

Аврелий открыл глаза в тот самый момент, когда старик с подозрением взглянул на него. Ни единый признак не позволял предположить, будто патриций дремал всё это нескончаемое заседание. За многие годы практики, а также благодаря особому крою тоги, Аврелий научился изображать глубокую задумчивость, на самом деле используя то время, когда произносились самые скучные речи, чтобы выспаться.

Но поскольку он уже проснулся, а начавшиеся бурные споры коллег вряд ли позволили бы снова задремать, то сенатор решил с толком использовать время, посвятив его раздумьям над делом о наследнике.

«Размышление — превосходное противоядие от скуки, сказал себе патриций, — оно ничего не стоит, думать можно где угодно, без всяких подручных инструментов, нужен только гибкий и глубокий ум». Любимый Эпикур, конечно, согласился бы с ним.

И Аврелий стал прикидывать, по каким приметам можно было бы найти пропавшего ребёнка.

Может, это какая-нибудь вещица или след, оставленный на коже? Поскольку умиравшая мать, скорее всего, не могла дотянуться до сундука с одеждой, второе предположение казалось более вероятным. Небольшая ранка или порез, который со временем превратился бы в заметней шрам…

— …Необходимо остановить упадок Субуры, оказавшейся теперь во власти воровских шаек, бандитов и вымогателей, варваров по происхождению… — с возмущением вещал сенатор Гай Веттий, который в течение многих лет опекал жителей квартала в обмен на голоса и почитание и которого не устраивало соперничество с новыми преступными братствами.

«Субура! — вздрогнул Аврелий, окончательно проснувшись. — Грабежи, вымогательства, воровство. Двадцать лет, какой-то нестираемый след, шрам… Нет ли кого-нибудь, кто подходит под это описание? Как он мог упустить это?»

— …поэтому прошу претора, чтобы он, используя списки граждан, раз и навсегда очистил город от пришлого сброда, заменив его настоящими римлянами! — заключил важный обладатель сенаторской тоги, рассчитывая на жёсткие действия преторианской гвардии, чтобы разделаться с конкурентами.

Облава могла привести к аресту многих подозрительных лиц, в том числе и тех, кого собирался допросить Аврелий, поэтому он решил хитро помешать этой затее.

— Мои высокие коллеги! — заговорил он, быстро поднявшись с кресла. — Прошу Сенат, сознающий абсолютную необходимость оздоровления Города, поддержать проект благороднейшего Гая Веттия. И, чтобы не отягощать казну, вношу предложение: оплатить все связанные с ним расходы из собственных средств сенаторов.

Предложение не нашло никакой поддержки и даже не было выставлено на голосование, но Веттий, задетый за живое, метнул на Аврелия взгляд, обещавший незамедлительное возмездие.

— А теперь рассмотрим некоторые петиции граждан. Одна касается чрезмерно высокой цены на дрова, другая — о повышении платы за аренду жилья. И третья петиция, под которой подписались некоторые отцы-основатели, призывает положить конец распространению глиняных светильников, изображающих неестественное совокупление Леды и Зевса в образе лебедя. Непристойный сюжет, просто омерзительный…

— Подозрительный? И кто же это подозрительный? — приставил руку к уху Корнелий.

— Поддерживая эту петицию, ряд сенаторов предлагает обязать производителей названных масляных ламп неукоснительно маркировать их особым знаком, дабы оградить от них женщин и детей нашего города, — объявил магистрат и прочитал имена отцов-основателей, подписавших петицию Париса, в том числе и тех, чьи нравы никак нельзя было признать безупречными.

— Надо совсем запретить их! — предложил другой облачённый в тогу сенатор, который, заняв такую позицию, понадеялся, что все позабудут о его-вызывающем поведении.

— Да, нежно кончать с этим непотребством! Давайте запретим лебедей и удалим их из озёр! — возмутился другой недавно избранный сенатор, обещавший впустить свежий воздух в затхлую атмосферу курии.

— Неужели позволим похотливым пернатым — пятнать благопристойность наших целомудренных супруг? — эхом отозвался ещё один новоиспечённый обладатель тоги, спеша внести свою лепту в историю отечества.

— А зачем ограничивать цензуру только пернатыми, уважаемые коллеги? — с сарказмом спросил Аврелий — Как же быть тогда с Пасифаей и быком[63] или с Паном и козой[64]?

— И почему бы не прикрыть набедренной повязкой скандальную наготу Юпитера в Капитолийском храме?

— Интересное предложение… — согласились некоторые сенаторы, безнадёжно лишённые чувства юмора.

— Хорошо! — поспешил закончить дискуссию магистрат. — Нашему представителю будет поручено проинспектировать городские мастерские, чтобы убедиться, что они соблюдают запрет, после чего он доложит о результатах расследования нашему высокому собранию!

— Урания[65]? А причём здесь она? — прошамкал Корнелий, заёрзав в кресле.

— Никто не сможет выполнить это поручение лучше сенатора Публия Аврелия Стация, чей вольноотпущенник составил петицию! — прогремел коварный Гай Веттий, направив на жертву узловатый палец, и в то же время ловким толчком приподнял локоть глухого престарелого коллеги, чтобы все подумали, будто эта инициатива исходит от него.

Долгие аплодисменты подтвердили новые полномочия Аврелия, и он оказался в ловушке.

Вовлечённый таким образом в долгое и бесполезное занятие, которое помешает ему в поисках наследника Катулла, патриций выругался сквозь зубы, проклиная петицию своего скромнейшего управляющего: предстояло проверить семь мастерских, не говоря уже о десятках лавок ремесленников. И всё из-за чрезмерной щепетильности этого дурака Париса!

XIII

Открыв один глаз и увидев, что ещё темно, Аврелий тотчас закрыл его и снова затих под одеялом: нет ничего приятнее, чем нежиться в постели таким холодным зимним утром, как это.

— Проснись, хозяин, нас ждёт работа! — ворвался в этот момент Кастор с громогласным криком. — Вот список мастерских, которые нужно обыскать. Парис посоветовался со мной, чтобы составить его как можно точнее! — добавил он с ухмылкой, подавая патрицию таз для умывания и настой греческого сена для подмышек. Филлида и Иберина развернули набедренную повязку и шерстяную тунику, а брадобрей Азель взялся за бритву.

Аврелий зевнул, смирившись со своей судьбой.

— Ну и давненько уже так не веселились в этом доме! — протянул словоохотливый секретарь, услышав в ответ что-то вроде глухого рычания.

Гладко выбритый и плотно позавтракавший патриций почувствовал себя лучше и отдал Кастору новое распоряжение:

— Сегодня будет облава в Субуре. Пошли кого-нибудь предупредить Лурия, старейшину «Братства Тритона», чтобы не выходил из дома: мне нужно поговорить с ним, и я не хочу, чтобы его арестовали. Что же касается тебя, Кастор, то не могу понять, что это тебе взбрело в голову поддержать управляющего с этим его дурацким списком!

— У Париса свои причуды, нужно, чтобы он получил хоть какое-то удовлетворение, — объяснил александриец с несвойственным ему снисхождением. — Я лично вину в нём идиота, который поднял на ноги весь Сенат из-за какой-то девки,

— Это всего лишь отвлекающий манёвр, Кастор, — проворчал Аврелий. — В такой холод, как этой зимой, понятно, что цены за аренду взлетели к звёздам, и на дрова тоже. Некоторые граждане стали ворчать, требуя, чтобы курия взяла цены под контроль. Но подавляющее большинство недвижимости и лесов принадлежит самим отцам-основателям, и они вовсе не намерены идти на уступки в этом вопросе. Следовательно, чтобы не утратить поддержки народа, нужно для видимости развить какую-нибудь бурную деятельность и показать, что Сенат работает во имя общего блага. А что может быть лучше самой дешёвой морализаторской кампании? С завтрашнего дня недовольные римляне примутся горячо спорить по поводу Леды и лебедя, забыв про выселения, недостаток топлива и заоблачные цены…

— И пострадают при этом только гончары… и, разумеется, сенатор Стаций, который, реквизируя формы для отливки, поплатится своей репутацией ценителя искусства, — разбушевался грек. — Ладно, смирись с волей богов, хозяин, и надевай варежки. Паланкин ждёт тебя!

Как патриций и полагал, инспекция вылилась в долгую и мучительную процедуру. По счастью, указанные глиняные светильники изготовляли, как правило, крупные мастерские, имевшие обширный ассортимент других гончарных изделий, так что их существование не зависело от этого единственного предмета.

Аврелий побывал в нескольких мастерских — на южном берегу Тибра, на викус Порта Тригемина, на Форуме Олиторио — и всюду забирал формы, складывая их в матерчатые мешки и помечая определённым знаком.

В полдень он побывал в мастерских и на Эсквилинском холме. Оставалась только лавка в переулке между виа Аргилетум и Кливиус Пуллиус, рядом с Субурой скромная постройка, крытая черепицей, притулившаяся между ветхими инсулами. За нею в глубине оказался небольшой двор, где находилась печь для обжига, такая маленькая, что могла принять в свой огненный зев вещицы лишь самых скромных размеров.

Вся семья — отец, мать, две дочери и их мужья — собрались возле приставленного к стене верстака, на котором лежали три формы, позволявшие отлить распутную птицу и прекрасную Леду в различных вариантах страстных объятий.

Чьи-то не слишком ловкие руки недавно попытались преобразовать фривольный сюжет в более невинный: по замыслу художника теперь это должно было изображать целомудренную девушку, кормящую утку. Но из-за неопытности и поспешности мастера результатом этих добродетельных усилий явилась сцена, которая выглядела ещё более двусмысленной, чем предыдущая…

— Всё в порядке, не так ли? — с тревогой спросил гончар.

Аврелий сдвинул ногой валявшиеся на земле черепки, желая убедиться, что нигде не осталось никаких следов похотливого пернатого, и тут его внимание привлёк кусок металла, валявшийся в куче мусора, слишком маленький, чтобы быть деталью светильника.

На одной его слегка искривлённой стороне читались крохотные заглавные буквы «ВА».

— Это твоё клеймо? — спросил Аврелий отца семейства.

— Нет, благородный сенатор, — ответил гончар. Меня зовут Фронтей, и у меня ещё нет своего клейма. Мы всего лишь пару недель назад перебрались сюда из Остии. Печь для обжига здесь использовали не в полную силу, да и работали только двое — мужчина и мальчик. Я же, напротив, сразу понял, что могу перевезти сюда всю свою семью, вместе с зятьями, потому что наверху хватит места для всех. Когда же я узнал, что и цена подходящая, то влез по горло в долги, чтоб выкупить эту собственность у некоего Адриатика, который жил туг прежде…

— Адриатика? — навострил уши Аврелий.

— Этот тип продал мне своё производство. Мы решились ради этого на большие траты, господин, — продолжал отец семейства, пока остальные стояли опустив головы. Все смирились с конфискацией, словно со стихийным бедствием, ниспосланным богами или властями предержащими, задумавшими по совершенно непонятным причинам разорить их — шесть человек, чья жизнь зависела от этих форм, которые патриций должен был забрать и уничтожить…

— Эти формы уже были здесь, когда мы купили мастерскую, и после постановления Сената мы собирались избавиться от них.

Аврелий не ответил, но молча указал на слишком откровенную деталь, словно подсказывая, что именно следует исправить, и не стал делать того, чего они так опасались, — отбирать у них источник благосостояния.

Вскоре сенатор снова вышел в переулок, и вслед ему неслись искренние благословения всей семьи.

— И на этом поставим точку, — вздохнул Кастор.

— Похоже, у Адриатика был склад в соседнем переулке, постарайся найти его, а я тем временем схожу к фонтану Тритона, — решил сенатор, которому не терпелось проверить гипотезу, которая не давала ему покоя ещё со вчерашнего дня.

На площади у фонтана народ обсуждал огромную облаву, которая переполошила всех, но завершилась арестом лишь двух проституток, старого сутенёра и бывшего гладиатора, настолько пьяного, что он даже набросился на преторианцев. Лурия и его приятелей не было и следа: очевидно, после предупреждения они затаились…

Аврелий прошёл на мацеллум, чтобы расспросить там про женщину, которая интересовалась Тиберием. Во всяком случае это глупое поручение с лебедями позволяло ему закрыть наконец дело с мальчиком-рабом, и славная Помпония сможет успокоиться…

Рынок тянулся до самой Субуры, но купцы, выставлявшие тут свой товар, были уверены, что не имеют никакого отношения к самому бедному кварталу Рима.

Продавцы тканей, подушек, ножниц, кастрюль, ножей располагались рядом с торговцами рыбой, курами, колбасами и сырами с одинаковой гордостью. за собственное предприятие и занимаемое место на рынке. У них имелась прочная основа, позволявшая не слишком бояться ненадёжного завтрашнего дня, который так удручал людей, живших рядом с этим «чревом Города».

Потому-то эти люди оказались весьма разговорчивы и становились тем более словоохотливыми, чем громче звенели монеты, брошенные на прилавок.

Сестерции Аврелия, должно быть, звучали чудесной музыкой, потому что все пустились в длинные и подробные описания загадочной женщины, появившейся на рынке несколько дней назад.

— Я помню, у неё были гладкие руки, без мозолей…

— Я тоже очень хорошо её запомнила — высокая, крепкого сложения…

— Нет, нет, сенатор, она ошибается! Женщина, которую вы ищете, едва до плеч мне доходила, волосы светлые…

— Да нет же, тёмные!

— Рыжая, как огонь!

— Варварка! На лбу было написано.

— Если она родом не из Эллады, то меня больше не зовут Марцеллом!

— Да брось! Это была финикийка!

— Маркоманка!

— Египтянка!

— Коренная римлянка!

Лавочники стали ссориться, едва ли не драться, словно точные сведения о призрачной простолюдинке были связаны не столько с количеством полученных сестерциев, сколько с личным престижем. Все видели незнакомку, но, как часто бывает в таких случаях, ни одно свидетельство не совпадало с другим.

Ссора уже угрожала перейти в драку, как вдруг Аврелий почувствовал, что кто-то тянет его за тогу, и, обернувшись, увидел перед собой сморщенного старичка, которого возраст или привычка затевать ссору с людьми покрепче

— Фенатор, — прошамкал он. — Я хорошо рафмотрел офобу, которую ты ищешь, и даже заметил кое-что необычное. Это была пышногрудая, выфокая женщина, ещё очень молодая, ей могло быть не больше пятидефяти… — сообщил наблюдательный старичок, истолковывая слово «молодость» относительно своих немалых лет. — Она попрофила показать ей дом Амальфузии, няньки из Фубуры, подбиравшей брошенных маленьких детей…

— Ты уверен, что это была простолюдинка?

— Лицо у неё было цвета утиного яйца, — объяснил старичок, пряча в карман щедрое вознаграждение. — Я мог бы принять её за мавританку, ефли бы не увидал более фетлую кожу под рукавом.

Аврелий кивнул. Все римлянки старались сохранить белизну лица, чтобы оно выглядело молочно-былым и розовым, как требовала мода, значит, сей факт, несомненно, говорил о том, что эта особа много времени проводила на открытом воздухе. Но, с другой стороны, дело-то было зимой, и странно, что загар сохранился так долго. Это несколько озадачило сенатора, однако разбираться у него не было времени, потому что он заметил Кастора, который бурными жестами старался привлечь его внимание.

— В чём дело? Не можешь найти склад Адриатика?

— Нашёл, мой господин, но есть проблема, — с мрачным видом произнёс вольноотпущенник, подойдя ближе. — Вот он, — сказал Кастор, указывая на лачугу среди груды мусора. — Ещё года два назад здесь была небольшая инсула, потом она сгорела в пожаре. Из-за спора между двумя собственниками участок так и остался неиспользованным, и кто-то приспособил остатки стен под склад. Адриатик заплатил задаток за его аренду на полгода вперёд…

От дверей тянуло жуткой вонью.

— Местные жители уже давно чувствовали этот запах, но думали, что это воняют дохлые мыши. К тому же в мясной лавке рядом продаётся по дешёвке несвежее мясо животных, убитых на арене, так что к дурным запахам они давно привыкли.

Чтобы отпереть дверь, Кастор использовал отмычку, с которой никогда не расставался в память о старых добрых временах в Александрии, где славился своим умением вскрыть любой замок.

— О боги! — вскричал он, отшатнувшись, а сенатор закрыл лицо плащом, задерживая дыхание.

Несмотря на зимний холод, кожа Адриатика — человека, которому когда-то принадлежал маленький Тиберий, — стала уже зеленоватой от разложения. Патриция едва не вырвало.

Этот человек мёртв уже несколько дней, понял Аврелий, подойдя к трупу, лежавшему на полу в луже засохшей крови, с вытянутыми вперёд руками, словно Адриатик пытался выбраться наружу.

Быстрый осмотр показал, что именно отправило его в стигийское болото[66]. У мертвеца был вспорот живот, из которого растекалась такая отвратительная жижа, что патриций снова едва сдержал рвотный позыв. Левая рука Адриатика была в крови, а правой, скрюченной, с грязными, длинными, словно когти, ногтями он, видимо, тщетно пытался защититься.

Аврелий присел, желая осмотреть пол, потому что на нём виднелись следы от мешков, которые куда-то тащили.

— Что ищешь? — спросил секретарь, удивившись, что хозяин возится на грязном полу.

— Семена фенхеля, — ответил сенатор полушутя-полусерьёзно и поднялся, держа в пальцах несколько волосков коричневатого цвета.

— Идём скорее отсюда! Тут же невозможно дышать! — взмолился Кастор, зажимая нос.

Патриций, кивнув, двинулся на выход, но на пороге неожиданно остановился.

— Нет ключа! — воскликнул он. — А ведь дверь была заперта, и ты воспользовался отмычкой!

— Значит, её заперли снаружи! — объяснил грек.

— Пытаясь спастись, Адриатик, должно быть, кричал и рвался к двери, но ближайшие дома слишком далеко, и его никто не услышал. Убийца нанёс смертельный удар и запер его внутри, оставив несчастного истекать кровью.

XIV

Трудно испытывать удовольствие от весёлого застолья после того, как только что осматривал труп в последней стадии разложения. И если Кастор, похоже, недолго переживал жуткое зрелище, то о его хозяине нельзя было сказать того же, и вечером в календы он совсем не был расположен пировать.

Но когда к Аврелию явился со своими дневниками Порций Коммиан, то пришлось пригласить его на ужин, чтобы познакомить с Сервилием, который утром собирался уехать по делам.

Несмотря на плохое настроение хозяина дома и неподобающее использование птиц, допущенное Кастором, на праздничном пиру по случаю Нового года не было недостатка ни в великолепных блюдах, ни в добрых пожеланиях, ни в подарках, искусно украшенных веточками вечнозелёных растений.

Помпония неописуемо обрадовалась ужасным водяным часам, а Коммиан получил в подарок от сенатора настоящий скифский кинжал, который принялся с гордостью рассматривать.

Между тостами и переменами блюд почти рассвело, и Аврелий, едва добравшись до кровати, думал немедленно провалиться в сон, но ещё долго крутился в постели, слишком усталый, чтобы заснуть.

А ещё ему не давала покоя одна мысль, связанная с событиями предыдущих дней. Он был почти уверен, что дверной замок на складе, где был убит Адриатик, открывался ключом, найденным среди вещей Тиберия. В связи с этим фактом полосы на грязи в мансарде, где обитал маленький раб, приобретали гораздо более мрачное значение. Помпония правильно предположила, что мальчика сбросил с крыши именно тот, кто ранее убил его хозяина.

Но зачем? Разве Тиберий присутствовал при этом убийстве? И каким образом у него оказался ключ от склада?

Между убийством Адриатика и так называемым несчастным случаем с маленьким рабом прошло несколько дней. Выходит, Тиберий пытался спастись от убийцы, спрятавшись в Субуре, где ещё одного бродягу никто бы и не заметил. Какое убежище может быть надёжнее инсулы, где он вырос? Если бы его следы затерялись, он бы так и жил дальше милостыней и мелкими кражами, перепродавая краденое Каллиппу, который, конечно же, не отказывался от лёгкого барыша.

Ночь сатурналий была самым подходящим моментом для этой деятельности, и лучше всего было начать с какого-нибудь богатого домуса, не слишком заботливо охраняемого…

Но Тиберию недолго удалось скрываться до того момента, когда убийца нашёл его в мансарде инсулы, где он хранил свои жалкие богатства — ключ, украденный канделябр и горстку семян фенхеля. В его сокровищнице не хватало только фальшивой монеты…

При мысли об этом Аврелий вскочил с постели, словно к нему под одеяло забрался ёж. Патриций босиком пересёк комнату, желая заглянуть в сундук, куда положил черепки, взятые у Фронтея. Вот этот черепок, который он подобрал во дворе, и вот монета Тиберия.

Как же он раньше не догадался! Ведь это форма, матрица, с которой отливается вещь, значит, читать нужно в зеркальном отражении — АВ, а не ВА.

АВ — буквы из имени императора Клавдия. А округлый край черепка в точности совпадает с контуром монеты!

Несомненно, это был осколок формы для изготовления так называемыхнумми субаэрати[67], которые в последнее время наводнили

Способ изготовления не позволял слишком уж развернуться, однако расчёт заключался как раз в скромных масштабах затеи. Вместо золотых Адриатик чеканил монеты номиналом в пять сестерциев, а их реже подозревали в подделке и потому реже проверяли.

Но как же ввести их в оборот, чтобы получить прибыль, покрывающую риск, без участия многочисленных посредников? Почему Адриатик держал эти подделки на складе вместо того, чтобы осторожно и понемногу распространять их? И, наконец, как простому фальшивомонетчику удалось добыть форму, матрицу, которая могла быть только на императорском монетном дворе?

Адриатик не мог действовать один и, возможно, будучи совсем мелкой сошкой, стал требовать слишком многого от своих сообщников…

Но как вообще он мог войти в это дело? Откуда он взялся, если учесть, что его нет в списках вольноотпущенников Адрии, откуда, в соответствии с именем, надо думать, он и приехал? И почему убийца не завершил свою чёрную работу? Может быть, Адриатик успел ранить его? Но в таком случае каким образом ключ оказался у Тиберия?

Патриций всё ещё обдумывал этот клубок вопросов, когда, сам того не заметив, уснул — глубоко, без сновидений.

XV

На следующее утро — вернее сказать, во второй половине дня, потому что сенатор провёл в постели больше времени, чем допускают все возможные приличия, — выйдя из комнаты, он ощутил тошнотворное зловоние, настолько сильное, что ему даже почудилось на мгновение, будто он опять оказался на складе Адриатика возле разложившегося трупа.

— Что, чистят канализацию? — спросил он Париса, зажимая нос.

— Нет, хозяин, — ответил благочестивый управляющий, — это пахнет серная грязь, которую собрала прошлым летом кирия Помпония. Мы уже несколько часов проветриваем…

— А где сейчас она сама? — поинтересовался Аврелий.

— Сегодня утром кирия ушла очень рано, сказав, что хочет воспользоваться отсутствием мужа, чтобы понаблюдать за работами в домусе на Квиринальском холме. И предупредила, что пробудет там до следующих нундин, — объяснил Парис, не в силах сдержать невольный вздох облегчения.

Сенатор тоже приободрился. Помпония — прекрасная женщина. Но иногда бывает слишком утомительной для обычных смертных, которые в отличие от неё не наделены безграничной энергией.

— Хозяин, как ты думаешь, буду ли я выглядеть неблагодарным, если сниму на несколько дней тунику, которую она подарила мне вчера вечером? Это было так мило с её стороны — позаботиться о том, чтобы я не мёрз, но всё же… — пробормотал Парис приглушённым голосом, утопая в толстой стёганой хламиде, которая не только мешала ему двигаться, но делала похожим на какое-то мифологическое чудовище с огромным туловищем и до нелепости маленькой головой.

Аврелий согласно кивнул, ожидая, что управляющий тотчас удалится.

— Ещё одна проблема, хозяин, — продолжал Парис. — С тех пор, как кирия Помпония переехала сюда со своими очаровательными служанками, твои рабы совершенно обленились. Они слоняются без дела, и вывести их из этого состояния невозможно даже строгим окриком. Более того, несмотря на мой постоянный присмотр, в комнатах слуг имеют место незаконные связи.

— И всё из-за этих развратных светильников, о которых ты, Парис, позаботился донести Сенату, обеспечив меня интереснейшей работой! — сердито отрезал патриций.

— Прости меня, хозяин. Я никак не ожидал, что тебе поручат их конфискацию. Когда секретарь, обычно такой недобросовестный, попросил помочь ему составить перечень мастерских, я решил, что это делается с твоего согласия, — объяснил Парис и, раскаиваясь, удалился.

—Tu quoque, Brute… — И ты, Брут… — удивившись, вздохнул сенатор. И что это взбрело в голову александрийцу? Возможно ли, чтобы после многих лет разгульной жизни его вдруг обуяла скромность? Что за навязчивая идея помочь в борьбе с Ледой и лебедем?

Нет, Кастор не способен на столь немыслимое перевоплощение. После основательного раздумья он, возможно, и возвратит украденный кошелёк слепому, но уж точно не станет критиковать любовную интрижку Зевса в облике мистического пернатого. Чтобы действовать подобным образом, надо иметь веские причины, а веские причины для Кастора — это синоним звонких монет.

Патриций осмотрелся, ища взглядом секретаря — как обычно, его никогда нет рядом в нужный момент.

Вздохнув, он решил изучить волосы, собранные на складе Адриатика, и внимательно рассмотрел их через линзу из горного хрусталя, которая позволяла увеличивать детали. То, что это были человеческие волосы, он понял сразу, но их вырвали не из чьей-то шевелюры, а, судя по цвету и сухости, скорее из накладки или парика. Минуту спустя он сравнил их с теми, что нашёл в инсуле у Тиберия, в Субуре. Они оказались одинаковыми.

— Хозяин, тебя спрашивает какой-то тип весьма подозрительной наружности, — вернулся и снова заговорил с ним запыхавшийся управляющий. — Я не стал впускать его. Судя по шрамам на лице, он, похоже, слишком часто имеет дело с клинками и кинжалами…

— И всё же впусти, — возразил хозяин, сразу же закрыв футляр с драгоценными камнями.

— Но, господин…

— Пусть войдёт, я сказал!

Вот так всегда, поклонившись, смирился Парис. Неужели для того, чтобы тебя приняли в старинном уважаемом домусе на Виминальском холме, достаточно иметь неблаговидное прошлое, развязные манеры и, в качестве последнего поручительства, зловещий вид! К чему все его старания вести дом как один из лучших в Городе, если хозяин не приглашает к себе порядочных людей? Например, именитых коллег в тогах с латиклавиями, или же какого-нибудь магистрата в сопровождении кортежа клиентов, или, ещё лучше, скромную девушку благородных кровей, готовую опустить глаза в мечтах о непременной свадьбе.

Но ничего не поделаешь: бандит, которого с разрешения хозяина он впускал в дом, не подходил ни под одно из этих определений.

Лурий и в самом деле вошёл с довольно свирепым видом, но, оказавшись в атриуме, сразу же выразил своё одобрение долгим заливистым свистом.

— Ничего себе домик! — воскликнул он, окинув взглядом антефиксы — декоративные украшения имплювия[68] — и окрашенные в яркие цвета колонны.

— Что и говорить, недурно живёшь, брат! Мне бы доставило удовольствие взломать один из этих ящичков, — проговорил он, профессиональным взглядом оценивая сундуки из резной слоновой кости, стоящие вдоль стен.

— Садись и, если можно, избавься от скобяных изделий, — Аврелий пригласил его в кабинет, и Лурий не без некоторой растерянности выложил на стол короткий меч, два кинжала и остро наточенный нож.

— Так ты, выходит, сенатор! — рассмеялся гость и, опустившись на хрупкий стул, изготовленный на острове Родос, закинул грязные ноги на длинный мраморный стол. Желая задать разговору правильный тон, Аврелий сделал то же самое, хотя на самом

— Стаций. Публий Аврелий Стаций.

— Короче, выкладывай: что тебе от меня нужно?

— Сведения.

— Ты что, принял меня за человека, который сдаёт своих? — рассердился громила.

— Меня не интересуют твои дела, и твоих приятелей тоже, — ответил сенатор. — Мне нужно знать твоё происхождение. Откуда ты родом?

— Вот так раз! Со свалки, понятное дело, как Барбула, как Амальфузия и многие другие! Мой хозяин Каллипп подобрал меня и передал рабыне, чтобы выходила.

— Похоже, ты пользуешься авторитетом среди приятелей…

— Это не тайна. Поскольку у меня всё, как говорится, липнет к рукам, Каллипп поставил меня руководить «Братством Тритона».

— А шрамы под правым глазом у тебя с рождения? — спросил Аврелий, затаив дыхание в ожидании ответа.

— Да нет! Это испытание на смелость, как у тевтонцев. Режут, а потом ещё и расковыривают рану, чтобы не затягивалась. Немногие выдерживают, — с гордостью сообщил Лурий.

— Много ли нужно храбрости, чтобы обкладывать данью беззащитных лавочников? — с сарказмом спросил патриций.

Люди без чести редко умеют посмеяться над собой. Задетый за живое, Лурий тут же вскочил, обогнул стол и, выхватив из сапога стилет, избежавший изъятия, приставил его к горлу Аврелия.

— А ну-ка, повтори!

— Ты хорошо расслышал, — не дрогнув, ответил сенатор.

Он знал, что, общаясь с подобными типами, самая большая ошибка — показать, что испугался. Аврелий откинулся на спинку стула, чтобы не было заметно, как взмокла от пота его туника на спине.

— И не будь ты таким обидчивым, — продолжал он, — то сообразил бы, что мне непонятно, почему человек такого склада, как ты, запугивает несчастных бедняков.

Лурий снова коснулся его горла стилетом, но Аврелий не шелохнулся.

— А ты остроумен, брат. Хорошо придумал. Вас этому учат в Сенате? — спросил он, опуская наконец оружие. — Теперь слушай меня как следует. Я не отнимаю деньги у торговцев, а наоборот — защищаю и борюсь за их интересы. До того как создали наше братство, нам приходилось каждый месяц отстёгивать довольно крупные суммы некоторым твоим коллегам. А не отстегнём, так власти тотчас обнаружат, что в лавке что-то не так: помещение либо слишком большое, либо слишком маленькое или просрочено разрешение на торговлю. Римский закон гарантирует права только свободным гражданам, а ведь многие из нынешних жителей Субуры — это рабы, поэтому защитить их можем только мы.

