Царствие грядет: Искупление III

Пролог

Камень сирый храму святого Матея в Ратаях над Сазавою, ветрами и дождями иссечённый, повести многих колен в себе таит. Всяк камень, всякая рана на лике его, яко шепот времён минувших, о радостях и печалях, о рождении и смерти. Внутри же, в полумраке, тишина почивает, еюже токмо пение птиц редкое, сквозь стёкла окон цветных проникающее, нарушает. А под спудом, во гробах фамильных роду Птачеков, почивают тии, иже некогда по земли сей ходили, судьбы вершили и грядущее строили.

Во гробах тех, меж плит гранитных и надписей временем омрачённых, дух особенный витает – смесь торжества и упадка. Зде лежат вои и владыки, матери и дети, всяк со своею повестью, со своим вкладом в древо родовое. Имена их почти истлели из памяти людской, но кости и прах, во саркофагах каменных заключённые, свидетельствуют о бытии их.

Ветр, сквозь трещины в стенах проникая, аки вздох минувшего, предостерегает о грядущем. Шепчет о переменах, о бурях, о потрясениях грядущих, иже лик земный изменят. Предвещает годину войн и розней, егда брат на брата восстанет, вера оружием станет, а правда – токмо привидением.

Во время то смутное суждено бе жити и умрети Яну Птачеку из Пиркштейна. Человеку, чия судьба тесно сплелась с бедами войн гуситских. Человеку, которому избрать надлежит меж долгом и совестью, меж верностью обычаям и жаждой справедливости.

Судьбина Янова, аки и судьбина всей Чехии, на волоске висит, яко нить тонкая, готовая прерваться. И первою вестью беды грядущей ста битвы при Живогоште, юже навек жизнь его изменила и тень мрачну на земли чешской оставила. Токмо начало сие. Начало кончины мира старого и рождения мира нового, в немже Яну Птачеку роль трагическую изыграти надлежит. Храм святого Матея и гробница Птачеков свидетелями будут пути его земного, от рождения до смерти, от надежды до кручины. И ветр, по прежнему в бойницах свистящий, вовеки оплакивать будет времена минувшие и надежды потерянные.

Глава 1. Пиркштейн

Ветер студеный в бойницах замку Пиркштейна свистал, аки бы на долю свою горькую жалуясь. Внутри же, в горнице слабо освещенной, тишина почивала, токмо дрова в камине великом потрескивали. Ян Птачек, иже на свет явился зде, в замку сем, в нощь осеннюю лета Господня 1388, не ведал и разумети не мог, яко мир за стенами твердыни родовой кипит и волнуется, к переменам готовясь, кои коснутся и его, и всего кральства чешского.

В лето то, егда Ян малый на свет пришел, отцу его, Яну Ешеку Птачеку из Пиркштейна, около пятьдесяти годов минуло. Рекут, по летах долгих и тщетных наследника ждания, Ян Ешек, трудами государственными утомленный, решил уединитися с женой своей, Гедвикою из Дубы, во замку меньшем Польна, надеючись покоя обрести и, аще воля Господня, чада. И сталося диво. По малом времени Гедвика весть подала о бремени своем. Радости Яна Ешека краю не бывало, хоть и ведал, яко старость близ есть.

Род Птачеков из Пиркштейна от отрасли бочной рода вельможного панов из Липы происходил. Не к самой верхушке знати чешской причиталися они, но владели землями, имели силу и родом своим гордилися. Пиркштейн, хоть и не блистал красотою особою, стоял на горе высокой, возвышаясь над лесами и полями окрестными, страх и почтение внушая и силу рода являя.

В лета первые жития своего Ян был окружён заботою матернею и слуг немногих. Отец же, мудростью украшенный и годами обременённый, дни мнози в палате своей проводил, землями правя и книги старые чтя. Ян часто в палату ту заглядывал, дивясь узорам на переплетах книжных и слушая шелест тихий перелистываемых страниц. Значения сих книг он еще не понимал, но чуял в них тайну некую, связь с временами минувшими.

Однако безмятежность детства Янова не долго длилась. Егда отроку едва два года минуло, отец его, Ян Ешек, внезапу захворал и вскоре душу Богу отдал. Горе великое Пиркштейн объяло. Гедвика о муже своем плакала, а Ян малый отца лишился, коего едва узрети успел.

Понеже Ян еще отрок был и правити сам не мог, власть над землями рода его к родичу, Генриху III из Липы, перешла. Генрих же человек властный и корыстолюбивый был. О судьбе Яна малого мало пекся, токмо о сохранении и приумножении земель своих радея. Ян возрастал, зря, како Генрих наследством его распоряжается, и во сердце его росло чувство обиды и несправедливости.

Несмотря на то, детство Яново не лишено было радости. Время мнозе проводил на природе, в лесах окрестных на дичь охотился, мечом владеть учился и слушал повести старых воев о битвах минувших. Мечтал он о дне том, егда полноправным господином Пиркштейна станет и судьбою своею сам распоряжатися сможет.

В тые лета в Чехии смятение ззрело. Учение Яна Гуса, правду глаголющего и лицемерство церковное обличающего, обретало всё боле приверженцев меж люда простого и даже меж вельмож. И в Пиркштейне слыхали о том, но далече то виделось и не касалося жития замкового. Малый Ян еще не ведал, яко вскоре учение Гусово мир перевернёт, вынуждая его меч в руки взяти и битися за веру свою.

Домежика жил он в тени замка Пиркштейна, окрест лесами и нивами, о грядущем мечтая и не предвидея роли трагической, уготованной ему в событиях грядущих. Лета шли, и Ян Птачек возрастал, дабы хозяином судьбы своея быти, вступая в годину, егда тень брани надвижущаяся земли чешской омрачает.

Глава 2. Польна

В граде Польне, где вдовствующая госпожа Гедвика оселила юного Яна, вельми разнился уклад от сурового замка Пиркштейн. Расположенный в долине дивной, меж лесов дремучих да рек спокойных, Польна та являлась яко тихая пристань. Не зрели тут башни гордые, стены толстенные, но покои светлые, сады просторные, виды умиротворяющие душу.

Госпожа Гедвика втайне надеялась, что в тиши Польны Ян забудет горечь утраты и вырастет вдали от хитросплетений политических да брани ратной. Заботой и любовью окружить его стремилась, ученье доброе дать, воспитать мужем достойным.

Польна, хоть и малым градом была, но процветающим. Крестьяне на полях трудились усердно, собирая урожай щедрый, ремесленники творили потребное. Жизнь тут текла размеренно и спокойно, под властью ритма природы да обычаев стародавних.

Первые годы в Польне Ян провел, играя в садах да лесах, изучая окрестности, знаменуясь с людом местным. Подружился быстро с сыновьями крестьян да ремесленников, вместе с коими по лугам бегал, рыбу в реке ловил, из лука стрелять учился. Сии радости простые жизнь его наполняли, о печальном прошлом забыть помогали.

Но разумела госпожа Гедвика: Ян – наследник рода Птачеков, учение подобающее получить ему надлежит. Созвала в Польну учителей опытных, кои Яна грамоте, истории, латыни и иным наукам обучать стали.

Одним из первых наставников Яна стал инок старый, отец Иероним. Муж был книжный и мудрый, повестей да сказаний знающий без числа. Отец Иероним Яну любовь к книгам привил, размышлять о вопросах вечных научил. Рассказывал о героях библейских, о подвигах рыцарей, о мудрости философов древних.

Другим же наставником важным стал воин старый, Милош. В битвах многих закаленный, еще отцу Яна служивший. Милош Яна воинскому делу учил, мечом владеть, копьем да щитом, верхом ездить, тактике боя. Толковал о чести рыцарской да долге, о необходимости землю свою защищать да народ.

Отец Иероним и Милош люди были разных взглядов и убеждений. Отец Иероним – смирения сторонник да покорности, Милош – силы да независимости. Споры их да речи часто Яна к размышлениям подвигали, путь свой собственный искать заставляли.

В Польне Ян впервые с различием мнений о вере и власти столкнулся. Слышал сказания о Яне Гусе, о проповедях его да о борьбе против зла в церкви. Одни Гуса поддерживали, пророком его почитая да реформатором, другие же порицали, еретиком и смутьяном называя.

Ян слушал речам тем внимательно, вникнуть во происходящее силился. Книги листал, в раздумьях пребывал: что есть вера истинная, что – справедливость, в чем долг перед землей родной.

В Польне не токмо обученье доброе обрел, но и познал людские сердца, сочувствовать нуждам их научился, мнение чужое уважать. Возрос мужем справедливым и милосердным, готовым слабых защищать, за правду бороться.

Однако ж, житие тихое и спокойное в Польне вечным быть не могло. В землях Чешских конфликт зрел, коему суждено было изменить судьбу не токмо Яна Птачека, но и всего народа. И Польна, аки иные поместья, в стороне от грядущего не останется. Вовлечена будет в пламя брани, что возгорится с новой силой после кончины Яна Гуса. Но то уже иная повесть будет, повесть о борьбе, о вере, о судьбе трагической человека, оказавшегося в самом центре событий исторических.

Глава 3. Повзросление

Лета текли, аки листья осенние, ветром подхваченные. Ян Птачек из отрока в мужа оборотился, и вместе с силой телесной возросло в нём стремление к самостийности да независимости. Не утех сада да леса жаждал боле, но правления поместьями, дел политических.

Зрел Ян зорко, как Генрих III из Липы наследством его распоряжается. Как налоги с крестьян собирает, торговлю с соседними градами ведёт, в интригах политических участвует. Многое Яну не по нраву было. Жесток Генрих к крестьянам излишне, о развитии поместий не печётся, лишь о своей выгоде радеет.

Достигнув же совершеннолетия, кое по источникам на лето 1406 пришлось (хотя и странно сие, ибо сын его Гинек в 1404 рожден был), Ян о правах своих на Пиркштейн и Польну объявил. Потребовал от Генриха III земли родовые в руки его передать. Генрих же, ясно дело, с властью расставаться не желал. Тянул время, отговорки да уловки придумывал.

Однако ж Ян настойчив был. Обратился в суд провинциальный, правды требуя. Судебное разбирательство годы долгие длилось, и в лето 1412 суд, наконец, решение в пользу Яна вынес. Генрих III земли Пиркштейн и Польну отдать вынужден был.

Власть получив, Ян сразу же за дело взялся. С реформ в управлении поместьями начал. Налоги крестьянам снизил, мельницы новые и дороги построил, ярмарки да базары для развития торговли учредил. Заботился Ян о людях своих, стремился жизнь им достойную создать.

Не все, однако, реформам Яновым рады были. Дворяне некие, к порядкам старым привыкшие, мягким его сочли и либеральным. Плели против него интриги, авторитет его подорвать пытались.

С тем же Яну с трудностями экономическими суровыми столкнуться пришлось. Кризис в Чехии свирепствовал – от неурожаев, эпидемий да неустойчивости политической. Крестьяне многие разорялись, в грады бежали, поместья в упадок приходили.

Во времена сии тяжкие Ян проявил себя правителем умелым да мудрым. Поместья свои от разорения уберег, нуждающимся помощь оказал, власть свою укрепил. Уважением и авторитетом среди люда своего и соседей пользоваться стал.

Помимо управления поместьями, Ян интересовался и делами политическими. Следил зорко за событиями в Чехии да в Европе. Читал газеты, слушал рассказы путешественников. Беспокоился Ян о растущем влиянии Яна Гуса и его последователей.

С одной стороны, Гусу сочувствовал, коий пороки церкви обличал да к справедливости призывал. С другой же, опасался, что учение Гуса к расколу в обществе да к войне привести может.

Ян разумел: в Чехии раздор зрел, и ему, дворянину да землевладельцу, принять в том участие придется. Размышлял он, на чью сторону стать надлежит: на сторону церкви католической да короля Сигизмунда, или на сторону гуситов да народа чешского.

Выбор нелегок был. Ведал Ян, что от решения его судьба не токмо его собственная зависит, но и судьба семьи его и поместий. Молился он, просил Бога, дабы дал ему мудрость и силу принять решение верное.

Тем временем события в Чехии стремительно развивались. Яна Гуса на Констанцский собор вызвали, где он был арестован и к сожжению на костре приговорен. Весть та Яна Птачека потрясла. Разумел он, что конфликт меж католиками и гуситами неизбежен стал, и что выбор сделать ему в самое ближайшее время придется. Эпоха взросления его к концу подходила, и стоял он на пороге жизни новой, полной опасностей да испытаний.

Глава 4. Гус

Весть о костре Констанцском, пламенем Яна Гуса пожравшем, аки молния средь ясного неба, пронзила земли чешские. Гнев и скорбь, словно чёрная туча, над сердцами людскими нависли, от князей до крестьян. В замке Польна, где Ян Птачек, яко пчела трудолюбивая, владения свои оберегал, сия весть пала, аки камень ледяной, стужу в души принеся.

Ян, сердцем не каменный, жестокостью казни ошеломлен был. И не фанатик слепой он был, слову Гуса внимал, искренности в речах его зря, правды алкая и мира лучшего желая.

Вспомнились беседы давние с отцом Иеронимом, о злоупотреблениях церковных толковавшим. Юный Ян тогда разумом не постигал глубин проблемы, но ныне, когда костёр над Гусом пылал, слова те горечью полны стали.

Много Ян дум своих учению Гуса посвятил. Трактаты его перечитывал, дабы понять, что за ересь сию огнём карают. Узрел Ян в том обличение пороков духовенства, хулу на торговлю индульгенциями, призыв к идеалам христианским чистым и простым.

Сии мысли, аки семена добрые, в душу Яна запали. Увидел он, как церковь в роскоши утопает, как священники о злате пекутся паче, нежели о пастве своей. Понял он, что реформа нужна, дабы церковь к народу ближе стала и заповедям Христовым соответствовала.

Но Ян не только мыслитель, но и муж деятельный. Зрел он, что учение сие к расколу и войне может привести. Знал он, что князья и знать многие королю Сигизмунду и церкви католической верны, и противление им гибелью дому Птачеков грозит.

Раздираем был Ян меж долгом и совестью. Гусу сочувствовал, но последствий страшился. Правды искал, но рисковать всем не желал.

И все ж, когда по Чехии грамоты собирать начали в защиту Гуса, Ян Птачек в стороне остаться не смог. Ибо, не подписав, слыл бы трусом и предателем. Подписав же, гнев короля и церкви на себя навлёк бы.

По долгих раздумьях Ян решился. Подпись свою под грамотой поставил. Сей поступок отваги и принципиальности исполнен был, но стал он и первым шагом на пути, ведущем к бедствиям гуситских войн.

Не ведал Ян, что его ждёт впереди. Не ведал, что сражаться придётся на стороне католиков против гуситов, против тех, чьи убеждения он разделяет. Не ведал, что в битве при Живогоште смерть и разрушение узрит.

Но в час, когда грамоту ту подписывал, верил Ян, что правое дело творит. Верил, что долг свой исполняет. Верил, что стоит на стороне правды и справедливости.

Но правда и справедливость в смутные годины, яко миражи в пустыне, обманчивы были. И Яну Птачеку предстояло в том убедиться на опыте горьком. Подпись поставлена, пути назад нет. Тень Гуса пала на жизнь его, определяя поступки и решения, к трагедии неминуемой ведя.

Глава 5. Ратае-над-Сазавой

И не минуло и года по смерти Гуса, яко Ян Птачек волю яви – Польну тихую оставити и в Ратае-над-Сазавой обиталище сотворити. Не токмо славы и владычества ради, но дабы в вихре событий зрети, вблизи сил держащих земли чешской бразды правления.

Ратае-над-Сазавой – не просто удел отчий, но замок родовой Птачеков, знак мощи и гласа их весомого. Возвышаясь над рекой Сазавой, яко страж недремлющий, твердыня сия являшеся неприступной, стены крепки, вежи высоки, дворища просторны. Воздвигнута бо бе для защиты, для показа силы и для управления землями окрестными.

Переезд в Ратае знаменова для Яна главы новыя начало. Ныне не просто землевладелец он, но глава рода Птачеков, за благополучие семьи и подданных ответ держащий. Подобает ему быти сильным, мудрым и праведным, к любым испытаниям судьбы уготованным.

Вскоре по прибытии в Ратае, Ян Птачек сочетася браком с Йиткою из Кунштата и Подебрад. Союз сей не токмо сердец единение, но и шаг политический, укрепляющий род Птачеков в среде знати чешской. Ибо Йитка произрасташе из рода именитого и властного, что отворяше Яну врата новыя и даль светлую предсказываше.

Йитка явлена бысть не токмо лицем красна и разумом светла, но и супругой верной и сподвижницей надежной. Поддерживаше Яна во всех начинаниях, советом мудрым помогаше и разделяше с ним радости и горести. Соединив сердца, создаша они семью крепкую и любящую, ставшую для Яна опорой и отрадою в час лютый.

В лето от Рождества Христова 1404, еще до переселения в Ратае и брака с Йиткою, Ян роди сына, коему имя Гинек (Гинц) нарекоша. Рождение наследника явися событием дивным для рода Птачеков. Ныне Ян уверен бысть, яко род его не прервется, и дело его продолжено будет во веки веков.

Люби Ян сына своего и тщашеся уделяти ему времени боле. Рассказываше ему сказания о бранях минувших и о подвигах витязей славных, учаше его оружием владети и на коне скакати, а такожде любовь к чтению и наукам прививаше.

Но разуме Ян, яко недостаточно токмо любити сына своего. Подобает ему приуготовити его к житию грядущему, научити его быти сильным, мудрым и справедливым правителем. Должен передати ему знания свои и опыт, дабы он мог достойно продолжити дело рода Птачеков.

Жизнь в Ратае своим чередом течаше. Ян занимашеся управлением поместьями, разрешаше споры меж крестьянами, принимаше гостей и в делах политических участвоваше. Старашеся быти справедливым и милосердным властелином, пекущимся о подданных своих.

Но Ян не забываше и о семье своей. Люби проводити время с Йиткою и Гинеком, гуляти по окрестностям замка, охотитись в лесах и творити праздники и пиры. Тщашеся создати для них атмосферу любви, тепла и уюта.

Но даже в Ратае, вдали от градов великих и козней политических, не мог Ян забыти о том, что творится в Землях Чешских. Зряше он, яко раздор между католиками и гуситами с новою силою разгорается, и яко брань неминуема.

Понимаше он, яко выбор сотворити должен, на чью сторону приклонитися. Разуме, яко от решения его зависит не токмо судьба его собственная, но и судьба семьи его и вотчины его. Моляшеся он и проси Бог даровати ему мудрость и силу прияти решение верное, дабы не погубити ни себя, ни род свой.

Ратае-над-Сазавой бысть для Яна не токмо местом жительства, но и знаком ответственности и долга его. Зде явися он главою рода, отцом чадолюбивым и супругом верным. Зде подобаше ему решение приняти судьбоносное, еже определит бытие его и земли отчей. И тень брани грядущей уже над замком простерлась, предвещая перемены скорые и трагические, яко гром среди ясного неба.

Глава 6. Пламень Констанца

Дым пламени Констанца, идеже сгинул Ян Гус, аки пелена погребальная, землю чешскую помрачи, и до Ратае-над-Сазавой дальней достиже. Весть о казни его пала на Яна Птачека аки каменная глыба, ввергнув в думы скорбные и тревогу неисходную. Аще прежде сумнения, яко червь, грызли душу его, то ныне узрел Ян: быть Чехии в вихре, и не избежать ей бури великой.

Речение о смерти Гусовой волну гнева в народе чешском воздвигло. Грады и веси восстали, правды алчуще и возмездия за учителя своего. Мнози бояре, вчера еще в нерешимости пребывавшие, ныне под стяги гуситские встали, зря в брани их щит вольности и прав своих исконных.

Ян Птачек меж двух огней очутился, аки зверь, меж молотом и наковальней зажатый. Сердцем соболезнуя гуситам, скорбя о Церкви больной и гнушаясь злодейством над Гусом содеянным, родом же – дворянин, присягой связанный с королём Сигизмундом и верою католическою. Ведает Ян, яко дружба с гуситами – опала королевская, земли отнятые, изгнание лютое и смерть неминучая.

В граде Ратаях сумрак тревоги сгустися, яко мгла осенняя. Йитка, супруга Янова, печали его раздели, во всех делах подмогой ему бысть. Жена мудрая и прозорливая, в делах политических сведущая и советом ценным помогающая.

Гинек, отрок Янов, растет в годину смут и раздоров, во время веры помрачённой. Слышит он речи о Гусе, об учении его, о казни лютой и беззаконной. Зрит, како отец его разрывается меж долгом и совестью, како ищет он выход из трясины сея.

