Ты моя юность, Елисавет

Глава 1

Цесаревна Елисавет рыдала, уткнувшись в подушку. Всё вокруг будто бы играло против неё, жизнь постепенно превращалась в сущий кошмар: придворные интриги, заговоры высших сановников, трагедия первой настоящей любви. Ещё пять лет назад она была любимицей венценосного отца, жемчужиной Петербурга, теперь же не знала, как жить дальше.

В юности каждая неудача воспринимается как самая большая трагедия в мире, а что, если происходящее задевает за живое? Дочь великого реформатора, перед которой при жизни отца все лебезили, стала никому ненужной придворной, чьё шаткое положение сохранялось только безграничной любовью племянника-императора. Не такой жизни хотела Елизавета Петровна.

— Я петрова дочь… я не заслужила этого, — стонала она.

— Довольно! — раздался чей-то голос в покрытой мраком спальне.

Елизавета встрепенулась и оглядела комнату. В дальнем углу мелькал слабый огонёк. Перепуганная принцесса схватила подвернувшийся под руку подсвечник. Сжимая в одной руке медный канделябр, а другой отирая слёзы, она проговорила:

— Кто… здесь?..

— Подойди и узнаешь… — прошептал кто-то.

Елизавета ещё сильнее вжалась в кровать. Казалось, огонёк становился ярче и больше, будто бы приближался из ниоткуда. Цесаревна едва не закричала, но… вдруг поняла, что прийти действительно было неоткуда. Более того, в том углу стояло… зеркало. Что за огонёк? Откуда он? Это свеча?

Она с опаской ступила босыми ногами на пол и медленно подошла, почти подкралась, к источнику света и остолбенела. С зеркальной поверхности на неё смотрела вовсе не молодая принцесса в ночной рубашке и с пустым подсвечником в руках — там был кто-то другой. Там была женщина средних лет в платье искусной работы, через правое плечо её была перекинута муаровая лента Ордена Андрея Первозванного, а левую сторону груди украшала нашивная звезда той же награды. С плеч её спадала золотая мантия, расшитая чёрными орлами, волосы скрывались под высоким напудренным париком. Пальцами со сверкающими перстнями она сжимала канделябр с тремя сияющими свечами.

— Нет… — прошептала цесаревна, несколько раз перекрестившись.

— Не пугайся, дитя. Я не от того, о ком ты могла помыслить…

— Мефистофель…

— Нет… я не стану тебя ничем искушать или стращать. Я здесь за другим… — отражение говорило без эмоций, почти не двигаясь.

— Зачем же?.. Кто… Вы?..

— Я это ты, а ты это я…

— Как?..

— Ты моя юность, Елисавет. Меж нами много лет, но всё ж родные души…

Обе замолчали. У цесаревны задрожали руки, она вот-вот могла выронить из руки медь.

— Поставь подсвечник, Елисавет…

— Уйди!.. Сгинь!.. Нечистый!.. — пыталась кричать принцесса, но из груди её вырывался почти хрип.

— И ты вот так готова расстаться с будущим?

— Изыди… — простонала Елизавета в ответ.

— Что ж… тогда издай шум. Он развеет мой образ, оставив тебя наедине… Ах! — вдруг воскликнуло отражение. — Даже со мной ты наедине с собою…

Цесаревна замахнулась и, казалось, была готова даже разбить несчастное зеркало.

— Но ты не будешь этого делать… ты ведь хочешь знать о… Бутурлине…

— Что?..

— Да-да… ты это я, а я это ты. Я чувствую всё, что чувствуешь ты. Я ведаю обо всём, о чём ведаешь ты.

Принцесса помедлила… и осторожно поставила подсвечник на пол, умоляюще посмотрев в глаза самой себе. Та, что представилась тоже Елизаветой, однако не спешила ничего говорить. Она выжидала, пристально осматривая настоящую дочь Петра.

— Ждёшь ответ? А нужен ли он тебе?

— Что будет с…

— Что ж, узнаю своё упрямство… — прервала её Елизавета из зазеркалья.

— Я возвращу его?

— Ты? Нет-нет… его возвратила я. Станешь мной, и возвратишь.

— Стать кем?

— Императрицей и самодержицей всероссийской Елисавет I.