— И они платят вам за это, я полагаю, — уточнил патриций, не слишком удивляясь: из двух вымогателей выбирают обычно того, кто меньше берёт.

— Мы требуем ровно столько, сколько эти бедняки могут заплатить, не померев с голоду, — ответил Лурий, улыбнувшись.

— Ещё один вопрос. От чего у тебя этот шрам на ухе? — спросил Аврелий, не слишком разумно оставив самый главный вопрос на конец беседы.

— Хватит, господин хороший! — зло прорычал Лурий. — Ты обидел меня, а потом помог, так что, я считаю, мы квиты. Больше никогда не увидимся. — И направился к двери.

Оставшись один, Аврелий ещё некоторое время так и сидел с ногами на столе, не обращая внимания на управляющего, который лёгким покашливанием выражал своё неодобрение подобной позе,

Нелепо было надеяться на то, что Лурий окажется тем, кого он ищет, но что ещё остаётся человеку, который, совершенно не представляет, что делать. И не в этом ли очередном разочаровании причина его отвратительного настроения? Нет, была ещё и другая причина, понял он.

Накануне вечером Порций Коммиан оживил празднование календ, приведя гостей в восторг приятными разговорами и весёлыми шутками (не таким уж и остроумными, по правде говоря), и даже Кастор держался за живот от хохота.

Он же, Аврелий, чувствовал себя неловко. Куда делись его боевой задор, ирония и лёгкость, с которыми он всегда относился ко всему происходящему вокруг, шла ли речь о радостях или трагедиях? А теперь сидит мрачный на званом ужине, преследует бедных торговцев из-за пустяковой, в общем-то, истории и обещает верховной жрице спасти честь знатной римлянки. Куда делись прекрасные времена, когда он забирался через стену в Дом Весты, чтобы соблазнять божьих жён, выставлял дураками коллег в Сенате и восхищал сотрапезников своим остроумием?

Внезапно Аврелий словно очнулся. Это уныние ему не к лицу, сказал он себе. Он заставил себя отогнать неприятную мысль о том, что чувство, испытанное накануне вечером в присутствии Порция Коммиана, было обыкновенной завистью. Завидовать кому бы то ни было означает, по сути, признать чьё-то превосходство. А в чём этот говорливый весельчак мог превзойти его?

Злиться на него глупо, решил Аврелий. Коммиан хотел всего лишь помочь. Ведь он даже предоставил ему свои дневники. Любезно, ничего не скажешь, но — вот опять заноза! — насколько бескорыстно? И, между прочим, в самом ли деле они настоящие?

И, мучимый этим вопросом; патриций сразу же принялся рассматривать свитки. На футлярах не оказалось пыли — видно, их недавно разворачивали. Но о возрасте документов говорили цвет чернил и жалкое состояние папируса, который заранее не обработали дорогостоящим кедровым маслом, и теперь он покрылся плесенью. Сенатор осторожно развернул первый свиток и без особой надежды стал просматривать записи и комментарии, которые молодой Порций считал необходимым передать потомкам.

Неудачный день: проиграл в кости три ауреуса…

Двести сестерциев отдал Гнею Альбунцию за египетский сундук. Совершенно излишняя трата!

Возничий Велокс убит болельщиками команды противника. Впечатляющее зрелище, однако, позабавило меня.

Комик Кревсий в роли Лисистраты, в театре Помпея. Посредственный актёр.

Метеллу Секунду обвиняют в прелюбодеянии. Боги, это невероятно!

Аврелий насторожился и пробежал взглядом следующие абзацы. Новость о Метелле, видимо, так поразила Коммиана, что он стал писать о ней в другом стиле — подробнее и с сочувствием.

Поверить Марнии — непростительная ошибка со стороны авгура.

Она молода, глупа и доверяет только гороскопам. Как могут слова какой-то глупой служанки значить больше того, что говорит сама Секунда?

Моя кузина Коммиана просила меня вмешаться, но Катулл отказался разговаривать со мной: он неумолим, ребёнок будет отвергнут. Эта змея, его бывшая жена, не скрывает удовлетворения.

Ходят слухи, будто новорождённый уродлив. По воле богов несчастная мать скончалась после родов.

Злая судьба преследует Изавриков: у обессилевшей от огорчений Коммианы раньше времени начались схватки, и она скончалась после рождения ребёнка. Я — самый близкий родственник по мужской линии, и мне придётся стать опекуном её сестры.

Аврелий закрыл дневник, потемнев лицом.

Невероятно, но секретарь появился в ту же минуту, выражая необычную готовность услужить хозяину.

— Доставь мне сюда этого Фацета! Укради его, если надо! — приказал патриций.

Он должен узнать больше о Марнии, об этой старой служанке в домусе авгура. По собственной воле управляющий Катуллов никогда не заговорит, значит, необходимо надавить на него должным образом…

XVI

В этот раз Кастор приступил к выполнению деликатного поручения незамедлительно.

И действительно, в тот же день, ближе к вечеру, Парис ворвался в библиотеку, где Аврелий пытался сосредоточиться на одном из сочинений Леонция, и с волнением взмолился:

— Хозяин! Хозяин, запрети это безобразие!

Что стряслось? — рассеянно спросил патриций.

— Кастор собирается пожертвовать добродетель одной из наших служанок управляющему Катуллов! — простонал благочестивый Парис.

— Фацет уже здесь! — обрадовался Аврелий. На этот раз александриец честно отработал своё большое вознаграждение.

— Я принёс его тебе, хозяин, на золотом блюдце. Считай, это мой подарок тебе к калевдам! — воскликнул секретарь, примчавшись из служебной части домуса. — Фацет только что шмыгнул в комнату Иберины и, если сейчас войдём туда, поймаем его с поличным!

— Великолепно, Кастор! — похвалил сенатор, откладывая книгу, и поспешил на половину рабов.

— Можно? — пропел секретарь, приложив ухо к дверям комнатки служанки. — Можно!

Рассказывают, будто Гефест, узнав о любовной связи своей жены Афродиты с красавцем Аресом[70], вместо того чтобы придумать жестокую месть, довольствовался тем, что постелил на кровать тончайшую сеть, которая пленила любовников во время соития, и созвал всех обитателей Олимпа полюбоваться пикантным зрелищем.

Миф говорит и о том, что бог войны, конечно, смутился, но в глубине души и возгордился тем, что его застали при таких завидных обстоятельствах.

Марс, однако, был бессмертным богом, поэтому его жизни ничто не угрожало. Фацет же был простым слугой и потому покрылся холодным потом, когда, обнимая Иберину, ощутил укол стилета, который Кастор приставил к его затылку.

— Сразу убить его, хозяин? — грубо спросил секретарь. — Или предпочтёшь бросить в колодец, чтобы умер от голода?

— Убери оружие, Кастор. Этот осквернитель не должен умереть так быстро! — мрачно проговорил сенатор.

Фацет тем временем с трудом высвобождался из объятий Иберины, которая рыдала, умоляя Аврелия пощадить любовника.

С удовольствием полюбовавшись соблазнительным видом полуобнажённой девушки, лежавшей у его ног, Аврелий потянул с ответом, наблюдая, какое впечатление производит её мольба на Фацета — ярко-красное лицо его постепенно бледнело, пока не стало почти зелёным. Голый, как червь, вольноотпущенник пытался прикрыть руками чресла, а дряблые мускулы на его ногах дрожали, словно рисовый соус, который повара используют для загустения блюд, подаваемых на пирах,

— С тобой мы ещё разберёмся! — прогремел патриций в сторону служанки, которой Кастор обещал тридцать сестерциев. Она поклонилась и удалилась, опустив голову, но слегка помедлила, чтобы её всемогущий властелин мог ещё некоторое время полюбоваться ею, уже совсем обнажённой.

— Эта годится? — пожелал узнать Самсон, огромный раб, медленно подходя к хозяину и протягивая ему плётку, утыканную гвоздями. Фацет похолодел, увидев перед собой свирепого набатейца, которого купили как массажиста, но потом из-за излишней грубости разжаловали в телохранители.

— Ну разве что для начала! — как можно более грозно рявкнул сенатор, надеясь, что Фацет не заметил ржавчину на пыточном инструменте, которым не пользовались уже многие десятилетия. — Ты перепутал мой домус с лупанарием и хотел развлечься с моей рабыней!

Управляющий Катуллов даже не пытался ничего отрицать, тем более что эта самая Иберина не так уж и понравилась ему.

— Начнём с того, что накажем тот орган, который тебя подвёл. Подай-ка нож, Кастор. Когда закончу, в храме Кибелы с распростёртыми объятиями примут этого роскошного червяка, — произнёс Аврелий, проведя рукояткой плётки по низу живота бедняги.

— Пощади меня, во имя богов! Я не хочу становиться галлом[71]! — завопил Фацет, перепугавшись, что может присоединиться к кастрированным священнослужителям богини.

— Понимаю твоё справедливое негодование, хозяин, но не лучше ли сначала его расспросить? — посоветовал Кастор, пока нубийцы крепко связывали несчастного.

— Только время потеряем. Эта бестолочь ничего не знает о Марнии и Секунде!

— Знаю! Всё знаю, всё знаю! — заорал пленник, цепляясь за мелькнувший лучик надежды. — Это я нашёл доказательство измены хозяйки!

— В таком случае говори! А уж я решу потом, стоит ли твой рассказ моей милости, — приказал сенатор, направляясь в библиотеку.

Фацет последовал за ним, прыгая на связанных ногах и леденея от ужаса при виде Самсона, который ухмылялся, пробуя пальцем, хорошо ли наточено лезвие ножа.

Переступив порог библиотеки, управляющий Катуллов дал торжественный обет богине Юноне, покровительнице законных свадеб: чтобы загладить свою вину, он женится на Иберине, при условии, конечно, что по окончании этой жуткой истории ещё будет в состоянии выполнять супружеские обязанности.

— Ну так что? — спросил Аврелий.

И, стремясь всеми силами задобрить его, Фацет распелся, словно жаворонок на светлой заре.

— Мне было тогда немногим больше двадцати лет, и я уже давно встречался с Марнией, её купили несколькими годами раньше для кирии Корнелии, а теперь она стала личной служанкой новой хозяйки дома. Перемена нисколько её не обрадовала. С предыдущей хозяйкой у неё сложились очень добрые Отношения, кто-то мог бы даже сказать, дружеские. Обе умные, решительные, энергичные. У Корнелии случались вспышки гнева, иногда она даже била служанку, но всюду водила с собой, откровенничала с ней. В сравнении с этим жизнь рядом со строгой Секундой показалась Марнии нестерпимо скучной. Возможно, поэтому она сблизилась со мной. Но у меня не проходило ощущение, будто я для неё не более чем временный вариант, можно сказать, За неимением лучшего. Вот так и получилось, что, когда авгур получил от своего фригийского должника компенсацию в виде красавца раба, я решил последить за ним и обыскал его комнату в поисках какого-нибудь доказательства возможной связи с Марнией. Ты не представляешь, как же я удивился, когда обнаружил письмо, подписанное хозяйкой! Она спрашивала его, когда они смогут увидеться…

То самое неопровержимое доказательство, понял Аврелий. Но такое уж ли неопровержимое?

— Что ещё важного было в этом письме?

— Ничего, по правде говоря, больше ничего. Но поскольку все мы жили в одном доме и виделись каждый день на людях, зачем бы им понадобилось назначать свидание, если они не были любовниками? — объяснил Фацет, так сильно стуча зубами, что проглатывал половину слов.

— Из-за такой слабой улики Катулл обрёк на смерть своего ребёнка ещё до рождения! удивился сенатор.

— Нет, нет! — возразил Фацет. — Когда я показал хозяину письмо, он попросил меня никому не говорить о нём, и клянусь

— Ты сейчас станешь евнухом. После того, как тебя ещё крепко выпорют, разумеется! — объявил Аврелий.

— Господин, господин, я сказал тебе правду! — взмолился Фацет.

— Если так, если ты никому не говорил о письме, откуда же всем стало известно о нём? — потребовал ответа патриций.

— Должно быть, это Марния сказала, — признался наконец вольноотпущенник, опустив голову. — Катулл целыми днями допрашивал её. Когда же убедился, что по-плохому ничего не добьётся, пообещал свободу в обмен на признание, приказал присутствовать при родах хозяйки и забрать у неё новорождённого. Младенец был жутко уродлив, сказала мне потом Марния, на нём лежала печать материнской вины.

— Что именно с ним было не так? — спросил Аврелий, задержав дыхание.

— Не знаю, я никогда не видел его. Возможно, получил какое-то увечье во время родов, — покачал головой вольноотпущенник. — А вскоре после того, как выкинули этот плод прелюбодеяния, Марния пропала, и хозяин велел мне сжечь письмо. Эта печальная история завершена навсегда, сказал он, дальше будет решать судьба.

— Вернёмся к ночам сатурналий. Когда ты видел Катулла последний раз?

— Он ушёл сразу же после начала пиршества, оставив сыновей за столом.

— Они принимали участие в празднике?

— Нет, в триклинии было очень холодно, потому что хозяин поставил там только две жаровни. Аппий и Мамерк, поев; решили сыграть партию втерни лапилли[72] и заперлись в тёплой комнатке, где имеется специальный мраморный стол для этой игры… — Тут Фацет запнулся, очень ненадолго, но всё равно вызвал у Аврелия подозрение.

— Дальше! — поторопил он.

— Накануне какая-то неловкая служанка уронила шкатулку с шашками, и некоторые потерялись. Я сразу же не сообщил об этом хозяевам, потому что боялся их гнева и наказания. Но они даже ничего не заметили.

— Отсюда вывод, что Аппий и Мамерк и не думали играть, а просто удалились куда-то, — рассудил сенатор. — Это всё?

— Нет… ещё… Я всегда думал, что Марния после того, что было между нами, не бросит меня вот так, ни с того ни с сего, даже не попрощавшись. Я долго искал её и был уверен, что легко найду, благодаря родимому пятну на правой щеке. Оно позволило бы отыскать её, будь она ещё жива…

Аврелий насторожился: неужели Катулл постарался избавиться от рабыни, желая наказать её за соучастие, а также для того, чтобы она не распространяла повсюду грязные подробности? Или же, что гораздо вероятнее, девушка, устав от своего возлюбленного, прикарманила деньжат и была такова — начала новую жизнь в каком-нибудь далёком городе империи.

— С тех пор у меня не было больше женщин. Иногда хожу в бордель, но это совсем не то. Вот почему, когда познакомился с твоей служанкой, я потерял голову. Подумать только, я ведь даже не успел… и потом никогда не смогу больше! — простонал Фацет, разрыдавшись.

Смех сенатора прозвучал для него как окончательный приговор. Похолодев от ужаса, вольноотпущенник смотрел, как Аврелий звонит в золотой колокольчик, вызывая своего противного греческого секретаря, этого мошенника, с которого и начались все его беды. Не расписывал бы он ему часами Иберину, не познакомил бы с ней и не упала бы она в обморок, вынудив расстегнуть её одежду…

Но теперь уже ничего не поделаешь, его судьба решена: вот уже входит палач, подумал он, услышав, что открывается дверь.

Как палач Кастор выглядел отнюдь не убедительно: обычно люди этой профессии редко бывают жизнерадостными и не являются на место казни навеселе.

— Развяжи этого придурка и отправь его домой, — приказал Аврелий.

— Как это понимать? — спросил пленник, изменившись в лице — оно стало цвета льняного полотенца, которое сначала полдня кипятили в золе, а потом отбеливали с помощью паров серы.

— Я что, по-твоему, похож на человека, который кастрирует людей? — ответил сенатор, разрезая на нём путы.

Фацет, конечно, ответил бы «да», если бы не рухнул внезапно без сознания.

— Наконец-то у нас появилось что-то новое! Подведём итоги, Кастор…

— Я уже сделал это, хозяин: ты должен мне двести пятнадцать сестерциев и три асса, — ответил александриец, тотчас конвертировав слова Публия Аврелия в звонкую монету.

— Что?!! — поразился патриций.

— Три асса я дал хозяину таверны, чтобы он убрался и не мешал, пока Фацет ухаживал за Ибериной, — начал издалека секретарь, словно забывая про остальное. — Но перейдём к сути: что нам теперь известно, хозяин? — решительно заговорил он.

— Первое: что бы ни утверждала Квинция, Метелла Секунда действительно изменяла мужу, и в этом свете совсем по-другому выглядит её отказ Коммиану.

— Осторожнее, хозяин, ты рассуждаешь, исходя из обычного женоненавистнического предрассудка, а он говорит тебе, что Метелла Секунда, хоть и была вернейшей женой, всё же один раз попала в сети Венеры.

— С рабом!

— Как бывший раб, могу заверить тебя, что эта мелкая деталь уже давно нисколько не отталкивает большинство женщин!

Настолько, что позволяет им рожать уродливых детей?

— Это известно лишь в той мере, в какой утверждают Корнелия и Фацет, а на самом-то деле никто из них лично не видел плода этой запретной любви, — напомнил александриец. — Единственный, кто мог бы сказать нам, как действительно обстояли дела, это Марния, если, конечно, она ещё жива, находится в Риме и, самое главное, согласна поговорить. Конечно, у неё на щеке есть родимое пятно, но всё равно будет весьма непросто отыскать её среди миллиона римлянок…

— Минутку! — воскликнул сенатор, словно поражённый какой-то догадкой. — Представь впечатление, какое произвело бы родимое пятно на новорождённом! Предположим на минутку, что наследник, от которого решили отказаться, был в последний момент заменён сыном служанки: не думаешь ли ты, что такие предубеждённые люди, как Катуллы, не подняли бы крик на весь Рим!

— Ты слишком нафантазировал, хозяин. Если бы Марния ждала ребёнка, кто-нибудь непременно заметил бы это!

— Тоже верно, — неохотно согласился Аврелий. — Но не отвергай окончательно эту версию с подменой. В Риме главное значение имеют законные, а не кровные родственные связи. Усыновление и удочерение происходит очень часто. Например, Сципион Эмилиан не был сыном Сципиона Африканского, а рождён в семье Эмилиев. И Цезарь Август вовсе не родной сын Цезаря, а только его праправнук.

— Но ты ведёшь речь об отпрысках аристократических семей, а не о незаконнорождённых детях рабского происхождения, — отрезал секретарь. — Твоя идея никуда не годится! Даже Пюмпония отвергла бы все эти вымыслы… Кстати, мне показалось, будто я видел её сегодня утром в Регии[73]. Но, может, я ошибся, потому что она не ответила на

— О боги! Регия же совсем рядом с Домом весталок! А вдруг она отправилась к верховной жрице в храм Весты? — испугался Аврелий, прекрасно зная, что если Квинция покажет матроне кусок ткани, вырванный из его туники во время тайного свидания с Нумидией, то она, конечно, сразу же узнает его.

— Ты всё смешал в одну кучу, хозяин. Нужно определить приоритеты: что интересует тебя больше всего — твои прошлые грешки, поиски наследника, фальшивомонетчики или убийства?

— А если всё это взаимосвязано? — предположил сенатор. — Катулл был владельцем инсулы, где вырос Тиберий, значит, мог знать мальчишку.

— Не может этого быть, хозяин, потому что крупные владельцы недвижимости крайне редко сами навещают арендаторов, чтобы получить с них плату за наём.

— И всё-таки какая-то связь тут должна быть… минутку! Чтобы изготавливать фальшивые монеты, Адриатик должен был использовать бракованные матрицы. Покажи-ка мне, Кастор, один из этихнумми субаэрати, — волнении приказал Аврелий. — И обрати внимание, сама монета выглядит новёхонькой, а вот дата… У кого из героев этой истории несколько лет тому назад был доступ в Монетный двор благодаря должности магистрата? Помнишь, что нам сообщила Помпония?

— Аппий не только курировал перемещение денег, но и входил втриумвиры монеталис[74]! — напомнил секретарь.

— Готов поспорить, что если узнать, когда именно он занимал эту должность, то год совпадёт с датой на монете! — заключил сенатор, не сомневаясь, что держит в руках ниточку от этого клубка. — Мы нашли фальшивомонетчика, Кастор, и, возможно, даже убийцу! Рана, нанесённая Адриатику, свидетельствует, что нападавший был низкого роста, точно такого же, как Аппий!

— Если только они не боролись и убийца не наклонился к нему, чтобы ударить, — заметил вольноотпущенник.

— Но и Адриатик тоже, наверное, мог нанести ему какие-то ранения…

— А ты не заметил царапин или порезов у Аппия, когда говорил с ним на Форуме? — поинтересовался Кастор.

— Нет, зато у его брата был большой синяк на лбу. Можно предположить, что они действовали вместе или же… Аппий был в варежках всё время, пока мы разговаривали, так что, если у него и имелись какие-то ссадины на руках, я не видел их!

— Хочешь знать моё мнение, хозяин? Всё, что ты говоришь, это совершеннейшая чепуха, полный бред! — вскипел секретарь. — Следы, которые, как тебе показалось, ведут к Аппию, справедливы по отношению ко всем бывшим магистратам и даже к работникам Монетного двора!

— Но никто из них не вовлечён в дело о спорном наследстве, — возразил Аврелий. — Кроме того, ты забываешь о главной, определяющей улике: на месте двух убийств — Адриатика и Тиберия — мы нашли сухие волосы, безусловно, из парика. А Аппий носит накладку на лбу.

— Как и многие другие твои тщеславные сограждане! — возразил Кастор. — Основывать обвинение на этом нелепо, но поступай как знаешь. Некоторые люди обладают настоящим талантом топить судно, на котором плывут.

Тут философские рассуждения александрийца прервал вбежавший запыхавшийся и возбуждённый Парис.

— Хозяин, хозяин! Метелла Примилла стоит здесь, у дверей. Просит срочно переговорить с ней и совершенно секретно. Утверждает, что произошло какое-то ужасное событие!

— О Геракл! Вот так неожиданность, — проворчал хозяин. — Впусти, Парис. А ты, Кастор, возвращайся к своим обязанностям. И, ради богов, не вздумай подслушивать!

XVII

Племянница верховной жрицы выглядела потрясённой, дрожала и обливалась слезами. Публий Аврелий предложил ей стул и попросил успокоиться, но девушка словно не слышала его.

— Сенатор, я в опасности! Я больше ни минуты не могу оставаться в своём доме! — воскликнула она в отчаянии. — Боги, что будет, когда об этом узнает тётушка!

— А в чём, собственно, дело? — спросил патриций, не слишком обеспокоившись, полагая, что такая впечатлительная девушка, как Метелла, могла испугаться даже какой-нибудь тени или необычного звука.

— Я увидела это сегодня утром, напротив моего домуса. Красного цвета, выглядело жутко, отвратительно… Я думала, что потеряю сознание!

Ещё один труп, содрогнулся сенатор: кто-то намерен без конца проливать кровь, лишь бы подтвердить последнюю волю Курия Катулла.

— Знал бы ты, как это ужасно… — продолжала девушка. — И ведь прочитали все!

— Не понимаю: о чём ты говоришь? — растерялся патриций.

— О неприличной надписи, которую сделали сегодня ночью у моего дома! В ней говорилось, что моя сестра была пу… путида… — пролепетала Примилла.

—Putida moecha, грязная проститутка, — спокойно закончил фразу Аврелий, позабыв жуткие кровавые картины, которые на мгновение промелькнули у него в голове. — Не переживай, Метелла. Очень многим женщинам хотя бы раз в жизни доводится слышать в свой адрес такие слова, но ещё никто от этого не умер!

— Но как ты не понимаешь! — воскликнула она. — Это же покушение на мою репутацию, если не на саму мою жизнь! Как я могу жить на Палатинском холме с такой надписью напротив моих дверей? Мой дом охраняет всего лишь пара старых служанок. Наверное, какой-то злоумышленник хочет проникнуть, чтобы обворовать или воспользоваться мной. Я испугалась и убежала, не представляя, где найти убежище. Потом вспомнила, что у тебя сейчас гостит матрона, известная своей безупречной добродетелью, поэтому решила, что можно попросить о помощи, или мне останется лишь отправиться в Дом весталок и, возможно, уже никогда не выйти оттуда!

— Я был бы счастлив оказать тебе гостеприимство, Метелла, но дело в том… — ответил сенатор и уже готов был честно признаться девушке, что Помпония временно отсутствует, но осёкся. С некоторых пор с ним явно что-то происходит… С годами его дерзость и удаль рискуют смениться скучной и тупой благопристойностью. И если так будет продолжаться, то очень скоро он превратится в уважаемого, благоразумного человека, тоскующего о золотом веке, когда существовали прочные моральные принципы, а молодёжь была воспитанна и почтительна.

Дурной знак, сказал себе патриций, очень дурной. Когда осторожность и сомнение лишают человека удовольствия, которое может доставить какой-нибудь скандал или высмеивание лицемеров, значит, зрелость уже на пороге и некогда блестящий, уверенный в себе молодой человек уже готов уступить место умеренному конформисту среднего возраста.

Рано ещё, встряхнулся он. Ему только сорок три года: зрелость, честность и осторожность могут подождать ещё немного, а вот сыграть небольшую шутку с Примиллой вряд ли представится: ещё случай…

— Оставайся сколько хочешь! У меня ты в полной безопасности! — весело улыбаясь, успокоил он Метеллу и, препоручив её заботам служанок, вышел в вестибюль, где тем временем уже материализовался Кастор.

— Мне несказанно повезло, хозяин. Помнишь, ты велел не упускать из виду молодую весталку Юниллу? Я отправил следить за ней рабыню Гайю, переодетую простолюдинкой, и вот… Служанка хорошо поработала, хозяин, по меньшей мере на пять денариев… —

— Эй, тебе тоже досталась! — удивился секретарь, возвращая хозяину фальшивую монету. Аврелий в смущении посмотрел на неё, никак не припоминая, откуда она у него взялась.

— Ну, и что дальше, Кастор? Не тяни!

— Сегодня утром Юнилла вышла из задней двери Дома весталок. На голове вместо обычной белой накидки был капюшон, закрывавший пол-лица, и это сразу же насторожило Гайю. Она поспешила сообщить об этом мне. Я последовал за девушкой через остров Тиберина на другой берег реки, а там она исчезла в небольшом переулке за виа Аврелия.

— Мужчина, любовник… — решил сенатор.

— Ничего подобного, хозяин. Это оказалась астролог, гадалка, делающая предсказания по звёздам, некая Деянира. Согласись, что для весталки довольно необычно — обращаться к ней, тем более теперь, когда все эти пророчества в Риме под запретом.

— Ясно, что, несмотря на это, маги и гадалки продолжают как ни в чём не бывало практиковать своё искусство обмана, и вокруг них вертятся тысячи не облагаемых налогом сестерциев. Запреты совершенно бесполезны, пока существуют дураки, готовые их кормит

— На самом деле, похоже, Деянира не так проста, хозяин. В отличие от других, она не кидает кости и не гадает по руке, напротив, предпочитает окутывать свой обман неким наукообразием, утверждая, что, поскольку судьба пишется на небесах, чтобы узнать её, нужно математически просчитать положение зодиакальных созвездий в день рождения.

— Обычные вавилонские предания. Хотелось бы знать, когда, наконец, пройдёт на них мода! — скучая, посетовал Аврелий. — Коммиан говорил, что пропавшая служанка Катуллов тоже увлекалась астрологией…

— Вот именно, хозяин! — радостно подхватил Кастор.

— Не станешь ведь ты утверждать, что у Деяниры родимое пятно на правой щеке?

— Не стану. Однако, посмотрев на неё, я кое о чём догадался. Желая подчеркнуть тесную связь со звёздным миром, она нанесла на обе свои щеки астральные символы: на левой нарисовала растушую луну, на правой — солнечный диск.

— На правой, да? Спорю, что солнце ярко-красного цвета и достаточно большое, чтобы скрыть родимое пятно… Клянусь бородой Дионисия, это слишком прекрасно, чтобы быть правдой!

— Тебе остаётся только лично убедиться. Я записал тебя на седьмой час вечера, когда все отправляются в термы и Рим практически пустеет…

— Отлично, Кастор! — воскликнул сенатор. — Мне понадобится твоя помощь. Приготовь какую-нибудь простую, но приличную одежду, какую мог бы носить слуга большой семьи… Нет, не такую, как у тебя, а как у нормального слуги, которому не придёт в голову опустошать гардероб хозяина.

— Я уже позволил себе позаботиться об этом. Вот смотри: одноцветная туника и плащ того ржавого цвета, который сводит к минимуму счёт из прачечной. А вот крепкая, но немного поношенная обувь и пара серебряных застёжек для одежды, ну просто чтобы не выглядеть совсем уж нищим. И учитывая, что идёшь к гадалке, может быть, найдёшь нужной и другую маленькую деталь… нет, вижу, она тебя не интересует… — покачал он головой, пересчитывая полученные чаевые, с его точки зрения, довольно скромные.

— Выкладывай! — проворчал патриций, добавив ещё одну монету.

— Примилла тоже побывала у этой гадалки некоторое время тому назад и купила одно из её чудодейственных средств…

— Если служанка Марния и гадалка Деянира одно и то же лицо, трудно допустить, что это случайность, — рассудил сенатор, переодеваясь в плебейскую одежду. — Иду сейчас же, а по дороге загляну к стражникам, может, у Муммия есть какие-нибудь новости для меня!

В седьмом часу Аврелий был уже на мосту Цестия и пробивался сквозь толпу, шедшую навстречу в термы Агриппы на Марсовом поле, где по воле дарителя любой человек, будь то римский гражданин, вольноотпущенник или раб, мог ежедневно бесплатно пользоваться большим общественным бассейном.

Каждый день ближе к вечеру весь Рим стекался в одно из многочисленных банных строений, превратившихся в самые настоящие светские салоны, где во время омовения встречались друзья, обсуждались сделки, решались вопросы усыновления, заключались браки и затевались разводы.

И каждый день во время посещения терм хаотичное движение в столице как будто замирало и с ещё большей силой возобновлялось ближе к закату, когда клиенты, разного рода прихлебатели и бездельники выходили на улицу, чтобы раздобыть себе приглашение на ужин.