Ян Птачек старается держаться средины, яко челн меж двумя берегами. Ведает, яко прямая поддержка коей-либо из сторон – погибель неминуемая. Чает он, дабы разум восторжествовал, и спор сей удастся разрешить миром и любовью.

Но вихрь событий кружит всё быстрее, не давая Яну передышки ни единой. В Празе восстание вспыхнуло, гуситы град захватили, католиков изгоняя и святыни оскверняя. Король Сигизмунд клич кинул по землям своим, гуситов бунтовщиками объявив, к усмирению их призвав.

Чехия – на краю войны братоубийственной, яко на лезвии меча. Бояре разделились: католики – за короля и веру старую, гуситы – за вольность и веру новую, очищенную. И выбор суров предстоит Яну Птачеку, и да поможет ему Бог верное решение принять.

Под давлением соседей могучих, дворян католических, Лацко из Краварже и Гельфштейна и Петра II Конопиштского из Штернберка, вынужден Ян в Лигу Католическую вступити, дабы не быть изгнанным и всеми отринутым. Разумом разумея, яко шаг сей против воли сердца его, но иного пути не зрит, сколь ни искал бы его. Должен он защитити семью свою, земли свои и люди свои, дабы не погибли они в смуте грядущей.

Вступление в Лигу Католическую – значить Яну с оружием в руках против гуситов идти, яко против врагов лютых. Собирать воев, ковать броню и на битву отправлять, даже коли кровь от того стынет в жилах его. Поддерживать короля и веру католическую, даже коли то душу его терзает и гложет аки червь ненасытный.

Тяжко далась Яну година сия, и в каждой складке чела его можно было прочесть тяжкие думы его. Чувствовал он себя отринутым от веры своей, отринутым от гуситов, отринутым от народа своего, в коем текло естество славянское. Ведал, яко стал он токмо шестерёнкой в машине злобы и разорения, а не вольным мужем, творящим добро и справедливость.

Но духом не падал Ян Птачек. Старался смягчити свирепость войны, оберегал мирных от грабежа и насилия, помогал страждущим и обездоленным. Надеялся, яко когда-нибудь войне придет конец, и воцарится в Чехии мир, лад и справедливость, дабы все жили по законам Божьим, а не по воле людской.

Но пламень Констанцский не гас в сердце его, напоминая о муках Яна Гуса и о правде, коей изменил он, в Лигу Католическую вступая. Сей раздор внутренний преследовал Яна Птачека до дней последних его, определяя дела и решения его. И тени тех костров, казалось, навек легли на судьбу его, не давая ему покоя ни днём, ни ночью.

Глава 7. Первый бой

Едва Ян Птачек, скребя сердце, дозволил мысли о службе в лиге Католической в уме закрепиться, яко птица в клетке, как весть пришла, аки гром среди ясного неба: гуситы, отряды их, словно стаи волчьи, на села и поместья католические нападения чинят. Дворяне же, лигою Католической связанные, решали супротиву мятежникам дать отпор, силу свою показать.

Ян, яко член лиги Католической, призван был отряд свой собрать и к войску общему примкнуть. Нехотя отдал приказ о сборе воинов в Ратаях и окрестных деревнях, воистину мучимый думою, что против соотечественников идти ему суждено, против тех, кто верою и справедливостью с ним повязан.

Сборы скоры были, но не радостны. Воины, большая часть – крестьяне, кто вилами вооружен, кто топором, кто ржавым мечом, неохотно под стяг Птачека становились. Страх война в них вселила, страх смерти, страх гуситов, о коих сказания ужасные меж людом ходили.

Ян, словом добрым и ободряющим, старался дух их поднять, к мужеству и храбрости взывал. Защиту обещал и награду за службу верную. Но в сердце своем ведал, что никакое слово страх тот заглушить не сможет, что гнездо в душах их свил.

Отряд Птачека к войску лиги Католической присоединился, коим командовали дворяне опытнее и знатнее. Пестро войско то было, из рыцарей в доспехах сверкающих, наемников, златом манящихся, и крестьян простых, силой на войну мобилизованных, состоящее.

Бой первый Янов малым был, но жестоким столкновением с гуситским отрядом, село католическое пленить вознамерившимся. Гуситы же, крестьяне и горожане, цепами, косами и дубинами вооруженные, отчаянно супротив сил превосходящих стояли.

Ян с ужасом, в сердце леденящим, за сим зрелищем наблюдал. Видел, как воины лиги Католической гуситов безжалостно убивают, ни женщин, ни детей не щадя. Кровь рекою лилась, люди в борьбе бессмысленной и жестокой гибли.

Своих воинов Ян сдержать пытался, к милосердию и гуманности взывал. Но слово его тонуло в грохоте оружия и криках раненых. Война людей в зверей превращала, человечности их лишая.

В бою том первом Ян лично никого не убил. От столкновений прямых уклонялся, раненым помогал, мирных жителей защищал. Участие его в войне той – ошибка трагическая, то он разумел, но уйти не мог, воинов и земли свои на произвол судьбы оставив.

После боя Ян потрясен был увиденным, спать не мог, кошмары его преследовали. Лица убитых видел, крики и стоны слышал. Война, понял он, не слава и честь, но грязь, кровь и смерть.

Сомнения в правильности выбора его терзали. Вопрошал себя, на чьей стороне правда, кто в войне той виноват и как ее остановить. Разумел, что ответы на вопросы те не столь просты, как прежде казалось.

Истинно, сей бой первый Яну Птачеку рубежом стал, аки река, делящая жизнь на “до” и “после”. Заставил он его по-новому на жизнь глядеть, на веру и на политику. Понял Ян, что путь его долгий и тернистый предстоит, дабы место свое в мире сем обрести, что войной и ненавистью раздираем. Отныне, зрея очами своими жестокость войны, не мог он прежним оставаться. Тень битвы той первой навек на душу его легла, яко клеймо, деяния и решения его последующие определяя.

Глава 8. Живогоште: Приближение

Весна года 1419-го вестником тревоги явилась. По всей Чехии костры вражды пылали, гуситские отряды на земли католические набеги творили, дворяне же католические карами жестокими в ответ выступали. Ян Птачек, аки меж молотом и наковальней, удержать поместья свои от разорения и подданных от насилия старался.

Однажды в Ратаи над Сазавою гонец явился, грамоту от лиги Католической принес. Паломники гуситские из Альттабора, в Прагу на съезд шествующие, близ Живогоште путь свой проложат. Дворяне католические решили их перехватить, урок им преподать. Яну Птачеку надлежало к отряду примкнуть, коим Лацко из Краварже и Гельфштейна, а также Петр II. Конопиштский из Штернберка предводительствовали.

Ян с сердцем, горем полным, приказ сей принял. Разумел, что столкновение с паломниками гуситскими трагедией обернуться может. Не желал кровь проливать, не хотел в войне бессмысленной участие принимать. Но отказ от приказа предательством лиги Католической и потерей владений его обернулся бы.

К походу начал готовиться. Воинов снова собирал, оружием и припасами запасался. Старался уныния своего не являть, но Йитка, жена его верная, состояние его видела. Понимала, что поход сей для Яна – не просто долг исполнения, но испытание тяжкое.

Перед отъездом Ян долго с Йиткой беседовал. О сомнениях и страхах своих ей рассказал, о нежелании супротив гуситов воевать. Йитка его с пониманием слушала, советовала следовать совести своей и поступать по справедливости.

– Ведаю, что тяжко тебе, Яне, – молвила Йитка. – Но помни, что ты – дворянин, и долг перед подданными своими несешь. Защитить их от врагов должен, даже если то убеждениям твоим претит. Но о чести и совести своей не забывай. Поступай так, как сердце тебе велит.

Ян Йитку обнял, пообещал слова ее помнить. С сыном Гинеком попрощался, что на него с тревогою и непониманием взирал. Пообещал ему, что домой живым и невредимым вернется.

Отряд Птачека к войску Лацка из Краварже и Петра II. Конопиштского из Штернберка присоединился. Войско внушительным было, из рыцарей тяжеловооруженных, наемников и крестьян состояло. Все они к бою готовы, крови и добычи жаждали.

По пути к Живогоште Ян от других дворян в стороне держаться старался. Жестокости и жажды насилия их не разделял. Видел в них лишь орудия войны, человечности лишенные.

Однажды вечером, у костра, Ян речь повед с одним из воинов своих, старым и испытанным солдатом, Вацлавом прозванным. Вацлав, мужик простой, но на веку своем многое повидал. Во многих битвах участие принимал и цену жизни знал.

– Пан Ян, – молвил Вацлав. – Вижу, не по душе тебе война сия. Я тоже воевать не люб, но что поделаешь? Долг есть долг. Защитить земли свои и семьи от врагов должны мы.

– Разумею, Вацлав, – отвечал Ян. – Но не могу понять, почто с гуситами воевать должны. Ведь тоже чехи они, яко и мы. В Бога веруют, яко и мы. Почто друг друга убивать должны?

Вацлав в раздумье погрузился, а затем отвечал:

– Потому что не такие они, яко и мы, пан Ян. Мир изменить хотят, устои старые разрушить вознамерились. А мы защитить должны то, что нам дорого, – веру нашу, земли наши, предания.

Ян в ответ ничего не сказал. Разумел, что Вацлав прав. Гуситы мир переиначить желали, католики же порядки старые сохранить вознамерились. И разница сия во взглядах к войне привела, в коей он, Ян Птачек, участие принять должен.

Приближаясь к Живогоште, Ян чувствовал, как сердце его тревогой сжимается. Разумел, что вскоре произойдет нечто страшное, нечто, что навсегда изменит жизнь его и судьбу страны его. И тень Живогоште уже над ним нависла, трагедию скорую предвещая.

Глава 9. Перед битвой

Закат заревом багровым небо над Живогоште окропил, аки кровь грядущую предвещая. Войско лиги Католической станом на холме расположилось, невдалеке от села. Ян Птачек у костра сидел, согреться пытаясь и нервы свои хоть малость унять.

Атмосфера в стане напряженной была. Воины к бою готовились, оружие точили, доспехи чистили. Меж собою переговаривались, шутки шутили и смеялись, но в очах их страх читался. Все разумели, что завтра супротив врага встать им предстоит, что никого не щадит.

Лацко из Краварже и Петр II. Конопиштский из Штернберка, войском предводившие, лагерь объезжали, воинов подбадривали и приказы раздавали. Уверены в победе своей были и не сомневались, что паломники гуситские сопротивление достойного оказать не смогут.

Ян Птачек, в отличие от товарищей своих, уверенности в победе не имел. Ведал, что гуситы – не просто толпа крестьян с вилами и топорами. Люди то, в идеалы свои верующие, жизнь за веру свою отдать готовые. Разумел, что битва тяжелой и кровопролитной будет.

Стоял в стороне от суеты всеобщей, за приготовлениями к бою наблюдая. Противно ему видеть жажду крови в очах соратников своих было. Разумел, что многие из них не за веру воюют, но за добычу, за возможность ограбить и убить.

К нему подошел Вацлав, воин его верный. Молча сел рядом с Яном и кружку с элем горячим ему протянул.

– Тяжело на душе, пан Ян? – вопрошал Вацлав.

Ян в ответ кивнул.

– Разумею, – рек Вацлав. – Война – дело нелёгкое. Но долг свой исполнять должны. Защитить близких своих и земли наши должны.

– А стоит ли защита сия пролитой крови? – вопрошал Ян. – Разве миром все решить нельзя?

– Едва ли, пан Ян, – отвечал Вацлав. – Гуситы мира не хотят. Мир по-своему переиначить вознамерились, а мы допустить сего не можем.

Ян вздохнул. Разумел, что Вацлав прав. Но смириться с мыслью о том, что ради сохранения старых порядков людей убивать надобно, не мог.

В момент сей к ним Лацко из Краварже подошел. В доспехи сверкающие одет был и меч в руке держал.

– Что это вы тут сидите, пан Птачек? – вопрошал Лацко. – Завтра день тяжелый будет, готовым к бою быть надобно.

– Готов я, пан Лацко, – отвечал Ян. – Но не разумею, зачем нам с людьми сими воевать надобно. Ведь идут они в Прагу, дабы помолиться, дабы веру свою выразить. Разве то преступление?

– Преступление, пан Птачек, – отвечал Лацко. – Еретики они, отвергают веру истинную. Разрушить церковь нашу и предания наши вознамерились. Остановить их любой ценой должны мы.

Лацко на Яна с презрением взглянул и ушел. Ян остался у костра сидеть, в мысли свои погруженный. Разумел, что взгляды его со взглядами большинства дворян лиги Католической расходятся. Чувствовал себя одиноким и чужим в стане сем.

Но ведал он, что завтра биться ему придется. Исполнить долг свой пред лигой Католической и защитить земли свои должен будет. Но разумел также, что убивать безжалостно и хладнокровно не сможет. Стараться будет воинов своих сдерживать, защищать жителей мирных и избегать кровопролития ненужного.

Ночь перед битвой долгой и тревожной была. Ян заснуть не мог, кошмары его мучили. Видел лица убитых им людей, слышал крики и стоны их. Разумел, что завтра участником трагедии станет, что жизнь его навсегда изменит. И тень битвы при Живогоште уже над ним нависла, катастрофу скорую и неминуемую предвещая.

Глава 10. Утро битвы

Багрянец утренний над Живогоштею явился, но студен и хмур. Солнце, сквозь полог туманный едва проглядывающее, мглою серою мир окрест укрыло, безжизненности вид придав. Ян Птачек, задолго до первых петухов пробудился, и дрожь сердечную ощутил, аки лед сковавший.

Восстав, облачился в броню ратную и из шатра вышел. Тишь в стане воцарилась, токмо углей в кострах потрескивание да шепот воинский ее нарушали. Готовы вси ко брани грядущей.

Воззрел Ян к востоку, откуды светилу явитися надлежит. Молитву сотворил, дабы день сей без крови прошел, дабы гуситы, богомольцы те, от похода своего отринулись и по домам разошлись. Но ведал он, молитвы сии вотще. Война уже началась, и удержати ее не мощно.

Увидел Вацлава, меч свой начищавшего. Узрев Яна, Вацлав к нему приблизился.

– Доброе утро, пане Яне, – рече Вацлав. – Готов ли к сече?

– Готов, Вацлав, – ответил Ян. – Но не желаю воевати. Не хочу убивати людей сих.

– Разумею тя, пане Яне, – ответил Вацлав. – Но долг свой исполнити надлежит. Веру нашу и земли наши обороняти.

– А аще вера наша требует от нас убивати иных? – вопросил Ян. – Право ли то?

Вацлав в раздумьях застыл, а посем рек:

– Не ведаю, пане Яне. Я мужик простой, не разумею таких речей замысловатых. Знаю токмо, что обороняти должны то, что сердцу мило.

Ян вздохнул тяжко. Понимал он Вацлава, но смиритися с мыслью о том, что ради защиты ценностей своих, жизни других лишати надлежит, не мог.

В миг тот рог протрубил, знак к построению давая. Вои Католической лиги в строй становились, в боевой порядок выстраиваясь. Рыцари в латах, словно солнце блистающих, наемники с оружием смертоносным, поселяне с вилами и топорами – вси к бою готовились.

Занял Ян Птачек место свое в строю, близ Вацлава став. Воззрев на ратников Католической лиги, узрел в очах их страх и решимость. Понял он, люди сии жизни свои готовы отдати за убеждения свои.

И вскоре на горизонте гуситы явились. Шествовали в Прагу, знамена и кресты неся. Гимны церковные пели и Богу молились. Не были они вооружены, но огонь веры в очах их горел.

Ян зрел на богомольцев гуситских и видел в них людей простых, правды и справедливости ищущих. Разумел он, люди сии смерти не заслуживают.

Лацко из Краварже и Петр II. Конопиштский из Штернберка приказ к атаке отдали. Вои Католической лиги на гуситов кинулись, оружие в руках сжимая.

Ян Птачек, вкупе со всеми, вперед побежал. Но в душе его хаос воцарился. Не ведал он, что творити. Не желал убивати людей сих, но предати соратников своих не мог.

Бежал вперед, надеясь, аки свершится чудо, и сечи удастся избежати. Но чуда не случилось. Битва при Живогоште началась. И тень смертная над полем брани нависла, предвещая скорую и неминуемую трагедию.

Глава 11. Сеча

Земля вздохнула тяжко под копытами конскими, егда конница тяжкая Католической лиги на богомольцев гуситских беззащитных обрушилась. Вопль ужаса над полем пронесся, с кличами ратными рыцарскими смешиваясь. Ян Птачек в первых рядах бежал, сердце его в груди колотилось, аки птица в клетке запертая.

Лица богомольцев пред ним предстали – испуганные, растерянные, отчаяния полные. Пытались они обороняться, кресты и хоругви вперед выставляя, но супротив воинов, оружием добрым вооруженных, то тщетно.

Первый удар конный смял ряды гуситские, аки колосья под косой. Падали люди на землю, мечами и копьями сраженные. Кровь землю залила, с грязью смешиваясь. Крики раненых молитвы заглушали.

Ян Птачек старался в стороне от сечи главной держаться. Понимал он, убити никого из людей сих не сможет. Уклонялся от столкновений, отбивая атаки супротивника и прикрывая товарищей своих.

Но война милосердия не ведает. Кругом Яна хаос кипел. Ратники Католической лиги безжалостно с гуситами расправлялись, никого не щадя. Видел он, как рыцари раненых добивают, как наемники убитых грабят, как поселяне с вилами и топорами тех, кто еще признаки жизни подавал, кончают.

Попытался он воинов своих удержать, к милосердию и человечности призвал. Но слов его никто не услышал. Война людей в зверей обратила, разума и совести лишая.

В миг некий Ян в центре сечи оказался. Окружили его богомольцы гуситские, отчаянно пытаясь защитити себя и товарищей своих. Наносили удары цепами, косами и дубинами. Удар один по шлему его пришелся, оглушив и с ног сбив.

Упал Ян на землю, сознание потеряв. Егда очнулся, вокруг него все еще битва кипела. Попытался поднятися, но боль острую в ноге ощутил. Уразумел, ранен он.

Боль превозмогая, поднялся на ноги и окрест воззрился. Увидел он, богомольцы гуситские отступают, укрываясь на холме, неподалеку от поля брани. Ратники Католической лиги преследовали их, намереваясь добити всех до единого.

Понял Ян, что творити нечто должно. Не мог он допустить, дабы люди сии убиты были. Решил он попытатися бойню остановить.

Выхватил меч свой и побежал к холму, крича во все горло:

– Стой! Не убивайте их! Безоружны они! Пощадите их!

Но голоса его никто не услышал. Вои Католической лиги наступление продолжали, не внимая призывам его.

Ян попытался их силою удержати. Встал на пути наступающих, дорогу им преграждая. Но оттолкнули его в сторону, аки муху назойливую.

Увидел он, богомольцы гуситские на холме отчаянно обороняются, укрепления из камней и земли созидая. Сражались с отчаянием обреченных, разумея, что не выжить им.

И вдруг, в самый разгар сечи, нечто нежданное произошло. Один из гуситов знамя поднял над главой, с ликом Яна Гуса изображенным. И в миг тот вси замерли.

Вои Католической лиги остановились, аки громом пораженные. Зрели на знамя с ужасом и благоговением. Многие из них почитателями Яна Гуса были, и руку подняти на знамя с ликом его не могли.

Ян Птачек замешательством супротивника воспользовался. Кинулся к холму и начал богомольцев гуситских к сдаче призывать. Обещал им жизни и свободы сохранение, аще оружие сложат.

Богомольцы гуситские, от брани уставшие и бессмысленность сопротивления дальнейшего разумея, согласились сдатися. Сложили оружие и на колени пали, участи своей ожидая.

Ян Птачек слово свое сдержал. Приказал воинам своим огонь прекратить и пленных не трогать. Обещал им, что отпущены будут на свободу по окончании битвы.

Бойня остановлена была. Но поле брани трупами усеяно, и кровь рекою лилась. Битва при Живогоште трагедией завершилась. И Ян Птачек уразумел, что соучастником преступления стал, иже во памяти его навеки пребудет.

Глава 12. Поражение

И аще Ян Птачек и удержал резню богомольцев гуситских, битва при Живогоште для них поражением обернулась. Наскок Католической лиги зело стремителен и мощен был, дабы богомольцы безоружные ему противиться смогли.

Первый натиск конницы тяжкой рассеял ряды южночешских гуситов, аки стаю перепуганных птиц. Строй сломан был, и богомольцы на две группы разделились. Едина из групп, многочисленнейшая, сопротивление оказати попыталась, но скоро окружена и в плен сдалась.

Другая группа, числом около сотни человек, отступити к холму смогла, иде оборону сотворити попытались. Возвели они укрепления из камней и земли, надеясь удержатися до прихода подмоги.