— У нас уже есть император! Пётр II Алексеевич!

— Петрушке жизни не дадут верховники, дитя. Сживут его со свету ещё ребёнком…

— К-как?..

— На трон посадят сестрицу Анну…

— Но Аннушка в Голштинии…

— О нет. Аннушка умрёт при родах. Сестрица Анна Иоанновна на трон взойдёт, а после неё немецкое семейство при власти останется. В свои руки придётся брать бразды правления тебе.

— Но… я не…

— Не хочешь? А всегда ли вершим мы то, чего желаем?

Цесаревна задумалась. Ей было страшно и радостно, холодно и жарко, грустно и весело. Она — будущая императрица! Корона падёт на её голову… корона, которая сгубила её отца, её мать и сгубит теперь любимого племянника. Ей суждено возложить на свою голову вымаранный кровью венец.

— И что я буду на троне делать? Я ведь не умею… править.

— В тебе течёт кровь Петра Великого, Елисавет! В нас течёт его кровь, и нам его дело суждено возрождать в России. Своею силой ты поведёшь страну по пути его реформ.

— Но Россия уже идёт по нему!

— Пока идёт, но пройдёт десяток лет, и забудутся все деяния батюшки нашего. Новые будут пытаться порядки чинить на том, что он построил. Кто, если не его дочь остановит сие?

— Но как же я смогу?

— Ты всё превозможешь, петрова дочь.

Юная Елизавета вдруг ощутила, что всё это по-настоящему. Она почувствовала странное тепло в своей груди. Это была надежда. Не всё потеряно. Её жизнь не рушится на глазах, нет! Впереди великое будущее, восхождение на трон, большие перемены, воскрешение дела отца. Для неё всё это было пока ещё малопонятным, но знание, что наступят светлые годы, не могло не воодушевлять.

— У меня будет… ребёнок?

— У тебя? Нет…

Елизавета промедлила. Она почему-то решила, что отражение вновь разделило их. Она хотела верить, что именно сейчас её будущее говорит лишь о её юности.

— А у вас… есть?

— Есть.

Принцесса вздохнула с облегчением, но преждевременно. Стоило ей широко улыбнуться, как отражение принялось чеканить слова:

— Целая Россия. Всяк от мала до велика меня матушкой называет, в ноги кланяется. Все они мне дети, все они моя семья. Семья, какой у меня самой никогда не было и уже не появится.

— А свой… родной? Наследник трона?

Императрица из зазеркалья изменилась в лице. Кажется, немного загрустила. Тепло надежды в груди вдруг сменилось холодом. Отражение искривилось, поблекло, свечи в его канделябре вмиг потухли. Лишь после этого прозвучал ответ:

— Мы с тобою взойдём к вершине. А на вершинах всегда темно, холодно и одиноко…

— А как же Бутурлин?..

— Запомни на всю свою жизнь, дорогое дитя. Никого нет в этом мире, на кого тебе понадеяться можно было. Всяк норовит свою выгоду получить от тебя. Цесаревна ты или императрица, вокруг всегда лишь те, кто свой интерес имеет.

— И что же делать?

Императрица из зазеркалья ничего не ответила. Она лишь загадочно улыбнулась, лукаво прищурилась и сделала шаг назад. Затем ещё один, и ещё. Чем дальше отходила она вглубь мистического мира зазеркалья, тем хуже становилась различима.

Цесаревна продолжала требовать ответа. Она хватала зеркало за раму, трясла его, насколько хватало сил, пристально следила за происходящим. Она хотела знать большего, хотела получить ответы. Когда всё это произойдёт? Как она станет императрицей? Что случится в итоге с любимым племянником Петром? А главное — как долго жить ей в одиночестве? Стоит ли эта жизнь хоть чего-то?

Зачем вообще приходило её будущее? Чтобы подразнить? Дать повод успокоиться и принять свою судьбу? Заставить ещё больше сомневаться в том, что игра стоит свеч? Помочь решиться перестать быть пешкой и взять эту партию в свои руки? Вопросы утомляли, лишали сил. Веки тяжелели с каждым мгновением.

Проснулась она утром подле того же зеркала. Осмотрела себя, ещё раз перекрестилась и более о случившемся не вспоминала… почти не вспоминала.