На виа Тиберино толпа была уже не такой плотной, а когда патриций миновал дорогу, что вела к храму Доброй Богини, и вышел на виа Аврелия Ветус, на улице оставалось лишь несколько запоздалых прохожих.

Слева виднелись большие ворота городской пожарной службы в Трастевере. Возле них Муммий Вер отчитывал одного из своих подчинённых.

— Убери эту штуку с брони, Игнаций, ты ведь не на танцульки отправляешься! У пожарного, как и у легионера, форма является символом государственного порядка! Думаешь, варвары испугаются, если увидят легионеров, разряжённых наподобие ассирийских проституток? — разорялся придирчивый вице-префект, указывая на цветную ленту, которую молодой стражник, высокий, атлетического сложения парень с необычной белой прядью в рыжих волосах, посмел приколоть к своему кожаному панцирю.

Затаив дыхание, Аврелий неслышно прошёл мимо, желая убедиться, что переодевание сделало его неузнаваемым.

— Приветствую тебя, сенатор Стаций! — сразу же разочаровал его вице-префект. — А я тут устроил головомойку этому красавчику. Игнаций, конечно, молодец, ничего не скажешь, достаточно посмотреть на волосы, которые отросли у него там, куда год назад пришёлся удар ножом. И голова у парня отлично работает, но что касается порядка, то это просто наказание!

В устах Муммия подобная критика была серьёзной похвалой. Молодой человек улыбнулся, и вице-префект наградил его дружеским хлопком по плечу.

— Мне сообщили, ты нашёл хозяина того маленького раба…

— Не говори мне, что тебе удалось узнать что-то про Адриатика! — изумился патриций.

Муммий потупил взгляд, источая гордость изо всех пор.

— Ну, мы же всё-таки профессионалы! Знаешь Остию, не так ли? Так вот, к твоему сведению, Клавдий Цезарь велел замостить там площадь с портиками, рядом с четырьмя небольшими храмами — Венеры, Фортуны, Цереры и Надежды. И теперь там размещаются конторы судовладельцев, прибывающих туда со всех концов империи — карфагенян, ливийцев, нарбонцев…

— И адриатиков! — хлопнул себя по лбу Аврелий. — Вот почему я не мог найти хозяина Тиберия — вместо названия города, откуда он родом, нужно было искать судовладельца, рабом которого он был! Ты гений, Муммий!

— Ну на самом деле это идея Игнация… — и вице-префект с улыбкой указал на юношу.

— Я действовал как частное лицо, — уточнил молодой человек. — Труп обнаружили днём, так что заниматься этим делом должны были преторианцы, а не мы, но они, как ты знаешь, не очень-то к нам расположены.

Сенатор понимающе кивнул. Соперничество преторианской

— Представляешь, сенатор, когда двоюродного брата Игнация, этого слабака, который мог наложить в штаны при виде горящей соломинки, уволили из нашей когорты, ему удалось поступить на службу к преторианцам. Там всех принимают! — объяснил Муммий, считавший такой переход в стан противника настоящим оскорблением.

— Зная его привычки, я несколько месяцев наблюдал за ним. За это время он дважды принял предложение пообедать и бесплатно наведаться в бордель, — продолжал Игнаций. — Удивляться не приходится — ты же знаешь, что за публика в преторианской гвардии!

— Думаешь донести на него? — вздрогнул патриций, обеспокоившись не столько судьбой негодяя, сколько самого стража огня: вряд ли начальство оценит его неподкупность, опасаясь невыгодного сравнения.

— На этот раз я только предложил ему выпить, — неуверенно произнёс Игнаций, косясь на своего сурового командира.

— Ужин сегодня, несколько монет завтра, и вот ты уже навсегда попался в путы коррупции! — заключил Муммий Вер. — На этот раз, Игнаций, я, так и быть, закрою на это глаза, если тебе удалось узнать что-то важное об Адриатике.

— Он несколько лет работал портовым грузчиком в Брундизиуме[75], но, видимо, занимался ещё какими-то неблаговидными делами, потому что быстро сумел скопить денег и выкупить себя из рабства. Как только это случилось, перебрался в Рим, тут следы теряются до той поры, пока его имя не всплывает при продаже девятилетнего раба Фетонита. О контракте нам известно, потому что ребёнок, захваченный где-то по ту сторону Истрии[76], прибыл в Рим уже больным и вскоре умер, после чего покупатель потребовал у продавца компенсацию.

Аврелий не слишком удавился: малолетние слуги были повсюду чем-то настолько само собой разумеющимся, что никому никогда даже в голову не приходило поинтересоваться их происхождением. Большинство из них появлялось на рабских рынках в результате бесчисленных войн, набегов и грабежей, когда римляне захватывали золото, брали в плен женщин и детей.

Худо ли, бедно ли, Адриатик пришёл к соглашению с потерпевшей стороной — с горожанином Порцием Коммианом.

Сенатор насторожился. Выходит, этот жизнерадостный весельчак и хозяин Тиберия были знакомы…

— А год назад Адриатик купил у Каллиппа из Ансиры нового раба по имени Тиберий, того самого, которого мы нашли возле инсулы в Субуре.

— Знаю этого обманщика, — усмехнулся Аврелий. — Надо будет навестить его на днях.

— И мне тоже, — присоединился вице-префект. — С тех пор, как мы поймали его на торговле крадеными вещами, Каллипп стал нашим осведомителем.

Муммий оказался просто кладезем сведений, и, в знак благодарности, сенатор сообщил ему о мастерской фальшивомонетчиков во дворе гончара Фронтея.

— О Гермес, не об этих линумми субаэратиидёт речь, которыми наводнён сейчас весь город? — удивился Муммий. — Как мы ни старались, так и не смогли узнать, откуда они берутся. Обычно нам быстро удаётся проследить этот путь, но сейчас кажется, будто поддельные монеты текут рекой со всех сторон, — заключил вице-префект, покачав головой, и Аврелий направился в переулок, где жила гадалка-астролог.

Две служанки провели его по небольшому коридору в дальнюю комнату. Не обычная тёмная, затхлая пещера, отметил Аврелий, входя, а чистое, хорошо побелённое помещение без всяких следов разного хлама, якобы создающего полу-мистическую обстановку, с помощью которой провидицы обычно стараются произвести впечатление на клиента.

О том, что тут занимаются гаданием, говорило множество карт звёздного неба, которыми был завален стол. За ним сидела женщина с льняной повязкой на голове и двумя симметричными знаками на щеках.

Да, это могла быть служанка Марния, решил сенатор, рассматривая солнечный круг на её щеке. По возрасту вполне подходила. Возможно ли, чтобы великий господин Случай оказал ему помощь, к тому же безвозмездно?

— Как, ты сказал, тебя зовут? — спросила женщина, в то время как более молодая служанка, изящная девочка лет десяти или даже меньше, протянула ему чашу с горячим вином.

— А я не говорил, как меня зовут, — улыбнулся Аврелий.

— Неважно, мне главное знать, когда ты родился, — высокомерно заявила провидица и внимательно осмотрела клиента, выискивая по одежде, жестам и выражению лица какие-то приметы его жизненных затруднений.

Аврелий сидел спокойно, сложив руки на груди, стараясь ничем не выдать себя. Каждый из них несколько мгновений оценивал друг друга. Оба жертвы, и оба — хищники.

— Накануне ноябрьских нон, — прервал молчание сенатор.

— Значит, когда солнце было в Скорпионе. Характер сильный, в подчинении живого ума.

Ответ гадалки не слишком отличался от обычного шаблона, принятого всеми другими обманщиками, отметил патриций. Сначала осыпают, вернее усыпляют клиента комплиментами, потом туманно указывают на какие-то трудности или испытания и заканчивают неизменными обещаниями самого что ни на есть светлого и безоблачного будущего, которого можно достичь с помощью ценных советов астролога, за что его, разумеется, следует вознаградить.

— Ты пережил опасности и страдания, когда над твоим знаком навис Сатурн, но теперь он счастливо соединился с Юпитером… — тараторила Деянира обычную астрологическую чепуху.

Но вдруг она умолкла: её взгляд упал на правую руку сенатора, на то место, где на фаланге указательного пальца остался след от перстня. Пытливый взгляд Деяниры быстро сопоставил эту деталь с аккуратными, чистыми ногтями и прекрасной стрижкой Аврелия, сразу же распознав работу отличного частного брадобрея.

Когда она снова заговорила, голос её звучал осторожно и проникновенно:

— Вижу большое богатство, власть, славу и деньги, деньги, деньги…

— Ты очень догадлива и могла бы стать отличным сыщиком! Я недооценил тебя, — засмеялся сенатор, разглядывая родимое пятно, которое проступало на щеке гадалки под рисунком, таявшим от тепла жаровни.

— Что тебе от меня нужно? — с подозрением спросила она.

— Прежде всего, скажи, что ты продала племяннице верховной жрицы?

Гадалка, похоже, облегчённо вздохнула, словно ожидала совсем другого, более щекотливого вопроса.

— Настой для того, чтобы найти мужа, — тотчас призналась она.

— Ладно, идём дальше. Мы оба знаем, что я — не слуга и ты не Деянира, а Марния, бывшая служанка Катуллов!

— Ну и что? Я — свободный человек, и у меня нет проблем с законом, — возразила она. — Я была рабой и делала только то, что приказывали! Случай с ребёнком Секунды не такой уж необычный. Сотни детей, рождённых служанками и проститутками, каждый день отправляются на свалку, и никто не возмущается. Так или иначе, судьбу этого несчастного создания предрешило расположение небесных светил. Никто не мог бы спасти его.

Ещё бы, ведь все верят в это шарлатанство, даже философы, кроме эпикурейцев. Но вернёмся к тебе.

— Она сама себя обвинила, написав письмо и назначив свидание любовнику. Секунда была маленькой надменной лицемеркой, никогда не смотревшей в глаза. Я уж не говорю про её двусмысленные и предосудительные манеры.

— Особенно если твоя предыдущая хозяйка, с которой у тебя сохранились тёплые отношения, помогала правильно истолковывать их…

— Мне нравилось служить Корнелии Пульхре, — призналась Деянира. — Мы были ровесницы, почти подруги. Она просила меня прочитать по звёздам, когда ждать того ребёнка, о котором так мечтала. Это наконец избавило бы её от неприятного замужества, ведь отец обещал, что, родив сына, она сможет вернуться домой…

Аврелий нисколько не удивился: временные браки и дети, рождённые в залог союза, полностью входили в традиционный древний обычай предков.

— Когда родился Мамерк, Корнелия ушла, оставив, как было принято, ребёнка у отца. Но часто навещала малыша. В эти моменты новая хозяйка, недовольная её присутствием, удалялась в свои комнаты, якобы из-за того, что это нарушает её покой. Тогда мы с Корнелией смеялись над её угрюмой скромностью, к нам нередко присоединялись слуги, которым тоже не нравилось высокомерие Секунды. Никто в доме не был к ней дружески расположен.

Выходит, Корнелия бывала в доме авгура и после развода, свободно сея подозрения, делая оскорбительные намёки в отношении беззащитной Секунды, которая из-за стеснительности или гордости не решалась восстать против такого положения вещей.

«Когда мягкость характера не имеет границ и попустительствует дурному влиянию, — подумал сенатор, она престаёт быть добродетелью и превращается в недостаток, за который порой приходится расплачиваться непомерной ценой».

Скромность Секунды, её спесь и неумение общаться с людьми лишили её симпатии домашних и рабов — настоящих членов семьи, с которыми римские женщины разделяли повседневную жизнь во время частых отлучек мужей, — так что, когда обнаружилось письмо, в её защиту не поднялся ни один взволнованный голос.

— Я не солгала отцу семейства, — продолжала Марния. — Я только сказала, что предполагаю, и больше ничего. Это он должен был рассудить, а не я, скромная служанка. Катулл дал мне свободу и немного денег при условии, что исчезну. Я спрятала родимое пятно и превратилась в Деяниру, астролога.

— А наследник действительно был уродлив? — взволнованно спросил Аврелий.

— Нет, но… — гадалка хотела было что-то сказать и запнулась.

— Говори же! — потребовал ответа сенатор, схватив её за руку.

— Я поклялась богам, что никогда не открою этого, — неуверенно произнесла она.

— Прошло столько времени с тех пор, как боги общались со смертными. Теперь они живут на Олимпе, им нет никакого дела до людей. А я, напротив, тут, во плоти и крови и не испытываю никакого благоволения к молчаливой свидетельнице, — с угрозой произнёс патриций.

— Новорождённый ребёнок… Это была девочка… — шёпотом произнесла наконец гадалка.

Аврелий потерял дар речи. Умозаключения, гипотезы, сопоставления фактов — всё оказалось бесполезно! Как он мог не подумать об этом раньше? В Риме детей бросали очень часто, особенно девочек, а подбирали их крайне редко и лишь для того, чтобы превратить в проституток.

Дочь Катулла могла находиться в каком-нибудь публичном доме, но даже если бы в силу невероятных фантазий Судьбы, столь частых в греческих комедиях, ей и удалось бы избежать подобного бесчестья, то, как наследнице по женской линии, было бы почти невозможно получить деньга отца. Искать её — всё равно что искать иголку в стоге сена, если только не поможет единственная примета, о которой говорила служанка…

— Девочка? — поразился Кастор.

— Да, и Марния сказала, что перед тем, как потерять сознание, мать успела надеть ей на руку браслет с небольшим опалом в надежде, что когда-нибудь он поможет узнать её.

— Та примета, о которой говорила верховная жрица! Не бог весть что такое, хозяин. Ты не представляешь, сколько подобных безделушек в Риме. Матроны почему-то особенно любят эти радужные камни — опалы.

— Но мы не матрону ищем! Это девушка. В Субуре. Определённого возраста и была брошенным ребёнком. Кастор, поспеши в инсулу и очаруй, как ты умеешь, Амальфузу, няньку из ткацкой мастерской. Мне нужно знать о ней всё!

— Сколько? — потребовал ответа вольноотпущенник.

— Не хочешь ли ты, чтобы я оплатил тебе привилегию обмануть красивую девушку, жадюга! — рассмеялся Аврелий, прекрасно понимая, что эта затея будет стоить ему как минимум одной из двух новых туник.

— Ладно, в таком случае буду считать, что получил разрешение на доступ к твоему гардеробу, — заключил александриец, направляясь к сундуку хозяина.

Аврелий, однако, нисколько не чувствовал себя удовлетворённым. Можно, конечно, устроить эту проверку, но, скорее всего, она не даст никакого результата.

Так нельзя вести расследование, решил он. В делах, которыми занимался прежде, он всегда следовал логике, одну за другой проверяя основные разумные гипотезы. На этот раз он действовал вслепую, подобно собаке, которая вдруг утратила нюх, но всё ещё упрямо пытается выследить зайца, отчаянно лая на каждый куст. И один из таких кустов находился даже в его собственном саду: Метелла Примилла, ближайшая родственница наследника, родившаяся вскоре после его исчезновения…

Надо бы поближе познакомиться с гостьей, подумал сенатор, но так, чтобы не испугать её. Он велит накрыть ужин для троих, сделав вид, будто ждёт Помпонию. Триклиний, сосновые ветки и мягкие подушки для девушки, которая уж точно в такой обстановке ещё никогда не ела. Потом музыка, флейты, слегка разбавленное вино — довольно банальный способ соблазнения, выстроенный, что называется, на скорую руку, без особой фантазии, как это сделал бы Порций Коммиан. Однако чтобы сыграть небольшую шутку с робкой девушкой, этого, наверное, вполне достаточно…

XVIII

Утром погода, казалось, сошла с ума. Серое покрывало туч плотно затянуло небо, из которого обрушивался на землю гигантский, словно целое море, водопад. Дождь изливался на домус на Виминальском холме с грохотом и каким-то жалобным стоном, словно путник, который просит убежища, а порывы холодного ветра так и рвались во все щели в комнате.

—Quam iuvat immites ventos audire cubantem et dominant tenero continuisse sinu… — Как чудесно слушать этот бушующий снаружи ветер, лёжа в постели и нежно прижимая к сердцу возлюбленную… — процитировал Аврелий своего любимого поэта Тибулла[77].

В этот момент Примилла открыла глаза и хорошенько протёрла их, прежде чем поняла, что это не сон.

— Стаций! Боги небесные, что ты делаешь в моей постели? — завопила она, прижимаясь к стене, словно лиса, окружённая стаей собак.

— Это моя постель, дорогая. Уже не помнишь? — спокойно ответил патриций, сделав вид, будто хочет ещё поспать. Девушка окинула испуганным взглядом незнакомые фрески на стене, лепнину на потолке, инкрустированное слоновой костью изголовье

— Что я должна помнить? — спросила Примилла дрожащим голосом, в котором отражались одолевавшие её сомнения.

— Ладно, не станешь ведь ты уверять меня, будто была так пьяна, что… — Аврелий зевнул и, улыбаясь, по-дружески приобнял её.

Метелла, похоже, только теперь заметила, что совершенно ничем не прикрыта, если не считать волос, которые больше не торчали на её голове подобно двум грибам, а мягкими волнами ниспадали на плечи.

— Пресвятая Артемида, благословенная Афродита, Афина девственница, царица Юнона и все милосердные богини, живущие на вершине Олимпа! — запричитала она, бледная как полотно, с запоздалой стыдливостью натягивая на себя одеяло.

Тут в дверь постучали. Испуганно вскрикнув, Примилла сунула голову под подушку.

— Это всего лишь мой секретарь, — успокоил её патриций. — Не волнуйся, его не так-то просто удивить.

— Прогони его! — потребовала Примилла глухим голосом из-под одеяла.

— Хорошо, хорошо… но я только не очень понимаю, как тебя стерпит будущий муж, если ты всегда будешь просыпаться в таком плохом настроении! — пошутил Аврелий, после чего поднялся обнажённый с постели, надел удобную домашнюю одежду и вышел, закрыв за собой дверь.

Между колоннами перистиля его ожидал Кастор.

— Ну что, попалась, верно? — сразу же поинтересовался он недовольным тоном. — Спорю, это из-за волос она поверила. Мой совет распустить эти дурацкие грибы на ушах оказался гениальным! И всё же я никак не пойму, чего ты добиваешься от этой растерянной бедняжки.

— Сведений, Кастор. Примилла воспитана в строгости и целомудрии, её пугает всё, что касается противоположного пола. Если удастся заставить её поверить, будто у нас с нею была близость, она будет настолько потрясена, что невольно позволит себе какую-нибудь откровенность.

— Не будь ты моим хозяином, я бы сказал, что ты просто сукин сын! — заключил александриец. — Я бы ещё понял, если бы ты действительно воспользовался ею. Кстати, я нередко спрашиваю себя, то ли ты слишком великодушен, то ли дурак. Я не устраивал подобных церемоний с Амальфузой… Ты, между прочим, не предупредил меня, что она страдает косоглазием. Это будет стоить тебе дополнительной платы.

— Ну и что же ты узнал?

— Она родилась двумя годами раньше наследника и никакого опала у неё нет. Присматривает за детьми Каллиппа, подрабатывает и кое-каким другим способом, деньги ведь нужны… Она глазам своим не поверила, когда я заплатил ей двадцать сестерциев. Поскольку я явился к ней в твоей одежде, мне не хотелось, чтобы она сочла тебя скупердяем. Разумеется, я вписал это в счёт. А теперь возвращайся к своей красавице, раз уж решил сойти за бесстыжего соблазнителя, даже если это и не так!

Секретарь, конечно, обращается с ним недостаточно уважительно, решил Аврелий, но ведь у него имелись веские причины так поступать, и много. Даже очень много причин, по правде говоря.

Без серой скучной туники, с распущенными волосами Метелла и в самом деле выглядела более миловидной, чем раньше. Не такой очаровательной, конечно, как Корнелия, однако в любом случае весьма привлекательной.

С другой стороны, он ведь никогда не давал никаких священных обетов Весте, а что касается угрызений совести, то в последнее время, ему казалось, их накопилось намного больше, чем нужно. Он, конечно, не станет поддаваться им, а девушке пошла бы на пользу некоторая простота в общении и помогла бы в конечном счёте заполучить мужа. Так или иначе, если его соображения верны, то вскоре у неё появится множество претендентов.

Сенатор недолго размышлял над тем, какое принять решение, — ровно столько, сколько понадобилось времени, чтобы пройти к бузине с её оголёнными ветвями, провести рукой по холодной скамье и тотчас вернуться в спальню, где царил полумрак, потому что зимний свет с трудом проникал сквозь мутное стекло над дверью.

Примилла, очевидно привыкшая к холоду у себя дома, кутаясь в одеяло, сидела в кресле возле кровати, и хотя старалась держаться прямо, всё же не могла устоять перед желанием согреться и опиралась на мягкие подушки.

На лице девушки смешались испуг и любопытство, но она тотчас помрачнела, услышав, что Аврелий вошёл в комнату.

— Я… я… ты не поверишь, но я же ничего не помню! — в отчаянии воскликнула она.

— Мне это совсем не льстит, — ответил патриций, притворившись огорчённым и любуясь её волосами, блестящими при свете лампы.

— Наверное, это всё из-за вина. Я ведь никогда не пила его раньше! — расплакалась Примилла, закрыв лицо руками, но не совсем, а так, чтобы всё-таки видеть Аврелия. После случившейся беды она со своим скудным жизненным опытом совершенно не представляла, как следует вести себя… — И что ты теперь будешь думать обо мне, узнав мой секрет!

— А, ну конечно! — ответил сенатор, даже не догадываясь, о чём она говорит.

— Я была тогда очень молода, и Коммиан не оставил мне никакого выбора… — робко продолжала Метелла.

Строгая тётушка, неопытная девочка и бессовестный опекун — сложив два и два, Аврелий всё понял. А потом ещё это питьё, купленное у Марнии, которое, по словам гадалки, могло вернуть девушке видимость невинности.

— Если бы я не уступила ему, то оказалась бы в Доме весталок. Тётушка всякий раз уходила от разговора, когда я пыталась поговорить с ней о замужестве, и отвергала всех претендентов под тем предлогом, что они недостаточно знатные. Она считала, что Метелла Изаврик не может выйти замуж за какого-нибудь провинциала с грязными ногтями…

Молодая девушка пыталась надавить на верховную жрицу, понял сенатор, но безуспешно, и не учла самого главного — Коммиан нисколько не расположен исправлять содеянное свадьбой.

— Я совершила ужасную ошибку и к тому же ещё попыталась обмануть! — со стоном произнесла девушка, словно повторяя наизусть много раз слышанный урок.

Это признание нисколько не задело патриция, напротив, ему даже понравилась эта чисто женская ловушка. Женщины имеют право защищаться от того, кто требует слишком многого, рассудил он, и кто попадается на их обман, как правило, в полной мере заслуживает этого…

— Лучше бы я умерла! Ведь я старая, мне уже двадцать лет, и никому я больше не нужна!

— Прекрати или немедленно отправлю тебя с корзиной фруктов для волшебного змея в храм Ланувия! — пригрозил он, напомнив о каменном монстре, который якобы пожирал недостаточно целомудренных девочек. — Старая в двадцать лет — что за глупость! — добавил сенатор, который в свои сорок три предпочитал думать, будто средний возраст где-то ещё далеко впереди. — Скажи лучше, знала ли ты, что гадалка, у которой ты была, это та самая женщина, что принимала роды у твоей сестры?

— Нет, клянусь тебе! —

— Не может быть, чтобы Квинция никогда не говорила тебе об этом.

— Тётушка всегда избегала этой темы. Говорят, что до трагедии она была живой и весёлой девушкой, любила музыку и театр. А потом сделалась угрюмой и замкнутой, какой я всегда её и знала.

Патриций нахмурился. Он не мог представить себе Квинцию в расцвете молодости, без горькой складки возле рта, без толстой шеи или головного убора весталки, который милосердно прикрывал уродливые черты её лица. Но ведь наверняка в пятнадцать лет она кокетливо посмеивалась, глядя исподтишка на молодых людей, и задавалась вопросом, за кого из них согласилась бы выйти замуж.

Но потом случился скандал, а за ним и смерть обоих её родителей. И с тех пор она только и делала, что строго соблюдала суровые правилагравитас, словно стыдясь перед всеми за свою племянницу и непреклонно требуя от доверенной её воспитанию девочки, чтобы та вела себя точно так же, как она сама.

Девочка не выдержала, и можно ли винить её? Но если его новые подозрения верны, то Примилла сможет наконец забыть все долгие годы, что провела в мрачном и печальном доме на Палатинском холме и спокойно зажить в своё удовольствие…

— Скажи-ка мне, Примилла, много ли у тебя украшений? — осторожно поинтересовался сенатор.

— Немного. Память о родителях, да и те не слишком дорогие, по правде говоря. Жемчужины и изумруды ушли много лет тому назад в уплату долгов…

— А нет ли среди твоих вещей небольшого радужного опала? — как бы между прочим спросил Аврелий.

— Нет, у меня никогда не было такого камня, — сразу же ответила Примилла, разочаровав сенатора. — А теперь оставь меня, прошу, мне нужно переодеться.

— Но ты же не уйдёшь просто так, — с недоумением произнёс патриций, преграждая ей дорогу к двери.

Девушка поколебалась мгновение. Пока Аврелий разговаривал с Кастором, у неё было время обдумать своё положение: она припомнила годы своего добровольного заточения, вынужденный отказ от хорошего брака — и всё из-за той, далёкой ошибки молодости. Потом, когда стало известно о завещании авгура, у неё родилась надежда, что деньги вместе с тем волшебным напитком, который купила у гадалки, откроют перед ней двери какой-нибудь знатной семьи.

Между тем накануне вечером в нескольких чашах вина она утопила и эту хрупкую надежду. Это была судьба, желавшая её погибели. Как у тех девушек в далёких приграничных сёлах, которых крали, чтобы потом продать.

Не по её воле, а по воле судьбы ей было отказано жить честной женщиной. Лучше поэтому приспособиться.Alea iacta est— жребий брошен: влиятельный покровитель всегда лучше, чем постыдное и бесполезное одиночество.

Когда сенатор приподнял за подбородок её лицо, она покраснела, как один из тех острых стручковых перцев, которые так часто используют на кухне, но не отстранилась.

«Было бы грешно прерывать так удачно начатую шутку», — подумал Аврелий, хороня последние остатки совести.

— Я… — печально пролепетала девушка с запоздалыми остатками стыда.

— Будем надеяться, что на этот раз ты всё запомнишь, — пожелал Аврелий, и невероятно, но она засмеялась в ответ. Это был негромкий и нервный смех, даже не лишённый некоторого завлекательного кокетства — так смеются девочки при виде подарка, ещё завёрнутого в шёлковую обёртку.

Примилла училась быстро, и такими темпами наверняка вскоре найдётся немало желающих надеть ей на палец обручальное кольцо, подумал Аврелий, заключая её в объятия.

XIX

На другой день около полудня патриций прохаживался взад и вперёд возле круглого храма Весты, где горел вечный огонь, от которого зависела судьба Города. Покровительница домашнего очага гречанка Гестия[78] одно время жила на Олимпе, не принимая участия в великих деяниях, которыми занимались другие боги, но потом торжествующий патриархат изгнал её со своей горы ради мужчины — Диониса.

Совсем по-другому к ней отнеслись в Городе. В храме возле Форума жрицы поддерживали огонь, чтобы он никогда не погас, иначе — и все в это верили! — Рим будет разрушен.

Но в эту минуту намерения Аврелия расходились с традицией религиозного почитания святынь: ему нужно было отважиться войти в храм и сообщить верховной жрице о своём открытии.

Все утверждают, и нередко совершенно искренне верят, будто хотят следовать правде, рассуждал патриций, но на самом деле люди ищут только одну правду — свою собственную, которую они согласны принять. Квинция наняла его для того, чтобы он нашёл не наследника, а молодого героя, который, по её мысли, должен восстановить доброе имя и честь семьи Метеллы Изаврик.

Итоги расследования сенатора уводили, однако, совсем в другую сторону, и если не понравятся верховной жрице, то, желая отомстить ему, она может предъявить всему миру кусок ткани — свидетельство богохульства. Если, конечно, уже не поделилась этой тайной с Помпонией и настолько поразила матрону, что та пожелала раньше времени покинуть его дом на Виминальском холме…

Ещё раз взглянув на небольшой круглый храм, Аврелий постучал в дверь.

В портик патриция впустила и проводила дальше Юнилла, которая встретила его на сей раз спокойно, без вражды и надменности. Более того, скорее могло даже показаться, будто между ними возникло некое тайное взаимопонимание. На этот раз её ноги были надёжно прикрыты, но девушка одарила гостя коварной улыбкой, словно зная, что он без труда вспомнит, что видел прежде.

— Наконец-то! — воскликнула верховная жрица в явном нетерпении, увидев, что он задержался во дворе. — Так ты нашёл его?

— Думаю, что нашёл, — подтвердил сенатор, и всё время, пока подробно излагал свои предположения, Квинция не произнесла ни слова.

— Девочка? И, по-твоему, это Метелла Примилла? — с презрением прошептала она наконец. — Этого не может быть!

В её голосе сквозило отнюдь не простое разочарование. Все долгие годы ожидания и ненависти верховная жрица была глубоко убеждена, что наследник, способный заявить о своих правах на имя и состояние Катулла, юноша. Она ни на минуту не допускала иного, столь же возможного поворота событий…

— Ты в самом деле не считаешь, что твоя невестка могла послать кого-то вслед за Марнией, которой приказали выбросить ребёнка на свалку, чтобы в последний момент спасти девочку и доверить какой-нибудь рабыне? — спросил сенатор.

— Нет, не могу такого исключить. Я понимаю, к чему ты клонишь, Публий Аврелий. Если дочь Секунды выжила, а Коммиана вскоре после этого родила мёртвого ребёнка, то могло появиться искушение подменить его живым. Такая волнующая и драматичная история хороша для театрального спектакля, но ведь нет ничего, совершенно ничего, что подтверждало бы её.

— Даже опал?

— Прекрасно помню этот камень. Секунда получила его в

— Она и сама говорит, что у неё нет никакого опала.

— Откуда ты знаешь? — удивилась верховная жрица.

Сенатор замялся, почувствовав укор совести.

— Она спряталась в моём доме, испугавшись угроз, написанных возле её дверей, — признался он с самым невинным видом.