Петр II. Конопиштский из Штернберка, войском Католической лиги командовавший, уверен в победе своей был. Приказал он воинам своим штурмовати холм и уничтожити всех гуситов.

Однако штурм неудачен оказался. Богомольцы гуситские отчаянно оборонялись, забрасывая нападающих камнями и стрелами. Воев Католической лиги несколько убиты или ранены были.

Петр II. Конопиштский из Штернберка понял, что штурм холма потерями великими обернутися может. Решил он тактику сменити и договоритися с гуситами о сдаче попытатися.

Послал он к богомольцам гуситским парламентера, предложив им оружие сложити и в плен сдатися. Обещал им жизни и свободы сохранение, аще его условиям подчинятся.

Богомольцы гуситские отвергли предложение Петра II. Конопиштского из Штернберка. Заявили они, что не сдадутся и до последнего сражаться будут.

Петр II. Конопиштский из Штернберка в ярости был. Приказал возобновити штурм холма, никого не щадя.

Сеча ожесточенная началась. Вои Католической лиги на штурм укреплений кинулись, оборону гуситов прорвати пытаясь. Богомольцы гуситские отчаянно сопротивлялись, но силы их неравны были.

Ян Птачек за происходящим с ужасом наблюдал. Понимал он, богомольцы гуситские обречены. Не мог он допустить, дабы убиты были.

Решил он еще одну попытку предприняти, бойню остановить. Обратился к Петру II. Конопиштскому из Штернберка, призвав его к милосердию и человечности.

– Пан Петр, – рече Ян. – Зачем нам убивати людей сих? Ведь безоружны они. Готовы сдатися. Пощадите их!

Петр II. Конопиштский из Штернберка воззрился на Яна с презрением.

– Ты зело мягок, пан Птачек, – рече Петр II. – Не разумеешь ты, что люди сии – еретики, враги веры нашей. Уничтожены быти должны.

Петр II. Конопиштский из Штернберка оттолкнул Яна в сторону и приказал воинам своим продолжати штурм холма.

Ян Птачек уразумел, что усилия его вотще. Не может он бойню остановить. Не может спасти богомольцев гуситских.

В миг тот на поле брани силы новые явились. Отряды гуситские, о нападении на богомольцев проведав, на помощь им поспешили.

Узрев подкрепление приближающееся, Петр II. Конопиштский из Штернберка в панику впал. Понял он, аще останется на поле брани, то поражение потерпеть может.

Приказ об отступлении отдал. Вои Католической лиги отступати начали, бросая раненых и убитых.

Отряды гуситские в погоню за отступающим супротивником кинулись. Началось преследование, иже несколько верст продолжалось.

Ян Птачек остался на поле брани, един среди трупов и крови. Чувствовал себя сокрушенным и опустошенным. Не смог он войну остановить. Не смог спасти богомольцев гуситских. Поражение потерпел. И тень поражения сего навеки во памяти его пребудет.

Глава 13. Уход Штернберга

Бегством позорным обратилось отступление ратей Лиги Католической от Живогоште. Ужас объял воев, иже мнили себя непобедимыми. Петр II Конопиштский из Штернберга, узрев подмогу гуситску грядущую, дабы сражения лик переменить могущую, не восхотел риску предатись, и рек отступати.

Воины же, отринув оружия и доспехи, и товарищей раненых, бежали, дабы поле брани покинуть скорейшим образом. Гуситы же, яко псы гончие, по пятам преследовали, удары в спину нанося и доконав тех, кому бежать немощно было.

Ян Птачек, утомленный и израненный, влачился в хвосте войска отступающего. Видел он, како люди гибнут пред очима его, и ничем помочь не мог. Безысходность и разочарование овладели им.

Понимал он, битва сия при Живогоште стала переломом в житии его. Не мог он боле в стороне оставаться, выбор ему надлежало совершити. Решити, на чьей стороне ему быти – Лиги Католической, короля Сигизмунда блюдущей, или гуситов, за волю и правду ратующих.

Зрел он Петра II Конопиштского из Штернберга, иже во главе отряда малого рыцарского отступление организовати тщился. Зол и раздражен был Петр II, ведал, яко поражение сие грозит ему последствиями злыми для карьеры его политической.

Приступил Ян к Петру II Конопиштскому из Штернберга и рек:

– Пан Петр, аз думаю, яко неправедно поступили мы. На мирных паломников напали, иже в Прагу шли, дабы Господу помолитись. Кровь невинных пролили мы. Право ли сие?

Петр II Конопиштский из Штернберга воззри на Яна с презрением.

– Зело наивен ты, пан Птачек, – рек Петр II. – Не разумеешь ты, яко сии люди – еретики суть, враги веры нашей. Уничтожити их нам надлежит, дабы церковь нашу и обычаи защитити.

– Но возможно ли веру защищати, убивая иных? – вопросил Ян. – Не противоречит ли сие заповедям Христовым?

Петр II Конопиштский из Штернберга рассмеялся.

– Ты глаголешь, яко проповедник гуситский, пане Птачек, – рек Петр II. – Не собираюсь аз внимати проповедям твоим. Воевати нам должно, дабы врагов наших победити.

И с словесы сиими Петр II Конопиштский из Штернберга от Яна отвратился и рыцарям своим ускорити отступление повелел. Ян же остался стояти в одиночестве, в мыслях погруженный.

Видел он, како Петр II Конопиштский из Штернберга поле брани покидает, раненых и убиенных бросая. Понимал, яко для Петра II Конопиштского из Штернберга главно – власть свою и влияние сберечь, а судьба воев простых его не волнует.

Ян воззри на паломников гуситских, иже от смерти избавил он. Узрел он в очах их благодарность и надежду. Понял, яко сии люди – истинные герои брани сей.

И решил он, яко боле не будет поддерживати Лигу Католическую. Не будет боле участвовати в войне, иже убеждениям его противится. Искать станет иные пути, дабы народу своему и стране помочи.

Ян Птачек покинул поле брани, оставив позади трупы и кровь. Шел он по дороге, не ведая, куды ему идти и что его в будущем ждет. Но ведал он, яко боле не одинок он. Ведал он, яко суть люди, иже взгляды его разделяют и готовы за правду ратовати. И тень уходящего Петра II Конопиштского из Штернберга, яко представителя власти старой, боле над ним не довлела. Свободен был он.

Глава 14. По битве

Солнце, востекшее над Живогоште, явило картину ужаса, юже дотоле туман сокрывал. Поле брани представляло собою нагромождение тел – мертвых и умирающих. Земля же кровью пропитана, иже блестела на солнце, аки рубины зловещие. Оружие валялось повсюду – копья сломанные, мечи погнутые, цепы окровавленные. Зловоние смерти и тления стояло в воздухе, тошноту возбуждая.

Вопли раненых, со хрипами предсмертными смешанные, тишину пронзали, симфонию страдания жуткую творя. Окрест метались кони, седоков лишенные, от трупов и земли окровавленной шарахаясь.

Ян Птачек, от оцепенения очнувшись, огляделся окрест. Жив был он, но боль в ноге о ранении полученном напоминала. Окрест него лежали тела, яко воев Лиги Католической, тако и паломников гуситских. Видел он лица – ужасом искаженные, в гримасе предсмертной застывшие.

Превозмогая боль, Ян поднялся на ноги и начал помогати раненым. Раны перевязывал, воду подавал и тщился страдания их облегчити. Обращался с равным вниманием ко всем, вне зависимости от того, на чьей стороне сражались. Видел в них не врагов, но просто людей, жертвами брани ставших.

Вместе с воями немногими уцелевшими из отряда своего Ян начал собирати тела погибших. Складывали их в ямы великие, на краю поля вырытые. Ян читал молитвы над каждою могилой, прося Бога упокоить души убиенных.

Во время похорон Ян осознал всю бессмысленность насилия и трагизм войны. Видел он, како люди гибнут за убеждения свои, за идеалы свои, за интересы свои. Понимал, яко война ничего не приносит, кроме смерти и разрушения.

Вспоминал слова Яна Гуса, иже к миру и справедливости призывал. Понимал, яко Гус прав был, и яко токмо путем диалога и компромиссов возможно решити проблемы, пред Чехией стоящие.

По похоронах Ян долго стоял на краю поля брани, на закат взирая. Чувствовал себя опустошенным и потерянным. Понимал, яко жизнь его николи боле прежней не будет. Битва при Живогоште след глубокий в душе его оставила, изменив взгляды его на мир и на самого себя.

И решил он, яко боле не будет участвовати в войне. Искать станет иные пути, дабы народу своему и стране помочи. Стараться станет нести мир и справедливость во владения свои, и надеяться станет, яко когда-нибудь в Чехии воцарится мир и согласие. И тень минувшей битвы, яко напоминание о хрупкости жизни, заставит его ценить всякий миг.

Глава 15. Возвращение в Ратае

Ян вернулся в Ратае-над-Сазавой не победителем, но человеком сломленным. Раны телесные, в битве при Живогоште полученные, медленно заживали, но глубже были раны душевные. Вид крови, страданий и жестокости бессмысленной преследовал его во снах.

Внутренне сильно изменился он. Война выжгла в нем всякий энтузиазм к политике и делу ратному. Разочаровался он в дворянской чести, в догматах религиозных и в идее войны справедливой. Казалось ему, яко все, во что верил раньше, ложью оказалось.

Ян все боле времени проводил в одиночестве, размышляя о смысле жизни и о будущем Чехии. Читал он Писание Священное, труды философов древних и мыслителей современных, пытаясь найти ответы на вопросы, его мучившие.

Постепенно здравие его ухудшаться начало. Страдал он от усталости постоянной, от болей головных и болей в суставах. Сон его стал беспокойным, преследовали его кошмары.

Йитка, жена его верная, зело обеспокоена была его состоянием. Старалась окружити его заботой и вниманием, но ничто не могло облегчити страдания его. Угасал Ян пред очима ее.

Понимал он, яко приближается конец. Чувствовал, яко недолго ему жить осталось. И решил он, яко должно ему приготовиться к смерти и позаботиться о будущем сына своего Гинека. Тень надвигающегося конца заставляла его торопиться, дабы успеть сотворити все необходимое.

Глава 16. Завещание

Чувствуя приближение смерти, Ян Птачек все чаще предавался размышлениям о житии своем. Анализировал поступки свои, решения свои, ошибки свои. Пытался понять, какой след оставит он после себя в мире сем.

Вспоминал мечты юношеские о славе и подвигах. Вспоминал сражения первые свои, победы и поражения свои. Вспоминал беседы свои со отцом Иеронимом, иже учил его мудрости и справедливости.

Понимал, яко жизнь его не была напрасной. Многое сотворил для подданных своих, защищал землю свою от врагов и старался быти честным и справедливым правителем. Но также понимал, яко сотворил много ошибок, за которые отвечать ему пред Богом надлежит.

Ныне же, стоя на пороге смерти, боле всего думал о будущем сына своего Гинека. Хотел, дабы Гинек вырос человеком достойным, дабы был он сильным, мудрым и справедливым правителем.

Ян призвал нотария и продиктовал завещание свое. Подробно описал, кому и что оставляет по смерти своей. Большую часть владений своих завещал Гинеку, но также позаботился о жене своей Йитке и о иных членах семьи своей.

Особое внимание в завещании уделено было будущему Гинека. Ян понимал, яко Гинеку предстоит жити в эпоху перемен великих и потрясений. Ведал, яко Чехию ждут испытания тяжкие.

Ян призывал Гинека быти осторожным и рассудительным, не поддаваться на провокации и не участвовати в войнах бессмысленных. Советовал ему стремиться к миру и справедливости, но и не забывати о силе и влиянии. Понимал, яко в мире сем должно умети защищати интересы свои и интересы семьи своей.

Ян видел в Гинеке потенциал для достижения должностей высоких в Чешском королевстве. Ведал, яко Гинек умен, образован и честолюбив, юноша. Верил, яко Гинек сможет добитись успеха в политике, аще советам его следовать станет.

Советовал Гинеку найти себе жену достойную, иже будет ему верной спутницей жизни и опорой надежной в трудную минуту. Предупреждал его о том, яко брак – шаг серьезный, и яко к выбору жены подходити должно с великою ответственностью.

Наконец, Ян вызвал к себе Гинека и долго с ним беседовал. Рассказал ему о надеждах своих и опасениях, о мечтах своих и разочарованиях. Предупредил его о тех опасностях, иже подстерегают его на пути жизненном.

– Гинек, – рек Ян, – аз скоро умру. Но аз хочу, дабы ты помнил слова мои. Будь сильным и мудрым. Стремись к миру и справедливости. Заботься о подданных своих и защищай землю свою. И никогда не забывай о чести своей и совести.

Гинек слушал отца своего, дыхание затаив. Понимал, яко Ян глаголет с ним яко с будущим правителем, яко с наследником, иже должен продолжити дело его.

Ян обнял Гинека и благословил его. Ведал, яко Гинек справится со всеми трудностями и станет правителем достойным Ратае. И с мыслями сиими на устах Ян Птачек отошел в мир иной.

Эпилог

Ян Птачек скончался в Ратае-над-Сазавой весною 1420 года. Предали его земле в церкви Святого Матфея, с почестями, подобающими сану его.

Гинек Птачек унаследовал от отца не токмо владения его, но и мудрость его, справедливость и любовь к отчизне. Последовал советам отчим и стал одним из дворян влиятельнейших в Чехии.

В эпоху браней гуситских Гинек занимал должности высокие при дворе. Был наставником при дворе и монетным двором. Умело лавировал между сторонами враждующими, защищая интересы семьи своей и земли своей.

Известен стал яко политик мудрый и дипломат талантливый. Участвовал в переговорах со гуситами и католиками, пытаясь найти компромисс и положить конец войне.

Гинек Птачек прожил жизнь долгую и достойную. Оставил после себя наследие богатое, яко в смысле материальном, тако и в духовном.

Житие Яна Птачека было сложным и противоречивым. Совершал ошибки и принимал решения трудные. Но всегда стремился к лучшему, всегда старался быти честным и справедливым.

Житие его – пример того, како един человек может повлияти на ход истории, како решения его могут повлияти на будущее семьи его и страны его. И аще имя его не гремит на страницах учебников исторических, вклад его в развитие Чехии невозможно переоценити.

Бонус: Индро !

Черт, да этого Вавру самого на дыбу надо! Сто тридцать часов в Kingdom Come II, вынь да положь. И ради чего? Чтобы Индро, этакая деревенщина, всё-таки вернулся к Терезе на мельницу? Ну, спасибо, пан Даниэль, уважил! А семь лет до третьей части ждать? Да я к тому времени в рай уже запрошусь, или куда там грешников отправляют… Memento mori, как говорится.

Ладно, чего уж там. Если неймётся, то неймётся. Третью часть, говорите? Что ж, попробуем. Только без этой слащавой ереси. Будет тебе Богемия, какая она есть: грязная, жестокая и полная суеверий.

Итак, решил я, значит, за этого Индро дописать? Ну что ж, хуже уже точно не будет.

“Семь лет, говорите? Да за это время можно три войны проиграть и четырежды умереть от чумы. Но черта с два я буду сидеть и ждать, пока пан Вавра соизволит выдать продолжение. Индро, конечно, парень не промах, но и у него, видать, мозги заклинило на одной Терезе. А мир-то, он, знаете ли, шире бабьей юбки. И опаснее. Так что, садимся за перо, и да начнется вакханалия! O tempora, o mores!”

Глава 1. Приют обгорелой коряги

Солнце - щедрый художник, вымазало Ратае закатным румянцем, словно старую деву, принарядившуюся к вечеру. Индржих, коняга под ним дёргался, чуя близкий дом, а может, просто хреново объезжен.

Тереза, ангел во плоти, с глазами синими, будто весенняя лужа, руку ему тронула. Беспокоится. Понимает, чертовка.

– Индро, что с тобой? Не рад возвращению?

Усмехнулся он кисло.

– Рад. Как черт по душу грешника. Только… много говна на плечах таскать пришлось. Не скинешь так сразу.

Ратае встретил их гамом, хуже цыганского табора под Семином. Торговцы глотки дерут, дети, словно саранча, по мостовой носятся, в воздухе вонь жареной требухи, свежего хлеба и лошадиного дерьма. Жизнь, блин, мирная, о которой мечтал, казалась каким-то дурацким сном.

Через толпу, будто через навоз, еле пробрались до мельницы Пешека, Терезиного дядьки. Старая, но крепкая, как кулак крестьянина. Стоит у реки, молчаливый свидетель людской дурости. Колесо, помнится, любил на него пялиться, когда был еще сопливым пацаном.

Пешек, завидев их, из дверей выскочил, руки об фартук вытирая. Рожа морщинистая расплылась в улыбке, подобно солнцу, выглянувшему из-за тучи.

– Тереза! Индро! Дождался, чтоб вас черти взяли! Заходите, чего стоите? Я уж думал, вас волки сожрали!

Терезу обнял, чуть кости не переломал, а потом Индржиху руку протянул. Рукопожатие крепкое, будто клещи.

– Рад, что живой, Индро. Видать, дерьма хлебнул по самые гланды. Но, надеюсь, все плохое позади, как говаривал мой покойный дед, сидя в нужнике.

Впустил их в мельницу. Внутри тепло, будто в бане, да еще и уют какой-то. Очаг трещит, на столе жратва немудреная: хлеб, сыр, пиво в кувшине. Просто, как пять копеек, но гостеприимно, сука.

За ужином про приключения принялись рассказывать. Тереза больше говорила, углы сглаживала, кое-что и вовсе умалчивала, хитрая лиса. Индржих молчал, слушал, и как ком в горле встал. Видел перед собой не уютную мельницу, а пылающую Скалицу, слышал предсмертные вопли, чувствовал привкус крови на губах. Словно вчера, блядь, было.

После ужина Пешек комнату им предложил, наверху. Маленькая, да чистая, как слеза младенца, кровать широкая, окно на реку. Тереза тут же вещи свои принялась раскладывать, а Индржих к окну подошел.

Река тихо журчит, уносит вдаль отражения звезд. Вдали огни Ратае, будто маяки для потерянных душ. Но Индржих знал, что домой он еще не вернулся. Его дом – там, в Скалице, среди пепла и руин. И рано или поздно, но ему туда придется вернуться. Как волку в логово. И что-то ему подсказывало, что его там никто с пирогами ждать не будет. Скорее, с вилами.

Тереза подкралась сзади, обвилась вокруг него, словно плющ вокруг дуба. Хотя, какой он дуб… скорее, коряга обгорелая.

– О чем грустишь, вояка? - прошептала на ухо, аж мурашки по спине пробежали.

Индржих вздохнул, словно из него душу вытряхнули.

– О Скалице. О том, что там еще делов невпроворот.

Она прижалась крепче, будто хотела собой закрыть от воспоминаний.

– Вместе справимся. Клянусь.

Повернулся к ней. В глазах ее плескалось все: и любовь, и надежда, и страх. За него, дурака, за их будущее, которое вилами на воде писано.

Не мог он ей обещать, что все будет гладко, как жопа у младенца. Не знал, что их ждет впереди, один хрен знает. Но мог поклясться в одном: будет рядом, пока смерть не разлучит. Или пока его черти не утащат.

Обнял ее так, как никогда раньше не обнимал, будто боялся, что вот-вот исчезнет. И в этот момент, глядя на ее лицо в полумраке, как на икону, впервые за долгое время почувствовал проблеск надежды. Может, и правда у них есть шанс на новую жизнь. Может, выйдет построить свой мир, без боли, без дерьма, без этих вечных войн.

Но прежде чем это случится, придется ему столкнуться со своим прошлым, как с разъяренным медведем. Придется демонов своих придушить, как котят. И доказать, что достоин он Терезиной любви. А это, как чуял нутром, будет битва почище Скалицкой или Сухдольской.

Ночь опустилась на Ратай, укрыла город своим черным плащом, словно старая ведьма. В мельнице Пешека горел свет, будто маяк для заблудших душ. Индржих и Тереза лежали в объятиях друг друга, словно два перепуганных воробья, пытаясь согреться и найти хоть какую-то надежду в этой новой, незнакомой жизни.

Но в тишине ночи Индржих слышал шепот теней, будто ему крысы под полом скребут. Напоминали они ему, что война еще не закончилась. И что его личная битва, самая кровавая и грязная, только начинается. И что черт его знает, кто в ней победит.

Глава 2. Город , что ускользает из пальцев

Ратае встретил их утром с прохладцей такой, что кости ломило, да щебетом пташек, хоть и замолкли бы лучше – только душу бередят. Тереза поднялась первой, легко, словно лань лесная, дабы Индржиха не потревожить. Спал он неспокойно, как пес, что побитым чувствует себя, а на лице его корчилась гримаса боли. Война, дьявол бы её забрал, выжгла его насквозь. Боялась Тереза, что шрамы те никогда не зарубцуются.