— Проклятые Катуллы! Ещё и так её донимают! — рассердилась верховная жрица, не в силах скрыть ненависть к враждебной семье. — Знай же, что я не одобряю присутствие моей племянницы в твоём доме, даже при том, что там, слава богам, сейчас живёт матрона Помпония. У неё, конечно, есть свои причуды, но она — женщина, а значит, сможет проследить за соблюдением приличий… Потому что речь идёт только об этом, не так ли? Ты ведь никогда не посмел бы…

— Никогда, никогда в жизни! — поспешил заверить Аврелий.

— Но всё равно Примилле нужно покинуть твоё жилище. Лучше всего было бы попросить убежища в Доме весталок, но эта упрямица так боится, что её упекут туда… Опасается даже близко подойти к храму, — подтвердила Квинция, и патриций готов был поклясться, что за её хмурым взглядом прятались хорошо скрываемые добрые чувства.

Может быть, Квинция вовсе и не такая гарпия, какой всем представлялась, решил он, а просто несчастная женщина, которой выпало слишком много тягот и неприятностей: собственная отталкивающая внешность, гибель всей семьи, ребёнок, которого пришлось растить в одиночку, и только потом столь желанный уход к весталкам. Всё это немалые испытания для женщины, которая добровольно отказалась выносить ребёнка в собственном чреве.

— Я сделал всё, что было в моих силах, но моё расследование ни к чему не привело, — заключил Аврелий, едва ли не с радостью признавая свою неудачу, лишь бы поскорее уйти.

— Минутку… — нахмурившись, проговорила верховная жрица в некотором сомнении. — Я кое-что припоминаю…

Квинция явно с трудом расставалась со своей мечтой. Поняв, видимо, что ожидаемый мститель никогда не появится, ей оставалось лишь одно — признать это вслух…

— Моя невестка родила на месяц раньше срока. Боль от преждевременных родов отняла у неё все силы, к тому же она оказалась в этот момент одна, неподготовленная к этому тяжёлому испытанию. И когда я пришла к ней, всё уже было кончено. Какая-то старая кормилица отмывала стул и пол от крови, в углу валялась куча грязных полотенец. А она лежала на кровати рядом с девочкой, уже вымытой и завёрнутой в белоснежную ткань. «Это последняя из семьи Метеллов Изаврик! — сказала она, передавая мне ребёнка. — Ночь я не переживу». Тогда я не могла поверить, что малышка, появившаяся на свет раньше срока, выкарабкается! Я долго рассматривала её: лицо оказалось совсем не морщинистое, как обычно у новорождённых, словно ей не пришлось делать никаких усилий, чтобы выбраться на свет… Потом я осмотрела ручки. Крохотные, конечно, но уже с ногтями… — вдруг проговорила Квинция. — Тогда я не обратила на это внимания, у меня совсем не было опыта общения с младенцами. Но я знала, что у недоношенных не бывает ногтей… И это могло означать…

— Что Метелла Примилла родилась в должное время, и когда ты увидела её, ей был уже месяц. В таком случае моя догадка не так уж невероятна! — радостно воскликнул Аврелий. — Но куда делся опал?

— В домусе на Палатинском холме его точно нет, я знаю там каждый угол, — исключила Квинция. Но думаю, что Коммиана всё же сохранила бы эту драгоценность, которую так любила её дочь.

— Без этого камня нам просто не о чем говорить. Не только невозможно что-либо доказать, но будет глупо даже заикаться на эту тему, настолько удивительной выглядит эта история, — сказал Аврелий.

— Какое это теперь имеет значение? Даже будь у нас неоспоримые доказательства, никто никогда не признал бы Примиллу наследницей авгура.

— Но ведь ты надеялась на это, не так ли? — спросил сенатор.

— Нет. И хотя твоё заключение разбивает мне сердце, вижу, что ты хорошо поработал, а значит, должен получить обещанное вознаграждение, — заявила верховная жрица, едва ли не извиняясь. — Поэтому я верну тебе тот кусок ткани, что был оторван у соблазнителя Нумидии.

Патриций, хоть и понимал, что не заслуживает такого доверия, не стал возражать, глядя, как верховная жрица достаёт из шкафа небольшую шкатулку, в которой хранила компрометирующий предмет.

— Боги! А где же он? — в изумлении воскликнула потрясённая верховная жрица.

XX

На другой день после неожиданного открытия Квинции сенатор не торопясь шёл по виа Аргилетум, заглядывая время от времени в книжные лавки, где были выложены ещё пахнущие свежими чернилами поэмы и пьесы, греческие и латинские научные трактаты, только что переписанные под диктовку десятками усердных писцов.

В последнее время расследование слишком захватило Аврелия, теперь он решил, что может позволить себе заслуженный отдых, и потому отправился на викус Тускус в лавку братьев Соси-ев, которая так называлась до сих пор, хотя уже много лет как принадлежала другим издателям.

— Бедная Теренция! Всё-таки ей было уже немало лет, хоть она и надеялась, что прожитые годы не отразились на её лице… — .услышал он разговор двух матрон, остановившихся у прилавка и просматривавших свитки. Они явно обсуждали одну из своих подруг. — Я всё думаю, что принести в подарок на поминальную трапезу. Ты ведь тоже там будешь. Говорят, что её сожгут в лучшей одежде со всеми драгоценностями. Согласна — многие дождаться не могли, когда она наконец отойдёт в мир иной, однако семья настаивает на пышной церемонии…

— Но ты ведь не станешь утверждать, будто её сожгут вместе с тем огромным изумрудом, крупным, как яйцо, который она всегда носила на шее! — распахнула от удивления глаза её спутница, недовольная таким безрассудством.

— Да нет! На неё наденут, скорее всего, какую-нибудь яшму и два или три граната, может быть, ещё что-нибудь из позолочённого серебра, чтобы пустить пыль в глаза, — покачала головой подруга.

Аврелий оторвал взгляд от свитка, который рассматривал, и, к великому ужасу продавца, дуг же выбежал на улицу, громко подзывая общественный паланкин.

Выйдя у Капенских ворот, он направился к гробнице семьи Метеллов Изаврик, которая находилась сразу за городской стеной.

Разговор двух матрон навёл его на мысль о том, что любимая и не слишком дорогая драгоценность нередко оказывается среди похоронных подношений.

Кладбищенский сторож создал ему тысячу препятствий: место святое и частное, усопших нельзя беспокоить, у него на этот счёт твёрдые указания, и, чтобы войти туда, требуется разрешение семьи или документ с личной подписью верховной жрицы храма

Сенатор быстро отмёл все эти исключительно важные требования звонкой монетой: за один серебряный динарий — настоящий, разумеется, — сторож готов был нарушить покой не только усопших, но и Аида и Персефоны в их адской пещере.

— Только на минуту! — разрешил он, взвешивая в ладони награду.

Больше и не понадобилось: урна с прахом Коммианы стояла в нише, украшенной виноградной лозой, на листьях которой держались какие-то семена и свежая ветвь остролиста, красиво уложенная кем-то, кто заботился об этом месте. Однако нигде не было и следов не то что опала, но даже самой могилы Метеллы Секунды. Неужели молодая супруга, отвергнутая авгуром, оказалась недостойна семейного склепа?

Нет, этого не может быть, решил Аврелий. Даже в глазах сокрушённых горем матери и тётушки эта гробница семьи Метеллов Изаврик выглядела слишком скромной. Есть намного более почётное место, куда гордая Квинция могла бы поместить прах Метеллы…

Сенатор прошёл по Аппиевой дороге ещё примерно милю. За зиму он обленился, и, чтобы вернуть себе форму, не могло быть ничего лучше бодрящей прогулки в пасмурный день вдоль Регина варум[79] между высокими пиниями и кипарисами.

По правде говоря, растут пинии по обочинам Аппиевой дороги или нет, сенатор так и не заметил, потому что всё время приходилось следить за тем, чтобы на него никто не наехал.

Он не заметил даже величественную гробницу Сципионов и другие выдающиеся надгробия, потому что всё его внимание занимали скрипящие колёса и рога быков, тянувших сотни телег на огромную площадь неподалёку от священной рощи Каменев[80].

Ещё со времён Юлия Цезаря в дневные часы был запрещён проезд по городу телег, запряжённых животными, так что ручные тележки полностью забивали эту главную артерию — Аппиеву дорогу, которая вела в порт Брундизиум, куда приходили суда из провинций.

Даже в центре Рима не наблюдалось подобного столпотворения. Обочины дороги были заполнены ослами, мулами и пешеходами, и в редкие минуты, когда бесконечная череда телег и повозок прерывалась, можно было запросто попасть под копыта Лошадей, лихо сновавших туда и сюда.

Хорошо, что Аврелий успел вскочить на подиум храма бога смеха Ризуса, иначе одно из этих оголтелых четвероногих задавило бы его. Он с трудом перевёл дух и спросил себя, не потому ли Ганнибал, чей поход на Рим прервался именно в этом месте, отказался от намерения завоевать город, что понял — ему ведь придётся потом управлять здесь движением транспорта!

Спустя Некоторое время патриций направился дальше и добрался наконец до гробницы Цецилии Метеллы, невестки Красса. Это оказалась роскошная гробница, наверное, самая внушительная и пышная после Пантеона Августа.

— Не так уж и плохо для горстки голых костей, — сказал сторож, гораздо более разговорчивый и менее опасливый, чем предыдущий. Сенаторская печатка и хорошие чаевые быстро убедили его побыстрее распахнуть двери.

— Только ничего не трогать! — предупредил он, когда патриций входил в огромный конус, где покоился прах знатной дамы. Кто-то позаботился о том, чтобы отвергнутая жена авгура разделила пышное захоронение со своей знаменитой предшественницей, понял Аврелий, склонившись к крохотной доске, вмурованной в пол короткого коридора, ведущего в гробницу.

METELLA, М. METELLIISAURICI F.

CONS. S. METELLI N.

SIT TIBI TERRA LEVIS

«Метелла, дочь Марка Изаврика, внука консула Секста Метелла. Да будет тебе земля пухом», — прочитал Аврелий.

Консул этот, обладатель фасции[81], судя по всему, отец верховной жрицы. А Марк, конечно, её брат, то есть муж Коммианы, павший на Востоке ещё до рождения Примиллы.

Предположение, которое привело его сюда, не казалось ему таким уж сумасшедшим. Секунда, умирая, родила проклятое создание, которое бабушка Коммиана спасает от смерти на свалке и отправляет в надёжное убежище, прежде чем в свою очередь родить мёртвого сына. В доме остаётся пустая люлька, в которой может расти отвергнутая девочка, хвастаясь именем своих предков.

И в этой ситуации опал, который Секунда повесила ей на шею, чтобы потом опознать дитя, больше не нужен, более того, он представляет теперь опасное доказательство настоящей личности новорождённой, доказательство, которое во что бы то ни стало должно исчезнуть. Но Коммиане жаль уничтожать драгоценность любимой дочери, и потому она кладёт её в могилу.

Всё складывается прекрасно, даже слишком, решил Аврелий, взяв горстку семян пшеницы из обетных даров. И вдруг ощутил на ладони зерно покрупнее остальных…

— Эй, ты что делаешь? Воруешь обетные дары? — возмутился сторож, неслышно подойдя к нему сзади.

Ни минуты не задумываясь, сенатор оттолкнул его и со всех ног бросился бежать по длинному и узкому коридору между каменными плитами.

Он был уже в толпе на Аппиевой дороге, как вдруг вспомнил, что неосторожно показал свою печатку хранителю, и тот, конечно же, поспешит донести на него. Глупая, необдуманная и недостойная его, патриция, оплошность. Куда делись его хладнокровие, его эпикурейская невозмутимость, которые не раз позволяли ему не моргнув глазом выходить из куда более серьёзных передряг?

К счастью, речь шла о не слишком тяжёлом проступке: в сущности, забрать похоронное подношение — пустяк для человека, который прежде покушался, и небезуспешно, на добродетель весталки. И что бы ни произошло дальше, теперь опал был у него.

XXI

На другой день, рано утром, одевшись в самую неприметную одежду, Публий Аврелий направился в Табуларий. Находка опала придала ему новые силы, и пылкое воображение уже несло его к новым целям столь же быстро и неудержимо, как плот Одиссея к берегам феакийцев.

Пройдя большую галерею, сенатор спустился к храму Сатурна и остановился возле здания казначейства, где хранились золотые слитки государственной казны и только что отчеканенные монеты. Здание при храме Юноны уже не отвечало нуждам столицы империи, и его вскоре заменят более подходящим помещением.

Но пока что все деньги монетного двора всё ещё перемещались по узкому каменному коридору — по подземной виа Текта — и поступали на место назначения, так ни разу и не увидев солнечного света. Украсть их отсюда было практически невозможно, и всё же…

Слишком уж быстро весь город был наводнён огромным количеством фальшивых денег, несмотря на нуммилариев[82] и глазастых менял, проверявших каждую без исключения монету.

В укреплённой сводчатой галерее все бойницы были довольно узкими, к тому же защищены такими прочными решётками, что через них невозможно проникнуть. Значит, подмена настоящих монет фальшивыми могла происходить ранее, где-то между выходом из монетного двора и началом подземного коридора. Доступ туда имели только перевозчики, кроме, разумеется, монетных триумвиров, обязанных

И один из героев его расследования, Аппий, в молодости как раз занимал должность монетного триумвира, на которую обычно назначали начинающих магистратов.

Аврелий не сомневался в его виновности, но одно дело предполагать, и совсем другое — иметь доказательства.

«Если у тебя нет ничего в руках, тем более стоит поймать противника врасплох», — думал сенатор, направляясь к дому Катуллов.

Раб-привратник презрительно посмотрел на человека, одетого в простой серый плащ, который уверенно вошёл в дом и теперь настойчиво требовал, чтобы его пропустили: это жилище авгура, и хотя старый Катулл скончался и похоронен, всё равно являться сюда вот так вот, с улицы недопустимо.

— Приходи завтра, добрый человек, и встань в очередь для утреннего приветствия! — высокомерно посоветовал слуга и был немало раздосадован, когда увидел, что молодой хозяин — неопытный и трусливый мальчишка Мамерк — поспешил навстречу гостю едва ли не с испугом.

— О боги! Аврелий, что ты тут делаешь? Если бы тебя увидел мой брат… — испугался Мамерк.

— Передай ему эту монету и скажи, что сенатор Стаций готов поговорить с ним прежде, чем доложит об этом деле в Сенате, — сказал патриций суровым тоном, вкладывая ему в руку один из фальшивых денариев, найденных во дворе гончара.

— Можно узнать, что происходит? — жалобно спросил Мамерк. — Мама ничего не говорит мне, Аппий тем более, а Порций Коммиан… — продолжал он, но сразу же умолк.

Аврелий задумчиво нахмурился. Коммиан, знавший Адриатика. Коммиан, который во что бы то ни стало хотел принять участие в расследовании. Коммиан, который именно с этой целью передал ему свои дневники. Он же опекун Примиллы и её соблазнитель. Коммиан, завсегдатай вечеринок, приятель, любящий шутку, такой безобидный в своём грубом и заразительном веселье. В какой же мере он причастен к этому делу?

— Твой брат в беде. В большой беде! — резко произнёс патриций.

Мамерк задрожал, не отвечая, но в глазах его, кротких и нежных, как у оленёнка, появилось необычное выражение, словно мелькнул хитрый огонёк.

Сенатор повернулся и пошёл к выходу, а молодой человек всё ещё стоял и нервно теребил край своей тоги.

Таблинум[83] Порция Коммиана выходил в крохотный садик, который сообщался с главным перистилем и огородом через красивый портик.

Публий Аврелий последовал за опекуном Примиллы по этому короткому проходу, который захотел показать ему хозяин, и, вернувшись в дом, сел за стол и заявил:

— Настал момент, когда мы с тобой должны очень серьёзно поговорить, Порций. Скажи мне, где ты был вечером в праздник сатурналий?

— Здесь, за праздничным столом, среди моих слуг, я уже рассказывал тебе об этом, — спокойно ответил Коммиан. — Это могут подтвердить и они, и соседи, которые присоединились тогда к нам.

— Ты знал мальчишку-раба по имени Тиберий? И его хозяина Адриатика?

— Первое имя мне ничего не говорит, а второе вроде слышал… — попытался припомнить Коммиан.

— Много лет назад ты купил у него маленького раба.

— Много лет назад… Да, теперь припоминаю! Это был какой-то тип, приехавший из Брундизиума. Я подал на него в суд потому, что он продал мне больного ребёнка.

— Тиберий тоже был его слугой. Мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Он умер недавно в Субуре, свалился с крыши инсулы, которая принадлежала Катуллу. А хозяин маленького раба, Адриатик, был убит на складе, где хранились фальшивые монеты. Подозреваю, что они принадлежали Аппию.

Коммиан немного подумал, прежде чем ответить.

— Авгур поступал очень недальновидно, когда долгое время держал сыновей на голодном пайке. Унизительно всю жизнь оставаться несовершеннолетним, и если Мамерк привык повиноваться, то Аппий восставал против отцовской власти. К чему ты клонишь, Аврелий? Ведь нет никаких сомнений, что Катулл совершил-самоубийство, не так ли?

Сенатор не ответил, а, напротив, задал вопрос:

— А может, виновен не Аппий, а именно Мамерк?

— Мамерк слишком робкий и благодушный! Ты хочешь возразить, что не так уж много надо отваги, чтобы неожиданно столкнуть человека в пропасть? Нет, ты ошибаешься. Мальчик был здесь в ту ночь. Помнишь танцовщиц, которых я нанял на тот праздничный ужин? Я сделал это для себя и для него. Но ты ведь никому не веришь, верно? Даже мне, — проговорился Коммиан.

— Особенно тебе, Порций! — засмеялся патриций. — Теперь перейдём к сути. Почему ты так интересуешься расследованием дела о наследстве авгура?

— Хотелось помочь тебе, — отшутился Коммиан. — Ты же знаешь, как я искренне восхищаюсь тобой.

— Большое спасибо, но меня интересует настоящая причина, — сухо произнёс сенатор. — Лишь сомневаясь можно прийти к истине, говорил Цицерон. Поэтому я и подозреваю, что причина твоей готовности помочь напрямую связана с Примиллой: намёки на ребёнка, которого забрали у Секунды, ведут к ней… Думаю, ты на это рассчитывал.

Коммиан в растерянности опустил глаза.

— Попросту говоря, мне хотелось, чтобы так было. Её рождение пришлось очень кстати — сразу после того, как ребёнок Секунды оказался на свалке… До скандала никто ведь и не знал, что моя кузина была беременна.

— Ты умолчал об этом, напротив, даже устроил комедию с дневниками!

— Я специально дал их тебе, чтобы ты мог найти в них какие-то приметы. После того, как стало известно завещание авгура, предположения превратились в сумасшедшую надежду, которая могла совершенно изменить мою жизнь. Я — опекун Примиллы, и если бы наследницей действительно оказалась она… Сам я никогда в этом не разобрался бы, поэтому подумал о тебе, о твоих успешных расследованиях и постарался направить тебя по верному пути. Если мои сомнения справедливы, ты оказался бы единственным, кто мог бы распутать эту историю. Я не собирался использовать тебя.

— Однако ты это сделал, Коммиан, и очень ловко. Что касается Примиллы, то, когда пять лет назад, шантажируя, изнасиловал её, ты, конечно, не знал, что она может получить большое состояние, а знал бы, так поспешил бы жениться на ней!

— Изнасиловал?Volenti non fit injuria[84]! — оправдался Порций. — Она прибежала ко мне в панике, думая, что тётушка хочет запереть её в храме Весты, и я не стал разубеждать её, хотя и знал, что у Квинции не было таких планов. Конечно, я прекрасно понимаю, что по римским законам соблазнить девственницу равносильно изнасилованию, но я никак не ожидал, что в этом упрекнёшь меня ты!

— Мог хотя бы подождать, пока она найдёт себе мужа… — усмехнулся Аврелий.

— А если бы я сказал тебе, что хоть и с некоторым запозданием, но готов исправить ошибку? Не стану притворяться, будто возможные перспективы получить наследство Катулла не имеют отношения к моему новому намерению. Это означало бы считать тебя круглым дураком. И я никогда

— А ты уверен, что она согласилась бы сейчас на твоё предложение? — усомнился патриций.

— А почему бы и нет? Выбрав кого-то другого, она окажется в неловкой ситуации.

Аврелию стало скучно: это был лицемерный противник, человек, который безрассудно играл на страхах, чувствах и слабостях других людей. Человек, который, бросив девушку, спешит жениться на ней, как только на горизонте появляется возможность получить крупную выгоду.

— Ты уже соблазнял и Секунду, и Примиллу — с разными, правда, результатами. А в доме Катуллов, конечно, познакомился и с красавицей Корнелией.

— Я трезво оцениваю свои возможности, друг мой. Эта женщина — слишком дорогой товар для моего скромного достатка: у меня нет ни денег, ни власти, да и внешне я вряд ли могу поразить её. Корнелия — сильный зверь, способный напасть на кабана, я же всего лишь скромная куница, которая не участвует в большой охоте и довольствуется разбоем в курятнике, — заявил Порций с таким хитрым смирением, что Аврелий не сумел сдержать улыбку.

XXII

Сенат кипел и бурлил. Но не из-за фальшивых монет, не из-за цен на дрова и даже не из-за неутешительных новостей, приходящих из Британии, где вспыхнуло восстание.

У отцов-основателей был совсем другой повод поволноваться.

— Богохульство! — кричал один из обладателей тоги, указывая на виновного. — Я требую удалить из сената Публия Аврелия Стация, осквернителя гробниц!

Патриций даже не обернулся в сторону кричавшего: конечно же, это кто-то из семьи Корнелиев или Эмилиев или кто-нибудь из их друзей.

«Когда флейта без конца повторяет одну и ту же ноту, даже те, кто ранее фальшивил, легко присоединяются к общему хору!» — с горечью подумал он, заметив, что нападает на него не только старая знать, но и новые сенаторы, которые лишь недавно оказалась в курии.

— Этот Стаций даже не смог изъять непристойные светильники! Конечно, у него самого дома их целая коллекция… Вы же знаете, как опустились аристократы. Но теперь хватит, нам нужны здесь новые люди, которые сами всего добились!

«За чужой счёт!» — с досадой подумал Аврелий, который всегда поддерживал идею привлечь в курию магнатов из провинций, но теперь в растерянности задавался вопросом, а будет ли толк от этой перемены, если власть способна так быстро коррумпировать любого. В чём резон менять знатных консулов или представителей городского плебса на выскочек — богатых, но лишённых культуры, традиций и понимания государства, для кого Рим стал синонимом не столько цивилизации, сколько взяток и высоких доходов.

— Обвиняю сенатора Стация в том, что он осквернил могилу Метеллы Секунды Изаврик в гнусной и отвратительной форме! — заявил наконец один из друзей Катулла, глядя на патриция словно лев, желающий поскорее выпустить кишки газели, за которой давно охотился.

Очевидно, Аппий, получив монету, решил начать открытую войну, уверенный в широкой поддержке. Обвинить обвинителя — самый простой и грубый приём, чтобы заставить умолкнуть правду.

И действительно:

— Благородные отцы-основатели, я обвиняю…

— Досточтимые коллеги, это просто позор дня нашего собрания — обсуждать подобное кощунство…

— Я присоединяюсь, отцы-основатели!

— Это недопустимое оскорбление!

— Глубоко почитая мою священную обязанность, которой некоторые из нас, бесспорно, недостойны, я обвиняю…

Аврелий почувствовал, как его охватила нестерпимая скука. Правильно поступил Порций Коммиан, когда осознанно отказался от перспектив занять сенаторское кресло.

— Обвиняю… Обвиняю… Обвиняю…

— Хватит! — решительно произнёс Аврелий и, поднявшись во весь рост, прервал эту жалкую литанию.

Отцы-основатели поразились: редкие выступления; Публия Аврелия в курии всегда были ироничными, иногда даже ядовитыми, но, так или иначе, он произносил их с улыбкой, как бы подчёркивая свою отстранённость от мелочных происков коллег. Теперь же благородный Стаций, похоже, говорил более чем серьёзно.

— Это я обвиняю вас, уважаемые коллеги! Обвиняю в том, что вы используете это высокое собрание для достижения своих тайных целей, для того, чтобы протаскивать нормы и законы, идущие на пользу вашим сомнительным сделкам, манипулируете римскими законами; чтобы увеличить свои грязные доходы. Я обвиняю вас в мошенничестве, нанесении ущерба горожанам, которые платят огромную арендную плату за непригодные для жилья, принадлежащие вам квартиры. Вы заставляете их отдавать в казну немалую часть заработков в виде налогов и при этом набиваете свои кошельки, отдавая общественные работы на откуп подрядчикам-мошенникам. Что случилось с Сицилийским акведуком, Эмилий? В Панормуме всё ещё нет воды. А как идёт расширение Малой Фламиниевой дороги, Корнелий? На стройке каждый день считают погибших. Сколько доходов приносят тебе твои бордели, Лентулий? И будь спокоен, принесут ещё больше, как только протащишь закон, который запрещает проституцию на улице. И уж точно, Страбон, твои гладиаторские школы обогатят тебя, когда добьёшься ограничения императорских представлений!

— Аврелий, ты сошёл с ума? — потянул его за тогу коллега, который сначала даже отвернулся, притворившись, будто не имеет к нему никакого отношения.

— Стаций, это уже слишком! Должен попросить тебя покинуть собрание! — прогремел старейшина в полнейшей тишине, настолько были ошеломлены присутствующие.

— Да, я покину собрание. И навсегда! — заявил Аврелий и спокойно направился к выходу. И только оказавшись на ступенях курии, в полной мере понял, что сделал, но вместо сожаления ощутил облегчение и радость освобождения.

На улице несколько ребятишек играли с куском какой-то старой ткани — кто перетянет его на свою сторону.

— Возьмите эту, она целее! — крикнул им Аврелий, снимая тогу с латиклавией. И оставшись в тунике и простом плаще, какой носят все горожане, посвистывая, направился к домусу на Виминальском холме.

— Ты говоришь, я могла бы быть наследницей Катулла? — пролепетала Примилла.

Девушка спокойно сидела в таблинуме и внимательно, с немым изумлением слушала историю своего рождения.

— У меня нет настоящих доказательств, — уточнил Аврелий, — но в любом случае дело будет тянуться долго. Однако в результате ты можешь получить вполне даже достойное приданое. Я уже передал верховной жрице опал, который нашёл на могиле твоей матери. Квинция надеется, что ты в ближайшее время переедешь в Дом Весты, теперь, когда не боишься больше, что тебя заставят стать весталкой.

— Тебя не огорчает, что я уйду, сенатор? — спросила Примилла, помрачнев.

— У хозяина немало других причин для огорчения! — вмешался Кастор, отодвигая штору. — И прекрати называть его сенатором, он скоро покинет курию!

— Это одна из твоих глупых шуток, не так ли, Кастор? — воскликнул Парис, услышавший, проходя мимо, потрясшую его новость. Побледнев как полотно, он обратился к Аврелию. — Господин, ты не можешь этого сделать! Подумай о своём благороднейшем роде, о предках, которые веками занимали самые высокие должности в республике, о твоих выдающихся коллегах!

— Именно для того,

— У тебя возникли неприятности из-за расследования, которое касается меня? — озабоченно спросила Примилла.

— Небольшие трудности, но в любом случае они того стоили, — улыбнулся Аврелий, заставив девушку покраснеть до кончиков ушей. — Вскоре стану частным лицом. «Живи скрытно!» — учит Эпикур. Именно это я и намерен теперь делать. Стану наслаждаться богатством, женщинами, книгами, путешествиями, пока ещё не слишком поздно. Что я там делаю, на этом стуле в курии?

— У тебя есть обязанность по отношению к римскому народу, — произнёс потрясённый до глубины души Парис, единственный во всём Городе, кто верил в высокую сенаторскую миссию.

— Слушай, Парис, не пытайся переубедить его. Надо подождать, пока он немного остынет, — предложил Кастор, уводя управляющего.

— Я тоже ухожу, — заявила Примилла, несколько обиженная.

Тётушка была права, когда говорила о мужчинах: после ночи любви они забывают обо всём, думая только о политике или о соревнованиях колесниц в цирке… Она уйдёт в Дом Весты, он больше не пугает её, ведь теперь у неё появилась надежда на будущее. Понятно, это заслуга сенатора, наверное, ей даже стоит поблагодарить его. Но вообще-то, если разобраться, она уже отблагодарила его в полной мере и не считает, что должна ещё что-то. Только такой хамоватый распутник, как Порций Коммиан, мог воспользоваться женщиной, оказавшейся в трудном положении. Но кстати, по поводу Порция, тут, пожалуй, можно кое-чему и порадоваться…

«Отныне и впредь мне не нужна больше твоя помощь, мой дорогой бывший сенатор. Я получила предложение выйти замуж! От моего опекуна. С некоторым запозданием, но это лучше, чем ничего. И теперь раздумываю, принимать его или нет. Может быть, в моём новом положении я могла бы найти кого-то и получше, хотя бы помоложе и побогаче…» — рассуждала девушка, в глазах которой мираж свадебного покрывала совершил чудо — стёр образ коварного соблазнителя, распутника, порочного подлеца и заменил его предлагающим обручальное кольцо человеком, которого вполне можно рассматривать всерьёз.

Оставшись один, Аврелий ушёл в свой небольшой личный кабинет. И пусть они все катятся в Тартар, ему нет больше никакого дела ни до кого, выругался он.

Теперь он свободен и может заняться всем тем, на что раньше*-никогда не хватало времени, порадовался он, пока не заметил, что делать ему в общем-то и нечего.

Он зажёг лампу и посмотрел на бюст Эпикура, словно спрашивая совета. Но ответа не услышал. А ему необходимо было действовать, направить куда-то свою энергию, успокоить раненую гордость и приглушить кипевшую в душе злость.

Дело Тиберия было ещё не закончено, и никто не собирался заниматься им. Как частное лицо, распоряжающееся своим временем, свободный в своих поступках и без горячего дыхания верховной жрицы на затылке, Аврелий мог бы теперь увязать это дело с фальшивомонетчиками и предполагаемым самоубийством авгура.