Спустившись вниз, застала Пешека уже в трудах праведных. Возился он с мешками зерна, да под нос мурлыкал какую-то песенку старинную, словно ведьмак под заклинанием.

– Доброе утро, дядюшка, – поздоровалась Тереза, целуя его в щеку. Легонько так, чтобы не расплескать тишину утреннюю.

– Доброе утро, Тереза. Как почивала? – ответил Пешек, улыбаясь, как старый плут.

– Хорошо. А вот Индро, видать, не очень. Снится ему всякая чертовщина.

Пешек нахмурился, словно увидел за углом холеру.

– Война – та еще сука. Людей ломает, как хворост сухой. Но Индржих – кремень. Выдюжит. Дай ему времени. Время, оно как лекарство. Горькое, но лечит.

Тереза кивнула, но тревога её осталась при ней, словно клещ на коже. Знала она, что время – единственное, что у них есть. Но боялась, что его может не хватить. Будто песок сквозь пальцы утекает.

После завтрака Индржих, скрипя зубами и поскребывая в затылке, согласился помочь Пешеку по мельнице. Нужно было ему чем-то занять голову, дабы дурь не лезла. Хотя работа в поле казалась ему скучной, как проповедь пьяного попа. Он привык к железу, к смертям, к адреналину, что кровь кипятит. А мельница – тихая заводь, где, кроме крыс, ничего не водится.

Однако, вскоре он понял, как жестоко ошибался. Уже к обеду он выдохся так, словно провел день, рубясь с половцами. Мешки с зерном оказались тяжелее самого черта, а скрипучие механизмы мельницы зудели в голове, словно рой пчел, выпущенный из улья.

– Может, отдохнешь, Индржих? – предложил Пешек, заметив, как тот с трудом поднимает очередной мешок. Лицо у него было багровое, как свекла.

– Нет, всё в порядке, – огрызнулся Индржих, стараясь не показать, как его всё это бесит. – Просто надо привыкнуть.

Но не привыкал. Чем больше он работал, тем больше вскипала в нём злость. На войну, на свою беспомощность, на эту тишину проклятую, которая давила на него, словно склеп. Как будто похоронили его заживо.

К вечеру, когда работа была закончена, Индржих чувствовал себя выпотрошенным. Молча поужинал с Терезой и Пешеком, стараясь не встречаться с ними взглядом. В глазах их он видел жалость, а жалость – последнее, что ему было нужно.

После ужина Тереза предложила ему прогуляться по берегу реки. Надежда теплилась в ней, что свежий воздух и тишина помогут ему расслабиться, хоть ненадолго отогнать демонов.

Шли они молча, словно два волка, что вместе волком выли, но сейчас каждый сам по себе. Держались за руки, точно боялись потерять друг друга в этом мире, который утекает сквозь пальцы. Луна освещала их путь, как глаз ведьмы, следящей за ними из темноты, а река журчала свои вечные песни, насмехаясь над людскими бедами. А может, и сочувствуя. Кто её разберет, эту реку.

Вдруг, как обухом по голове, Индржих остановился, словно кто-то веревки перерезал, и выронил ее руку, будто горящую головешку.

– Не могу больше, – выдохнул он, будто умирая. В голосе – одна только тоска да отчаяние. – Не могу я так. Не могу сидеть, как дурень на печи, да ждать, пока что-то случится. Делать что-то надо. Иначе волком завою.

Тереза посмотрела на него с тревогой, как мать на больного ребенка.

– Что ты надумал, Индро? Опять в драку полезешь? Опять войну себе выищешь на задницу?

Индржих замотал головой, словно отгоняя назойливую муху.

– Нет. Но и сидеть, сложа руки, не могу. Защищать людей надо. Со злом бороться. Иначе оно всех сожрет.

Тереза подошла к нему и обняла крепко, словно боялась, что он вот-вот исчезнет.

– Я понимаю, Индржих. Но ты не один должен. Вместе сделаем. Вместе, слышишь?

Индржих посмотрел на нее, словно впервые увидел. В глазах – сомнение, как черви в гнилом яблоке.

– Ты не понимаешь, Тереза. Это не твоя война. Ты должна быть в безопасности. Здесь, в Ратае. Дома, в тепле.

Тереза отстранилась от него, глядя прямо в глаза, словно сталь закаляя.

– Это моя война, Индржих. И я буду драться за то, во что верю. А верю я в тебя. Верю в нашу любовь. И верю, что вместе мы любую гадость одолеем. Даже самого черта.

Индржих замолчал, как громом пораженный. Никогда не видел ее такой. Решительной, как рыцарь в доспехах. Он понял, что недооценил ее. Думал, слабая да беззащитная, как цветок полевой. А она, оказывается, крепче дуба.

Он взял ее лицо в свои руки, нежно, словно хрусталь, и поцеловал. В поцелуе – вся любовь и вся благодарность.

– Люблю тебя, Тереза, – прошептал он. Голос хриплый, тояно после пьянки.

– И я тебя люблю, Индро, – ответила она. - И никогда не брошу. Что бы ни случилось.

В этот миг Индржих понял, что не один. У него есть Тереза, верная, как пес. И она всегда будет рядом. Вместе они любую беду переживут. И построят свое будущее, пусть и кривое да косое, но свое.

Ночь опустилась на Ратай, укрывая город, как вор, своим темным плащом. Но в сердце Индржиха зажглась искра надежды. Слабая, как светлячок, но все же искра. Он знал, что впереди ждет его еще не одна заваруха. Но он был готов. Потому что теперь знал, ради чего драться. Ради любви, ради мира, ради будущего.

Но прежде чем строить это самое будущее, Индржиху нужно было усмирить своего внутреннего зверя. Того, что рычит, царапается и жаждет крови. И эта битва, он знал нутром, будет самой сложной из всех, что ему довелось пережить. Ибо против самого себя воевать – хуже не придумаешь.

Глава 3. Кошмар и надежда

Ночь сгустилась над Ратае, духота стояла, предвещая грозу. Ветер, пытавшийся пробиться сквозь открытое окно, спотыкался о стены, не принося облегчения. Тереза, лежавшая рядом с Индржихом, чувствовала, как его тело вздрогнуло, как испуганный зверь. Он ворочался, что-то бормотал, а лицо его кривилось в гримасе, знакомой ей до боли.

Она знала, что это началось – проклятые кошмары, точно стервятники, вновь настигли его, даже в тиши и покое Ратае. Тереза осторожно коснулась его плеча, пытаясь разбудить его от этого кошмарного сна.

– Индро… Проснись. Это всего лишь сон, – шептала она, голос её был тих, но пропитан тревогой.

Но он её не слышал. Застрял он в своей жуткой реальности, где боль утраты и гнев пылали, как адский костёр.

Бормотание его становилось громче, слова складывались в злые крики, в мольбы о помощи.

– Мама! Папа! Не смейте! Оставьте её в покое!

Тереза не знала, что делать. Давно не видела она его таким – сломленным, беспомощным, как дитя, заблудившееся в чаще.

Вновь попыталась она его разбудить, но он отмахнулся, локтем задев её.

– Не подходи! Их вокруг тьма! – выкрикнул Индржих, глаза его распахнулись.

Он сидел, задыхаясь, взгляд безумный. И Терезу он не узнавал.

– Кто ты? Чего тебе надобно? – голос его дрожал, выдавая испуг и подозрительность.

Тереза медленно приблизилась, стараясь не делать резких движений, словно перед ней был дикий зверь.

–Это я, Индро. Тереза. Ты в безопасности. Ты в Ратае.

Индржих вгляделся в неё, словно видя её впервые. Лицо его смягчилось, взгляд прояснился.

– Тереза? – прошептал он, голос еле слышным. – Что… что произошло?

– Кошмар тебе приснился. Кричал ты, метался. Я тебя будила.

Индржих закрыл лицо руками.

– Скалицу видел… Опять Скалицу. Всех их… Родителей, Рацыга, Маркварта… Всех погибших.

Тереза села рядом, обняла его.

– Знаю, Индро. Тяжело тебе. Но не вини себя. Ты сделал все, что мог.

Индржих покачал головой.

– Мог больше. Должен был спасти их. А я… слаб был.

– Не слаб ты, Индро. Силен ты. Пережил то, что не всякий бы выдержал. И ты здесь. Со мной.

Индржих взглянул на неё, в глазах его – боль и отчаяние.

– Не знаю, что делать, Тереза. Чувствую, с ума схожу. Эти кошмары… Каждую ночь. Не могу больше так жить.

Тереза взяла его лицо в свои ладони, посмотрела в глаза.

– Не один ты, Индро. Я рядом. И справимся мы вместе. Я обещаю.

Прижала она его к себе, обняла крепко. Он уткнулся лицом в её волосы, чувствуя тепло и любовь, что согревали его душу.

В тишине, что царила над Ратае, они сидели, сжавшись в объятиях, подобно двум путникам у костра в лесу, ища утешения в тепле тел, в молчании, которое говорило больше, чем любые слова.

Индржих понимал – так больше продолжаться не может. Ждать, пока кошмары, как черные вороны, будут терзать его душу – глупо и опасно. Необходимо найти способ укротить этих тварей, терзавших его сон, отыскать мир и покой.

Но как? Куда обратиться за советом? Кому довериться в этой мрачной игре?

Эти вопросы, подобно когтям, впивались в его разум, не давая сомкнуть глаз. Он лежал, вслушиваясь в ровное дыхание Терезы, чувствуя себя одиноким волком, заблудившимся в зимнем лесу.

В этой ночной тишине шептали тени, напоминая о том, что война не закончилась. Что личная битва, самая страшная и отчаянная.

Но, взглянув на Терезу, он понял – на этот раз не один. У него была она, его опора и защита. И он знал – вместе, они смогут пережить любой кошмар, ведь их любовь была крепче любой стали, сильнее любого проклятия. Она была его лучом надежды в этой кромешной тьме.

Глава 4. Меч и лук

Солнце, точно нарыв, лопнуло из-за леса, окрашивая небеса в блеклые, болезненные цвета, когда в дверь заколотили так, что щепки посыпались на земляной пол. Индржих подскочил, будто на него вылили ведро ледяной воды. Тревога, аки заноза под ноготь, впилась в сознание, разгоняя остатки сна. Меч, старый приятель и злейший враг, сам лёг в руку, знакомая тяжесть успокаивала лучше всяких слов. Индржих, крадучись, глянул в окно.

У двери стоял крестьянин, словно пришибленный молотом. Глаза навыкате, в них черти пляшут, да не в корчме, а у самой могилы, над свежей землёй.

– Пешек! Индржих! – прохрипел он, каждое слово давалось с трудом, будто выдирал его из груди вместе с кровью. – Беда… пришла!

Индржих натянул штаны да рубаху, не мешкая выскочил из комнаты. Тереза, белее полотна, – следом за ним, в глазах – немой вопрос и страх, который Индржих сам чувствовал каждой клеточкой тела.

– Что там стряслось? – спросил Индржих, пальцы стиснули эфес, пока не побелели костяшки.

– Бандиты! На восточный ждиар напали! Грабёж, резня… Их, сказывают, тьма, и вооружены, аки сам Сигизмунд чертей на охоту вывел! На конях, с арбалетами… Говорят, один их главарь – лютый головорез, шрамы на лице, как письмена мёртвых!

Кровь плеснула в лицо, сердце зачастило в груди, как испуганный соловей, пойманный для ловчего Бертольда, бьётся в силке. Вот оно. Зло вернулось. Война снова рыщет, голодная, злая, ей до крестьянских лачуг – один плевок.

– Какая ферма? – выдавил Индржих, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не как предсмертный хрип.

– Восточная! Пару миль отсюда! Если не поможем, завтра и к нам придут!

Он покосился на Терезу. В глазах её – страх, конечно, но и сталь, словно в клинке, закаленном в пламени.

– Я должен идти, – сказал он. Голос резал воздух, как лезвие.

– Знаю, – кивнула Тереза. – Только… береги себя, Индржих. Ради всего святого… и ради меня.

Кивнул, стараясь запомнить этот момент, как последний. Повернулся к Пешеку, который выскочил из мельницы, привлечённый шумом, как муха на мёд.

– Пешек! Всех мужиков, кто хоть раз топор держал – сюда! Ферму надо выручать. Берите все, что режет и колет.

Пешек кивнул, и без слов было видно – помнит, как держать оружие, если надо защищать свой дом.

– Тереза, оставайся тут, – добавил Индржих, – прячь женщин и детей в подвале. Забаррикадируйте дверь, если придётся.

Тереза кивнула, не споря. Она знала – сейчас не время для уговоров.

Вскоре у мельницы толпилось два десятка мужиков. Топоры, вилы, ржавые мечи, топоры для колки дров, вилы для сена. Страх в глазах – был, кто спорит. Но и злость, что закипала внутри, словно в котле над огнём. Будут драться за дом, за семью, за то, что им дорого.

– Так, слушайте меня, – окинул их взглядом Индржих. – Идём навстречу. Не дадим им до ратаевской мельницы добраться. Пешек, ты здесь за старшего, командуешь обороной мельницы, если что-то пойдёт не так. Остальных – за мной!

И повёл их по дороге, что вела к ждиару. Впереди, меч наготове, словно продолжение его руки. В голове – кровь, смерть, битва. Мелькает, как дурное предзнаменование, как видение из ада. Но Индржих гнал эти мысли прочь. Сейчас – восточный. Защита. Выжить. И защитить других.

Вскоре увидели дым. Чёрная змея, сплетённая из смрада и пепла, ползла над лесом. Ферма. Бандиты уже там пировали, словно черти на шабаше.

Индржих остановил отряд в тени леса, чтобы не заметили раньше времени.

– Слушайте внимательно! – сказал он тихо, но твёрдо, словно сталь. – Надо быстро и крепко. Ударим сразу, как гром среди ясного неба. Делимся на два отряда. Я – в лоб, на себя отвлеку. Вы – с фланга, заходим в тыл, когда они ослабнут. Взять их врасплох – наш единственный шанс. Понятно?

Мужики кивнули. Хмурые, злые, готовые к бою, как волки к охоте.

Индржих повёл их вперёд, словно тени, скользя сквозь лес, стараясь не издать ни звука. Вскоре увидели ждиар. Восточная ферма пылала, будто гигантский костёр, сложенный из домов и жизней. Дома горели, трещали бревна, по улицам, точно волки, рыскали бандиты. Грабеж, убийства, смех над смертью. Все, как полагается, когда зло выпускают на волю, и некому его остановить.

Индржих стиснул эфес меча. Ярость, словно морозом скованная, в висках молотом стучала, грозя расколоть голову. Дольше ждать нельзя. Если дать им время – погибнут все.

– В атаку! – взревел он, вырвавшись из-под деревьев.

Ринулся на первого бандита, словно обезумевший от ярости, на зверя, что напал на его дом. Щитом, аки тараном, сбил с ног, отбив у того арбалет. Остальные – за ним. Топоры, вилы, словно косы смертью пропитанные, обрушились на разбойников, рубя кости и плоть.

Завязалась драка. Пляска кровавая, да без музыки, где ставка – жизнь. Бандиты, обученные убивать, грабить, – звери матёрые, но пьяные от крови и вина. Но люди Ратае – не лыком шиты. Сражаются за дом, за семью, за честь и за правду. Ярость даёт им силу, дикую, слепую, но такую нужную, чтобы выжить и победить.

Индржих рубил, сеял смерть направо и налево. Меч его плясал в воздухе, словно живой, броню резал, кости ломал, словно хворост. Двигался быстро, как призрак, уклоняясь от ударов, нанося в ответ такие, что и черти позавидуют, да и сам дьявол не захотел бы оказаться на его пути.

Не выдержали бандиты напора. Побежали, словно крысы с тонущего корабля, спасая свои шкуры, бросая награбленное добро.

Индржих не дал им уйти. Преследовал, не давая передышки, словно гончая, идущая по следу. Остановить, чтобы другим зла не причинили.

Но вдруг… удар в спину. Боль пронзила, словно ледяная игла, проникая в самое сердце. Холод, точно змея ледяная, обвил душу, высасывая остатки сил. Обернулся. Бандит. Лицо изуродовано шрамами, глаза налиты кровью, словно у бешеного пса. Топор занесён над головой, в закатном свете сверкает, будто коса смерти, готовая скосить жизнь.

Увернуться хотел, да поздно. Топор, как молот, обрушился на плечо, раздробив кость.

Упал на колени. Боль – словно в адском пламени горит, пожирая все внутри. Бандит заносит топор, готов к последнему удару, чтобы добить.

Но… что-то… вдруг… рука неведомая спасла. Бандит рухнул рядом, словно подкошенный, стрелой пронзённый прямо в глаз.

Индржих поднял глаза. Тереза. На крыше стоит, словно ангел-хранитель, спустившийся с небес. Лук в руках держит, тетива натянута, глаза яростью горят, а в них – любовь, готовая на все ради него.

Встал на ноги, превозмогая боль. Новая сила влилась в тело, словно кровь из раны хлынула, омывая его изнутри. Глянул на бандитов, что ещё в деревне остались, и заорал во всю глотку:

– За Ратае! За Скалицу! За правду!

Крик подхватили мужики из Ратае. С новой яростью бросились в драку, ломая строй разбойников, словно буря ломает деревья. Не даром говорят: за правду-матку и помереть не грех, а драться – святое дело.

Ферма была спасена. Но цена оказалась высокой.

Индржих взглянул на Терезу. Она улыбнулась ему. В глазах – любовь, восхищение и еще что-то такое, что словами не передать – уверенность, что вместе они смогут преодолеть любые трудности. Даже если на стороне правды – только меч и лук.

Глава 5. Уговор

Индржих, вернувшийся в Ратае с победой, купался в народной любви. Обнимали, благодарили, точно кровь от вражьей стрелы с него лилась, а не с них. И Тереза, сияя счастьем, словно солнце после дождя. Но сквозь эту радость, сквозь объятия и поцелуи, жгла Индржиха мысль о Скалице. О родном доме, обращённом в пепел. О том, ради чего, по правде говоря, он и вернулся из Сухдола, помимо женитьбы на Терезе.

Вечером, когда мельница укуталась в тепло очага, Индржих поделился своими думками с Терезой и Пешеком. Говорил негромко, словно тяжёлый камень с души скидывал.

– Еще в Сухдоле эта мысль засела, – начал он, глядя на них с надеждой. – Крепкую семью с Терезой – то само собой. Но Скалица… Её нужно поднять. Для того я вернулся. И пора браться за дело.

Тереза нахмурилась, как будто против солнца глянула.

– Хорошо, Индржих. Да только что там поднимать? Руины одни. Почти никого не осталось. Кто нам поможет?

– Скалицкие беженцы в Ратае, – возразил Индржих. – Тонда, Вит, Корнелиус и прочие. Сколько можно им быть водоносами и дерьмо возить? Довольно они на рихтаржа горбатились. Иные и вовсе побираться начали. А их нужно к работе приучать. Чтобы сами свои дома восстанавливали.

– А как ты их уговоришь? – спросила Тереза, глядя ему прямо в глаза. Взгляд острый, как лезвие бритвы.

Индржих вздохнул так, словно весь скалицкий пепел в себя вобрал.

– Тяжко будет, знаю. Но должен попытаться. Должен показать им, что я не тот дурень, каким был раньше. Что хочу помочь, а не слить, как отработанный хмель. Не как тогда, когда их на рихтаржа гнул, будто скотину.

– Я с тобой, – сказала Тереза, беря его руку в свою. Сжала крепко, словно в кулак волю собирала. – Помогу уговорить. Вместе новое будущее для Скалицы выстроим.

Пешек кивнул, показывая, что поддерживает. Но в глазах его читалась тревога, как предчувствие бури.

– Помогу, чем смогу. Только осторожнее будьте, Индржих. Озлобились многие скалицкие. Отчаялись. Хоть их и немного осталось, в бок вилы воткнуть могут, прежде чем слушать начнут. Люди сейчас звери.

– Знаю, – ответил Индржих. – Но должен попытаться. Ради Терезы. Ради Скалицы, что гниет в пепле. Ради будущего. Чтобы хоть чуток на сказку походило, а не на вечное копание в дерьме. Хватит. Слишком долго мы там сидели. Пора выбираться. И Скалицу за собой вытянуть.

***

– Я – Индржих, – начал он, и голос дрожал, словно лист на ветру. – Я вернулся. Хочу помочь вам. Знаю, вините меня… И есть за что. Но прошу, дайте шанс. Доказать, что изменился. Помочь Скалицу поднять из пепла.

Молчание вязкое, будто смола, обволакивало его слова. Лица скалицких – как высеченные из камня, ни тени сочувствия, ни проблеска надежды.

Индржих продолжал, рассказывал о своём плане. Как с Ратае объединиться, стены поставить, жизнь вдохнуть. Обещал защиту, помощь, новое начало. Словно торговец на ярмарке, предлагал товар, на который сам бы не поставил и гроша.

Кто-то слушал с надеждой, как жаждущий путник глотает воду. Но другие, словно гадюки, шипели злобой и недоверием. Индржих видел эту злобу – она плескалась в глазах, как грязная вода в луже.

Вдруг из толпы, опираясь на корявый посох, вышел старик. Лицо изрезано морщинами, словно карта долгих скитаний, а в глазах – ненависть, словно огонь в топке.

– Брешешь ты, Индржих, – проскрипел он, голос – скрип двери в склеп. – Ты – убийца. Предал нас. Бросил. Не искупишь вину свою. Никогда!

Индржих посмотрел на старика с болью. Знал – прав старик. Виноват он. По самую макушку. Но готов был искупить грехи, хоть шкуру с себя сдирай.

– Знаю, что не верите, – сказал он, голос надломился. – Но прошу – дайте шанс. Если не заслужу – уйду. Если смогу – останусь, буду служить вам до конца.

Старик молчал, сверлил Индржиха взглядом, словно два уголька. Молчал долго, как будто взвешивал его душу. Наконец процедил:

– Есть у тебя шанс, Индро. Но знай: мы следим. Обманешь – заплатишь жизнью. И не надейся, что смерть будет лёгкой.

Индржих кивнул. Знал – будет трудно. Как по минному полю идти. Но готов. За Скалицу, за Терезу, за возможность хоть немного очиститься от грязи.

Вместе с Терезой они обошли каждый дом, говорили с каждым, предлагали помощь. Рассказывали о Ратае, о Пешеке, о будущем. Втирались в доверие, как вор в ночи.

И к удивлению Индржиха, многие согласились. Измученные, голодные, напуганные. Нуждались в ком-то, кто поведет, кто поможет выжить в этом аду. Вцепились в эту надежду, как утопающий за соломинку.

К вечеру солнце, словно пьяный купец, скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровые пятна. Индржих и Тереза стояли перед небольшой, но решительной группой выживших. Люди эти, словно обрели веру после долгого поста. Готовы идти с ними в Скалицу, навстречу новой жизни. В глазах – надежда, в сердцах – решимость, словно сталь. Настоящая, закалённая в огне лишений.

Но Индржих знал – это лишь первый шаг. Начало пути, извилистого и полного опасностей, словно чёртов лабиринт. Ему предстояло ещё многое. Заслужить доверие тех, кто плевал ему вслед ещё вчера. Выкорчевать из своих душ терние сомнений. И построить для них, а заодно и для себя, светлое будущее. Где не будет ни боли, ни руин, ни пепла. Где можно будет вдохнуть полной грудью и не бояться, что тебя воткнут ножом в спину. Только вот, верил ли он сам в это будущее? Это был вопрос, на который Индржих пока не знал ответа.

Глава 6. Снова он?

На следующий день, когда солнце, точно золотой грош, коснулось горизонта, Индржих и Тереза вместе с беженцами двинулись в путь. Дорога до Скалицы вытягивалась, как тоска. Лошади брели медленно, волоча за собой судьбу. Вокруг, будто после долгой болезни, поля зарастали бурьяном, словно война оставила свои шрамы на теле земли.

Когда они приблизились к Скалице, Индржиха словно кто-то за горло схватил. Перед ним раскрылась картина, достойная кисти самого дьявола. Родной дом, где прошло детство, обратился в руины. Стены почернели, крыши рухнули, пепел и зола, как саван, укрывали все вокруг. Индржих снова чувствовал, как сердце сжимается от муки.

Они вошли в деревню, и тишина ударила по ушам, словно кулаком. Ни единого звука. Ни чириканья птиц, ни детского смеха, лишь ветер выл в проёмах разрушенных домов, словно призрак, напоминая о том, что случилось.

Возвращение в Скалицу с беженцами из неё и нашедшими приют в Ратае выплеснуло в Индржиха и облегчение, и тревогу, как помои на мостовую. Обещание, данное Терезе и себе самому, было исполнено. Но теперь эти оборванные, помятые души – его забота, его крест…

***

Однажды, обходя организованный лагерь близ Скалицы, пытаясь хоть как-то сгладить углы, он услышал голос, знакомый, как старый шрам.

– Индржих? Это ты?

Обернувшись, он увидел высокого мужика, стоящего в тени палатки, широкого в плечах, с лицом, изрезанным шрамами, в глазах – усталость, что и камень источит.

– Кунеш? – вырвалось у Индржиха. – Быть того не может…

Кунеш. Один из тех, с кем он рос в Скалице, кто всегда был в долгах, вечно пьяный. Долги Кунешу отцу Индржиха Мартину, перед падением Скалицы. Да этот долг Индржих помнил, как собственные грехи, потому что выколачивал его из Кунеша кулаками, как черт из грешной души. Кунеш пить пил, но драться умел, кулаки у него были, как молоты кузнеца.

– Жив, Индржих, – отозвался Кунеш, подходя ближе. – Вот только это – не жизнь. Существование одно…

Индржих едва сдержался, чтоб не врезать этому вечно пьяному шалопаю, чувствуя, как из глубин поднимается злость, как перед дракой. Кунеш, этот чёртов пройдоха! Встречались они в Ратае после бойни в Скалице, до того, как Индржих отправился к Троски. Кунеш тогда предложил ему дерзкое дельце – обчистить тайник Берана, что в разорённой Скалице, полной половцев.

– Кунеш, чего тебе на этот раз?

– Рад тебя видеть, Индржих, – Кунеш скривил рот в подобии улыбки. – Но зачем ты так? Зачем вернулся в Скалицу?

– Зачем я так? – Индржих сжал кулаки, с трудом сдерживая гнев. – Кунеш, я не забыл, что между нами было. Не забыл, кто ты есть. И сейчас, прошу, не мешай мне пытаться поднять Скалицу из руин.

Кунеш глянул на него своим долгим, пронизывающим взглядом, будто пробуравливая насквозь.

– Ладно, – выдохнул он, наконец. – Дам тебе шанс. Но учти, я, да и остальные скалицкие, будем смотреть в оба. Если подведёшь – пожалеешь, что на свет родился.

Индржих кивнул, принимая этот странный, горький уговор.

Кунеш скрылся в тени, будто слизывая с лица усмешку. Индржих же, превозмогая дурное предчувствие, двинулся к скалицким, сея надежду, разбрасывая слова о грядущем рассвете.

Скепсис висел в воздухе, как смрад болот. Но Индржих, скрежеща зубами, продавливал стену недоверия. Он говорил о будущем, о возможности вырваться из этого ада, о шансе начать всё заново. И – о чудо! – многие вняли. Истощённые, голодные, израненные страхом, они цеплялись за соломинку. Им нужен был вожак, тот, кто поведёт их к свету.

Вместе с Адамом – сыном корчмаря из Скалицы, чью семью пожрала война (Бланка, сестра Адама, была когда-то девушкой Индржиха, прежде чем появилась Тереза) – Индржих взялся за дело. Разделили обязанности, назначили старшин, чертили планы, намечали границы. Стены, опоясывающие Скалицу, должны были стать символом возрождения, знаком защиты.

Работа – адский труд. Руки в кровь, спины гнутся, но люди, сплочённые общей бедой, работали, как заведённые. Они знали: их будущее в их руках, в каждом взмахе кирки, в каждом уложенном камне.

Индржих пахал наравне со всеми. Рубил лес, копал рвы, таскал камни. Хотел доказать, что он – один из них, что готов разделить и тяготы, и надежду.

Тереза поддерживала его, как солнце поддерживает жизнь, – светом, теплом, вдохновением. Она была его опорой, его надеждой, его лучом в кромешной тьме.

Пешек, тоже не остался в стороне. Возил стройматериалы, давал инструменты, кормил, чем мог. Он верил в Индржиха, в его способность вытащить их всех из этой трясины.

Стены росли, как растут деревья весной, – медленно, но верно, впитывая в себя надежду. Индржих знал, работы непочатый край, но верил: вместе они справятся, вместе построят новый мир.

Ночью, угасающий костер освещал лицо Адама, когда они сидели плечом к плечу. Индржих, глядя в пляшущие языки пламени, думал о прошлом, о кровавом пути, о будущем, что еще только предстояло выковать. Война выжгла в нем шрамы, что не заживут никогда. Но теперь у него был шанс. Шанс искупить вину. Шанс построить новую жизнь – на любви, мире и справедливости.

Глава 7. Пустой Кошелёк

Недели плелись одна за другой, как тяжелогружёные возы по раскисшей дороге. Стены Скалицы, будто упрямые старики, сопротивлялись времени, но понемногу росли, обрастая камнем и надеждой. Индржих же, как мельник, должен был крутить жернова в двух местах сразу – и с Терезой семью строить и Скалицу строить. Старое ещё зудело в памяти людей, как заноза под ногтем, но доверие пробивалось сквозь недоверие, точно первая трава сквозь прошлогоднюю листву.

Однажды, чуть свет забрезжил над горизонтом, когда Индржих собирался в путь, его выловил Адам. Лицо у того было мрачнее тучи.

– Индржих, разговор есть, – буркнул он, оттащив его в сторону от утренней суеты.

– Что стряслось, Адам? – спросил Индржих, чувствуя, как в животе зарождается скверное предчувствие.

– Худые вести принесли. Говорят, объявилась шайка волков. Не то что грабят, режут всех подряд. Злые, как черти, и оружие у них не крестьянское.

– Откуда знаешь? – нахмурился Индржих. Волки никогда не охотятся в одиночку, а стая - всегда опасно.

– Мужики бают, – отрезал Адам, словно говоря само собой разумеющееся. Крестьяне, как сороки, всё подмечают, всё разносят.

Индржих задумался. Такая погань могла испортить все его труды, пустить по ветру хрупкий мир, который он пытался построить. Что делать? Уползти в нору, словно кролик, или дать отпор?

– Что предлагаешь? – спросил он, вглядываясь в лицо Адама.

– Ловушку им сладить, – ответил тот, плотно сжав губы. – Выманить из леса, переломать хребты, пока они нам тут все не перегадили.

– И как ты это себе представляешь?

– Пустим слух, будто в Ратай купец богатый приехал, с деньгами такими, что в ладонях не уместятся. Они, как мухи на мёд, слетятся, а мы их на подходе к деревне встретим. Да так встретим, что век помнить будут.

Индржих скривился. Рискованно. Очень рискованно. Но… возможно.

– Ладно, – сказал он, наконец. – Согласен. Но все нужно продумать до мелочей. Жизнями людей мы не имеем права рисковать. Ни одной.

Они долго просидели, склонившись над планом, словно алхимики над колбой с ядом. Место выбрали укромное, роли расписали, сигналы условные придумали. Все должно быть чётко, как удар молота по наковальне.

Когда Тереза узнала о затее Индржиха, чуть не заплакала. Молила его, чтобы не лез на рожон, но Индржих был упрям, как осел. Чувствовал, что обязан защитить Скалицу, даже если придётся выложить за это собственную жизнь. Таков был его долг. И долг этот давил на него, словно каменная плита.

Наутро слух о богатом купце пополз по округе, словно дым от костра. И, как и рассчитывали Индржих с Адамом, дополз он и до бандитского логова. Оставалось ждать. И надеяться, что удача не отвернется от них в самый ответственный момент. Индржих знал - удача, как женщина, любит сильных и дерзких. Но и предать может в самый неподходящий момент. А бандиты… бандиты - это запах крови и гнили, предвестники смерти и разрушения. Индржих должен был остановить их. Любой ценой.

Вечер, как всегда, тянул к земле. Солнце, как раненая птица, истекало кровью за горизонтом, когда к Ровно, словно серые тени, подбирались бандиты. Возглавлял их, скотина, матёрый волк по кличке Пустой Кошелёк. Прозвище ему под стать – души у него, видать, никогда и не было. Шли осторожно, зная, что охотятся не на зайцев. В лесу, среди переплетённых ветвей и теней, таилась смерть.

Но Индржих и его люди ждали. Засада, тщательно спланированная, подобно винной лозе, охватила опушку. Крестьяне, словно дикие звери, затаились в кустах, вцепившись в оружие.

Когда, наконец, бандиты, учуяв добычу, подошли достаточно близко, Индржих подал знак. В этот миг лес взорвался криками и сталью. Крестьяне, выскочив из засады, обрушились на бандитов, словно шторм обрушивается на берег.

Завязалась бойня. Рубилово, достойное самой кровавой баллады. Бандиты, рассчитывавшие на лёгкую поживу, столкнулись с отчаянием, которое питала земля Скалицы.

Индржих, словно вихрь, проносился сквозь ряды врагов. Его меч плясал в воздухе, сея смерть направо и налево. Он рассекал броню, разрубал плоть, заставляя врагов падать ниц. Движения его были точны и быстры, словно танец смерти.

Адам, с топором в руках, рубил врагов, как дрова. Ярость, кипевшая в нем, придавала сил. Он был воплощением ярости крестьянской, готовой смести всё на своём пути.

Бандиты, не выдержав натиска, начали пятиться. Страх, как ядовитый газ, распространился по их рядам. Они бросали раненых, бросали убитых, лишь бы спасти свою шкуру.

Индржих и Адам, как гончие, преследовали беглецов, намереваясь стереть эту поганую шайку с лица земли.

И тут, словно из-под земли, вынырнул Пустой Кошелёк. Высокий, как сосна, с черными, смоль, волосами и звериным оскалом, он был воплощением зла.

– Ты заплатишь за это, Индржих! – взревел он, набрасываясь на него с мечом.

Индржих парировал удар. Завязалась схватка. Схватка, где каждый удар – вопрос жизни и смерти.

Пустой Кошелёк, хоть и был силен и опытным бойцом, проигрывал. Индржих был быстрее, зорче, его клинок был неумолим. Он наносил удары, от которых кровь хлестала, а глаза врага наливались ужасом.

Наконец, Индржих выбил меч из рук Пустого Кошелька и приставил свой меч к его горлу.

– Всё кончено, – прохрипел он. – Сдавайся.

Пустой Кошелёк сплюнул ему в лицо.

– Ни за что! – прорычал он. – Лучше смерть!

Индржих вздохнул. Нельзя было щадить эту падаль.

Мгновенный удар. Кровь. Пустой Кошелёк рухнул, его взгляд застыл в пустоте.

Битва была окончена. Бандитов больше не было.

Индржих оглядел крестьян. Они стояли, измождённые, в крови, но победители. Победители, отстоявшие свой дом, свою землю.

Тереза, словно лань, выскочила из толпы, бросилась к нему, обняла.

– Жив… – прошептала она, дрожа. – Ты жив.

– Жив, – ответил Индржих, обнимая ее. – И все благодаря вам. Всем вам.

В Скалицу вернулись, как победители, сияя в лучах славы, подхваченные торжеством. Тереза, рука об руку с Индржихом, ликовала вместе со своими людьми. Они одолели зло, защитили свой дом, свою кровь. Но Индржих, мудр как старый волк, знал, что пир закончится, а впереди – путь, полный шипов и камней.

Но он был готов. Готов к новым битвам, к новым испытаниям. Потому что теперь у него был маяк, ради которого стоило жить. Любовь, мир, будущее. И Тереза, ее тепло, ее вера. Она всегда будет рядом.

Ночь спустилась на Скалицу, окутав все в темноту. В постели, обнимая Терезу, Индржих не мог уснуть. Перед глазами вставал Пустой Кошелёк, его ненависть, его злоба, его пустота. Зло никогда не спит, оно вечно и будет всегда, пока есть мир. Индржих должен был сражаться с ним до конца своих дней.

Но страха не было. Тереза лежала рядом, и ее дыхание согревало душу. С ней, вместе, они могли победить любое зло, любой мрак. С ней тьма не страшна. С ней можно было построить новый мир, прочный и надежный. Мир, где зло не сможет прорасти. Мир, в котором любовь будет сиять ярче солнца.

Глава 8. Перед бурей

После той засады на бандитов над Скалицей навис не то чтобы мир, а скорее, перемирие, купленное дорогой ценой. Мужики, правда, с усердием, как и положено мужикам, вкалывали, возводя стены и латая дыры, что половцы оставили. Индржих, хоть и распирала его гордость за них – за то, что не разбежались, не спились, а что-то делали – валился с ног от усталости. Напряжение последних дней давило.

Однако, в этом кажущемся спокойствии что-то фальшивило. Напряжение между ратаевскими и скалицкими не то чтобы утихло – оно затаилось, подобно змее под камнем, и казалось, вот-вот вылезет и ужалит. Мелкие стычки, ругань – все чаще Индржиху приходилось выступать в роли рихтаржа, тушить пожары, что разгорались на ровном месте.

Однажды, вышагивая по Скалице, Индржих поймал на себе какие-то странные взгляды. Не то, что бы он раньше был тут как пан бог, но сейчас чуял: что-то изменилось. Шептались за спиной, как бабы на базаре, а некоторые и вовсе отворачивались, глаза прятали.

Запахло жареным. Индржих подцепил одного из своих знакомых, Алеся, старого крестьянина, который, казалось, знал все, что происходит в округе.

– Что случилось, Алесь? – спросил Индржих, глядя ему прямо в глаза. – Чего это все на меня волком смотрят?

Алесь вздохнул, словно гору с плеч сбросил, и потупил взор.

– Не взыщи, Индро, но слухи по деревне ползут… – начал он сбивчиво.

– Какие слухи? – нахмурился Индржих, почуяв неладное.

– Говорят, ты нас предал, – выпалил Алесь, наконец, и поднял на Индржиха виноватые глаза. – Что ты специально ту засаду устроил, чтобы больше наших полегло. Что ты, мол, с бандитами снюхался, чтобы Скалицу ослабить и власть прибрать к рукам.

У Индржиха, словно обухом по голове ударили. Не верилось, что люди могут так думать о нем.

– Кто эти сказки рассказывает? – процедил он сквозь зубы, голос дрожал от ярости.

– Говорят, Кунеш это… – пробормотал Алесь.

Индржиха перекосило от гнева. Кунеш, чтоб его черти в ступе молотили! Докатился, значит, до бабьих сплетен. Не мужик, а старая баба с языком, как помело.

Недолго думая, Индржих рванул на поиски этого Кунеша. И нашёл его, где и следовало ожидать – сидит, пиво дует, вместо того, чтобы стену строить, как все нормальные люди.

– Кунеш! – заорал Индржих, подлетая к нему, точно угорелый. – Что это все значит? Почему люди говорят, что ты про меня всякую грязь распускаешь?

Кунеш глянул на него с невозмутимым видом, будто тот муху в полете поймал, и отхлебнул из деревянной кружки добрый глоток.

– Я тебя спрашиваю, Кунеш! Это правда, что ты про меня брешешь, как сивый мерин? – Индржих едва сдерживал ярость, готовый взорваться.

Кунеш опять вздохнул, опустил голову, и словно выдавил из себя:

– Прости меня, Индржих… Не хотел я тебе зла. Но должен был.

– Что ты несёшь, черт тебя дери? – вытаращил глаза Индржих, ничего не понимая.

– Я просто Скалицу защитить хотел, - выпалил Кунеш, повергнув Индржиха в ещё больший ступор, чем до этого.

– Защитить от кого? – сдвинул брови Индржих.

– От тебя, – ответил Кунеш, как отрезал. – Не доверяю я тебе, Индро. Думаю, ты хочешь Скалицу для себя прибрать, нажиться на нас. Думаю, ты хочешь стать новым паном, господином Скалицы.

Индржих остолбенел. Что у Кунеша, с его пропитыми мозгами, могло хватить извилин на такую крамолу? Уму непостижимо.

– Ты ошибаешься, Кунеш, – сказал Индржих, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело. – Мне власть даром не сдалась. Я просто хочу помочь Скалице подняться. Хочу, чтобы люди жили в мире и безопасности.

– Не верю я тебе, Индржих, – отрезал Кунеш. – Ты всегда был честолюбивым, любил, чтобы все по-твоему было. Я тебя знаю лучше, чем ты сам о себе думаешь.

Индржих почувствовал, как его гнев поднимается, как вода во время весеннего половодья.

– Пожалеешь об этом, Кунеш, – процедил Индржих сквозь зубы, голос дрожал от ярости.

Он развернулся, словно от него смердит, и пошёл прочь, чувствуя, как сердце рвётся на части от обиды и разочарования. Куда теперь податься? Как вернуть доверие людей, если на него уже навесили ярлык предателя?

Вернувшись в Ратае, Индржих вывалил все Терезе. Она слушала молча, глаза полны сочувствия и поддержки, как и всегда. Бальзам на душу, чего уж там.