Нужно всего лишь выслушать ещё нескольких свидетелей и прежде всего ту женщину, которая, казалось, всегда опережает его на несколько шагов. Потом повидать Амальфузию, хотя теперь стало ясно, что она не имеет никакого отношения к брошенной девочке. А может быть, Барбула, тот самый нищий, что-то заметил и не понял, насколько это важно, если, конечно, удастся разобрать его бред…

Взгляд Аврелия упал на окно над дверью. Свет там меркнул, и клепсидра[85] отмечала одиннадцатый час короткого зимнего дня. Где сейчас находится Барбула? В каком-нибудь укрытии или всё там же, на тротуаре, среди других несчастных, которые даже зимой не могут провести ночь под крышей? А если он не совсем сумасшедший? Что, если сможет заговорить нормально, сидя в тепле, перед хорошей тарелкой супа?

Сенатор — а он всё ещё сенатор, пока курия не примет решения о сложении его полномочий и уходе из общественной жизни! — вышел из кабинета и широкими шагами пересёк атриум. Он не стал звать раба, чтобы надеть плащ или сопроводить его с фонарём. Он ни в ком не нуждался.

Зимний холод принял его в свои объятия, заставив ускорить шаг.

Он один, он свободен, он римлянин.

Не страшно, что придётся начать всё сначала, подумал он, уверенно спускаясь по викус Патрициус.

XXIII

Ещё не дойдя до переулка, Аврелий услышал собачий вой и, с мрачным предчувствием ускорив шаги, подошёл к Барбуле, лежавшему на каменной скамье напротив таверны.

Глаза закрыты, голова неестественно вывернута. Просящая милостыню рука вытянута вперед, челюсть отвисла, а рот скривился в жуткой улыбке. Губы в запёкшейся крови, вываливающийся язык, который он прикусил, видимо, во время конвульсий, падая или под воздействием какого-то яда.

Сенатор заметил, что к нижней губе Барбулы прилипло что-то светлое, наверное остатки еды. Похоже на рисовое зёрнышко. Хотя мало кто в Риме ел эти безвкусные зёрна, но нищий ведь не станет привередничать. Аврелий осторожно стряхнул в ладонь непонятную крошку и поднёс к светильнику.

Это оказался не рис, а семя дикого фенхеля. В многолюдной Субуре едва ли найдётся огород, где он мог бы расти…

Но всё же это семечко не могло послужить достаточно убедительным доказательством связи между двумя смертями — нищего и Тиберия, хотя оба были бесприютными бродягами и обоих рано накрыл мрак Аида.

Brevis hie estfructus homullis— у маленьких людей мало радостей, сказал Лукреций[86]. Как объяснить слепоту Фатума, готового подарить долгие дни тем, у кого и так уже есть всё, и лишить последнего — жизни — других, не имеющих ни здоровья, ни вдоволь пищи, ни друзей и близких?

По правде говоря, один друг у Барбулы всё-таки был, поправил себя патриций, услышав звяканье ошейника чёрного пса, который тряс головой то ли из-за мучивших его блох, то ли для того, чтобы привлечь внимание сенатора.

— Поищи себе другого хозяина! — отмахнулся от него Аврелий. В этом смысле возможности у животного были, конечно, ничтожные: кому нужно подобное чудовище? Пёс заскулил, испуская обильную слюну, потом с неприязнью взглянул на незнакомца, словно инстинктивно почувствовал подвох, и преградил ему дорогу, усевшись посреди тротуара.

— Хороший, хороший! — успокоил его сенатор, осторожно обошёл, потом, оказавшись уже на безопасном расстоянии, ускорил шаги и направился к Виминальскому холму, больше не оборачиваясь. Он уже свернул на викус Патрициус, когда заметил, что пёс бежит за ним.

— Прочь! — крикнул он и бросил в него камень. Пёс, нисколько не испугавшись, поймал его на лету, словно привык к такой игре.

Будь патриций хотя бы немного суеверным, то наверняка принял бы преследование этого Цербера за дурное предзнаменование. Но

Вскоре, смертельно усталый, патриций улёгся в постель: завтра он сообщит о происшедшем Муммию Веру, если, конечно, ночной патруль не обнаружит тело Барбулы ещё до рассвета.

Рано утром Аврелия разбудили громкий лай и отчаянные вопли секретаря.

Патриций вскочил и бросился в перистиль, где рабы бессильно наблюдали за сценой, которая разворачивалась у них на глазах. Чёрный, как плащ его хозяина в Эребе, страшный Цербер злобно рычал и обнажал клыки, пытаясь ухватить за лодыжку Кастора, забравшегося в поисках спасения на хрупкий куст бирючины.

— Прощай, жестокий мир! — воскликнул александриец, возведя глаза к небу и уже смирившись с тем, что придётся испытать на себе острые зубы зверя. И тут, словно актриса на театральные подмостки, в перистиль вплыла Помпония в сопровождении кортежа служанок.

— Какое симпатичное животное! — воскликнула матрона, одарив пса неожиданной лаской.

Еврейские мифы повествуют о том, как святой пророк, брошенный в яму со львами, мгновенно усмирил диких хищников, заставив их, словно мирных агнцев, лизать ему руки.

Какой-то великодушный бог пожелал в тот день повторить древнее чудо для спасения александрийца. Услышав добрые слова, чёрное чудовище оставило яростные попытки добраться до лодыжки Кастора, спокойно улеглось у края позолочённого плаща матроны и принялось лизать ей пятки.

— Это будет отличный сторож для нашего дома, но сначала его нужно вымыть! — заявила Помпония, направляясь в личную ванную комнату Аврелия, и за нею послушно последовали рабыни и ужасный Цербер.

— Не говори мне, что это мерзкое животное останется тут! — возмутился секретарь, с опаской слезая с куста.

— Да ладно, Кастор, это же всего на несколько дней, — успокоил его Аврелий, не сумев скрыть некоторого сомнения.

Судя по всему, усилия Помпонии по обновлению обстановки были весьма далеки от завершения. Ремонт в её домусе на Квиринальском холме тянулся уже так долго, что вполне можно было заподозрить, будто рабочие там, подобно Сизифу, осуждены на вечный и бесполезный труд. И это означало, что матрона ещё долго будет гостить на Виминальском холме вместе с мужем и служанками, а теперь ещё и с чудесным, только что принятым в семью псом.

— В Киликии отличный климат, и говорят, собак и шакалов там не жалуют!

— Ладно, Кастор, ты же прекрасно знаешь, что я не могу отказать друзьям в гостеприимстве! — возразил сенатор.

— Когда я обещал, что никогда не покину тебя, разве только ты решишь жениться, то никак не предполагал, что мне придётся жить в зверинце! — продолжал кипятиться вольноотпущенник. — Образованный и изысканный греческий секретарь — редчайший товар по нынешним временам! Так что выбирай — или я, или это чудовище!

У Аврелия не оказалось времени, чтобы решить дилемму, потому что в этот момент в комнату влетел Парис в таком смятении, словно узнал, что курия решила поставить обетную статую крылатому возлюбленному Леды.

— Господин, господин! Твоя мраморная ванна с горячей водой, фонтанчики с нимфами и драгоценная мозаика из цветного стекла… Там купают пса! Сегодня вечером ты будешь плавать среди дохлых блох!

К великому удовлетворению Кастора Аврелий поднял глаза к небу и, наверное, повелел бы изгнать Цербера, если бы управляющий в этот момент не вложил ему в руку медную табличку, снятую с ошейника. И эта задержка оказалась роковой. Как часто случается с любопытными людьми, сенатор тут же забыл о псе и принялся рассматривать находку.

— Смотри-ка, смотри, Кастор, это же табличка для прохода на спектакль Аристофана в крытом театре…

— Да, хозяева иногда дарят такие своим клиентам, но эта, похоже, очень старая, — объяснил александриец. — Очень возможно, что Барбула подобрал её где-нибудь на улице. А почему, хозяин, эта безделушка интересует тебя больше, чем здоровье твоего вернейшего помощника?

Аврелий рассказал ему о семенах фенхеля, найденных на губах нищего, и Кастор заметил:

— Эти семена хороши как приправа на кухне, но некоторые используют их для лечения раздражённых дёсен или жуют после полоскания рта, чтобы освежить дыхание.

— В Субуре вполне достаточно того, что люди моются в термах. Ни у кого нет комнатной прислуги, которая приносила бы хозяину ночной горшок для утреннего туалета. Даже дети, которые обычно охотно грызут всё на свете, не любят фенхель. А Тиберию он нравился, и Барбуле тоже, — ответил патриций, припомнив мелькнувшую тень в инсуле. Это мог быть нищий, решил он. Наверное, Тиберий дал ему попробовать семена, и тот пришёл, чтобы попросить ещё. Но это означает, что семена у мальчика имелись уже давно, возможно, с того самого дня, когда был убит его хозяин…

XXIV

Весь день Аврелий просидел за столом в своём кабинете над вощёными дощечками, покусывая стило. Такое случалось редко, только когда он крайне напряжённо что-то обдумывал. Накануне вечером его расследование закончилось тем, что он обнаружил труп Барбулы. Что же дальше?

Тиберий. Адриатик. Барбула. Неизвестная женщина, которая расспрашивала о мёртвом мальчике-слуге и покупала брошенных в Субуре детей. Но так ли уж она неизвестна, задумался сенатор, крепко, едва не сломав, сжав в зубах стило.

Невысокого роста. Но с помощью сандалий на толстой подошве любая женщина может зрительно увеличить свой рост, а сняв их — снова выглядеть меньше.

Смуглая как мавританка. Но тот шепелявый старик, единственный надёжный свидетель, приметил светлую полоску кожи на запястьях. Можно было бы подумать, что это работница, привыкшая к работе под палящим солнцем, если бы её не выдавали руки, на которых не было следов мозолей или волдырей. И всё же, разве кто-то может загореть зимой?

Несколько лет назад случилось и такое, вспомнил Аврелий, и не по воле какого-то своенравного бога, способного изменить извечное чередование времён года, а всего лишь по капризу моды.

Это была одна из тех причуд, которые возникают неожиданно и так же быстро исчезают. Тогда мода на смуглую кожу появилась после возвращения Агриппины, которая в изгнании вынуждена была жить ловлей губок. Но дочери Германика не удалось поспорить с блистательной императрицей. Буквально через два месяца Валерия Мессалина, с её молочного цвета кожей, снова стала идеалом всех римских модниц.

Дамам, которые неосторожно поспешили запастись маслом грецкого ореха, экстрактом плюща и другими снадобьями, с помощью которых можно искусно придать коже смуглый оттенок, пришлось срочно расстаться с этими зельями и вновь обратиться к свинцовым белилам. Только они, хоть и ценой опасных отравлений, могли даровать им желаемую бледность. Но некоторые предусмотрительные матроны всё же

Зловонный запах. Морские ежи, изъятые из закромов Ортензия… Продавщица рыбы… Возможно ли…

Аврелий даже подскочил, потрясённый умозаключением, к которому пришёл.

Да, всё сходится! Где её видели последний раз, эту самозванную горожанку, которая всё время на шаг опережала его? В инсуле Тиберия! Аврелию захотелось как можно быстрее проверить это впечатляющее предположение. Немедленно!

Уже почти стемнело, когда Аврелий пришёл в Субуру.

В переулках «чрева Рима» царила странная суета. Патриций понял это ещё раньше, чем подошёл к фонтану. Когда же на площади у Тритона он увидел огромную толпу и услышал звон колокольчиков телеги пожарных, его беспокойство усилилось, и сердце забилось быстрее.

— Перестань толкаться, туда не пройти. Не мешай пожарным! — одёрнул его местный житель, недовольный ретивостью, с какой Аврелий прокладывал себе дорогу в толпе.

— Вон они там, наверху! Машут из окна белой тряпкой, — пояснила какая-то женщина, указывая на инсулу, служившую убежищем маленькому Тиберию.

— Один этаж уже рухнул, и лестница тоже. Пожарные, которые, по счастью, оказались поблизости, спасли всех!

— Это происки врагов Рима, — уверенно заявил кто-то из толпы, — Варвары. Все они сплошные убийцы.

— Да какие там происки! Так всегда бывает, когда строят больше этажей, чем можно, лишь бы потуже набить свой кошелёк… — проворчал другой мрачный человек. — А умираем-то мы — не хозяева!

— Господи, женщина с ребёнком на руках… нет, с двумя… Да спасёт её Афродита! — воскликнула какая-то простолюдинка.

Аврелий почувствовал, как у него всё похолодело внутри. Он не стал терять времени, а протиснулся сквозь толпу, не обращая внимания на протесты, и вскоре оказался у самого здания, из которого люди выбегали, словно насекомые из потревоженного муравейника.

Пожарные стелили на мостовой матрасы и солому в надежде, что невезучие, застрявшие на верхних этажах, отважатся спрыгнуть вниз. Среди пожарных острым профилем выделялся Муммий Вер. Весь в пыли, с раненой рукой, он руководил спасательными работами. В этот момент несколько пожарных выбежали из опасного здания, а следом за ними появилась напуганная пожилая пара, держащая над собой в поднятых руках одеяло.

— Возблагодарим богов! Лурий прикрывал нас собою, пока не подоспел пожарный и не помог выбраться, — проговорил старик, привлекая к себе жену.

— Вы последние? — с тревогой спросил Муммий.

— Нет, там осталась женщина с детьми. Не хватает ещё Лурия и того рыжего пожарного. Мы видели, как они поднимались наверх, когда все спускались…

— Игнаций остался там! Я пойду за ним! — побледнев, заявил вице-префект.

И в этот момент часть стены рухнула, завалив землю битыми кирпичами и грудой обломков.

— Назад! Назад! — орал Муммий, пробивая себе дорогу к проёму, образовавшемуся в стене.

«Игнаций, Лурий, Каллипп, Амальфузия, маленькие ткачи… сколько ещё народу там осталось?» — спрашивал себя Аврелий. У него внутри рождалось леденящее душу глухое опасение, которому так не хотелось верить.

Когда же краем глаза он заметил чёрного пса, мелькнувшего среди груды обломков, то самые страшные его подозрения превратились в уверенность. Животное бросилось к нему, ухватило край тоги и потянуло ко входу.

— Подожди меня, Муммий, я тоже иду! — крикнул он, бросившись вслед за ним.

— Уйди отсюда, сенатор! Не самое подходящее время геройствовать! — бросил ему пожарный, забираясь в проём.

Не обращая внимания на протест, патриций догнал его, досадуя и сожалея: если бы только он понял, насколько важно расследование убийства этого ребёнка, если бы серьёзнее отнёсся к делу, если бы прислушался…

— Нравится тебе или нет, я с тобой. Следуй за псом, он приведёт нас к ним!

— Хорошо, но вперёд иду я, мы тут не в Сенате! — возразил Муммий, устремляясь вверх по лестнице.

Чёрный пёс, поскуливая, быстро поднимался по уцелевшим каменным ступеням. На стенах за облупившейся штукатуркой проглядывали хлипкие доски. Вот что значит экономить на строительных материалах и оплате рабочих, не говоря уже о преступном несоблюдении законов! Всё это привело к очередной страшной беде.

«Если бы здание обрушили какие-то варвары или враги, было бы, наверное, не так обидно, — подумал сенатор. — Но когда понимаешь, что люди гибнут из-за жадности спекулянтов, горечь и досада становятся невыносимыми».

— Дальше не пройти! — воскликнул Муммий, внезапно остановившись в конце лестницы, где дальше вместо площадки, между двух чудом уцелевших стен, зияла пропасть.

И тут начальник стражи, посмотрев вниз, пошатнулся и еле сдержал крик. Внизу, возле упавшей сверху балки виднелось что-то яркое, похожее на восточный тюрбан Каллиппа. А рядом лежали тела двух молодых, крепких мужчин один в шапке, какими в Субуре обычно любят щеголять местные громилы, другой в кожаных латах, украшенных разноцветной лентой.

— Игнаций… погиб! — простонал Муммий.

— И Лурий… Смерть соединила пожарного и бандита! — прошептал Аврелий.

— Уходим, никого больше не спасти в этом аду! — сказал Муммий.

Но ему возразил пёс: подняв морду, он громко, отчаянно заскулил. И вдруг сверху донёсся слабый женский голос.

— Они живы! — вскричал сенатор и, посмотрев наверх, увидел фигуру на крохотной площадке, чудом уцелевшей среди развороченных стен. Женщина стояла там, смуглая, благодаря маслу грецкого ореха, до смерти напуганная, держалась одной рукой за какой-то выступ на стене, другой прижимала к себе ребёнка, а ещё двое цеплялись у её ног за тунику.

— Не двигайся, Помпония, я иду к тебе! — крикнул Аврелий и, хватаясь за какие-то выступы в полуразрушенной стене, полез наверх.

Глубоко вздохнув, он вспомнил свою молодость и легендарную ловкость, с какой проникал в комнаты к дамам и уносил ноги от разъярённых мужей. Двадцать лет спокойной жизни, званые ужины и обильные возлияния уже несколько поубавили его силы, но крайняя необходимость в один миг словно вернула ему былые таланты: постепенно Аврелий сумел подобраться к площадке, висевшей над пропастью.

— Помпония, попробуй спуститься! — позвал он.

— Я не могу оставить детей! — возразила матрона.

— Спусти их ко мне одного за другим, а я передам Муммию. Возьми за руки и отпусти, не глядя вниз!

— Поторопись, Стаций, стена вот-вот рухнет, — голос пожарного от напряжения прозвучал неожиданно тонко.

— Вот первый! Молодец, молодец, Лупиний… — проговорила Помпония, сделавшись вдруг решительной и смелой. — Ну, не бойтесь! Давайте, давайте, смелее, малыши, это всего лишь игра такая… Минервина тяжелее всех, не упусти её, Аврелий! — воскликнула она, пытаясь оторвать цепляющиеся за неё ручонки девочки, которая дрожала от ужаса, мотая головой, на которой возле уха кровоточила рана.

— Ну, не бойся! Ты же весишь меньше ведра воды! — попытался пошутить Аврелий. Обернувшись, девочка узнала его. Этот человек помог ей с ведром — сильный, значит, всё будет хорошо, подумала она

— А теперь самый маленький… — сказала матрона, и Аврелий ловко подхватил последний живой комочек. Постепенно, один за другим, все трое детишек добрались и до Муммия.

— Скорее отсюда, поторопитесь! — предупредил встревоженный пожарный.

— Выведи их, а я за тобой! Давай, Помпония, последнее усилие…

— У меня кружится голова. Не могу! — простонала она, закрыв глаза, чтобы не видеть пропасть у своих ног.

— Ещё шаг! — потребовал патриций.

Она хотела было сделать этот шаг, но как раз в этот момент балка, с которой только что спустился Муммий с детьми, с грохотом рухнула вниз.

— Святая Афродита, мы погибли! И всё из-за меня… — в отчаянии вскричала Помпония.

Аврелий не слушал её, он смотрел на то место, откуда упала балка. Её кусок, ещё торчавший в стене, не был обломан. Он имел ровный край, а значит, был заранее подпилен. Не могло быть и речи о случайности или чьей-то небрежности.

Здесь явно кто-то действовал умышленно, со знанием дела, преступно.

Кто-то, хорошо понимая плачевное состояние инсулы, нанёс ей так называемый удар милосердия, каким добивают смертельно раненного, чтобы не мучился, — подпилил несущую балку на последнем этаже.

Кто-то, обеспечивший перевозчика на реке Стикс многочисленными пассажирами.

Кто-то, уничтоживший десятки невинных людей и продолжающий после этого спать и есть как ни в чём не бывало, в то время как заживо погребённые люди задыхаются под развалинами.

Кто-то, о чьём существовании никто не узнает…

— Тут есть окно, ты можешь до него добраться? — крикнул Аврелий и, собрав остатки сил, подтянулся и встал рядом с матроной. — Забирайся на подоконник, быстро! — приказал он.

— Ты же не хочешь, чтобы я полетела вниз! — вытаращила глаза Помпония, решительно отказываясь делать это.

Но время поджимало. Ещё немного, и всё здание осядет, превратившись в груду щебня, подумал сенатор. Если бы только его подруга отвлеклась хоть на мгновение… В крайней ситуации нужны крайние меры!

— Знаешь, Помпония, а я ведь переспал с весталкой! — шепнул он ей на ухо.

— С Нумидией, что ли? О Гермес и все боги небесные, да я давно об этом догадывалась! — воскликнула Помпония, чуть ослабив хватку. Этого оказалось достаточно, чтобы патриций подхватил её и вытолкнул в окно.

Бедная матрона летела вниз с нечеловеческим воплем. Прежде чем спрыгнуть следом за ней, Аврелий успел увидеть, как она приземлилась на матрас и чёрный пёс стал носиться кругами возле неё.

— Да воздастся всем богам: это была прекрасная жизнь! — прошептал Аврелий и шагнул в пустоту.

XXV

Хотя время было ещё только послеобеденное, в таблинуме царил полумрак — ставни не открывали из-за сильного ливня, и Аврелий зажёг светильник. Кастор молча, с любопытством смотрел на хозяина.

— Двенадцать погибших, в том числе Каллипп, няня из ткацкой мастерской, Лурий, возглавлявший «Братство Тритона», и пожарный Игнаций, — произнёс патриций, покачав головой. — Самая настоящая бойня… И ведь кто-то знал, что это произойдёт, потому что предупредил пожарных…

— Ладно, хозяин! — ответил секретарь. — Ты же не станешь утверждать, будто это сделано нарочно. Что ты, в сущности, видел? Только какую-то сломанную балку…

— Добавь к ней ужасное состояние здания, которое никто никогда не ремонтировал, взятки, которые дают, чтобы избежать контроля, и получается, что это настоящее убийство! Виновных много — от собственников до управляющих, от инженеров до жильцов, но запустил этот смертельный процесс один человек — тот, кто подпилил опасную балку. Это просто чудо, что я успел вытащить оттуда Помпонию.

— Выходит, это она была той загадочной женщиной, которая всё время опережала тебя!

— Да, недовольная моим расследованием смерти Тиберия, наша подруга решила провести своё собственное. Она задумала притемнить кожу и одеться простолюдинкой, привыкшей работать на открытом воздухе, только не учла, что сейчас середина зимы, и естественный загар, даже сильный, держится недолго. Именно эта деталь и навела меня на её след. Несмотря на то что я привык к тому, что Помпония довольно высокого роста. Всё это из-за её сандалий на толстой подошве. Так или иначе, Помпония познакомилась с маленькими ткачами, трое из которых принадлежали Каллиппу. Пожалев детей, она решила выкупить их и, желая развеять недоверие продавца, устроила спектакль, арендовав верхнюю комнату в той инсуле. Каллипп погиб почти сразу после того, как успел подписать договор о продаже, вместе с Амальфуэией. А трое маленьких рабов, бросившихся к нашей подруге, остались живы.

— И не надейся восхитить меня своими геройскими поступками, хозяин. У меня от героев голова болит! — посмеялся Кастор. — А спасение к тому же помогло нам понять, что порезанное ухо — это метка всех брошенных детей, которых растил Каллипп: Барбула, Амальфузия, Тиберий, Лупино и Минервина.

— Инсула принадлежала авгуру, значит, Аппий будет отвечать за состояние дома, которое привело к несчастью.

— Ну да, если, конечно, его найдут. Со вчерашнего дня никто не видел его. Мамерк утверждает, что брат был крайне взволнован…

— Ещё бы, Кастор! Я прямо, без обиняков сказал ему, что подозреваю его в подделке монет, не говоря уже о том, что он, наверное, узнал о признании Примиллы как наследницы Катулла.

— И Примилла туда же! Ты в самом деле уверен, что всё это связано с проклятым завещанием?

— Нет, больше не уверен. Слишком много уже смертей и слишком жестоко все убиты.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы привыкли считать, что убийцы — это циники, холодные, бесчувственные люди. И в самом деле, существуют омерзительные преступники, для которых убивать — это привычка, если не ремесло: бандиты, наёмные убийцы, головорезы…

— Гладиаторы, легионеры, налоговые чиновники… — полемически добавил Кастор.

— Не все убийцы, конечно, такого типа. Бывает, убийство чётко спланировано, продумано во всех деталях ради какой-то одной цели, которую убийца считает справедливой и святой — возмездие, например, за какую-то несправедливость или ради свершения какой-то великой цели. Но существует и третий тип убийцы — вынужденный!

— Как-как? — удивился секретарь, не спеша соглашаться с хозяином.

— Представь себе, что у кого-то есть престарелая, больная тётушка, которую он искренне любит. Естественно, он ожидает, что, согласно природе вещей, она раньше него переедет на другой берег Стикса, оставив его в печали, но при этом богатым. Однако годы идут, а старушка живёт и здравствует, выдерживая все невзгоды. В один прекрасный день наш герой вдруг замечает, что вся его жизнь проходит бессмысленно, в напрасном ожидании, тогда как желанное наследство с каждым днём уменьшается, становясь добычей врачей и сиделок тётушки. И поскольку Фатум запаздывает, он решает сам ускорить события.

— Подобное искушение может испытывать и невестка, которая

— Кстати, а как умер отец Коммиана? Будь он жив, сын влачил бы весьма жалкое существование.

— От сильной простуды. У него всегда были слабые лёгкие. Но прежде чем спросишь, скажу тебе, что я проверил алиби Порция. Танцовщица, с которой он развлекался, из труппы «У царицы Савской», его подтвердила. Но какая связь между твоим предполагаемым торопливым внуком или моей «рассеянной» невесткой и убийцей?

— Никто из них и не собирался убивать. Они не такого склада люди по своей природе, да и смелости им не хватает. Но когда оказываются перед каким-то препятствием, у них возникает искушение удалить его, даже если при этом речь идёт о человеческой жизни. Тебе не кажется, что Аппий, Мамерк и тот же Коммиан вполне соответствуют такому типу?

— Нет, хозяин. Тут всё завязано на подделке монет, и виновный в убийстве наверняка сообщник этого преступления.

— Но убийца должен быть дилетантом, иначе не оставил бы Адриатика живым на складе и постарался бы получше стереть следы от ног жертвы на крыше инсулы.

— В твоём описании можно было бы узнать Аппия. Неуклюжий, претенциозный, боязливый, не слишком умный, испытывает проблемы с деньгами, может в любой момент беспрепятственно войти в инсулу и к тому же бывший триумвир по монетной части… — рассудил Кастор.

— Аппий как раз, надо же так случиться, куда-то пропал! — завершил сенатор. — Что он причастен к подделке монет, я уже не сомневаюсь, но убивать… На первый взгляд он слишком труслив для этого.

— Может, у него были долги, отложенные на «после смерти отца», — предположил секретарь.

— А зачем в таком случае понадобилось обрушивать инсулу, предупредив к тому же пожарных о неминуемой беде? — поинтересовался патриций.

— Далеко не всегда наши, казалось бы, верные догадки соответствует истине.

Муммий вошёл, даже не поздоровавшись, сел, ужасно подавленный, бледный как привидение, лоб в поту, раненая рука на перевязи.

Начальник стражи словно постарел на двадцать лет. Щёки заросли щетиной — он не брился в знак траура, а кожаные латы вопреки всем правилам украшала разноцветная лента, что была на груди у Игнация.

— Игнаций заменил мне сына, которого у меня никогда не было, — сказал он наконец и впервые с тех пор, как познакомился с Аврелием, согласился выпить вина. — Восемнадцать человек погибло. И жертв могло быть ещё больше, не окажись мы поблизости!

— Балка… Ты ведь тоже видел её, не так ли? — спросил патриций. — Чисто теоретически от этого должна была рухнуть только крыша. Но полусгнившая инсула не выдержала ее удара и сложилась, как коробка. Тот, кто подпилил балку, не собирался устраивать бойню…

— Что ты хочешь сказать? — удивился Муммий.

— Возможно, преступник намеревался разрушить только часть здания. Но ужасное состояние всей постройки привело к трагедии, — заключил Аврелий.

— Уж не думаешь ли ты, будто нашёлся такой добросердечный преступник, который поспешил предупредить пожарных, чтобы предотвратить беду? — с раздражением спросил Муммий. — Нет, сенатор, всё было совсем не так. Мы уже были недалеко, потому что Каллипп, который сотрудничал с нами после того, как мы задержали его за укрывательство краденого, надеялся заманить туда фальшивомонетчика. Чтобы не вызвать никаких подозрений, он должен был предупредить нас, посигналив в окно этажом ниже, где в это время оформлял договор на продажу нескольких детей. Но не успел, потому что за несколько мгновений до обрушения прибежал какой-то молодой человек, умоляя Игнация поспешить в инсулу.

«В этом доме уже было совершено одно убийство», — подумал Аврелий, охваченный внезапным сомнением.

— Муммий, уже все трупы опознали?

— Нет, на площади у фонтана Тритона собралась целая толпа тех, кто ищет пропавших, — покачал головой пожарный, направляясь к двери. — Знаешь что, сенатор: есть кое-что похуже, чем гибель людей и даже жестокость убийств. Я никак не могу смириться с мыслью, что большинство зданий в Городе точно в таком же плохом состоянии, как это рухнувшее, и в любой момент достаточно удара какого-нибудь сумасшедшего, забывчивости рассеянного или небрежности пьяного, чтобы рухнул и погиб в пламени весь город. Твои коллеги в Сенате без конца говорят о каких-то фатумах, охраняющих город, но именно такие люди, как Игнаций, берегут Рим!

— Ладно, ладно, — рассуждал Кастор некоторое время спустя. — Я — твой секретарь и за это получаю вознаграждение. По правде говоря, постыдно низкое. Это я говорю, дабы напомнить о том, что ты постоянно забываешь. Так вот, я надеюсь, ты не расстроишься, если я покажу тебе небольшой список твоих деяний. Что мы имеем в активе:

ночь, проведённая с какой-то шлюхой,

признание верховной жрицы,

подозрение в изготовлении фальшивых монет, впрочем, пока не подтверждённое.

Что мы имеем в пассиве:

двое убитых (или трое, если хочешь посчитать и Барбулу),

восемнадцать погибших в рухнувшей инсуле,

сломанная нога Помпонии,

утрата репутации в Сенате из-за истории с неприличными светильниками,

отказ от должности сенатора,

ненависть самых влиятельных семейств Рима и, наконец,

трое маленьких паршивцев, живущих теперь в доме вместе со стервозным животным, которое только и думает, как бы вцепиться мне в лодыжку.

При всём моём почтении к тебе, хозяин, я сказал бы, что мы в проигрыше!

— Но у меня остаётся, как всегда, преданный секретарь! — попытался задобрить его патриций.

— Это ещё не факт, — возразил александриец, сощурившись. — Когда прогонишь пса?

— Я не могу этого сделать теперь, когда он помог выручить из беды мою лучшую подругу! — ответил Аврелий. — И потом, хозяин я или нет в этом доме? Мне ведь может прийти в голову такая, например, причуда, как заселить перистиль целой стаей волкодавов или разместить в таблинуме овечье стадо!

— Выходит, пёс остаётся. Но в таком случае ухожу я! — объявил обиженный секретарь.

— А что бы ты сказал об ауреусе? Не поможет ли он тебе потерпеть присутствие животного до тех пор, пока наша подруга не уедет к себе домой? — спросил Аврелий, и александриец, похоже, немного подобрел.

Но как раз в тот момент, когда он уже готов был согласиться на достойный компромисс, что-то тёмное и мокрое, появившееся в дверях, прыгнуло в бассейн комплювия, тут же выскочило из него и стало носиться по всему атриуму. Затем, остановившись возле александрийца, основательно отряхнулось, окатив верного секретаря водой.

Мало того, животное ткнулось носом ему между ног и, как это часто делают собаки, у которых скромность — не самая главная добродетель, принялось старательно обнюхивать промежность. Наконец, решив, что запах

— Это уж слишком! — заорал грек, хлестнув животное по морде мягкой сандалией.

— Что это за жестокое обращение с животным? Мы никак не ожидали от тебя такого, Кастор! — возмутились служанки Помпонии, бросившиеся вытирать Цербера.

Секретарь глубоко вздохнул. Поскольку служанки были очень хорошенькими, он уже почти смирился, но тут его взгляд упал на шерстяную тряпку, которой девушки старательно вытирали собаку. Ему показалось, всё происходит во сне: нет, это не могла быть его тончайшей выделки туника, украшенная золотыми и серебряными блёстками, которую он купил в Галлии, отдав за неё целое состояние…

— А-а-а! — взревел Кастор, задыхаясь от гнева и пытаясь вырвать у девушек свою прекрасную новую одежду. Аврелий между тем злорадствовал про себя, вспоминая, сколько раз слуга, завладев его туниками, возвращал их потом в виде жалких лохмотьев.

— Не только ты способен отказываться от должности, — прошипел взбешённый вольноотпущенник. —Ubi bene, ibi patria— где хорошо, там и родина. А поскольку мне тут стало очень плохо, наше многолетнее содружество окончено!

— Перестань угрожать мне, Кастор. Кто ещё станет терпеть тебя, кроме такого глупца, как я? — спокойно заметил Публий Аврелий, давно привыкший к пустым угрозам секретаря.

— А вот тут ты ошибаешься! — дрожащим от волнения голосом возразил грек. — Завтра же перехожу на службу к Порцию Коммиану! Он сделал мне очень щедрое предложение — жалованье вдвое больше, чем у тебя. Кроме того, это культурный и воспитанный человек, который предпочитает иметь дело с красивыми танцовщицами, а не с вонючими трупами, вкладывает деньги в игорные дома, таверны и бордели и не собирается создавать в своём доме сиротский приют и пристанище для бездомных собак!

От удивления Аврелий даже рот открыл. Секретарь не мог говорить это всерьёз…

Но спустя некоторое время он, всё ещё не веря своим ушам, услышал, как грек рассказывает о своём решении Нефер и Иберине.

И тотчас всхлипывания служанок смешались с горестными восклицаниями Париса, которые заглушали лишь громкие причитания Помпонии и жалобный скулёж пса, который ни за что не хотел, чтобы его вытирали даже галльской туникой за шестьсот сестерциев.

И в довершение всего в самый разгар этой сцены в атриум ввалился вернувшийся из поездки Сервилий, с головы до ног в грязи.

— Я бежал всю дорогу, как только узнал, что моя жена при смерти и лежит в постели; со сломанной ногой. А ведь я доверил её тебе, Аврелий, полагаясь на твой трезвый разум! — возмутился он, но его негодование, хоть и высказанное громовым голосом, не смогло перекрыть воплей слуг и негодующий лай пса. — Ради всех богов, что тут происходит? Это дом патриция или клетка для сумасшедших? Аврелий, сделай что-нибудь! — призывал он сквозь стоящий вокруг невообразимый шум.

— Вот что я сделаю: переселюсь на Яникулийский холм! — рявкнул сенатор и стремительно покинул атриум.

XXVI

Загородная резиденция Аврелия, в своё время отобранная у одного императорского вольноотпущенника благодаря хитрости Кастора, была обустроена не для постоянного проживания, а для встреч с дамами, желавшими скрыть свои развлечения от отцов, мужей или братьев.

В те годы, когда вилла использовалась для этих задач, сенатор обычно проводил на ней лишь несколько дней подряд. На вилле постоянно находились рабы, готовые выполнить любые указания хозяина: затопить печи под гипокаустом, наполнить жаровни горячими углями и, пока нагреется пол, подать хозяину тёплые одеяла и мягкие подушки.

Расстроенный, Аврелий опустился на кровать, устремив взгляд на затянутое слюдой окно, пропускавшее мало света. Он знать больше не желает никакого Сената, никаких Касторов, никаких Сервилиев! Новый год, новая жизнь.

Наверное, и в самом деле пора что-то менять: ему сорок три, возраст, когда мужчина делает последние шаги на трудном пути к окончательной зрелости. Самое время позволить себе какое-нибудь пикантное приключение, которое замедлит неизбежный упадок. Кто знает, может быть, ему следует снова отправиться в путешествие в дальние страны или влюбиться, как в юности…

— К тебе пришли, хозяин, — доложил слуга-привратник, чей хриплый голос заставил сенатора с тоской вспомнить вежливое покашливание Париса.

— Странно, никто ведь ещё не знает, что я здесь!

— Ты ошибаешься, — возразил ему нежный женский голос, и, в жёлтом облаке одежд, с янтарным ожерельем на шее, в дверях возникла прекрасная Корнелия.

Когда Аврелий вновь зажёг свечу, с неё упали только восемь гвоздей[88]. Рассвет ещё нескоро, подумал он, вдыхая горячий запах воска, смешанный с лёгким ароматом кожи Корнелии.

«Любая другая женщина в накинутом холодной зимой жёлтом шерстяном плаще выглядела бы неестественно. Но не она, — подумал сенатор, любуясь локонами, разметавшимися на подушке. — Зачем мечтать о лете? На свете нет ничего лучше, чем зимняя ночь под тёплым одеялом рядом с женщиной, способной бросить вызов богиням…»

Красота добродетельна, считали греки и были столь убеждены в этом, что оправдали куртизанку Фрину, согласившись принять в суде совершенство её тела как доказательство невиновности. По мнению Аврелия, напротив, требовать, чтобы с такой поразительной красотой сочеталась бы столь же удивительная добродетель, означало бы желать слишком многого. Но то, что Корнелия отличалась коварством и хитростью, не делало её менее привлекательной.

Прекрасная Корнелия, коварная Корнелия. Но так ли уж на самом деле она порочна или всё дело в женоненавистнических предрассудках, из-за которых ей не могли простить не только обилие грехов, но и множество достоинств? Сенатор вдруг понял, что размышляет над этим скорее в поисках оправдания для самого себя, чем своей блистательной соседки по постели.

Корнелия была очень молода, когда умерла Секунда, и после развода была бы обречена на бесславное одиночество, не будь у неё столь желанного сына. Только это способно было придать ей статус уважаемой матроны в обществе, где женщин ценили только за плодовитое чрево, производящее потомство. Даже она — знатная, умная, красивая, не избежала бы общей участи, если бы не произвела на свет Мамерка, рождение которого, по всей видимости, лишило её возможности иметь других детей.

Вскоре после этого, движимый своими неутолимыми амбициями, авгур поменял жену и зачал нового наследника, которому предстояло занять место сына Корнелии. Этот чужак оказался препятствием, от которого следовало непременно избавиться. Он был куда опаснее увёртливого Аппия, чьё коварство, болтливость и скабрёзные замечания зародили у служанки Марнии, а может быть, и у Катулла подозрение в супружеской неверности Секунды, подозрение, в которое самой Корнелии очень хотелось верить.

«Насколько же велика её вина?» — думал патриций, гладя её мягкую кожу, которую

Корнелия пошевелилась во сне и, приникнув, обняла Аврелия, как самая нежная из любовниц. Но он понимал — лишь после того, как не помогли угрозы и негодование, Корнелия решила пустить в ход своё безотказное мастерство соблазнения. Мастерство, которому он не хотел сопротивляться.

«Да и зачем сопротивляться? От мужчины, будь он даже философ, можно требовать много?: го, — рассуждал Аврелий, — но не того лишь, чтобы он поступал как робкий Ипполит, отказавшись от обольстительных ласк».

С ужасом отвергнув любовные предложения мачехи Федры, юноша из мифа дорого заплатил за своё целомудрие и погиб, сражённый божественным быком, которого направил на него отец, не поверивший его уверениям в невиновности.

«Если бы Ипполит был чуть менее скромным и ответил на призывы мачехи, удалось бы избежать стольких смертей и трагедий», — рассуждал Аврелий, неожиданно вспомнив о запретном чувстве, которое связывало сына верховного жреца авгуров и его юную мачеху.

Двадцать лет назад в семье Катулла сложилась, видимо, такая же ситуация: почти двадцатилетний старший сын и миловидная мачеха, которая страстно желала, но никак не могла забеременеть. Невольно напрашивалось сравнение Корнелии с очаровательной искусительницей Федрой и Аппия с Ипполитом, только куда более сговорчивым.

Оба, должно быть, были уверены, что никто никогда не усомнится в законном происхождении ребёнка, который так похож на брата. Именно на брата. А не на отца, понял наконец Аврелий. Катулл и Корнелия были оба очень высокими людьми, рядом с ними Мамерк сильно проигрывал в росте, и у него были такие же нежные глаза оленёнка, которые так красили лицо Эмилии, матери Аппия.

Это объясняло и завещание: узнав об этом подлом ударе, авгур вынужден был лишить наследства обоих детей — и прелюбодея, и рождённого от него ублюдка — в пользу ребёнка, не признанного добрых двадцать лет тому назад…

— Проснись! — произнёс Аврелий, тронув Корнелию за плечо.

Она открыла сонные глаза и ответила лаской, заставив тело патриция содрогнуться от удовольствия. Но больше не оставалось времени для любви. Теперь пришло время борьбы.

— Мамерк — сын Аппия! — выпалил он одним духом. — Катулл узнал это, и ты убила его!

— Хитрый, ловкий, коварный! — восклицала Корнелия, поднимаясь с кровати во всей своей прекрасной, ослепительной наготе. В её голосе больше не было и следа нежности, а звучал только резкий, враждебный сарказм. — Поздравляю тебя с блистательными умозаключениями! Значит, хочешь навесить на меня предполагаемое убийство Катулла, да? Как жаль, что в ночь сатурналий я оставалась дома со своим отцом!

— О, ради Геракла, моя дорогая! — вскипел сенатор. — Ты считаешь меня глупцом? Твой отец — впавший в детство старик, и он поверил бы всему, что бы ты ни наплела ему!

— Шестидесяти рабов и вольноотпущенников тебе мало, чтобы убедиться в моей невиновности? Ну конечно, я могла купить их всех! Или же искусно обмануть. Я умею это делать. Но под пытками они всё равно заговорили бы, тебе не кажется? — смело ответила Корнелия, думая при этом о том, во что обошёлся бы ей этот каприз, если бы она действительно захотела так поступить, чтобы обеспечить будущее своего сына. Женщина никогда не должна уступать своим желаниям, считала она, только мужчины могут позволить себе такое, а женщина всегда должна думать о деле…

— Ты зачала Мамерка, когда Катулл находился на Сицилии, утверждая потом, будто он родился недоношенным.

— Сенатор, сыщик, философ, а теперь ещё и опытный акушер! — посмеялась над ним Корнелия.

— И неплохой, должен тебе сказать! Который знает, что детей, родившихся раньше времени, отличает отсутствие ногтей, — парировал Аврелий. — Что же касается авгура, я не сказал, что ты сама столкнула его. Ты могла заставить сделать это Аппия, своего сообщника, своего любовника.

— И ты можешь себе представить, как этот куль перепуганной плоти толкает своего отца вниз по склону холма Велия? — с сарказмом спросила Корнелия.

— Весьма почтительный и покорный отцовской воле сын, который, однако, не колеблясь укладывает в свою постель мачеху! — с не меньшим сарказмом ответил сенатор.

— У меня были убедительные причины…

— Да, ты умеешь убеждать, Корнелия. Ты заставила Катулла поверить, будто жена изменяла ему, ты уговорила свою служанку подтвердить эту выдумку и на основании лишь немногих улик заставила осудить мать и её едва родившегося ребёнка!

— Кукушонка! — с презрением произнесла Корнелия.

— Как и Мамерк!

— Не смей так говорить о моём сыне! — взъярилась Корнелия. — Мамерк… Он способен на великие дела!

— Не то ли, которое он совершил под твоим бдительным руководством: убил своего якобы отца, который хотел отказаться от него. Думаю, что на загородной вилле на виа Фламиния именно это ты обсуждала с авгуром накануне его смерти.

Похоже, Корнелия впервые растерялась.

— Стаций, что тебе от меня нужно?

— Мне нужна правда. Ты пришла сюда, великолепно разыграла сцену страсти, подобно тарантулу, чей укус заставляет жертву трястись в безумном танце. Но теперь я вовлекаю тебя в свой танец, Корнелия. И если ты не имеешь никакого отношения к смерти своего бывшего мужа, то скажи правду сейчас, или же, когда я потяну за нитку, ты так и останешься приклеенной к паутине, которую сама же и сплела. Теперь оставляю тебя, чтобы ты как следует подумала над моими словами!

Закрыв за собою дверь, Аврелий удивился, что чувствует себя необычайно легко. Как же это странно и нелогично: он готов покинуть Сенат, потерять услуги Кастора и дружбу Сервилия, при этом так толком и не распутал ни одного убийства и вдобавок ко всему стал любовником женщины, которая вполне сама может оказаться убийцей.

Но настроение редко следует за логикой. Патриций вышел, посвистывая, в большой запущенный сад, который никогда не доверял ни одному садовнику. Над его головой пролетела и спряталась среди ветвей красногрудка. Хорошая примета для того, кто в них верит.

Dulce est desipere in loco— приятно бывает притвориться глупцом в нужный момент, утверждал Гораций, который знал, что говорил. Верховная жрица получила, что хотела, и ответы Корнелии больше не интересовали его, пытался убедить себя патриций. Он проведёт остаток зимы на вилле, вместе с ней, вдали от болтовни сенаторов, колких замечаний секретаря и вечного нытья управляющего…

— Хозяин! — окликнул его чей-то голос, жестоко перечёркивая все надежды. Парис шёл к нему со смущённым и трагическим видом Кассандры, которая поняла, что не может помешать пожару Трои. — Ох, хозяин, если бы ты только знал… Твой дом на Виминальском холме перевёрнут вверх дном! Пёс Помпонии не только мочится у колонн в перистиле, но разогнал всех клиентов и укусил

— По правде говоря, нет, Парис, — равнодушно ответил Аврелий. — Ты уж сам позаботься обо всём, что сочтёшь нужным.

Управляющий потянул носом, почувствовав исходящий от Аврелия терпкий запах духов Корнелии, который тут же вызвал у него сильное чихание, и молча отступил, всеми порами источая недовольство.

— Парис… — обратился к нему хозяин.

— Слушаю, господин! — обрадовался управляющий.

— Удачи! — добавил Аврелий и отправился дальше в сад.

Летом здесь благоухали нежные цветы шиповника, а сейчас кусты ежевики были украшены тёмными глянцевыми ягодами. Чуть поодаль мокли под зимними дождями зелёные зонтики пастернака и лесного фенхеля. Огород, а не сад, и почти что в городе! Тиберий мог найти семена где-то тут, подумал Аврелий за минуту до того, как его внимание привлекли два небольших домика в дальнем конце луга, невидимые из роскошных хозяйских перистилей.

Заинтересовавшись, он медленно подошёл к краю своих владений. Раньше у него не было случая побывать здесь. Когда-то эта вилла принадлежала вольноотпущеннику Клавдия, а ещё раньше одному коллекционеру, который расписывал керамику на манер старинных греческих мастеров. Во дворе одного из домов ещё сохранилась печь, где художник обжигал свои вазы, и рядом небольшой склад, куда он ставил их на просушку.

Аврелий потрогал почерневшие от дыма камни печи и поворошил пальцем ещё тёплый пепел. Его взгляд метнулся к крохотному складу. От мелькнувшего у него подозрения по спине побежали мурашки.

Он толкнул дверь и вошёл. Весь длинный стол и пол вокруг него были заставлены светильниками, только что вынутыми из печи. Все с прекрасным крылатым лебедем, трепещущим в раскрытых объятиях обнажённой Леды.

У стены Аврелий увидел две корзины с готовыми изделиями, ожидавшими, когда их отвезут в город, где каждый светильник, возросший в цене из-за запрета, будет продан втридорога…

Корнелия надела тунику и накинула плащ. Такой яркий шафрановый цвет могла позволить себе только очень уверенная в себе женщина. На жёлтом фоне блестели распущенные чёрные волосы, без золотой сетки лежавшие в беспорядке, только кажущемся случайным…

Тяжёлое янтарное ожерелье забыто на сундуке возле бронзового канделябра.

— Должна тебе кое-что объяснить, — сказала она, сидя за триклинием, накрытым для завтрака, на стуле, как в давние времена, когда считалось неприличным для порядочной матроны есть лёжа. — Это верно, Мамерк — сын Аппия, но он не знает об этом и не должен узнать. Если бы я не смогла родить ребёнка, то была бы отвергнута. И с Аппием я была в безопасности: он, конечно, не стал быть хвастаться всем и вся…

— Но каким-то образом, спустя столько лет, авгур всё-таки узнал о вашей связи.

— К сожалению! Мы виделись с ним на моей вилле на виа Фламиния накануне того дня, когда произошло несчастье. Он прямо высказал мне своё подозрение. Тогда же сообщил и о том, что только что переписал завещание.

— Ты рассказала об этом своему давнему любовнику?

— Поначалу хотела. Думала позвать Аппия к себе после ужина. Но когда увидела его, такого беспомощного и расстроенного, передумала.

— Ценю твои усилия быть искренней, Корнелия, и не могу не отметить, что они весьма кстати. Утверждая, будто знала о содержании завещания, ты как бы даёшь понять, что не была заинтересована в убийстве бывшего мужа, тогда как Аппий, ничего не зная о нём, должен был бы сильно желать этого. Кто-нибудь ещё знает о ваших отношениях?

— Может быть, Марния, рабыня Катулла, но я не уверена. Она глубоко уважала меня, и как только в доме появилась Секунда, с первого же дня возненавидела её. Во всяком случае, никто не знает, куда она делась, — заметила Корнелия, и Аврелий не стал сообщать ей, что это ему известно.

— Это было, когда Аппия назначили монетарным триумвиром?

— Нет, несколько лет спустя. Мне мало что известно о его карьере, мы редко видимся.

— Что скажешь о фальшивых монетах?

Матрона посмотрела на него так, словно понятия не имеет об этой афере.

— А неприличные рисунки на стенах?

— Это да, моя работа. Мне захотелось отпугнуть Аппия. У него такой же характер, как у Примиллы, а она из тех ханжей, что проповедуют аскетичную добродетель, но способны вытворять что угодно, лишь бы никто ничего не знал! Однако хватит, Аврелий, вспоминать эту старую историю. Нет никаких оснований думать, будто смерть Катулла вызвана чем-то иным, кроме несчастного случая.

— Остаётся одна досадная деталь — завещание, — напомнил сенатор.

— Вот этому у меня как раз есть великолепное объяснение! — оживилась Корнелия. — Представь на минутку — ну чисто умозрительно, разумеется, — что Примилла действительно дочь авгура, и Мамерк — сын Аппия. Выходит, в таком случае по отношению друг к другу они тётушка и племянник? Или, лучше, Мамерк — сын сводного брата Примиллы. Римский закон сейчас запрещает браки между мужчиной и женщиной, если есть родственные связи. Говорю «сейчас», потому что со временем закон может измениться…

— К чему ты клонишь?

— Будем реалистами, Аврелий. Как бы ни старалась верховная жрица, суд никогда не признает Примиллу дочерью Катулла, значит, формально молодые люди не будут считаться родственниками. Если эта старая ведьма вздумала бы отказаться от претензии на сомнительное родство своей племянницы, мы могли бы найти решение, которое устроило бы всех, и Примилла завладела бы не только своей частью наследства, но и всем наследием, выйдя замуж за Мамерка, единственного законного наследника Катулла! — как ни в чем не бывало заключила Корнелия.

Аврелий притворился, будто не проявляет особого восторга, но про себя порадовался предложению, которое и в самом деле могло бы снять все противоречия. Молодой и богатый муж для Примиллы, привлекательная жена для великовозрастного дурня. Да ещё при этом мать и свекровь, какую они оба заслуживают. Порций Коммиан остался бы ни с чем, но он из тех, кто быстро утешится с какой-нибудь танцовщицей, если та будет не слишком сонной…

— Не отвергай с ходу эту идею! — настаивала матрона, подходя к нему. — Если даже за девушкой и числится какой-нибудь грешок, я постараюсь уговорить Мамерка. Но ты должен обеспечить мне согласие верховной жрицы… Или предпочитаешь, чтобы я рассказала ей о ночи, которую в отсутствие твоей подруги Помпонии провела у тебя её племянница?

«Но это шантаж!» — уже

— Хозяин, к тебе ещё один гость, — произнёс он с печалью в голосе.

Внезапный приезд хозяина на виллу стал для здешних рабов источником бесчисленных проблем. Вот уже года три как сенатор нечасто бывал здесь, тем самым обеспечивая им прекрасное отдохновение от всех забот и массу свободного времени.

Его появление нарушило обретённое ими счастье, лишило многих удобств, возможностей совершать мелкие невинные кражи, а главное — отягощало их беспрерывными поручениями, от которых они уже отвыкли: разводить огонь в гипокаусте, убирать гостиные, чистить опилками полы, принимать гостей, готовить ванну, стирать бельё, гладить одежду, готовить каждый день разные аппетитные блюда…

— Это некий Мамерк…

Корнелия вскочила:

— О, ради пояса святой Афродиты! Он не должен знать, что я здесь! — и Аврелий впервые увидел её действительно испуганной.

— Выйди через задний вход, быстро! — сказал он, указав на перистиль.

Через минуту в комнату вошёл мрачный молодой человек.

— Аппий погиб в инсуле, Я узнал его тело среди тех, кого извлекли из-под развалин. Лицо не пострадало, а вот остальное… Даже вспомнить страшно!

«Подпиленная балка, специально устроенное несчастье, — подумал сенатор. — Что делал Аппий в этом опасном здании? Может, пришёл на встречу с кем-то — с другом, свидетелем, соучастником? Или же…»

Аврелий почувствовал, как кровь загудела в венах: восемнадцать безвинно погибших. Восемнадцать трупов ради того, чтобы спрятать один-единственный. Неумелый убийца, который надеется скрыть доказательства преступления, маскируя его под несчастный случай, и вовремя исчезает. Пожарные уже близко, но здание всё равно рушится. Убийца неопытный, наивный. Глупец. И тем самым много, много опаснее: любого законченного негодяя…

— Как ты думаешь, почему твой брат оказался там? — спросил сенатор.

— Не знаю, что и думать… — в замешательстве проговорил Мамерк. — Я смотрел на эти развалины, когда увидел его среди трупов возле фонтана. Может, он хотел обследовать здание, зная, что оно очень непрочное.

— Спустись с Олимпа, Мамерк, и посмотри в лицо реальности! — вздохнул сенатор. — Ты в самом деле думаешь, будто я поверю, что ты все двадцать лет сидел, словно птенец в гнезде, не замечая ничего происходящего вокруг? Твоя мать плетёт интриги, стремясь осудить невиновного, и ты пользуешься их результатами. Твой отец бросается с Велийского холма сразу после того, как лишил тебя наследства, и ты ещё в чём-то сомневаешься. Твой брат чеканит фальшивые монеты, и ты уверяешь, будто ничего не знаешь об этом. Видишь ли, иногда даже просто закрыть на что-то глаза уже значит совершить преступление!

Мамерк побледнел.

— Я ничего не знал! Клянусь тебе, не знал! — выдавил он.

— Видел ли ты какие-нибудь раны или царапины на лице или на руках брата за несколько дней до смерти отца? — потребовал ответа Аврелий, думая о когтях Адриатика.

Мамерк, похоже, растерялся.

— Мне кажется, ничего не было, ну разве какие-то царапины, какие всегда оставляет цирюльник…

Сенатор нахмурился: отросшая щетина легко скрывает следы и синяки. Когда он виделся с Аппием на Форуме, щёки у него были гладко выбриты, и на них хорошо видны были красные царапины.

— Где вы были с Аппием после ужина в ночь сатурналий, когда притворились, будто идёте играть в настольную игру?

— Не знаю, куда отправился брат. А я со всех ног поспешил к Порцию Коммиану, рассчитывая насладиться продолжением празднества с танцовщицами.

— И всё время провёл с ним?

— Да… Нет… То есть в какой-то момент мы расстались.

— Уединились каждый со своей танцовщицей. И на следующий день у тебя появилась шишка на лбу.

— Я… Наверное, упал. Я был очень пьян и еле держался на ногах, — краснея, признался Мамерк, нисколько не желая вдаваться в подробности. — Но к чему ты всё это ведёшь, устраивая допрос, словно в суде? Ты хуже моей матери…

Никогда не следует упоминать о ком-то всуе, потому что порой можно неожиданно столкнуться с их незримым присутствием. Внезапно слезливый голос Мамерка смолк, а глаза потемнели от гнева.

Обеспокоенный патриций проследил за его взглядом и увидел, что тот смотрит на сундук возле стола, где на самом виду рядом с канделябром и светильниками, поблёскивая, лежало ожерелье Корнелии.

Аврелий хотел было успокоить себя тем, что подобные украшения обычно все очень схожи, но понял, что обманывает себя. Эту редкостную филигранную работу невозможно не запомнить, как и совершенно необычную форму ожерелья — четыре ряда тончайших золотых цепочек с камнями разной величины — от самого маленького до самого крупного.

Мамерк схватил ожерелье и, тряхнув его, посмотрел на сенатора, как пастух на волка, который облизывается возле окровавленной шкурки его любимого ягнёнка.

— Ты, ты… — прошипел он и отшвырнул украшение прочь.

Аврелий постарался припомнить все возможные оправдания, какие обычно приводил обманутым мужьям, надеясь, что они прозвучат убедительно и для сына. Но удостовериться в этом не успел, потому что Мамерк вдруг расплакался и убежал.

XXVII

Аврелий снова надел сенаторскую тогу с латиклавией, собираясь почтить память двух молодых людей, которые отдали свои жизни, помогая тем, кто погибал в горящей инсуле.

На соседнем здании укрепили мраморную доску со словами: «Игнацию и Лурию, SPQR — Сенат и народ Рима».

Идею предложило «Братство Тритона», и все жители квартала, включая воров, проституток и рабов, внесли свою лепту в её изготовление.

— А этих мошенников из курии и не видно! — сказал Муммий, выстраивая своих подчинённых для церемонии открытия доски.

Аврелий опустил глаза: никто из его коллег и не подумал принять участие в начинании, родившемся в народе, ведь тут не удалось бы поважничать и проявить своё влияние.

— «Сенат и народ Рима» — проворчал Муммий. — Народ я вижу, а из Сената здесь только ты.

— Неправда, нас двое! — Возразил чей-то голос.

— О палица Геракла, что здесь делают преторианцы? — нахмурился один из пожарных. — Да ещё и германцы!

Человек, который ответил Муммию Веру, шёл, прихрамывая, вдоль строя солдат императорской гвардии — просторная алая мантия накрывала его тогу с латиклавией.

Народ замер в удивлении.

Вновь прибывшего встретил Аврелий, выбросив вперёд вытянутую руку в традиционном римском приветствии и с трудом сдержав улыбку.

— Аве, Цезарь! — произнёс он, и толпа взорвалась радостными криками.

— Отцы-основатели спешат сюда! — закричала какая-то возмущённая женщина. Как только узнали, что здесь присутствует император, бросились в Субуру, словно куры в час кормёжки, чтобы оказаться в первых рядах.

— Они не нужны нам! Долгой жизни Клавдию, долой сенаторов! — вскинул кулак кто-то в толпе, и остальные повторили его призыв с нарастающей грозной силой.

— Жители Субуры! — заговорил Цезарь, и все затихли. — В одной из этих инсул, недалеко от этой

В толпе весело засмеялись, прекрасно зная, что до свадьбы с Мессалиной Клавдий часто бывал у проституток Субуры, предпочитая их знатным дамам во дворце.

— Да здравствует Клавдий, долой Сенат! — снова крикнул кто-то.

— Вот он, Сенат, перед вами, — продолжал император, указывая на Публия Аврелия. — Что касается остальных, не станете же вы уверять меня, будто не позволите навестить Субуру сотне обрюзгших сенаторов. И прошу вас, отнеситесь к ним с уважением, потому что уж очень они обидчивы, — иронично заметил император, и пока несколько молодых людей спешно расчищали отцам — основателям проход в толпе, завершил: — Передаю вам некоторую сумму из моих личных средств на восстановление разрушенной инсулы. А теперь почтим память наших мужественных сограждан в присутствии Сената и народа Рима!

— И его государя! — восторженно вскричала толпа. В ответ император как верховный военноначальник ударил себя в грудь кулаком, желая таким военным приветствием выразить уважение пожарному Игнацию и рабу Лурию.

Затем он негромко обратился к Аврелию:

— Ты должен оказать мне одну услугу. Неужели оставишь курию как раз сейчас, когда на меня нападают со всех сторон? Кто-то пустил слух, будто это я чеканю фальшивые деньги с тем, чтобы пополнить государственную казну!