– Знаю, тяжело тебе, Индро, – сказала она, когда он закончил свой сбивчивый рассказ. – Но нельзя отчаиваться. Нужно доказать им, что они ошибаются. Показать им, что ты стоишь их доверия.

– Как я могу это сделать, Тереза? – спросил Индржих, в голосе ни капли надежды. – Они больше не верят мне. Считают предателем.

– Нужно быть сильным, Индро, – ответила Тереза, глядя ему прямо в глаза. – Продолжай делать то, что делаешь. Помогай людям, не жди благодарности. Покажи им, что ты верен своим принципам. Рано или поздно они увидят, что ты говоришь правду.

Индржих посмотрел на Терезу и увидел в её глазах столько любви и веры, что аж мурашки по коже побежали. Она права. Нельзя сдаваться. Нужно бороться за своё честное имя и за своё будущее.

Он обнял её, крепко-крепко, и пообещал, что не сломается. Будет биться до конца, чтобы доказать всем, что он не сволочь какая-нибудь, а честный человек, достойный доверия.

Ночью, ворочаясь в постели рядом с Терезой, Индржих долго не мог уснуть. В голове вертелись мысли о Кунеше. Неужели таких, как он даже война не способна исправить?

Он понимал, что впереди его ждёт тяжёлая борьба, как с лешим в болоте. Но он готов к ней. Потому что у него есть Тереза, верная и любящая. Вместе они справятся с любой напастью.

И все же, в самой глубине души, Индржих чувствовал, что над ним сгущаются тучи, как ощущает зверь приближение грозы. Он чувствовал невидимую опасность, словно нечистая сила подкрадывается к нему со всех сторон. Нужно быть осторожным, бдительным, чтобы не угодить в ловушку, расставленную кем-то недобрым.

Но сможет ли он выдержать все испытания? Сохранить свою любовь и веру? На эти вопросы ответит только время. А пока - живи да оглядывайся, как говорил покойный отец.

Глава 9. Бремя доверия

Дни после вздорной свары с Кунешом вышли Индржиху боком горше редьки. Чуял он себя изгоем, точно паршивый волк на отшибе стаи. Скалицкие шарахались как от чумного, а ратаевские косились исподлобья. Любая попытка заговорить с человеком оканчивалась пшиком. Каждое утро продирал глаза свинцом налитые, зная, что впереди день, полный неприязни и недоверия. Тошно было, как после бражки с коноплей.

Работа, чтоб её черти взяли, над стенами продвигалась медленно. Большинство скалицких, окаянные саботажники, пакостили исподтишка. А тут ещё запасы провизии таяли, как снег под апрельским солнцем. Голод, мерзкий и неминуемый, навис над Скалицей.

Тереза, добрая душа, старалась поддержать Индржиха, гладила против шерсти. Но даже её любви, да веры девичьей не хватало, чтобы развеять мрачные мысли, что душили. Чувствовал он, как теряет хватку, как все валится из рук, и это пугало пуще татей ночью.

Однажды утром, когда Индржих сидел у реки, все думки свои горемычные перебирая, к нему подошёл Пешек. Вид у того был встревоженный.

– Индро, дело есть, – проговорил Пешек, присаживаясь рядом.

– Знаю, Пешек, – вздохнул Индржих. – Хреново все, да?

– Хуже, чем ты думаешь, – ответил Пешек. – Скалицкие работать отказываются, провизии почти не осталось, а люди ворчат. Ежели сейчас что-то не предпримем, все рухнет.

Индржих закрыл лицо руками.

– Знаю, Пешек. Стараюсь, как могу, да только никто меня и слушать не хочет. Утратил я их доверие. Пёс я шелудивый для них.

– Нечего тебе отчаиваться, Индро, – Пешек положил руку ему на плечо. – Ты столько пережил. И это переживёшь.

Индржих поднял голову и посмотрел на Пешека.

– Что предлагаешь? – спросил он.

– Помощь нам нужна, – ответил Пешек. – В одиночку тут не справиться. Надо обратиться к тому, кто имеет вес, кто умеет людей к себе располагать. К тому, кому доверяют и ратайские, и скалицкие. Кто сможет повлиять на этих упрямых баранов.

– И кто же это может быть? – спросил Индржих.

– Пан Гануш из Липы, – твёрдо ответил Пешек.

Индржих скривился.

– У пана Гануша дела поважнее найдутся. Свадьба пана Яна Птачека с Житкой из Кунштата. Там такой переполох! Говорят, он чуть в штаны не наделал от обещания, которое дал пану Бочеку из Кунштата в Ратборже.

– Знаю, – кивнул Пешек. – Но не забывай, Гануш в хороших отношениях с твоим отцом, Рацыгом Кобылой. Так что, в отсутствие второго, с учётом твоих прежних заслуг, возможно и согласится помочь. Не каждый день, чай, руины из пепла поднимать приходится. Да и кто, кроме него? Пан Гануш - тот ещё хитрец, но справедливый.

Индржих тяжко вздохнул. Чуял он, что Пешек прав, другого выхода и нет. Оставалось лишь надеяться на милость пана Гануша, хоть и скрежетало у него на душе от этой мысли.

– Ладно, – сказал он, наконец. – Согласен. Но сам я к нему не пойду. Не думаю, что он меня рад будет видеть. После всего, что наговорил после победы в Сухдоле… Помню, как мы с Яном Птачеком и пан Гануш из Липы беседовали, он просил меня при Яне остаться, дальше службу нести. А я ему про жену, да про семью толковал…

– Я пойду, – перебил Пешек. – Я поговорю с ним, всю правду расскажу. Уверен, поможет нам пан Гануш.

На следующий день Пешек отправился к Ганушу, вымаливать помощь, а Индржих остался в Ратае, с тоской в груди и неизвестностью.

Дни тянулись, как верёвка палача Германа, туго намотанная на сердце. Любопытно, как они там с Элишкой. Индржих старался, работал, чтоб хоть как-то отвлечься от сумрачных мыслей, но все было тщетно. Он лишь думал о Пешеке, о Гануше, о том, что будет со Скалицей.

На третий день, наконец, Пешек вернулся. Лицо его сияло, как солнце в ясный день.

– Он согласен! – закричал Пешек, подбегая к Индржиху. – Гануш согласился нам помочь!

Индржих почувствовал, как с души его упал камень. Поверить в такое было почти невозможно.

– Что он сказал? – выдохнул Индржих, затаив дыхание.

– Сказал, что прибудет в Скалицу через несколько дней, лично разберётся, что к чему, – ответил Пешек. – Обещал, что сделает все возможное, чтобы помочь нам, вытащить из этой клоаки.

В сердце Индржиха затеплилась надежда. Он знал – с помощью Гануша они выкарабкаются, преодолеют все невзгоды, построят для Скалицы будущее, о котором можно будет сказать: “Жить можно!”

Ночью, в объятиях Терезы, Индржих поведал ей радостную весть. Она обняла его, шептала благодарности за то, что он не сдался.

– Я знала, что ты справишься, – сказала Тереза, заглядывая ему в глаза. – Ты сильный, Индржих. И я всегда буду рядом, в любую минуту, что бы ни случилось. Поддержу, словом, делом, как только смогу.

Индржих прижал ее к себе, поцеловал. Счастье щекотало душу. Тереза, друзья, надежда,… Что ещё нужно человеку?

Через несколько дней в Скалицу пожаловал пан Гануш из Липы, в сопровождении рыцарей, что блестели сталью доспехов, да свиты слуг, хлопотавших без устали. Жители Скалицы, кто с надеждой, кто с благоговением, встречали его, выстроившись вдоль дороги.

Гануш же внимательно выслушал всех. И тех, кто против, и тех, кто за. Выслушал жалобы, предложения, внимательно взвесил все “за” и “против”, прежде чем принять решение. Мудрый был пан, справедливый, и люди это понимали, верили ему. А потому и надеялись.

После нескольких дней раздумий, что казались людям вечностью, пан Гануш, наконец, вынес свой вердикт, словно приговор. Кунешу, за его подлые сплетни и раздор, приказал прекратить пакостить, да попытаться восстановить доверие к Индржиху, хоть и задача это была не из лёгких. Жителей Ратае и Скалицы обязал работать вместе, плечом к плечу, над стенами, над обороной. А для того, чтобы голод не выл волком у ворот, пообещал продовольствие, да инструменты, чтобы дело спорилось.

И в довершение всего, назначил Индржиха главным управляющим Скалицы, наделив его властью, достаточной для того, чтобы деревню поднять из руин, да безопасность людям обеспечить.

Решение Гануша было встречено с облегчением, будто после грозы небо прояснилось. Ратайские и скалицкие вновь объединились, работа над стенами закипела с новой силой, как брага в кадке. Запасы провизии пополнились, голодная смерть отступила.

Индржих был счастлив, благодарен Ганушу, как богу. Понимал он, что теперь на его плечи легла ноша непомерная, но был готов её нести. Знал, что придётся доказывать каждый день, что достоин доверия людского.

Ночью, в объятиях Терезы, Индржих думал о будущем. Знал, что путь его будет тернист, полон испытаний. Но страха в сердце больше не было. Была любовь Терезы, была вера, была поддержка тех, кто в него верил.

И он был готов отдать все силы, чтобы оправдать их надежды, построить для Скалицы светлое, достойное будущее. Чтобы жили люди в достатке, в мире, в согласии. Чтобы не боялись ни голода, ни татей, ни чужой злобы. Ведь если есть ради чего жить, то и смерть не так страшна.

Глава 10 Духовное возрождение

По воле пана Гануша, Индржих вновь поднялся в глазах скалицких, как рожь после града. Работа кипела, будто в котле у ведьмы. Жизнь, скрипя и пошатываясь, налаживалась. Но Индржих, скотина этакая, не мог забыть, как легко люди клюнули на гнилой слух. Зарубил себе на носу: доверие – штука хрупкая и требует подкрепления делом, а не трепотней.

Однако, несмотря на видимость благополучия, ночные кошмары жрали Индржиха изнутри. Он снова и снова видел Скалицу, охваченную пламенем, слышал истошные крики, чувствовал на себе вину – тяжёлую, что твоя наковальня кузнеца – за то, что не уберёг. С каждым днём эти видения становились всё ярче, всё реальнее, будто сам дьявол малевал их на его веках, и вытягивали из него последние силы. Отвар художника Войты тоже не помогал.

Тереза видела его мучения и утешала, как умела, советовала травяные отвары и молитвы, но всё – что мёртвому припарка. Индржих понимал, что нужна помощь посерьёзнее доброго слова. Ведь одними пирогами голод не утолить.

Однажды вечером, у огня, когда пламя плясало причудливые тени на стенах, Индржих выплеснул свои опасения Терезе, как грязную воду из ведра.

– Не знаю я, что делать, Тереза, – сказал он, вперившись взглядом в мерцающие угли. – Эти кошмары меня доконают. Боюсь, что сломаюсь, и тогда кому я помогу?

Тереза взяла его руку в свою, тёплую и сильную.

– Не сломаешься, Индро, – сказала она твёрдо. – Ты крепкий. Я в тебя верю, даже если ты сам в себя не веришь. Но я вижу, что тебе нужна помощь. Нужно поговорить с кем-то, кто разгребёт этот бардак в твоей голове.

– И кто же это может быть? – спросил Индржих, чувствуя, как надежда слабо шевелится внутри.

Тереза задумалась, прикусив губу. Наконец, выдала:

– Я думаю, тебе нужно поговорить с отцом Богутой.

Индржих вскинул брови.

– С отцом Богутой? – спросил он чуть краснея, припоминая чем кончаются их разговоры.

– Он мудрый человек, добрый. Он вас с Птачеком из плена спас и неизвестно ещё чем бы пытки Иштвана закончились, не возьми Богута на себя вину. Он сможет разогнать твоих демонов и вернуть мир в твою душу.

Индржих задумался, почёсывая затылок.

– Ладно, – сказал он, наконец. – Согласен. Поговорю с отцом Богутой. Может, и правда, черт его знает, поможет.

На следующий день, с самого утра, Индржих отправился в Ужицу, к отцу Богуте. Дорога была долгой, ухабистой, но Индржих чувствовал, что ему необходима эта встреча.

Индржих постучал в дверь, и через какое-то время, замок скрипнул, и на пороге появился сам отец Богута. Выглядел он старше, чем Индржих его помнил, и уставшим, будто нёс на плечах всю скорбь мира. Но глаза его, по-прежнему, светились добротой и мудростью.

– Индро? – удивился отец Богута, увидев его. – Вот уж не ожидал. Что привело тебя в мои скромные владения, сын мой?

Индржих выложил отцу Богуте душу нараспашку. Рассказал про кошмары, что терзали его, подобно стае волков добычу, про вину, что давила на плечи, и про борьбу за выживание, где каждый день – схватка с дьяволом. Он вылил на священника все свои страхи и переживания.

Отец Богута слушал внимательно, не перебивая, не осуждая, наподобие мудрого старца, внимающего исповеди грешника. Когда Индржих закончил свой рассказ, он вздохнул и произнес:

– Понимаю я тебя, Индржих. Немало ты пережил, и это оставило на тебе глубокий след. Но не вини себя за то, что случилось. Ты сделал все, что мог, чтобы спасти людей. И не позволяй прошлому разрушать твою жизнь.

– Но как это сделать? – спросил Индржих, в голосе отчаяние. – Как избавиться от этих кошмаров и найти мир в душе? Как изгнать из сердца чертей, что там поселились?

Отец Богута задумался, будто обдумывал сложную проповедь. Наконец, сказал:

– Я думаю, что тебе нужно пройти через духовное очищение. Тебе нужно покаяться в своих грехах, простить себя и других, обратиться к Богу с молитвой. Найти мир внутри себя.

Индржих согласился на предложение отца Богуты. Провёл несколько дней в Ужице. Молился до боли в коленях, медитировал, пока голова не закружится, размышлял о своей жизни, наподобие летописца, пишущего на бересте. Отец Богута помогал ему разобраться в чувствах, простить себя и других, как мудрый лекарь исцеляет раны, и найти путь к Богу.

Постепенно Индржих начал чувствовать облегчение. Кошмары стали реже, менее яркими, наподобие гаснущих угольков, а душа наполнилась миром и спокойствием, что тихая гладь озера. Он понял, что нужно отпустить прошлое и сосредоточиться на настоящем и будущем.

В день отъезда Индржих поблагодарил отца Богуту за помощь и поддержку.

– Никогда не забуду того, что ты для меня сделал, – сказал Индржих, крепко пожимая его руку. – Ты помог мне найти путь к себе и к Богу.

– Не благодари меня, – ответил отец Богута. – Я лишь указал тебе путь. Все остальное ты сделал сам. Ты сильный человек, Индржих. И я верю, что ты сможешь построить светлое будущее для себя и для тех, кто тебе дорог.

Индржих обнял отца Богуту и пообещал следовать его советам и жить по совести.

Вернувшись в Скалицу, Индржих почувствовал себя новым человеком. Спокоен, уверен в себе, полон энергии, что натянутая тетива лука. Он больше не боялся своих кошмаров, потому что знал, что может с ними справиться.

Тереза увидела изменения в Индржихе и была рада за него, точно мать за выздоровевшего ребенка. Обняла его и сказала, что всегда в него верила, даже когда он сам в себя не верил.

С этого дня Индржих стал ещё активнее заниматься делами Скалицы. С удвоенной энергией помогал людям, как кузнец куёт железо, строил стены, укреплял оборону и заботился о благополучии жителей.

Он понимал, что его путь будет труден и полон испытаний, но он больше не боялся. Потому что у него была любовь, как солнце в ясный день, у него была вера, будто крепкий фундамент, у него была поддержка людей, которые ему доверяли.

И он был готов сделать все возможное, чтобы оправдать их надежды и построить светлое будущее для Скалицы.

Глава 11. Совесть

Индржих, сухо попрощавшись с Терезой, тронул Сивку поводьями. Нужно побыть одному. Переварить слова, что Богута отрыгнул ему в душу. Очищение, говорил он, только первый шаг. А шагать ему ещё не один тракт стоптать. Вспомнил, как когда-то Йоханка, пытаясь вытащить его из дерьма перед Тросками, заставила в паломничество податься – от Сазавского монастыря до Ужице. И что? Как мёртвому припарка. Проблемы Тот и Аулитц не были ещё решены. А теперь те двое гниют в земле, но вот Кунеш маячит на горизонте, как хребет чёрной горы в тумане.

Дорога петляла сквозь дебри лесов и бескрайние поля. Сивка, его верная кобыла, мерно била копытом, нарушая тишину лишь тихим посвистом ветра в гриве. Индржих пытался, черт побери, не думать. Не лезть в прошлое. Но воспоминания липли к нему, не давая покоя.

В памяти мелькали лица родителей, добрые и морщинистые. Скалица, первая любовь – Бланка, друзья от Матуша до Комара, этого любвеобильного поляка-головореза. Война. Кровь. Смерть. Разруха. И вина. Вина за то, что не сумел уберечь близких. Грызла!

Чтобы отогнать эту мороку, Индржих заставлял себя смотреть по сторонам. Любовался багрянцем восходов, золотом закатов. Слушал переливчатое пение птах, шелест листьев под ветром. Пытался почувствовать связь с землёй. Да только хреново получалось. Земля пахла навозом и гнилью, а пение птиц – как заупокойная.

Под Рейшице, въезжая на площадь, он увидел толпу. Крики, ругань – будто змеиное гнездо растревожили. Подъехал ближе, прищурился, пытаясь понять, что за балаган разыгрывается.

А там – суд. Над девкой молодой. Обвинили, сукины дети, в колдовстве. Связали и костёр уже дымится. Люди вокруг вопят. – смерти требуют.

Индржих сплюнул. Жестокость толпы его всегда отвращала. В колдовство он не верил, но даже если б девка и ведьма – не таким же варварством с ней расправляться! Нет, такого он не мог допустить.

Недолго думая, пробился сквозь орущую толпу к судье жирному, который дирижировал этим представлением.

– Стой! – рявкнул Индржих. – Не смей убивать эту девку!

Судья посмотрел на него, как на вошь, и процедил сквозь зубы:

– Ты кто такой, щенок, чтобы мне указывать? Она – ведьма. И должна сгореть, чтобы избавить нас от зла!

– Врешь! – огрызнулся Индржих. – Просто ищете козла отпущения, чтобы свои грехи прикрыть! Невиновна она!

Толпа взревела, требуя, чтобы он заткнулся и убирался восвояси. Судья скомандовал стражникам:

– Взять его! – Индржих выхватил меч. Хоть какая-то справедливость в этом мире ещё осталась. И он будет за неё драться.

– Если хотите её убить, вам придётся сначала убить меня! – прорычал он, сверля взглядом толпу. Голос сорвался в хриплый рык.

На мгновение воцарилась тишина. Люди, как стадо баранов, испуганно заблеяли. Страх перед сталью меча отрезвил их. Судья, жирный словно откормленный боров, тоже попятился, понимая, что силой с этим волком ему не справиться. Да и не хотелось, если честно.

– Ладно, – проскрипел он, наконец. Голос его предательски дрожал. – Я отложу казнь. Но если ты, герой, сможешь доказать, что эта девка невиновна, я ее отпущу. Если же нет… Ну, сам понимаешь. Костер ждёт.

Индржих кивнул. Условия хреновые, но выбора нет. Задача трудная, словно зубами камень грызть, но он готов. Он уже как-то раз, спасал семью Бауэр от костра за то, что принадлежали к секте вальденсов. И ещё раз сможет.

Он подхватил девку под мышки, снял с костра, развязал верёвки и повёл её с площади. Толпа смотрела вслед, будто стая голодных волков, ждущих, когда он споткнётся. Привёл её в первую попавшуюся корчму, заказал еды и питья. Хоть немного прийти в себя.

Когда девка, худо-бедно, перестала заикаться, Индржих спросил:

– За что тебя, черт побери, в колдовстве обвиняют?

Она рассказала, что она, мол, знахарка. Лечит людей травами да заговорами. Но жители города завидуют ей, да и попросту дураки, срутся от страха перед неведомым. Вот и распустили слух, что она – ведьма, насылает болезни и порчу на скот.

Индржих ей поверил. В глазах этой девки не было лжи. Только страх и усталость. Решил помочь. Не мог он пройти мимо, не в его это характере. И плевать, что сам весь в дерьме по уши. Чужое горе всегда как-то острее чувствуется.

Стал он собирать информацию в её пользу. Опрашивал тех, кому она помогла, просил рассказать правду. Рылся в пыльных книгах по медицине и знахарству, искал доказательства, что её методы – не колдовство, а наука, пусть и примитивная. Девка тоже помогала, рассказывала о травах, о рецептах, о способах лечения.