— Их нашли даже в храме Сатурна, не так ли? — спросил Аврелий, внимательно выслушав Клавдия. — Я давно подозревал, что фальшивые монеты поступают из казны без всякого контроля. Ничем другим невозможно объяснить их появление в огромном количестве по всему городу. И только у монетарных триумвиров есть ключ для прохода в укреплённый коридор возле хранилища.

Клавдий покачал головой:

— Монетарные магистраты вне всякого подозрения.

— А если восковая копия формы была сделана много лет назад? — предположил Аврелий. — Что, если какой-нибудь бывший триумвир сговорился с фальшивомонетчиками и заменил одну или две отгрузки поддельными монетами?

— И кто у тебя на уме? — нахмурился Клавдий, совсем как тогда, когда расшифровывал этрусские и финикийские надписи.

— Старший сын авгура Курия Катулла Аппий, который погиб здесь во время обрушения здания. Думаю, он повинен в мошенничестве и убийстве своих сообщников, но у меня нет ничего, никаких доказательств!

— Что бы ты сказал, если бы мои германцы провели небольшой обыск в его доме? — улыбнулся Клавдий. — Если бы там нашлись доказательства его вины, то все попытки втянуть меня в этот скандал окончились бы полным провалом, Помоги-ка мне, Аврелий!

— Я — эпикуреец, меня не интересует общественная жизнь, — ответил патриций.

— Что ты имел в виду? — Клавдий Цезарь притворился удивлённым. — Я всего лишь попросил тебя подать мне руку. У меня болит нога, не говоря уже том, что я всё время путаюсь в этой проклятой пурпурной императорской мантии.

И оба прошли сквозь расступившуюся, аплодирующую толпу. Садясь в свой паланкин, Клавдий заметил:

— Я считаю, что человек, способный взмахнуть первым же знаменем, какое окажется под рукой, уже по горло в политике, хочет он этого или нет. Тебе следует иногда прислушиваться к словам учителя!

Отпустив руку Клавдия Цезаря, Аврелий внезапно почувствовал облегчение. И тут же увидел в толпе двух человек, которые с трудом пробирались сквозь неё, точно так же, как только что это делал он сам, поддерживая хромающего императора.

В женщине-калеке он сразу узнал проститутку Персеиду, заметив в то же время, что с её спутником явно что-то не так.

И вдруг вспомнил голубой тюрбан и цветастый плащ, которые видел на развалинах инсулы: этот человек должен находиться не в Субуре, а в Эребе и стоять там перед Миносом и другими адскими судьями. Но Каллипп, хоть и без пышной бороды и яркого головного убора, был жив-здоров.

И оба они тут же исчезли в толпе. В сильнейшем недоумении, Аврелий всё же успел заметить, в какую лачугу вошла проститутка.

Пара шагов, и вот он уже стоит перед ней.

— Давай его сюда, Персеида! — потребовал он, громко стуча в дверь.

— Тсс! Тише… — прошептала она, показавшись в узком проёме.

Войдя внутрь, сенатор не стал терять времени и соблюдать приличия, а сразу же набросился на Каллиппа.

— Негодяй! — гневно вскричал он. — Прячешься после того, как устроил эту бойню!

— Нет, нет, с чего ты взял! — пролепетал Каллипп, пятясь в страхе. — Я только хотел спастись, когда всё вокруг обрушилось, и, убегая, потерял тюрбан и плащ. А когда услышал, что меня сочли погибшим, решил скрыться, ведь «Братство» собиралось разоблачить меня как осведомителя стражей порядка и содрать с меня шкуру…

— Не отдавай его «Братству», в сущности, это славный человек! Бил меня совсем мало, и никто честнее него не оценивал краденые вещи… — стала защищать его Персеида в силу слепой привязанности старой проститутки к своему первому сутенёру.

— Что тебе известно? — сенатор заговорил спокойнее, чтобы Каллипп догадался, что он, в общем-то, готов поторговаться.

— Тиберий помогал Адриатику с фальшивыми монетами. Они заносили их в коридор казны и заменяли настоящие.

— Это уже известно. Сейчас императорская гвардия обыскивает дом сообщника Аппия, надеясь найти ключ от двери, ведущей в коридор.

— Аппий, управляющий инсулы… — вмешалась Персеида. — Я слышала, что этот жадный мерзавец тоже остался под развалинами… Есть всё же справедливость на Олимпе!

— Я столкнулся с ним и его братом на лестнице незадолго до того, как всё рухнуло, — продолжал Каллипп. — Думал, он идёт к нанимателю за платой, а он поднялся этажом выше.

Аппий шёл туда, где была подпилена балка, подумал Аврелий, и Мамерк был с ним. А вскоре после этого, ещё до того, как случилась беда, какой-то молодой человек позвал пожарных.

У кого могла запоздало заговорить совесть, если не у кроткого, мягкого, одинокого и безвольного юноши? Который остался теперь единственным наследником огромного состояния, не имея ни отца, ни братьев, которые стали бы оспаривать его.

Мамерка нет дома, сообщил Аврелию привратник, напыщенность которого при виде солдат императорской гвардии быстро превратилась в слащавую угодливость.

Он сообщил, что со вчерашнего дня молодой хозяин пребывал в сильном потрясении и впервые в жизни спорил с матерью. Обыск в это утро ещё более расстроил его. Он присутствовал на нём до того самого момента, когда открыли сундук брата и нашли в нём ключ вместе с кипой документов. Взглянув на папирусы, он поспешил из дома, сказав, что идёт к Порцию Коммиану. Скромному привратнику неизвестно, туда

Аврелий отклонил это предложение. Он сам пойдёт к Порцию, но сначала поговорит с управляющим весёлого заведения «У царицы Савской», единственного в городе, которое привозит танцовщиц из Счастливой Аравии[89].

Выйдя из весёлого дома, где танцовщицы посоветовали ему иметь их в виду для своих будущих праздников, патриций остановил общественный паланкин.

— К Целию и как можно быстрее! — приказал он.

Короткий разговор подтвердил подозрения, и теперь он старался успеть вовремя. В сравнении с его бравыми нубийцами эти носильщики казались ему такими же медленными, как знаменитая черепаха, которая бросила вызов Ахиллу и неминуемо должна была проиграть, что бы ни утверждал парадокс Зенона[90].

«Почему Мамерк отправился именно к Коммиану?» — спрашивал себя Аврелий. Может быть, он прочитал в папирусах брата что-то такое, что заставило его усомниться в законности своего происхождения и немедленно обратиться к единственному человеку, который хорошо знал историю семьи?

Его воинственные намерения и волнение из-за янтарного ожерелья, увиденного в доме сенатора, были столь велики, что позволяли предполагать самые печальные последствия…

XXVIII

В домусе Порция, по счастью, всё выглядело спокойно. Мамерк, видимо, был ещё в пути. Сенатор постучал в дверь, удивившись, что не видит привратника.

Хозяин сам открыл дверь, провёл гостя в дом и расправил пышные подушки в красно-фиолетовую полоску на диване рядом с жаровней, источавшей приятный запах смолы.

— Рад тебя видеть, Аврелий! Я дал слугам немного отдыха, поэтому сам угощу тебя вином. Хочу продумать, какие понадобятся изменения в обстановке, чтобы принять Примиллу в случае, если она согласится на моё предложение. К сожалению, мне сообщили, что появился возможный конкурент. Было бы хорошо, если бы ты предупредил Мамерка о наших отношениях с этой женщиной, которую он намерен взять в жёны.

— Не думаю, чтобы Примилла оценила это, — сухо проговорил Аврелий.

— Она должна выйти замуж за меня, и было бы несправедливо выбрать кого-то другого! И потом, Мамерку совсем не нужен этот брак. Он унаследует кучу денег от Катулла, и их, между прочим, даже не придётся делить с братом! Я же, во всяком случае, буду скромнее в запросах, мне достаточно хорошего отступного. Прошу тебя похлопотать о моей просьбе и перед верховной жрицей. Я слышал, как она превозносит тебя… — улыбнулся Коммиан, наливая в чаши ароматнейшее вино.

— Поговорим позже о твоих матримониальных планах, — коротко ответил Аврелий, медленно потягивая вино. — Теперь выслушай меня. Это важно. Помнишь, ты рассказывал мне, что купил у некоего Адриатика мальчика-раба Фетонта? Мне нужно знать, был ли знаком этот продавец с авгуром или его сыновьями;

— Возможно, но прошло столько времени с тех пор, — ответил Коммиан, нисколько не заинтересовавшись.

— Лет десять, если быть точным.

— Да ну? Кстати, сенатор, не останешься ли у меня поужинать? Слуги возвратятся и приготовят что-нибудь особенное, мой повар нашёл превосходную дораду. Как думаешь, Примилле понравится, как готовит мой повар? Может быть, лучше пригласить её вместе с тётушкой?

— Порций, сейчас не до шуток. Ты когда-нибудь видел такое? — Не утерпел сенатор, протягивая ему фальшивую монету.

— Таких много ходит в городе, — рассеянно ответил Порций. — Я только что предупредил своих рабов, чтобы не попались.

— Их изготовлял Адриатик с помощью Аппия и, безусловно, ещё третьего сообщника.

— Аппий, этот надутый индюк? Он казался таким безобидным… — удивился Коммиан. — Во всяком случае, если тебе это так важно, постараюсь припомнить. Да, в самом деле, я несколько раз встречал Фетонта и Мамерка. Сын авгура был очень одинок, и ему было бы приятно иметь маленького слугу такого же возраста, как он. Не исключено, что через раба Мамерк познакомился с Адриатиком и общался с ним уже потом, когда повзрослел.

— Ты сказал мне, что вы вместе провели ночь сатурналий. Подтверждаешь это?

— Мамерк успел ко второй подаче блюд и задержался после отъезда гостей. Уехал, думаю, где-то на рассвете. Я могу определённо говорить о нём только до того момента, когда мы уединились с танцовщицами, но не далее. Что тебе надо, Аврелий? Ты уже второй раз спрашиваешь меня об этом!

—Тогда я проверял твоё алиби во время самоубийства Катулла. Теперь меня интересует вторая половина ночи, когда был убит Тиберий.

— Ну, в таком случае тебе остаётся только расспросить танцовщицу, — рассмеялся Коммиан.

— Это я уже сделал. Она спала как убитая, как, впрочем, и её подруга. Скажи мне, в тот вечер вы ели сладости?

— Конечно, — ответил Порций, — жареные сырные шарики с перцем, слоёную выпечку с каштанами и медовое печенье. Их было так много, что все сотрапезники унесли множество этих сладостей в своих салфетках.

Медовое печенье как наживка. Неужели Тиберий попал в ловушку? Нет, он был слишком хитрый. Возможно, сладость подкинули, чтобы мальчик наклонился за ней, а убийца мог оглушить его, прежде чем подтащить, уже без сознания, к краю мансарды.

Чьи-то волосы вперемешку с собачьей шерстью найдены и в убежище мальчика, и на складе у его хозяина, и все из одного и того же парика. Но Аппий не единственный, кто носил парик. Многие пользовались ими, чтобы оставаться неузнанными.

Раны, нанесённые Адриатиком напавшему на него человеку, это, несомненно, царапины, и не очень глубокие. Если бы убийца наклонился к нему, то Адриатик дотянулся бы до его лица. А как спрятать такие царапины? Очень просто — отпустить бороду.

Потом шантаж, в результате которого Аппий, такой трусливый, вынужден был заняться рискованным ремеслом фальшивомонетчика. Патриций вспомнил Деяниру, склонившуюся надзвёздными картами. Звёзды не лгут, сказала она, но толкователь может ошибаться, читая их. Он тоже ошибся, читая старые дневники Порция, оставив без внимания кислое, но многозначительное замечание насчёт Корнелии Пульхры.

Наконец, семена фенхеля. Убийца и не подозревал, что это может стать важной уликой. Он действовал в темноте, на крыше, и не заметил сумку, иначе непременно выкинул бы её.

— Я вправе получить объяснение, Аврелий. Где Мамерк? — с раздражением спросил Коммиан.

— Он идёт сюда, сейчас дождёмся его, — ответил сенатор, прислонившись к постаменту из искусственного мрамора, на котором возвышалась копия старинной амфоры. Отсюда лучше видны были подушки из виссона[91], пурпурные полоски на которой изгибались так неестественно и криво…

— Нет ли у тебя дома семян фенхеля, Порций? У меня что-то десна разболелись… — спросил Аврелий равнодушным тоном, стараясь не смотреть на кушетку.

Вот тут и нарушилось хрупкое равновесие, как случается, когда охотник наступает на сухую ветку, путая осторожного оленя.

— Нет, мой повар не использует его, — поспешно ответил Коммиан. Бесполезная ложь, поскольку

Аврелий глубоко, всеми лёгкими вдохнул аромат сосновых шишек, горевших в жаровне. Другие, более сильные запахи, как он понял, исходили от красивого шкафчика, висевшего на стене.

Коммиан тоже посмотрел на него, а потом взгляд его упал на ложе, и он перепугался, потому что из-под пурпурной подушки выглядывал платок, каким женщины или юноши, выросшие в хорошем обществе, обычно вытирают лицо и губы.

Сенатор быстро поднялся и, подойдя к шкафчику, открыл створки. В шкафу оказалось множество мешочков с лекарственными травами, точно такими же, как были на крыше инсулы.

Порций в это время неуклюже пытался спрятать смятый платок Мамерка.

— Мамерк был здесь? — строго спросил Аврелий. — Что ты с ним сделал? Убил и его?

— Подожди, не делай поспешных выводов, я всё объясню… — пролепетал Коммиан. — Он в порядке, только без сознания. Он набросился на меня как фурия, думая, что я — его настоящий отец…

— Но ты прекрасно знал правду и даже намекнул на неё в своих дневниках! Грозя разоблачением, ты шантажировал Аппия, вынудив его воспользоваться ключом от укреплённого коридора, чтобы подменять монеты, не так ли? Один он не смог бы ни придумать, ни осуществить подобное, у него не хватило бы смелости. Это ты всё организовал, используя старое знакомство с этим мошенником Адриатиком. Он-то вместе со своим рабом и стал главным исполнителем твоего плана. А ты умеешь довольствоваться малым и хотел, чтобы подмена денег служила бы тебе скромной, незаметной, но постоянной прибылью. Однако в какой-то момент твои неосторожные соучастники перестарались и начеканили столько фальшивых денег, что перепугали половину Рима, и дело стало принимать опасный оборот. Прежде всего, тебе пришлось заставить замолчать Адриатика, твоего главного помощника…

— Мы поссорились, я упал… Он первый ударил бы меня, если бы я не опередил его, — оправдался Коммиан. — Я даже не был уверен, что убил его. В тот момент я думал только о том, как бы убежать, выскочил, оставив дверь открытой, но, обернувшись, увидел на пороге маленького раба: он был там и всё видел!

— Жадный воришка, который стащил семена фенхеля и стал свидетелем убийства, — восстановил события Аврелий.

— Я без труда проследил за ним и обнаружил его убежище на крыше инсулы. Оставалось только затаиться и подождать…

— Вечером в праздник сатурналий ты пригласил Мамерка и познакомил его с прелестной девушкой, которой подлил несколько капель мекония[92]. Мамерк и другая танцовщица по ошибке тоже отпили несколько глотков из этой чаши, к великому неудовольствию молодого человека, потому что не случилось того, чего он так ждал. Ты же отправился ночью к Тиберию в его конуру. На голове у тебя был парик, который ты всегда надевал по ночам и когда встречался с Адриатиком. Волосы из этого парика я нашёл на складе и на крыше инсулы. Ты оглушил мальчика ударом по голове, когда он наклонился за твоим печеньем, затем полёт в ночи, и всё!

— Попробуй понять меня, Аврелий. Это был всего лишь жалкий, маленький раб, каких привозят в Рим сотнями, истощённых после долгого пути. Наши легионы толпами отлавливают их в бунтующих сёлах, не говоря уже о тысячах, которых продают в рабство на рынках Востока грабители, нападающие на вражеские племена. Я только-только решил закончить эту историю с фальшивыми монетами, дождаться, когда Аппий получит наследство и вознаградит меня некоторой суммой. А тут я рискую погибнуть из-за какого-то маленького раба, уже не имеющего хозяина, из-за мальчишки, о котором никто даже не вспомнил бы, никогда не стал бы интересоваться его судьбой!

«Кроме одной благородной и упрямой матроны», — подумал сенатор и сказал:

— Но завещание авгура оказалось иным. И ты, повидавшись с Марнией, задумал завладеть всеми деньгами Катулла, женившись на наследнице. Но прежде нужно было признать её таковой, и об этом должен был позаботиться я… Однако что-то пошло не так. Как ни труслив был Аппий, он начал догадываться о твоих планах. Он, конечно, не знал, что ты уже убил двоих, иначе не стал бы тебе возражать…

— Мне жаль, мне очень жаль всех этих людей, но я сделал это не нарочно! — взмолился Коммиан. — Я договорился с Аппием встретиться на мансарде инсулы. Там я, ещё когда искал Тиберия, приметил одну опасную балку. Я ударил Аппия по голове и подпилил балку, так чтобы она сломалась, когда буду уже далеко. Я был уверен, что, если она упадёт на него, никто и не заподозрит никакого преступления. Как же я мог предположить, что рухнет всё здание? Это называется не повезло, просто не повезло! Разве не бывает, что кто-то разводит небольшой костёр, а пожар уничтожает потом целый лес? Или небольшая ранка на руке всё увеличивается, и начинается гангрена?

— Ты что же, Коммиан, ищешь оправданий? — в недоумении спросил патриций.

— Тебе всегда всё легко давалось в жизни, у тебя всегда имелись горы денег. А мои, напротив, таяли очень скоро…

— Я не убиваю невинных людей и не бросаю детей с крыш! — заорал возмущённый Аврелий. Как смеет этот подлец делать подобные сравнения?

— Может, если бы кто-то встал на твоём пути… — продолжал Коммиан. — Я не собирался никому причинять зло. Да, я наломал немало дров, верно, но во всём виновато моё невезение!

— Наломал дров, Порций? Да ты просто сумасшедший и законченный негодяй!

— Вижу, ты не хочешь меня понять, Аврелий. А я так надеялся, что поймёшь…

— В самом деле? Тогда зачем ты подлил в мою чашу меконий и теперь терпеливо ждёшь, заговаривая мне зубы? Но я не засну, как твоя танцовщица, Порций. Я не стал пить твоё отравленное вино, а вылил его в амфору на этом постаменте из фальшивого мрамора. Подделка самого худшего толка, уж позволь сказать тебе это, как и весь прочий хлам, которым окружаешь себя. Ты всего лишь ничтожество, которое пытается изобразить великого человека!

Гневно зарычав, Коммиан бросился на Аврелия. После своих презрительных слов тот этого и ожидал. Но не предвидел только одного — кинжала, небольшого, но острого, который сам же подарил убийце на календы. Сенатор похолодел, ощутив прикосновение лезвия к груди.

— Не вынуждай меня заколоть тебя, Публий Аврелий, ведь я — не убийца!

— Знаю, — ответил сенатор, не дрогнув. — У тебя не хватило смелости добить Адриатика, и пришлось оглушить ребёнка прежде, чем решиться сбросить его с крыши. А ударив Аппия по голове, ты подумал, что камни и балка завершат твою работу, которая похоронила десятки ни в чём неповинных людей. Ты случайно стал преступником, Порций! У настоящих преступников

В отчаянии Коммиан ещё раз ткнул Аврелия ножом в грудь. Но, как сам признался, он не был убийцей. Чтобы воткнуть кинжал в тело взрослого крепкого мужчины, требуется сила, решимость и ярость. Ничего этого у Порция не было и в помине.

В следующее мгновение сенатор резко отступил назад, отстраняясь от направленного на него острия, а Порций собрался с силами для последнего удара и высоко занёс руку, намереваясь воткнуть нож в сердце своего давнего кумира, ставшего теперь его злейшим врагом.

Ладонь Аврелия перехватила запястье Порция и согнула его руку в локте, повернув кисть с кинжалом вниз.

Преодолевая сопротивление, кинжал стал медленно опускаться, пока его острие не обратилось к Коммиану.

— Нельзя, Порций, бить сверху, — напомнил Аврелий, ещё сильнее сжимая его кисть, пока острое лезвие не вошло в тело убийцы.

Испустив стон и схватившись за вспоротый живот, Коммиан рухнул лицом вниз.

XXIX

Была уже глубокая ночь, когда Аврелий покинул виллу.

Он нашёл Мамерка в полубессознательном состоянии в небольшой комнате, где Коммиан запер его, собираясь убить.

Двадцать один погибший — неплохо для убийцы, который отвергал всякую ответственность, заявляя, что он всего лишь жертва невезения. Случайный убийца со скромными, но неотложными потребностями рассчитывал, что сможет избавиться от небольших препятствий, мешающих их достижению, даже если эти препятствия представляют собой человеческие жизни.

Что говорил Муммий о коррупции? Она начинается с мелочей, и вдруг замечаешь, что увяз в ней навсегда, без какой бы то ни было возможности выбраться. Наверное, так происходит и с любым преступлением.

Мамерк был препоручен заботам врача. Но врачи не смогут избавить его от угрызений совести из-за того, что он убежал, бросив брата в инсуле. Когда здание начало рушиться, вместо того чтобы помочь Аппию выбраться, Мамерк в панике бежал, послав наверх пожарных.

Трудно так уж сильно обвинять его за это, подумал сенатор. В Риме, как в любом городе на свете, живут не только герои, но прежде всего обыкновенные люди, готовые на всё, лишь бы выжить. И может быть, что бы там ни болтали философы, в этом и есть истинная мудрость.

Так что юноша выживет, женится на Примилле и подарит миру целый выводок детишек, правда, с несколько неопределённой родословной, так и не узнав, что человек, которого он бросил в инсуле, — тот, кто подарил ему жизнь.

Мамерк остался единственным наследником семьи Катуллов, осуществив мечту Корнелии Пульхры. Но при этом он раз и навсегда исключил мать из своей жизни и своих планов. Пусть теперь её утешают другие мужчины, а у него отныне другая роль.

Каллипп, этот подлый торговец детьми, тоже будет процветать какое-то время с помощью преданной Персеиды, если, конечно, «Братство Тритона» не заставит его дорого заплатить за свои былые деяния.

А Игнаций, Тиберий и Барбула мертвы, потому что паркам нет дела до добра и зла, им безразличны судьбы людей, нити жизней которых они прядут и обрывают.

Так по чистой случайности — или согласно воле богов — остались живы трое маленьких ткачей, которые будут плакать и смеяться в объятиях славной Помпонии, охраняемые чёрным псом.

Что же касается Аврелия, то после того, как прекратилось поступление в оборот фальшивых денег, курия дружно попросила его не покидать Сенат. И в самом деле, было бы жаль расстаться с тогой с латиклавиеи, которую лишь очень немногие умеют носить так элегантно и с таким достоинством. Разве станет кто-нибудь трепетать перед мощью Рима, увидев перед собой отца-основателя в мятой, грязной тоге, висящей на нём словно кухонное полотенце?

А ведь он должен ещё думать о слугах, которые без него оказались бы брошенными, словно стадо без пастуха. И о Помпонии, лежавшей с больной ногой. И о Парисе, Ортензии, Фабеллии и всех остальных.

Короче, сенатору хотелось вернуться домой.

Он добрался до Виминальского холма только на рассвете, но в большом домусе вовсю кипела жизнь.

Аврелий пожалел, что усомнился в преданности рабов: стоило ему ненадолго исчезнуть, как все тотчас бросались искать его в страхе и тревоге.

— Не беспокойтесь, я вернулся! — крикнул он, проходя мимо пустой каморки, где, как ни странно, не спал, как всегда, Фабеллий.

— Эй, я тут! — крикнул он ещё раз слугам во главе с Парисом, которые почему-то стояли к нему спиной и даже не обернулись.

Но тут вдруг они расступилась с таким уважительным шёпотом, с каким обычно встречают во дворце выход Клавдия Цезаря.

В тишине были слышны только рыдания Гайи, когда в открывшемся проходе появился Кастор в одежде паломника — в коротком плаще, с потрёпанной шапкой на голове, в крепких дорожных сапогах, с посохом на плече и привязанным к нему небольшим рваным мешком.

Подавив гнев, Аврелий спросил себя, куда этот лентяй отправил весь остальной свой багаж: коллекцию кожаных ремней, усыпанных драгоценными камнями, сотни туник, похищенных у него за многие годы, и те неблаговидно заработанные деньги, которые делали его богаче любого всадника[93] в Городе.

—Atque in perpetuum, fratres… — И навсегда, братья мои… — с волнением произнёс комедиант, пожимая руки рабам и целуя служанок с отнюдь не братским пылом.

—Vive valeque!— Живи и здравствуй! Как только куплю себе свободу, догоню тебя в Киликии! — в слезах поклялась ему Иберина.

—Vale! Vale! Stammi bene!— Счастливо! — долго хором повторяли слуги.

— Держись, Парис! Отныне будешь жить спокойно, никто не станет больше подшучивать над тобой, не приведёт в твой уважаемый дом женщин с дурной репутацией, И научись похищать хозяйскую печать из сейфа! — по-дружески обратился секретарь к управляющему.

— Я столько лет ждал момента, когда увижу, как ты уходишь отсюда… Но теперь понимаю, что без тебя этот дом уже никогда не будет таким, как прежде! — прерывающимся от волнения голосом проговорил старый соперник.

И только когда благочестивая процессия вошла в атриум, секретарь, похоже, заметил присутствие — разумеется, скромное — Публия Аврелия, который наблюдал за происходящим со смесью возмущения и волнения.

— Я хотел уйти прежде, чем ты вернёшься, хозяин: ненавижу расставания! — заявил лицемер, который специально затягивал сцену прощания, желая дождаться появления хозяина, уверенный, что тот не отпустит его. Но он просчитался, ему не дано было ощутить этой радости…

Потому что как раз в этот момент из вестибюля ввалилась в дом группа носильщиков, все с кожаными браслетами на запястьях и огромными фартуками на туниках.

— Где эти двадцать сундуков, которые нужно отвезти на Квиринальский холм? — спросили они, указывая на длинный ряд ручных тележек, стоящих у входа.

— Мы переезжаем сейчас, а хозяева догонят нас после полудня. И прошу вас, осторожнее со стенами, не задевайте их: фрески ещё совсем свежие. Мы столько времени ждали, когда закончатся эти работы, — сказала личная служанка Помпонии.

Когда уносили последний сундук, появилась крепкая рабыня, державшая за поводок чёрного пса, который изо всех сил тянул её в сторону своего нового жилища.

Слуги, словно сговорившись, посмотрели сначала на чёрного пса, покидающего дом, потом на Кастора и затем на сенатора.

Теперь, когда причина размолвки чудесным образом удалилась, может быть…

— Ну, вообще-то, я могу и передумать. В Киликии очень плохой климат, не говоря уже о том, что я страдаю морской болезнью, — заявил Кастор, расплываясь в широчайшей — от уха до уха — улыбке.

— Хозяин! — строго произнёс управляющий. — Хозяин! — взмолились рабы.

— Хозяин! — подмигнул ему Кастор.

Аврелий издал неопределённый звук, похожий на рык, который тут же был истолкован как согласие, и атриум вздрогнул от восторженных криков. Ни слова не говоря, сенатор направился в комнату к Помпонии, отвернувшись от всех, чтобы не видели, как он улыбается.

— В этот раз я натворила дел, это верно! Мне хотелось всё сделать самой, вот и нарвалась на неприятности. — Опустив глаза, Помпония так сильно теребила свою красную шаль, что искажались щёки золотых путти[94], украшавших её края.

— Да что ты! Ведь ничего страшного не произошло! В сущности, что здесь такого для знатной дамы, любящей приключения? Подумаешь, рухнула инсула, а ты прыгнула с третьего этажа и сломала ногу! — вскипел Аврелий, указывая на палочки, которые лекарь Иппаркий привязал к правой пятке матроны.

— Нет, Аврелий, есть кое-что и похуже сломанной ноги. Тем вечером в сатурналии, обратив внимание на злость и гордость этого мальчика, я на мгновение поставила себя на его место. Он был такой юный, такой невинный, но уже обиженный на весь мир…

Сенатору показалось, будто он вновь слышит горькие слова Тиберия об отношениях слуг и хозяев. В них звучали гнев, сарказм и глубокое убеждение правоты того, кто восстаёт против несправедливости.

Дети не прощают, подумал Аврелий. Не освоив ещё искусства компромисса и лицемерия, они более прямолинейны, чем взрослые, поэтому более жёсткие и мстительные. Можно понять в таком случае, почему маленький раб, привыкший к издевательствам и унижениям, не захотел помочь хозяину, увидев его в беде. Разве не лучше ли было бы для него воспользоваться удобным моментом, чтобы наказать своего мучителя и навсегда избавиться от его ига?

Это раскрывало также загадку ключа. Коммиан ранит Адриатика, но и сам ранен и убегает прежде, чем успевает убить его. Раненый в отчаянии взывает о помощи. Тиберий был там и всё видел.

Он знает, что, наверное, может спасти хозяина, но ему не это нужно: мёртвый хозяин совсем другое дело — перед мальчишкой открывается дорога бродяжничества, жизнь вне закона, когда он сможет всеми правдами и неправдами добывать себе средства для существования, обманывать, воровать, заниматься попрошайничеством.

В сравнении с тем, как он жил до сих пор, это же просто мечта! Не будет никаких оскорблений, избиений палками, и если он станет рисковать, то ради себя, а не кого-то, и бесконечная радость от того, что сможет сам выбрать…

Чтобы обрести эту свободу, достаточно повернуть ключ в замочной скважине, запереть там умирающего Адриатика и закончить, таким образом, дело, которое неловкий убийца не смог довести до конца.

«Не бывает совершенно безвинных людей, — подумал Аврелий, — иногда преследуемый вынужден, несмотря ни на что, становиться преследователем». Но зачем омрачать невинный образ, каким Помпония наделила воришку? Пусть это останется маленьким секретом между ним и Тиберием, решил сенатор.

— Ох, Аврелий, я знаю, меня невозможно простить! — вздохнула Помпония. — Однако ты ведь тоже хорош — скрыл от меня ту историю с Нумидией… Но ты спас мне жизнь, и я никогда не сумею в полной мере отблагодарить тебя за это. И всё же мне хочется выразить тебе мою признательность, поэтому лишаю себя в твою пользу того, чем очень дорожу…

«Боги! Только бы это не оказался пёс!» — вздрогнул патриций и искренне рассыпался в благодарностях, когда матрона театральным жестом откинула шёлковое покрывало и на столе во всей красе предстали звуковые водяные часы с чучелами птиц.