Через несколько дней Индржих был готов. Собрал кучу доказательств , все, как на ладони выложил. Даже судью этого жирного, и того проняло. Пришлось признать ошибку и девку отпустить. Толпа, услышав доказательства, заскулила, как побитая собака, прощения у неё попросила. Не все, конечно, но большинство.

Девка была благодарна Индржиху, чуть в ноги не бросилась. Предложила помощь и ночь любви, куда без этого. Индро отказался. Хотя очень хотелось.

Был бы свободен, провёл бы с ней несколько дней, почувствовал себя альфа-самцом. Душа, словно после долгой зимы, начала оттаивать. Понял, что помогая другим, помогаешь и себе. Нашел новый смысл в жизни, вновь ощутил веру в добро. Хоть и небольшую, но все же.

Попрощавшись с девкой, Индржих продолжил свой путь. Ехал дальше, зная, что мир полон зла и несправедливости. Но пока у него есть меч, конь и хоть немного сил – он будет с ними бороться. Иначе зачем тогда жить?

Глава 12. Костер, общие беды и скрипучая правда

Дорога вилась, точно кишка, а Индржих не гнал Сивку, пусть полюбуется зверь. Птички щебетали, сущие сластёны, будто их мёдом помазали, а солнце, пробиваясь сквозь листву, плело кружева на земле, достойные бабьей юбки.

К вечеру, когда брюхо уже просило каши, а спина – ровной земли, Индржих наткнулся на кучку оборванцев, устроившихся на привал у ручья. Торговец, пожилой, как старый пень, трясся над своими тюками с тканями и специями. Девка молодая, с дитём на руках, видимо, судьба погнала к родне. И вояка – словно черт из пекла вылез, угрюмый, в доспехах, что видали лучшие времена. Наверняка, за плечами не одна драка, да и не один долг перед висельником.

Индржих спешился, Сивку к ручью подтолкнул, пусть хлебнёт. Подошёл к костру, поздоровался:

– Доброго вечера.

Торговец глянул с подозрением, будто Индржих сейчас его товар обчистит.

– И тебе не хворать, путник, – пробурчал он.

– Не побрезгуете компанией? – Индржих постарался голос сделать дружелюбным.

Торговец плечами пожал, мол, мне все едино.

– Места хватит. Присаживайся.

Индржих устроился у костра. Минуту молчали, каждый свои думы думал. Первым не выдержал торговец, любопытство, видать, одолело.

– Куда путь держишь, добрый человек?

– В Ратае, – Индржих отрезал коротко. – По делу.

– Дела, говоришь? В наши времена дела всякие бывают, – торговец покосился на меч Индржиха. – Один вон пашет, а другой – головы рубит.

Индржих не стал оправдываться, знал, что военная служба вызывает вопросы. Лучше перевести стрелки.

– А вы куда?

– В Кутну Гору везу товар, – ответил торговец. – Может, удастся сбыть по хорошей цене.

– Был я там недавно. Сигизмундовы псы еврейский квартал разгромили, будто кость обглодали. Над городом тучи сгущаются. Боюсь, тяжело тебе придется, – Индржих добавил, зная, как нелегко сейчас торговцам.

Торговец вздохнул так, будто его саблей полоснули.

– Тяжело – это еще мягко сказано. Постоянно рискуешь жизнью и добром. Но что поделать? Крутись, как можешь, выживай, пока не пришёл твой черед лежать в яме с червями.

Тут девка заговорила, голос тихий, словно мышиный писк:

– Я к родным в Тальмберг иду. Муж помер, дом сгорел, куда мне ещё податься?!

Индржих посмотрел на неё с сочувствием, в глазах словно жалость промелькнула.

– Жаль мне тебя, – сказал он. – Если в Тальмберге встретишь пани Стефани, передай ей привет от меня, не оставит в беде, поможет первое время. Хотя слышал я, там, у пана Дивиша сын родился, пани Стефани его отцом сделала, так что не знаю, насколько она свободна, чтобы тебе помогать. Но попытайся, хуже точно не будет. А может, лучше в Сазаву податься? Там тоже люди живут, работа какая-никакая, да найдётся. В Тальмберге сейчас и без тебя ртов хватает.

Индржих еще в Сухдоле, из разговора пана Гануша и Яна Птачека, об этом краем уха слышал. Тогда ещё удивился, как черт в болоте, но потом – дела, заботы, вылетело из головы. “Интересно, кто же там тесто месил?” – думал Индржих, усмехаясь про себя. Пану Дивишу уже шестой десяток, куда ему до детей? Индржих помнил, как Стефани пыталась его в кровать затащить, за помощь в организации свадьбы кузины Софьи. Благо, удержался, не повёлся на юбку. “Уже не важно, кто тесто замесил, когда калач в печи,” – вспомнил Индржих поговорку, как раз к месту. Кто ему ему сказал, хоть убей, не вспомнит.

Вояка, точно сыч, нахохлился, сидел в стороне, в огонь зыркал, как на ведьму в костре. Лицо – будто карта, изрезано шрамами, а взгляд – как у загнанного волка, уставший и угрюмый, будто все зубы вырвали.

– А ты куда путь держишь, воин? – спросил Индржих, больше от нечего делать, чем от любопытства.

Воин взглянул на него, и в глазах мелькнула такая боль, что хоть святых выноси.

– Не твоё дело, – пробурчал он, словно отплевался.

Индржих не стал наседать. Знал он, что у каждого свои тараканы в голове, свои причины быть угрюмым и молчаливым. Может, совесть мучает, а может, просто мир ненавидит.

Вечером, когда все улеглись, Индржих долго не мог уснуть. Слова, услышанные у костра, в голове крутились, как мыши в погребе. Про торговца, что рискует шкурой ради гроша, про девку, что судьба по лицу плеснула, про воина, чья жизнь сломана, словно сухая ветка.

Каждая из этих историй, будто обухом по голове, заставила его задуматься о своей жизни, о своих проблемах. Понял, что не одинок в своём дерьме. Что многие люди переживают времена куда хуже, чем он, и нуждаются в помощи и поддержке.

Эта мысль, словно глоток свежего воздуха, придала сил и вдохновила на новые свершения. Вернется он в Скалицу не только ради того, чтобы наладить жизнь в деревнях, но и для того, чтобы помогать всем, кто в этом нуждается. Пусть хоть маленькую искру света зажжёт в этой кромешной тьме.

Рано утром путники вновь двинулись в путь. Индржих попрощался с ними, словно с родными, и поехал в сторону Ратаевской мельницы. Чувствовал себя обновлённым, полным энергии, словно заново родился. Встреча с этими людьми напомнила ему о ценности человеческой жизни и о важности сострадания и взаимопомощи. Он снова был готов к новым испытаниям, готов бороться за светлое будущее. Пусть мир катится к чертям, но он ещё поборется. Не все ещё потеряно.

Глава 13. Меж раубриттерами

Покинув дорожных попутчиков, Индржих пришпорил коня, въезжая в лесную чащу. Слова странников да поучения отца Богуты, словно назойливые мухи, жужжали в голове. Вроде и отпускает его, понемногу, груз вины да обид, а все ж старые раны ноют, как на погоду.

К полудню выехал он на небольшую поляну, а там – картина маслом, хоть сейчас на стену вешай. Повозка в щепки, люди – кто где валяется, все пробитые-переколотые. Добро разбросано, сундуки взломаны. Видно, поработали молодцы с большой дороги, не иначе. Индржих спрыгнул с коня, осмотрел место злодеяния. Не секрет, что в округе развелось всякой шпаны, мирных жителей грабят да терроризируют. Вид этих мертвецов в нем, Индржихе, поднял гнев, злость чёрную. Захотелось сорвать зло на ком-нибудь, так захотелось.

Вдруг, слышит – стон тихий. Подошёл он к повозке, а там, под ней, человек раненый. В крови весь, дышит еле-еле.

– Помогите… – прошептал тот, завидев Индржиха.

Осторожно, как с хрустальной вазой, вытащил Индржих мужика из-под обломков, раны перевязал. Оказался купец, товар вез на ярмарку. Рассказал, как на них налетела банда разбойников, предводитель у них – Ян Зул из Остржедека, да такой, что Збынек Заец из Газмбурка за ним охотится.

– Людей моих побили, товар весь забрали, сволочи, – купец чуть не плачет. – Остался я ни с чем.

Индржих аж зубами скрипнул. Гнев, словно прокисшее пиво, забурлил внутри.

– Найду я этих чертей, добро твоё верну, – пообещал Индржих купцу.

Тот посмотрел на него, как на спасителя.

–Правда? – спросил, надежду еле сдерживая.

– Слово даю, – ответил Индржих. – Только ты до ближайшей деревни добирайся, да властям про то расскажи, чтоб шуму наделали.

Помог Индржих купцу подняться, дорогу показал. А сам решил по следам разбойников пойти. Пригляделся к земле, направление определил быстро. Вскочил на Сивку, и – поскакал.

Через пару часов настиг он бандитов. Расположились те на привал в рощице, делят добычу, сукины дети.

Индржих, крадучись, за деревьями спрятался. Знал он, что действовать надо с умом. Бандитов – как блох на псе, вооружены до зубов. Просто так, в лоб, на них не полезешь.

Вспомнил тут он слова отца Богуты про прощение да милосердие. Понимает ведь, что месть облегчения не принесёт. Но и оставить такое без наказания – тоже нельзя.

Решил он хитростью взять. Подкрался к лагерю разбойников, да тихонько лошадей отвязал. Те, как с цепи сорвались, кто куда. В лагере, само собой, началась паника, крики да ругань. Воспользовавшись переполохом, Индржиху удалось схватить,… а потом схватили его. Вот же ж дела!

– Да чтоб вас черти в аду драли, оглоеды! - орал Ян Зул, шагая к Индржиху. – За лошадьми, бляха муха, уследить не можете! Был бы тут Гинек Сухой Чёрт, он бы вам такой вздрючки задал, что вы бы неделю потом срать не могли.

А потом, уже на Индржиха зыркнул:

– А ты чего вылупился, идиот? Жить надоело? Решил с одним из самых знатных раубриттеров, Яном Зулом из Остржедека, в кошки-мышки поиграть?

– Погоди, не горячись, Ян, – вставил Индржих. –Ты сказал Сухой Чёрт?

– Ну сказал, и что с того?

– Дык, я его знаю. Мы с ним, можно сказать, лучшие друзья. Пиво недавно в таверне хлестали, - почти усмехаясь сказал Индржих.

Ян аж захохотал. За ним и вся его банда подхватила, гогочут, как гуси на ярмарке. Отсмеявшись, Ян вдруг лицо переменил, хвать Индржиха за горло.

– Сухой Чёрт сейчас в скверной ситуации, – прошипел он. – Так что либо ты мне сейчас, как на духу, все рассказываешь, либо… – и показал нож, к животу Индржиха прижимая.

– Хорошо, хорошо, – затараторил Индро. – Я и вправду знаю Гинека из Кунштата и всю его Чёртову стаю. Дело было не так давно. Мы с Яном Жижкой прибыли в Кутну Гору по одному делу, людей требовалось. Сначала мы Кубенку, пьяного в стельку, из корчмы спасли от тех, кому он задолжал. Он-то нам и поведал про ситуацию с Сухим Чёртом. Устроили мы засаду на возницу стражи, Гинека вытащили. После я познакомился с остальными, по всей округе их искал. Ранек дуба дал, прискорбно, вот, кстати, его лук, у меня за пазухой. Янош Венгр на волоске от казни висел, когда я его из позорных оков вытаскивал. Комара-поляка я, можно сказать, из петли вынул. Только один лягушатник (француз) позже ему кишки выпустил. Матуш мытарем стал, сказал, ему чихать на Гинека и стаю, ещё и гроши с меня содрать хотел. Потом выяснилось, Матуш книжки из Седлецкого монастыря спёр, так что святости в нем и не осталось. Хватит?

– Кубенка, Комар – мужики легендарные. Остальные – не хуже. Жаль Комара, хоть и был остолопом, да любил баб тискать, как увидит – сразу в хендоже. Но это была его изюминка. Кубенка тоже слабость имел – выпивка. Но при этом никогда женщин не грабил и детей не обижал. Дрался только с ровней. Да, отпустите вы его, кретины, – Ян махнул рукой своим головорезам. – Верю. Одно в толк не возьму, на кой ляд ты к нам сунулся?

– Дак из-за купца того, которого вы недалеко от Смрка обнесли. Он, к слову, обмолвился, что тебя Збынек Заец из Газмбурка ищет.

– Плохи дела, – Ян помрачнел. – Тебя хоть как звать?

– Индро. Индржих из Скалицы.

– Из Скалицы говоришь? Тогда передавай привет Гинеку Сухому Чёрту и Рацыгу Кобыле, – он запрыгнул на коня, которого ему подвели подельники, успели, видать, коней переловить, пока разговаривали. Подмигнул Индро, и всю банду, как ветром сдуло.

Индржих вновь двинулся в путь.

Глава 14. Вести

Долго ли, коротко ли, а Индржих, покинув Смрк, побывал в Венятках, Франтишкове, Храстне, Карловицах, Мельнике, Нехибе, Радванице… Когда, наконец, замаячили знакомые окрестности Ратае, встретил его Пешек, встревоженный, как курица, потерявшая цыплят.

– Индро! Слава те Господи, вернулся! Мы тут уж было волноваться начали. Держи, это тебе, – Пешек протянул Индржиху сложенный листок бумаги, запечатанный воском с оттиском клевера.

– Что это? – спросил Индржих, признавая почерк. Сердце почему-то екнуло.

– Письмо от Терезы. Она просила передать тебе, как только ты вернёшься.

Сердце у Индржиха забилось чаще, словно кузнец молотом по наковальне. Он сорвал печать, развернул письмо. Написано аккуратным, знакомым почерком Терезы:

“Дорогой Индржих!

Мне очень не хватает тебя, и каждый день без тебя тянется, как смола. В Скалице всё неспокойно. После твоего отъезда напряжение между жителями опять поползло вверх, словно тесто на дрожжах. Некоторые недовольны тем, что у Скалицы снова нет хозяина с крепкой рукой, да ворчат, что Рацыг доверил тебе восстановление Скалицы, а сам, значит, замком занялся, который ему от некоего Яна Зула достался. Слышно о нехватке продовольствия, люди стали запасаться едой, словно саранча на поле, что только хуже делает.

Больше всего меня беспокоит Кунеш. Все его худшие черты так и лезут наружу (бухать, обманывать, хитрить и прочие радости). Никогда не думала, что потеря жены может так испортить человека. Ведь тогда, в Скалице, перед тем как налетело половецкое войско Сигизмунда, я его видела. Он всего лишь грустил о жене, но был хотя бы вежлив.

Я стараюсь сглаживать углы и мирить людей, но с каждым днём это всё сложнее, словно пытаюсь удержать воду в решете.

Но, несмотря на всё это, я не теряю надежды. Я верю в тебя, Индржих. Знаю, что ты вернёшься и поможешь нам справиться со всеми проблемами. Твои советы и твоя мудрость нужны здесь, как воздух.

Я очень люблю тебя, Индржих. Пожалуйста, береги себя и возвращайся поскорее.

Твоя любящая Тереза.”

Индржих сжал письмо в руке. Сердце его наполнилось тревогой и любовью одновременно. Понимал он, что в Скалице зреет кризис, не шутки, и надо ему как можно скорее возвращаться к своим обязанностям. Слова Терезы словно глоток свежей воды, напомнили ему о том, за что он бьётся. Не только политические да экономические проблемы его ждут, но и личные испытания.

Индржих еще раз письмо Терезы перечитал. Любовь ее и вера – вот его самое сильное оружие. Он знал, что должен вернуться в Скалицу не только как лидер, но и как любящий муж, чтобы поддержать Терезу и вместе с ней всё преодолеть. И вновь огонь решимости в сердце загорелся. Теперь он знал, что его долг – не только защита и процветание Скалицы, но и защита любимой женщины.

Глава 15. Льётся старина

Прочитав тревожное письмо Терезы, Индржих, хоть дела в Скалице и горели, почувствовал, что нужно ему ещё раз к отцу Богуте обратиться за советом. Знал он, что не только решимость ему нужна, чтобы справиться с надвигающимися трудностями, но и мудрость, и спокойствие духа, как перед боем выпить залпом кружку доброго пива.

Извинившись перед Пешеком за задержку, Индржих подшпорил Сивку и поскакал в Ужицу знакомой тропой.

Увидев Индро на пороге, отец Богута не удивился ничуть. Словно знал, что тот вернётся, как будто судьба к тому подталкивала.

– Будь здрав, Индро. Что стряслось на этот раз? – спросил он спокойно, приглашая его в дом.

Индржих рассказал отцу Богуте о письме Терезы, о надвигающихся проблемах в Скалице, о Кунеше, который все никак не угомонится.

– Оно, Богута, собрать и командовать отрядом из шестерых человек при обороне крепости Сухдол – это одно дело, – признался Индржих. – А тут Серебряная Скалица, восстановление целой деревни, да и народ другой, нахлебавшийся войны, в отличие от кутна-горского региона, как будто заговорённый.

Отец Богута внимательно его слушал, а потом сказал:

– Ты не должен сдаваться, Индржих. Как не сдавался раньше, ты же выдержал не мало. Не забывай оглядываться назад. Проанализируй пройдённый путь, как будто решаешь сложную задачу. Я знаю, Тот и Аулиц до сих пор снятся тебе в кошмарах, но с ними покончено, не стоит тревожить прошлое. Живи настоящим, не увязай в прошлом. Неужели паломничество по ужицкой земле и у богуновицкого пруда тебе не пошло на пользу? Ты же тогда чуть ли не святым стал.

– Пошло, еще как пошло, сил прибавило. Но все равно капли сомнения остаются, как будто кто-то шепчет, что все зря. Путь ведь я прошёл его не один. Всегда рядом были те, к кому я обращался в трудную минуту. Если бы не твоё появление в Небакове, то неизвестно что бы с нами было, как будто ты спас нас от дьявольского пламени, – спросил Индржих.

– На всё воля божья, – ответил отец Богута. - А сейчас соберись и делай, что решил. Восстанавливай Скалицу, да строй семью с Терезой. От Перста Божья (бомбарда Отта Бергоу) я тебя всё равно бы не спас, в отличие от стен крепости Небакова. – Отец Богута усмехнулся, а потом перекрестился, вспоминая ужас того момента.

Индржиха передёрнуло от этих воспоминаний.

Отец Богута посоветовал Индржиху сохранять спокойствие и рассудительность в любой ситуации. Напомнил ему о важности справедливости и милосердия, о необходимости слушать голос народа и принимать решения, которые будут служить общему благу.

– Помни, Индро, – сказал отец Богута. – Что истинный лидер – это не тот, кто командует и приказывает, а тот, кто служит своим людям, как будто он пастух, а они его стадо.

Все это время отец Богута потягивал вино. Индржих подхватил, потому что тоже горло уже пересохло от рассказов. Так, слово за слово, чарка за чаркой, к ночи Богута и уснул прямо за столом. А снился ему горящий Ратборж, Влашский монетный двор, разбойники и прочий сброд… Вообщем, всё, что произошло в Кутна-Горе и её окрестностях, пронеслось за один сон, как будто перед смертью.

Индржих рано утром покинул отца Богуты не с новым зарядом энергии и уверенности, а с диким похмельем, словно его вместо вина пойлом напоили.

Глава 16. Скалицкая злоба

Пока Индржих топил тревогу в вине, ища равновесия на дне чарки, готовясь не к решению насущного дела, а скорее, к будущим тяжким испытаниям в виноделия с корчмарем Гавелом из Кутна-Горы, над Скалицей, где осталась Тереза, сгущались тучи.

Напряжение меж скалицким людом, как и предрекала Тереза в письме, росло, словно тесто на дрожжах, день ото дня. Кунеш, распаляемый завистью да обидой, не упускал случая плеснуть масла в огонь, настроить мужиков супротив Индржиха и, особливо, Терезы. Ну, как тут не вспомнить прописную истину – зависть хуже горчицы, рожу кривит.

Как-то вечером, когда Тереза возвращалась домой, отогрев душой да лечебной травой раненого мальчонку, её обступила ватага пьяных мужиков. Рожи красные, глаза мутные – к добру не жди. Обкладывали её, как волка флажками, выкрикивая гадости.

– Это все из-за вас! Наплела про восстановление Скалицы! Про возрождение серебряных рудников! А на деле – ни гроша, ни жрачки! – орал один, размахивая корявыми кулаками.

– Индржих-то твой и вовсе свалил! Про народ позабыл! Бабу вместо себя оставил. Тоже мне, вояка! – вторил ему другой, сплёвывая под ноги.