XXX

Рядом с храмом Весты, где горел вечный огонь, тьма казалась ещё страшнее, чем где-либо, потому что на резном портике колыхались зловещие тени.

Ещё в начале дней, когда Город состоял всего лишь из нескольких ограждённых хижин, логова бандитов и разбойников, этот огонь служил очагом царского дома и охранялся его дочерями.

Потом дочери первых римских царей уступили жрицам заботу о поддержании общего дома, который теперь уже протянулся от одного края мира до другого. Но ритуал, с помощью которого весталки сохраняли огонь в жаровне или набирали воду в источнике Юнтуры[95] для жертвенной пищи, оставался всё тем же, что и в стародавние времена.

Ими руководила Первая женщина Рима, которой кланялся даже сам император.

И теперь перед ней стоял сенатор Стаций.

— Почему тебе понадобилось видеть меня среди ночи? — спросила Квинция Изаврик.

— У ночи много секретов; — ответил Аврелий. — Ночью родила Секунда. Ночью её ребёнка выбросили на свалку. Ночью его подобрали и спасли.

— Моя невестка сделала всё как нельзя лучше, положив Примиллу в колыбель вместо своего ребёнка. Теперь девушка получит наконец то, что ей полагается, по крайней мере столько, сколько нужно, чтобы заключить достойный брак.

— Нет, Изаврик, правда куда сложнее. Свадьба Примиллы — это лишь результат более обширного, детально разработанного плана. Преступного плана.

— О каком преступлении ты говоришь, Аврелий? — крайне удивилась верховная жрица. — Ты прекрасно знаешь, что авгур сам выбросился из храма Лысой Венеры.

— Ему помогли призраки прошлого, это так. Но этих призраков вызвала ты.

— Не понимаю твои тёмные намёки, Аврелий. Теперь всё в порядке, и это твоя заслуга, потому что ты сумел найти наследника благодаря своему блестящему расследованию.

— Оно нисколько не блестящее, Квинция, я всего лишь сделал то, в чём нуждалась ты и что так старательно подготовила и направила, словно крестьянка, которая знает, куда сыпать корм, чтобы куры вышли на гумно.

Верховная жрица ошеломлённо молчала, и на её некрасивом лице отражались самые противоречивые чувства — удивление, нетерпение, гнев и страх.

— Ты задумала отомстить,

— Невероятно, что ты говоришь мне об этом, — грустно усмехнулась Квинция. — Многие годы никто никогда не напоминал мне о том, что я — женщина и способна чувствовать. Квинция — страшила, Квинция — гарпия, Квинция — весталка, Квинция — старуха…

— Старыми не рождаются, — прошептал сенатор, пытаясь при этом представить толстый крупный нос и сдвинутые брови на лице девочки, мечтающей надеть головной убор весталки, чтобы избавиться от вульгарных шуток сверстников, ни один из которых, она не сомневалась, никогда не предложит ей даже цветка. — Casta quam nemo rogavit — непорочная женщина — это та, которая никому не нужна, говорил Овидий. Ты тоже была юной, и у тебя тоже билось сердце, и тем сильнее билось, чем непривычнее это было для тебя. Ты затрепетала от волнения, когда какой-то мужчина впервые посмотрел на тебя как на женщину. Ни осторожность, ни самообладание не помогли затуманить этот взгляд и забыть его: тревога, мучение, страх — всё исчезло…

Верховная жрица закрыла лицо руками, не в силах возразить. Прошло двадцать лет, но она всё ещё испытывала стыд из-за того давнего замешательства. Даже пламя Весты, оберегаемое с такой любовью, не смогло стереть эти воспоминания.

— Это был раб, но ты влюбилась в него. Вы переписывались, ты предложила — или согласилась — тайно встретиться с ним. Я уверен, что никто из вас не решился на что-либо большее, кроме улыбки и прикосновения к руке. Ничего страшного, но не для тебя, Метеллы Изаврик, аристократки, которой суждено было стать жрицей.

— Думаешь, я не посмела, да? — прошептала она с гордостью. — Нет, это он отступил!

— Когда Фацет нашёл записку и решил, что её написала Секунда, ты не возразила. Понадеялась, конечно, что Катулл не рискнёт устраивать скандал. Или, может быть, позднее пыталась оправдать его жену, но он не поверил тебе, думая, что ты лжёшь, чтобы спасти её раба. Между тем, его распяли…

— Умер, потому что посмотрел на меня, умер, потому что я не отвела взгляда… — прошептала верховная жрица, прежде чем возразить с новым пылом: — Авгур слушать меня не захотел. Аппий и Корнелия уже сговорились и, словно яд, постоянно вливали ему в уши разные коварные намёки, делали какие-то приводившие в смущение замечания, прерывали фразы на полуслове, шептали что-то двусмысленное. Потом привлекли к делу служанку. Не знаю, заплатили ей или нет, убедили по-хорошему или пригрозили наказанием, только в конце концов она подтвердила их версию. И лишь с годами, после бесконечных огорчений, какие доставляли ему сыновья, у Катулла начали возникать сомнения: его стали тревожить глаза Мамерка, сильно походившие на глаза его первой жены Эмилии. Тогда он разыскал меня и попросил показать ему, пусть с опозданием, доказательства того, о чём два десятилетия тому назад и слышать не хотел.

— Когда он заговорил о наследнике? — спросил Аврелий.

— Он долго молчал, прежде чем спросил, существует ли какая-то, пусть призрачная, надежда, что сын Секунды выжил. И на другой день вечером покончил с собой, оставив это странное завещание, которое мы вскрыли вместе с тобой.

— Завещание, которое продиктовала ему ты! — уверенно произнёс патриций.

— Ты хочешь сказать, что я, человек, которому Катулл доверял меньше всех на свете, вынудила его лишить наследства своих сыновей? — побледнела верховная жрица.

— Я не хочу этого сказать — я утверждаю это! Чтобы произошло такое, должны были бы рухнуть все ценности, в какие он верил: авторитет, власть, честь, уважение и преданность сыновей. Так сломать человека — дело весьма нелёгкое и безжалостное. Тебе удалось это великолепно. Ты ведь умна, Квинция, намного умнее него.

— И как же я, по-твоему, это сделала?

— Ты поделилась с ним подозрением, которое таила все эти годы, и перевернула его обвинения в незаконности, которые он сам вынес своему последнему ребёнку. Незаконнорождённый сын у него действительно был, но не тот, которого родила Секунда, а Мамерк — сын Корнелии от её любовника! И потом ты уверила Катулла, что его наследник жив, но прежде чем он увидит его, потребовала, чтобы он переписал на него всё своё состояние, — невозмутимо продолжал сенатор. — Катулл согласился, оставив, разумеется, за собой право снова поменять завещание, как только посчитает нужным. Но на это у него уже не хватило времени. И тут тебе понадобился посредник, который не питал бы излишнего интереса к семье Метеллов Изаврик и даже к семье Катулла, человек достаточно пытливый и беспристрастный, готовый столкнуться с неприятностями, которым движут только его собственные мотивы: гордость, желание поиграть с опасностью и прежде всего любопытство. Поэтому ты убедила Катулла выбрать в качестве исполнителя завещания меня.

— Как я могла таким образом принудить его переписать завещание, если сама ничего не знала о девочке, пока ты не начал расследование? — горячо возразила верховная жрица.

— Ты хотела, чтобы я поверил именно в это, Квинция.

— А разве не твоё лишь собственное длительное расследование помогло тебе выйти на Примиллу?

— Это ты привела меня к ней, шаг за шагом, я следовал по твоей дороге. Казалось, почти невозможно отыскать Марнию, исчезнувшую давным-давно и к тому же поменявшую имя. Но чудо произошло, и, надо же, благодаря розыскам твоей ученицы Юниллы, которую ты сама послала к гадалке в надежде, что я прослежу за ней. И Марния очень ловко изображала, будто чистосердечно признаётся, а на самом деле передала именно то, что ты приказала ей, то есть что наследник — девочка и что опознавательным знаком служит опал. Ты опять же всё подстроила, и если бы я сам не пришёл в гробницу Цецилии Метеллы, ты позаботилась бы и о том, чтобы направить меня в нужном направлении. Всё складывалось просто идеально!

Верховная жрица спокойно Выдержала его взгляд с таким видом, будто всё это не имеет к ней никакого отношения.

— Я долго размышлял, стараясь понять, как же на самом деле обстоят дела. Мне не хотелось признавать, что меня обманули, и я отказывался верить, что ты использовала служанку, обвинившую твою сестру.

— Но я понятия не имела, каким образом Секунда сделала свою дочь узнаваемой!

— Лжёшь, Квинция! Опал — твоё изобретение, как и спасение девочки твоей невесткой Коммианой, которая никогда не рожала мёртвого ребёнка, а родила на самом деле Примиллу. Ты сделала так, что её приняли за потерянную дочь авгура,

— Это всё выдумки! — попыталась возразить Квинция, но голос её звучал так же, как звенит фальшивая монета, когда меняла бросает её на мраморный прилавок.

— Ты сразу же узнала опознавательный знак, который Секунда надела на сына. Несчастная роженица была одна, обессиленная после трудных родов, измученная лихорадкой и понимала, что любую ценную вещь, оставленную на ребёнке, сразу же отнимут. Она не могла дотянуться до сейфа, чтобы поискать в нём какую-нибудь драгоценность, и тогда она повесила на шею новорождённого единственный лёгкий предмет, который оказался при ней, к тому же с отверстием для верёвочки…

— Какой? — равнодушно спросила Квинция.

— Дело было в декабре, когда из-за холодов редко давались театральные представления, они проходили только в закрытом театре, — сказал сенатор, доставая из туники старую, двадцатилетней давности входную табличку, которую снял с ошейника Цербера. — Эта табличка — билет на спектакль «Лисистрата» Аристофана с Кревзом в главной роли. Актёр давно скончался, и согласно дневнику Порция Коммиана эта комедия ставилась как раз два десятилетия тому назад, за месяц до его смерти. Возможно ты и сама, очень любившая театр, позаботилась заранее приобрести этот билет, оставшийся неиспользованным. По этой табличке, которую ты носила на шее до того, как подарила псу, ты и определила брошенного сына Секунды — Барбулу, который приходил за милостыней в столовую весталок, где ему давали остатки еды. Ты подкармливала его, давала тёплую одежду, но остерегалась признать его публично: нищий, несчастный безумец с рассечённой губой и шрамом на ухе, которым Каллипп помечал всех своих рабов как собственность. Он не был тем наследником, на которого ты рассчитывала. Не молодой герой, способный вернуть доброе имя роду Метеллов Изаврик. Но это не давало тебе права убивать его!

— В чём ты обвиняешь меня, Публий Аврелий?

— Барбула умер, как только тебе удалось убедить нас, что Примилла — дочь авгура. Он не нужен был тебе больше. Ты уже отомстила, получив удовольствие, когда показала его отцу.

— Нет ни единого доказательства, подтверждающего твои слова! — воскликнула весталка.

— Ты знаешь, что это известно мне, и этого вполне достаточно. Ты привела его в храм Лысой Венеры, он совсем рядом с Домом весталок. Ты пришла туда, переодевшись простой горожанкой, чтобы никто не узнал тебя. Катулл был очень суеверным человеком и, конечно, составил для себя предсказание по полёту птиц по поводу этой встречи, а они всегда предвещают именно то, чего мы ждём. Так что авгур, преисполненный надежд, пришёл на ночную встречу на подиум храма, куда ты обещала ему привести сына. Барбула в самом деле ожидал тебя там с чёрным псом… Продолжишь сама?

Верховная жрица покачала головой.

— Вот ты стоишь перед своим старым врагом и держишь — он уже вручил тебе — завещание, написанное его рукой, и он ожидает увидеть сына, которого двадцать лет считал мёртвым. Барбула молча стоит за колонной, но пёс узнаёт его запах и начинает выть. Это был протяжный звериный вой, как засвидетельствуют потом двое пьяниц… И тогда ты начинаешь мучить Катулла, стараешься вызвать у него угрызения совести, дразнишь его, разочаровываешь, провоцируешь. Наконец выводишь Барбулу и смеёшься ему в лицо, с коварной радостью показываешь, что он сделал со своим сыном. Охваченный ужасом, Катулл отступает… или, может быть, это ты толкнула его?

— Это сделал пёс! — в отчаянии вскричала весталка. — Чёрный, как ночь, он зарычал на него, и этот суеверный болван принял его за Цербера, явившегося из царства мёртвых, чтобы наказать за трагическую ошибку. Он вскричал, что явилась Геката, что боги Аида пришли за ним, в ужасе вскочил на парапет и, когда пёс хотел накинуться на него, бросился вниз!

— Ты отомстила, и теперь Барбула, вернее Марк Метелл Изаврик — младший, стал не нужен тебе. Я понял бы, если бы ты убила Катулла, не его!

— Это был акт милосердия! — попыталась убедить себя весталка. Маленькие, глубоко сидящие глаза её затуманились слезами. — Боги были жестоки с последним потомком семьи Изаврик: они отказали ему в славном имени, лишили семейного тепла, нормального облика, а также, к счастью, и разума, способного в полной мере осознать свои несчастья.

— Бессмертные тут ни при чём, Квинция. Виноваты вы оба — ты и Катулл!

— Судьба привела авгуру чёрного пса, чтобы он понял, что собой представляет он сам и наше преступление. Он не ошибся, это на самом деле был Цербер из мрачного Эреба: он отнял у Катулла жизнь, теперь отнимет и у меня…

Аврелий поостерёгся возражать, хотя и понимал, что «адский пёс» спокойно сидит в это время у ног хромой Помпонии, кормящей его лакомыми кусочками и гладящей за ушами, с которых свисают две крупные серые жемчужины.

— Ты победила, Квинция. Примилла не получит, наверное, всё наследство, но Мамерк готов отстегнуть ей достаточно для того, чтобы устроить большую свадьбу Или, ещё лучше, самому жениться на ней. Гай Курий Катулл, твой старый недруг, скончался в страданиях. Недостаёт только финала представления: наказания убийцы, который поднял руку на свою собственную плоть и кровь…

— Это моя сцена, сенатор. Не может быть хорошей трагедии без верного финала.Acta est fabula— спектакль окончен, — заключила Квинция, и ей не понадобилось добавлять больше ничего: она — Метелла Изаврик, верховная жрица, римлянка.

— Так что весь Сенат умоляет тебя остаться… — проворчал на другой день Кастор в домусе на Виминальском холме. — Не обошлось здесь и без вмешательства Клавдия Цезаря. Там стоят печати всех отцов-основателей, включая семью Эмилиев, того самого Лентуллия, чью жену ты навещаешь всякий раз, когда он уезжает из Рима, и даже отца Корнелии Пульхры… Очевидно, они решили не обращать внимания на твою неудачу в истории со светильниками, более того, похоже, закон этот будет вскоре отозван. Теперь появился новый морализаторский запрос, касающийся изображения омерзительного соития Пана и козы…

— Мне очень хотелось бы знать, кто продолжал изготовлять эти светильники после запрета, — ответил Публий Аверелий с наигранной наивностью в голосе. — Странно, однако, что Парис, обычно такой старательный, не отыскал мастерскую, ответственную за это нарушение, тем более что прибегал к твоей добровольной и бескорыстной помощи…

Секретарь засвистел в ответ с равнодушным видом, стараясь направить разговор в другую сторону.

— Да потому что, если бы кому-то удалось разогнать конкурентов и остаться единственным поставщиком на рынке такого редкого, а потому дорогого товара, он заработал бы кучу денег, — продолжал Аврелий,

— Хозяин, я уже давно думаю, что было бы несправедливо лишать квиритов радостей искусства из-за каких-то моралистических отрыжек управляющего, — защитился слуга.

— Негодяй! — гневно вскричал патриций.

— Ты должен был бы поблагодарить меня, хозяин. Ведь именно пока ты ходил по гончарным мастерским, ты нашёл ключ к загадке, который позволил тебе разоблачить фальшивомонетчиков, — ответил александриец.

— Непочтительный и беспринципный сенатор Стаций, вынужденный преследовать бедных гончаров, словно последний из сексофобов! Я не потерплю, чтобы ты облапошивал меня таким образом ради своих грязных дел. Идея отправиться в Киликию не так уж плоха, и я советую тебе заказать место на первом же судне, как только закончится зимний перерыв в навигации!

— В Киликии сильный ветер, поэтому я захвачу с собой вот этот шарфик… — согласился Кастор, доставая из туники кусок ткани с вышитой на ней обнажённой женщиной на поле боя.

«Галлиана в Витербо!» — побледнел Аврелий. Так вот где оказалось доказательство его отношений с Нумидией, исчезнувшее из шкафа верховной жрицы!

— Когда ты велел мне понаблюдать за молодой весталкой Юниллой, я не остановился на доме гадалки, а продолжал следить за ней, полагая, что девушка, которая всё время сидит в четырёх стенах, оберегая огонь и готовя жертвенную пищу, воспользуется случаем и позволит себе немного свободы. И в самом деле, я застал её за нежной беседой с юношей, то есть в ситуации недопустимой для девственницы, посвятившей себя богине Весте. К счастью, она быстро поняла, что у меня нет дурных намерений и, чтобы сохранить её секрет, достаточно добыть мне кусочек ткани, причём сделать это совсем нетрудно…

Сенатор вспомнил красивые ноги, которые как бы случайно обнажила, приподняв тунику, высокомерная Юнилла в тот день, когда потребовала его пропустить её вперёд.

— Я думаю вернуть ей этот маленький заклад, Кастор. Что бы ты сказал об обмене его на ссылку в Киликию?

— Прибавь к моему вознаграждению ровно столько, сколько дал бы мне Коммиан, если бы ты не убил его у меня на глазах, и дело сделано! — согласился александриец, протягивая ему ткань.

Юнилла была очень, просто очень хороша, думал тем временем сенатор. Сколько лет прошло с тех пор, когда он перебирался через стену в Дом весталок, отправляясь на любовное свидание? Может быть, скоро у него уже не хватит ловкости делать это, и говорят к тому же, что весталки стали слишком беспринципными, так что больше нет никакой радости соблазнять их.

— Ладно, Кастор, приготовь голубой шерстяной плащ, скромного цвета далматику, несколько красивых пряжек и, разумеется, перстень с рубином… Отправлюсь в Дом весталок, чтобы выразить соболезнование по поводу печальной кончины верховной жрицы.

— Жаль, что Квинция умерла на другой день после свадьбы Примиллы. Из-за приступа эпилепсии… Говорят, никто даже не знал, что она страдала этой священной болезнью. Любопытно, если учесть, что существуют некоторые яды, способные…

— Верховная жрица богини Весты всегда умела помочь Судьбе, — прервал его Аврелий, открывая дверь.

За нею его ждал Рим.

Примечания

1

От основания Города (лат.), то есть Рима. Официальная дата его основания — 21 апреля 753 года до н. э. —Здесь и далее примеч. перев.

2

Via Sacra (лат.) — Священная дорога, главная улица на Форуме.

3

Лары — по верованиям древних римлян, божества, покровительствующие дому, семье.

4

Macellum (лат.) — рыночная площадь, окружённая колоннадой.

5

Vicus Patricius (лат.) — улица на Виминальском холме, ныне это виа Урбана.

6

В греческой мифологии на прекрасные Елисейские поля загробного мира боги отправляли знаменитых героев.

7

Ароматный рыбный соус.

8

Palla (лат.) — верхняя женская одежда, накидка.

9

Saturnalie (лат.) — сатурналии — праздник, который отмечали с 17 по 19 (позднее по 23) декабря. Символом его был бык, несущий на рогах солнце.

10

Paterfamilias (лат.) — отец семейства, который имел полную власть над всеми членами семьи.

11

Kyria (греч.) — госпожа, хозяйка.

12

Nundinae (лат.) — девять дней между торговыми днями.

13

Saepta Iulia (лат.) — постройка на Марсовом поле, где находился рынок антиквариата.

14

Эпир — область, расположенная на северо-западе Греции.

15

Avgur (лат.) — в Древнем Риме жрец, толковавший волю богов по поведению и полёту птиц.

16

Один из видов водяных часов, так называемый «будильник Платона» — вода наполняла сосуд, постепенно передвигая поршень. Через определённое время сжатый воздух открывал клапан и по трубке вырывался к флейте, извлекая из неё громкие звуки.

17

Hypocaustum (лат.) — «тёплый пол». В Древнем Риме система обогрева помещений, при которой тёплый воздух проходит по специальным каналам под полом и в стенах здания.

18

Дом Весты находился рядом с храмом Весты на Римском форуме. От него сохранился прямоугольный атриум, который раньше обрамляли двухэтажные портики на колоннах. В портиках стояли статуи верховных жриц храма Весты.

19

Pontifex (лат.) — в Древнем Риме член высшей коллегии жрецов, которая управляла всеми религиозными делами.

20

Carpentum (лат.) — двухколёсная крытая повозка, запряжённая мулами. Только весталки и императрицы имели привилегию ездить по Риму на гужевом транспорте в дневное время.

21

В римской мифологии — бог полей и садов. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии постоянной эрекции.

22

Плавтия Ургуланилла — первая жена римского императора Клавдия. Они поженились примерно в 9 году нашей эры, когда ему было 18 лет. Светоний пишет, что они развелись в 24 году нашей эры на основании «её скандальных любовных романов и подозрений в убийстве».

23

Имя

24

Clientes (лат.) — люди, находившиеся под покровительством представителя аристократического сословия, которого называли «патроном».

25

Quirites (лат.) — одно из названий римских граждан.

26

Dalmatica (лат.) — верхняя мужская и женская одежда с рукавами до запястий.

27

Многоэтажный жилой дом со сдающимися в аренду квартирами.

28

Fatum (лат.) — в Древнем Риме олицетворение судьбы.

29

Мойры — богини судьбы в древнегреческой мифологии.

30

Stola (лат.) — длинная верхняя женская одежда.

31

Термин «меланхолия» был предложен «отцом медицины» греческим врачом Гиппократом ещё в IV веке до н. э. На протяжении столетий причиной меланхолии считался избыток жёлчи в организме.

32

Мидас — царь Фригии, правивший предположительно в XIII-XII вв. до н. э… По легенде он пожелал, чтобы всё, чего бы он ни коснулся, превращалось в золото. При этом он не подумал, что это будет относиться и к еде, и чуть не умер от голода, прежде чем упросил богов избавить его от такого дара.

33

Древнеримская мера сыпучих тел, составлявшая 8,8 литра.

34

Мурмиллон — гладиатор в Древнем Риме, вооружённый коротким мечом — гладиусом и большим прямоугольным щитом. В его доспехи входил шлем с стилизованным изображением рыбы на гребне.

35

Сакса Рубра — деревня на Фламиниевой дороге к северу от Рима.

36

У Капитолийского холма было две вершины, одна называлась собственно Капитолий, а вторая — Аркс (крепость).

37

Киликия — историко-географическая область на юго-востоке Малой Азии.

38

Тулл Гостилий — по легенде, третий царь Рима (673–641 до н. э.) — призвал на помощь в войне с этрусками Меттия Фуфетия — диктатора Альба-Лонги. Во время сражения альбанцы отошли и не стали вступать в сражение. После победы Гостилий приказал казнить Фуфетия. Город Альба-Лонгу разрушили до основания, а его жителей насильно переселили в Рим.

39

Жертвенная пища, которую девственницы-весталки готовят раз в году на воде из священного источника.

40

Амфитрион — сын Алкея, внук Персея и супруг Алкмены, родившей Геркулеса от Зевса. Имеет нарицательное значение — гостеприимный хозяин, хлебосол.

41

Homines novi (лат.) — новые люди, так называли римлян незнатного происхождения, чьи представители получали должности высших магистратов. Иногда это понятие носило презрительный оттенок.

42

Маркоманы («обитатели рубежей») — древнегерманское племя, которое проживало на территории современных Саксонии и Тюрингии.

43

Lupa на латыни имело два значения: волчица и блудница, проститутка, — поэтому в Древнем Риме публичные дома назывались «лупанариями», а их эмблемой служило изображение волчицы.

44

Тёмно-бурая краска для подведения глаз.

45

Род морских водорослей.

46

Сервий Туллий (578–535 до н. э) — полулегендарный шестой царь Древнего Рима.

47

Сацеллум — у римлян небольшое пространство вокруг алтаря, ограждённое или открытое.

48

Невысокие кожаные сапоги чёрного цвета, украшенные полулунием из слоновой кости.

49

Байи — древнеримский город-курорт в провинции Кампания, на берегу Неаполитанского залива.

50

В Древнем Риме магистрат, ведавший строительством.

51

52

Авгуракулум — в Древнем Риме публичное здание, где содержались птицы для гадания.

53

Менандр — греческий драматург, представитель афинской Новой комедии. Один из самых популярных писателей древности, автор 108 комедий. Его произведения были утрачены в Средневековье и дошли до нас в фрагментарной форме.

54

Портунус — в древнеримской мифологии бог ключей, дверей и скота.

55

Нарочитая серьёзность, которая считалась обязательной для римского магистрата.

56

В Древнем Риме члены различных магистратур, состоящих из трёх чиновников. Они назывались «три мужа для упорядочивания государства».

57

Викус Тускус выходила на Форум со стороны храма Кастора и Поллукса.

58

Эреб — в греческой мифологии олицетворение вечного мрака.

59

Различные виды забегаловок, таверн и кабачков в Древнем Риме.

60

Pugillares (лат.) — маленькие (величиной с ладонь) навощённые дощечки, на которых записывали текст.

61

Pietas (лат.) — уважение (к богам, Отечеству, родителям и т. д.).

62

На вершине обетных колонн ставили, как правило, статую бога, которому давали обещание.

63

Пасифая — согласно мифам Древней Греции, жена Миноса, царя Крита. Миф приписывает ей любовную связь с жертвенным белым быком.

64

Неизвестный античный скульптор предельно натуралистично изобразил половой акт божества скотоводства и плодородия Пана с козой. Его работа была найдена в 1752 году в Геркулануме. Выдающуюся по мастерству исполнения скульптуру уничтожить было нельзя, показывать — невозможно. Со временем она стала образцом античной порнографии.

65

Урания — самая младшая из всех муз, но и самая знающая, серьёзная и умная. Её наравне с Афиной Палладой считают самой мудрой греческой богиней. В её руках всегда небесная сфера и циркуль, одета в звёздный плащ, на голове корона из созвездий.

66

Стигийские болота окружают вход в царство Аида.

67

Nummi subaerati (лат.) — монеты с сердцевиной из меди иди низкосортной бронзы, покрытые тонким слоем драгоценного металла, из-за чего их трудно отличить от настоящих.

68

Impluvium (лат.) — бассейн во внутреннем дворе римского дома, куда стекала дождевая вода.

69

Do ut des (лат., даю, чтобы ты дал) — принцип римского права, устанавливающий правовые отношении между двумя лицами.

70

В греческой мифологии Арес был богом войны. У латинян это бог Марс.

71

Галлы — жрецы матери богов Кибелы, её возлюбленного Аттиса и почитаемой в Риме сирийской богини Атаргатис. Служители этого культа были скопцами.

72

Terni lapilli (лат.) — римская настольная игра, дошедшая до наших дней под названием Schiera (войско).

73

Регия была резиденцией царей Рима, а позднее местопребыванием верховного понтифика, первосвященника римской религии. Здание находилось на виа Сакра (Священной дороге) у подножия Палатинского холма.

74

Triumviri monetalis (лат.) — магистраты, в обязанность которых входил контроль за работой Монетного двора.

75

Ныне город Бриндизи в итальянском регионе Апулия.

76

Истрия — полуостров в Адриатическом море, в северной части Хорватии.

77

Альбиус Тибулл (55–19 до н. э.) — латинский поэт, автор элегий. Сохранились первая и вторая книги его стихов.

78

Гестия — в древнегреческой мифологии юная богиня семейного очага и жертвенного огня, старшая дочь Кроноса и Реи, сестра Зевса.

79

Королева дорог (лат.).

80

Камены — древнеиталийские божества, по преданию обитавшие в источниках, родниках и ручьях у храма Весты.

81

Fasces (лат.) — атрибут власти царей, а в эпоху римской республики — высших магистратов. Перетянутый красным шнуром пучок вязовых или берёзовых прутьев с воткнутым в него топориком.

82

Nummularius (лат.) — пробирщик, меняла, а иногда и банкир в Древнем Риме, в обязанности которого входила проверка подлинности и законности обращения монет.

83

Tablinum (лат.) — главное помещение в римском доме, которое использовалось как спальня и реже как столовая, здесь хранили памятные семейные веши и устраивали званые вечера.

84

Volenti non fit injuria (лат.) — изъявляющему согласие обида не в обиду — положение римского права, обозначающее тот принцип, что отсутствие претензий у потерпевшего снимает ответственность с лица, причинившего ущерб.

85

Водяные часы.

86

Тит Лукреций Кар (ок. 99–55 до и. э.) — римский поэт, философ и просветитель, автор поэмы «О природе вещей».

87

Congius (лат.) — единица измерения жидкости у римлян, приблизительно равная 3,5 литра.

88

Свечи с гвоздями служили в Древнем Риме для отсчета времени. Сгорая, свеча плавила воск, и очередной гвоздь падал на поднос.

89

Античное название южной части Аравийского полуострова.

90

Зенон Элейский — древнегреческий философ V века до н. э. Знаменит своими апориями, которыми он пытался доказать противоречивость концепций движения, пространства и множества.

91

Byssinum (лат.) — драгоценная ткань, употреблявшаяся в древности для изготовления одежды первосвященников, царей, патрициев, в неё заворачивали мумии фараонов, отличалась высочайшим качеством, невесомостью и прочностью.

92

Маковый сок.

93

Всадники — одно из привилегированных сословий в Древнем Риме. Первоначально — в царскую эпоху и в раннереспубликанский период — это была сражавшаяся в конном строю патрицианская знать.

94

Художественный образ маленького, полуобнажённого мальчика с крылышками, восходящий к эротам или купидонам.

95

Богиня воды, которой поклонялись латиняне.