Тереза пыталась утихомирить их, объяснить, что все ресурсы делятся по совести, но куда там – пьяному море по колено, а дураку и вовсе все до лампочки. Мужики наглели с каждой минутой, угрожали, как бы невзначай, да кулаками потрясывали.

И тут из толпы вылез Кунеш. Остановился супротив Терезы, скривил рожу в злобной ухмылке.

– Вот она, наша благодетельница! Думаете, долго нас водить за нос сможете? – процедил он сквозь зубы, будто заточкой царапал, глядя ей прямо в глаза. – Скоро все вы за свою брехню ответите!

Тереза почувствовала ледяной озноб. Поняла, чует сердце – Кунеш что-то затеял. Не к добру эта ухмылка.

– Оставь меня в покое, Кунеш, – сказала она, стараясь, чтоб голос не дрогнул. – Не хочу я с тобой свары.

– Свары? Не, свары не будет, – ответил Кунеш, услаждая себя предвкушением . – Мы тебе просто покажем, что думаем про тебя и про твоего тряпичного Индро.

Кивнул головой, и мужики накинулись на Терезу, как псы на зайца. Повалили наземь, принялись месить ногами. И хоть сила у бабы и есть, против такой толпы разве устоишь?

Тереза кричала, звала на помощь, да только никто не спешил – жители Скалицы боялись Кунеша, не хотели лезть в драку. Пока Индро шастал где-то, паломничал по ужицким землям, Кунеш обрюхатил мозги скалицким мужикам злобой и ложью, настроив их на бунт, на свержение Индржиха. Найти жлобов по корчмам, алчущих выпить и смуту посеять, не составило большого труда. Да что там – как грибы после дождя повылазили.

И вдруг – откуда ни возьмись – Пешек! А должен был сейчас зерно молоть на ратаевской мельнице! Заметил, что Терезе грозит беда, и кинулся на выручку, будто гончий пёс на зверя.

Растолкал мужиков, поднял Терезу, выхватил нож – и встал на защиту.

– Оставьте её в покое! – заорал Пешек, зрачки расширились, голос – как сталь. – А не то плохо вам будет!

Мужики притихли, испугались. Видать, не ожидали, что Пешек так за Терезу заступится. Кунеш лишь злобно зыркнул, плюнул под ноги:

– Пожалеешь ты, Пешек, что влез. Мы ещё поговорим. Не. Голову тебе отрежем и всего делов.

С этими словами Кунеш и его прихвостни, понурив головы, ретировались. Но Тереза знала – это только начало.

Пешек помог Терезе добраться до дома, как хрупкой птице в бурю. Вся в синяках да ссадинах, жива, да только трясло её от страха, как липовый лист на ветру.

– Спасибо тебе, Пешек, – прошептала Тереза сквозь слезы, голос – чуть слышный. – Ты спас мне жизнь.

– Глупости, Тереза, – ответил Пешек, хмурясь. – Я все ж таки твой родной дядька, не мог позволить всякой швали тебя обижать. Не заслуживаешь ты такого зверства. – Сказал просто, без лишних слов, как будто гвоздь забил.

Тереза рассказала Пешеку, как Кунеш, словно пархатый пёс, давно уже рыщет по Скалице, собирает вокруг себя недовольных, подстрекает их к бунту. Прямо как змея подколодная, только и ждёт момента, чтобы укусить. Планирует, значит, свергнуть Индржиха, да и прибрать Скалицу к рукам. Вот же гнида!

Терезу колотил озноб. Поняла, что Кунеш – не просто злой мужик, а серьёзная угроза миру и благополучию в их землях. Нужно что-то делать, да побыстрее, пока не стало совсем худо. И главное – надо Индржиху об этом сообщить, чтоб он знал, что тут творится, пока он странствует.

Пешек попытался успокоить её, как мог, мол, видел Индржиха недавно, тот вернулся из паломничества. Да только получил её письмо и уехал в Ужицу, но обещал завтра быть, как штык.

Глава 17. Зерна веяния

– Индро! Скорее! Тереза в беде! – Пешек чуть не выплюнул слова, как только завидел его на подходе. Бежал, задыхаясь, словно черт от ладана.

Индржих почувствовал, как сердце сжалось в ледяной кулак. Неужто не зря его, дурака, осенило? Не зря шатался по святым местам? Видать, Господь решил испытать его на прочность, посмотреть, как он усвоил новые правила, как перековался.

Выпытал у Пешека, что да как, и тот выложил все, как на духу: про нападение на Терезу, про Кунеша и его черные планы. Пешек аж кипел от ярости, наговорил Индржиху всякого, не выбирая выражений. Особенно припечатал, что вместо всяких там духовных шатаний лучше бы пахал как вол, денно и нощно, тогда бы и в голове дурных мыслей не было, потому что башка была бы занята делом.

Индржих слушал, молчал, старался не поддаваться гневу. Понимал – сейчас главное не рубить сплеча, а действовать с холодной головой.

– Я знаю, что делать, – сказал Индржих, глядя Пешеку прямо в глаза, твёрдым голосом, как будто сталь отковал. – Вернусь в Скалицу и положу конец этому балагану. Но мстить не буду. Поступлю по справедливости и милосердию.

Лицо Пешека побагровело ещё больше, как свёкла переспелая. Затрясся, как в лихорадке, принялся крыть Индржиха последними словами, грозясь спустить с него шкуру, если хоть раз ещё кто-то пальцем тронет его племянницу Терезу. Ох и горяч же мужик!

Индржих понимал – возвращение домой будет не легче, чем паломничество. Но он готов ко всему. Потому что теперь у него не только сила и мудрость, но и любовь в сердце. То-то оно крепче булатной брони.

Ведомый вестью о беде, Индржих гнал Сивку в Скалицу, словно черт за грешной душой. Но это был уже не тот Индржих, что уезжал несколько дней назад. Встреча с отцом Богутой, работа над собой и прозрение перепахали его, как плуг землю. Ярость и жажда мести пошли прахом, уступив место состраданию и решимости навести порядок по уму, а не по злобе.

Дорога тянулась, как старая песня, но Индржих гнал коня вперёд, думая только о Терезе. Представлял, что ей пришлось пережить, и в сердце зрело желание защитить её и всех скалицких людей от всякой пакости.

По прибытии в Скалицу перед ним предстала унылая картина, будто выцвела под дождём. В воздухе висел страх, люди ходили по улицам стараясь не привлекать внимания. Прямо как зайцы перед охотником.

Индржих вошёл в дом, где ждала Тереза. Сидела у окна, бледная, измученная, словно болезнь её коснулась. Но как только увидела Индржиха, лицо озарилось слабой улыбкой, как луч солнца сквозь тучи.

– Индро! – выдохнула она, бросаясь ему в объятия.

Индржих крепко обнял её, чувствуя, как трясётся её тело от пережитого страха. Поцеловал в макушку и прошептал:

– Я здесь, Тереза. Теперь я никому не позволю тебя обидеть.

Тереза рассказала ему все, что случилось в его отсутствие: про подстрекательства Кунеша, про нападение и про коварные планы прибрать Скалицу к рукам.

Индржих слушал, молчал, не перебивая. Видел, что Тереза напугана до смерти, но в глазах горит огонёк – готова бороться за правду.

– Я знаю, что делать, – сказал Индржих, когда Тереза закончила свой рассказ. Голос спокойный, но в глазах – стальной блеск. – Не будем уподобляться зверью. Действовать будем по справедливости, да с милосердием.

Тереза посмотрела на него с удивлением, как на диковинную птицу. Ждала, что Индржих взбесится, захочет Кунешу кишки выпустить, а он, как удав, спокоен, будто ничего и не было.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, не понимая.

– А то и имею, что не будем опускаться до уровня Кунеша и его шайки,” – ответил Индржих, будто чеканил каждое слово. – Будем действовать по закону, да по совести. Покажем им, что правдой можно добиться больше, чем силой.

Индржих созвал сход жителей Скалицы. Пришли многие, конечно, но были и те, что попрятались по домам, боясь Кунеша, как огня.

Индржих выложил людям свой план. Предложил объединиться, встать плечом к плечу против Кунеша и его прихвостней. Пообещал защищать их интересы, заботиться о их благополучии, как о своём собственном.

– Знаю, что многие из вас боятся Кунеша, – сказал Индржих, глядя людям в глаза. – Но не поддавайтесь страху! Вместе мы – сила! Вместе мы одолеем зло и вернём справедливость.

К удивлению Индржиха, его слова затронули сердца людей. Многие жители Скалицы, уставшие от произвола и насилия, решили поддержать его, как один. Поверили в его искренность, в его способность изменить жизнь к лучшему. Видать, накипело у людей.

Кунеш, узнав о планах Индржиха, чуть не лопнул от злости, словно переспелый арбуз. Понял, что теряет власть над людьми, его алчность завладела им полностью.

Попытался сорвать сход, поднять бучу, но жители Скалицы не дали ему этого сделать. Встали стеной на защиту Индржиха, прогнали Кунеша и его шайку-лейку, как шелудивых псов.

Индржих понимал, что это только начало. Кунеш так просто не сдастся, он скорее удавится от злости. Но он был готов ко всему. Потому что теперь знал, что он не один. У него есть Тереза, Пешек и сотни верных ему людей, готовых сражаться за правду до последнего. Прямо как войско.

Возвращение Индржиха в Скалицу стало лучом надежды для всех жителей. Будто после долгой зимы выглянуло солнце.

Глава 18. Хрупкость и муза

На следующий же день Индржих взялся за Кунеша. Понимал, что этот тип – как гнилое яблоко, заразит не только Скалицу, но и окрестные села. Недавно вон, вернул в Ровно священника по просьбе последнего тамошнего крестьянина. Тот, бедолага, приполз, умолял найти попа для “духовной поддержки людей, что захотят вернуться в родные пепелища”. Нельзя было Кунеша оставлять без присмотра, как волка на привязи.

Вызвал Индржих Кунеша на разговор. Не стал грозить да запугивать, решил по-хорошему попробовать.

– Кунеш, я знаю, что ты недоволен, что происходит, – начал Индржих. – Но прошу тебя, не мути воду, не настраивай людей друг супротив друга. Мы все на одной земле живём, помогать друг другу должны.

Предложил Индржих Кунешу сделку: пообещал учитывать его мнение при решении важных вопросов Скалицы, если тот забудет о своих пакостных планах. А ещё намекнул, что если Кунеш попытается навредить Скалице и окрестным сёлам, то дело добром не кончится. Не зря он вчера стражников в Скалице прибавил.

Вся смелость Кунеша после возвращения Индржиха куда-то выветрилась. Зассал видать. Пришлось согласиться на условия. Да и вышло так, что заручился Индро поддержкой большей части населения, в отличие от Кунеша, которого поддерживали одни выпивохи да нечестный люд. Нечестивцы в Скалице появились, когда скалицкие беженцы из Ратая стали возвращаться обратно в Скалицу, часть ратаевских маргиналов, которым вот-вот грозила темница или виселица, увязались следом. Вот они-то и стали поддержкой Кунеша. Понимал он, что сейчас против Индржиха открыто не попрёшь.

Но, Кунеш, все ещё оставался гнидой, о которой Индржих не забывал. Все таки, как волка не корми, а он все в лес смотрит.

***

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо над Тальмбергом в багровые тона, когда телега Иоганна Парлера Младшего, скрипя и подпрыгивая на ухабистой дороге, свернула с тракта. Дорога, если это можно было так назвать, превратилась в узкую тропу, теряющуюся в тени густого леса. За спиной остался дымный силуэт Тальмберка, а впереди лишь зыбкое обещание – место, где можно было найти камень для возрождения Скалицы.

Возница, угрюмый мужик с лицом, изборождённым морщинами, сплюнул на пыльную землю.

— Дальше не проедем, пан, — пробурчал он, кивая в сторону размытой колеи, уходящей в холмы. — Шабаш. Хочешь на каменоломню, топай ножками.

Иоганн спрыгнул с телеги, его дорожная одежда явно контрастировала с грязью и пылью, что покрывали дорогу. Он ощутил, как в груди шевельнулось разочарование. Эти места казались ему дикими и неприветливыми, совсем не похожими на Кутну-Гору с её изящными соборами, звонкими улицами и блеском. «Что я здесь делаю?» — пронеслось в голове Иоганна. «На что я надеюсь найти в этой глуши? Может, пора возвращаться в привычную рутину…» Но что-то внутри, едва уловимое, цепляло его, не позволяло вот так, легко, отказаться от надежды.

Он взглянул на каменотёсов, спускавшихся с холма. Их фигуры, измазанные пылью и потом, вырисовывались на фоне багряного заката. Иоганн пошёл следом. Он почувствовал, как на него уставились десятки пар глаз. С подозрением, с недоверием. Эти мужики привыкли к суровой жизни, к труду, требующему силы и выносливости. Им чужды были высокие материи, изысканность и то, что называли «красотой».

Он подошёл к группе, что устроилась на отдых в тени скалы. Взгляд его задержался на пожилом каменотёсе с глубокими морщинами на лице и сильными руками, словно выкованными из стали. Он, казалось, воплощал в себе саму суть этого места: Каменик, имя которого, казалось, высечено на каждом камне.

— Добрый день, — вежливо произнёс Иоганн, стараясь придать голосу дружелюбный тон. — Я Иоганн Парлер, архитектор. Приехал посмотреть… на ваш труд. Вижу, вы мастера своего дела. Камни, что вы высекаете, словно живые!

Каменик смерил его взглядом, в котором читалось больше презрения, чем любопытства.

— Городской франт, стало быть? — процедил он сквозь зубы. — Приехал любоваться. Нам похвалы твоей не надо. Камень должен быть прочным, чтобы держать крышу, а не услаждать взор бездельников.

Иоганн попытался возразить, заговорив о красоте, об архитектуре, о гармонии, что должно вдохновлять людей. Он говорил о возвышении духа, о связи земного и небесного. Но Каменик отмахнулся от его слов, словно от надоедливой мухи.

— Шахтёрам хлеб подавай да безопасность, — отрезал он. — А красота… Красота подождёт. Когда на кошельке пусто, о ней некогда думать.

В этот момент, словно явившись из ниоткуда, появился Индржих. Его высокая фигура вырисовывалась на фоне заходящего солнца. Он подошёл к каменотёсам, и, перекинувшись с Камеником несколькими словами, взял пару больших булыжников.

— Вы, стало быть, тот самый архитектор? — обратился он к Иоганну, улыбнувшись. Его лицо, испачканное пылью, не скрывало искреннего интереса. — Рад знакомству. Я Индржих из Скалицы..

Индржих знаком уважения кивнул Каменику, а затем повернулся к Иоганну.

— В Тальмберке лучший камень, — проговорил он, — но его ещё найти надо. Пошли, расскажу. Я как раз сейчас по делам.

Напряжение в воздухе спало, словно по волшебству. Каменик хмуро проводил их взглядом, прежде чем вернуться к своим делам.

По дороге в Скалицу, что шла через снова оживший Ровно, Иоганн, заворожённо смотрел на закат. Солнце било по горизонту, окрашивая небо в разные тона. Они шли бок о бок, идя сквозь нищету.

— Что привело вас в Тальмберк, господин архитектор? – спросил Индржих.

— Я ищу вдохновение, — ответил Иоганн. — Хочу создать нечто прекрасное. Что-то, что будет радовать глаз, возвышать душу.

Индржих усмехнулся.

— Красоту можно найти и здесь, — ответил он, указав рукой на вид, где люди то и дело рушились на землю от усталости, или тянули лямку. — В сильных руках, в тяжёлом труде, в борьбе за выживание. Посмотрите, как люди после набегов половцев дома свои отстраивают, как жизнь заново начинается.

К тому времени, как они добрались до Скалицы, уже стемнело. Иоганн наблюдал за строителями, возвращающимися с работы. Их лица были измазаны грязью, тела — усталыми, но в глазах горел огонь. Он видел лица отчаявшихся, но упрямых, тех, кто познал вкус поражения, но не смирился. А вдали, за черными стенами, виднелся огонь.

Потом, Индржих повёл его в корчму. Была поздняя осень, но в корчме было тепло и пахло жареным мясом. За одним из столов, потрескивая дровами в печи, Индржих поделился с Иоганном историей, что засела у него в памяти.

— Как-то раз встретил я одного художника, Войту его звали, — начал Индржих, отхлёбывая из кружки. — Изрядный чудак, как и ты, видать, мастер Парлер. Искал он свою музу, как черт ладана. И… наткнулся на бандитов, каких свет не видывал. Войту привязали к дереву, краски утащили. Я помог ему, нашёл этих двух отморозков…

История развивалась, как страшный сон. Поиски святилища Велеса, яйцо василиска, голос в голове, шепчущий твори. Предательство товарища, что хотел присвоить себе чужой заказ. Иоганн слушал, заворожённый, не веря своим ушам.

— Художник, ведомый голосом в голове, ищущий яйцо василиска… Это как безумный сон! — прошептал Иоганн, закончив слушать историю. — Но в этом есть какая-то… истина. Какая-то дикая, первобытная сила. Сила, которой нет в изящных залах Праги.

После окончания истории, тишина повисла в корчме, но она не была тягостной, а наоборот, вдохновляющей.

Индржих и Иоганн вышли из двора корчмы, лица их хмельные, но глаза Иоганна сияли. Он посмотрел на Индржиха и сказал:

— Вы знаете, Индржих, я думаю, моя муза вернулась ко мне. И, кажется, она привела с собой вдохновение. Вдохновение, которое можно найти не только в красоте, но и в хаосе, в боли, в самой жизни. Завтра я отправляюсь обратно в Кутна-Гору.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была новая уверенность, новое понимание. Он вдохнул глубоко, словно обретя новый воздух. Завтра начиналась новая глава…

Глава 19. Брёвнышко к брёвнышку

Индржих, не стал раскисать, как кисель. Собрал немногочисленных жителей Скалицы на внеочередной сход.

– Знаю, что вам сейчас несладко, – сказал Индржих, глядя на измождённые лица. – Но я пришёл сюда не слезы лить над руинами, а вместе с вами дом наш восстановить. Работы невпроворот, но уверен – сообща справимся.

Предложил Индржих разделить людей на артели, чтоб каждый отвечал за свой участок: одна – стены латать, другая – завалы разбирать, третья – дома поднимать, а четвертая – землю обрабатывать. Как говорится, где много рук, там и работа спорится.

– Как я вижу восстановление стены уже подходит к концу. Часть людей можно снять со стены и отправить разбирать завалы строений. Пока восстановлены: лагерь лесорубов, корчма, кузница, конюшня, ульи, караульная, основные объекты инфраструктуры. После завершения работы по стене, в приоритете полностью расчистить оставшиеся завалы и заняться новым строительством - сказал Индржих. Как истинный командир, все по полочкам разложил.

Тереза, в свою очередь, взяла на себя заботу о детях да стариках. Организовала временный приют, принялась собирать харчи и одежду для нуждающихся. Не баба, а золото!

– Мы должны заботиться о самых слабых, – сказала Тереза.

Работа закипела. Жители Скалицы, воодушевлённые приездом Индржиха, с энтузиазмом взялись за дело. Разбирали завалы, искали хоть какие-то пригодные материалы, помогали друг другу. В труде, как известно, и печаль забывается.

Индржих, тем временем, занялся распределением ресурсов. Проверил запасы харчей да инструментов, чтобы знать, на что они могут рассчитывать.

– Ресурсов у нас негусто, – сказал Индржих. – Но использовать их надо с умом. Делиться друг с другом, помогать тем, кому хуже всего.

Вечером, когда работа на день была закончена, Индржих и Тереза собрали жителей Скалицы на молитву. Поблагодарили Бога за то, что сохранил им жизни, попросили помощи в восстановлении дома.

– Мы должны верить в лучшее, – сказал Индржих. – Верить в то, что Скалица снова станет процветающей и счастливой. И мы сделаем для этого все, что в наших силах.

А ведь совсем недавно чем-то подобным он занимался в Сухдоле, когда его, как зайца в силках, пражане осаждали под предводительством Маркварта фон Аулитца.

Глава 20. Раздоры

Война да разруха, будто плуг кривой, перепахали Скалицу, вывернув на свет старые обиды, да присыпав их пеплом разочарований. Ресурсов – с гулькин нос, а желающих поделить – как блох на бродячем псе. Главным же камнем преткновения, за который каждый норовил ухватиться зубами, стал вопрос: как Скалицу из руин поднимать? Одни, как тот Штепан, ратовали за старину, мол, деды так строили, и нам так велено, словно законы Господни.

– Надобно дома восстанавливать, как отцы наши строили, – твердил Штепан, глазами так и впиваясь в каждого, словно боялся, что забудут заветы предков. – Корни наши забывать – себя самих предать.

А другие, как молодой Макал, плевали на корни, желая расти не вниз, а вверх.

– Зачем нам, спрашиваю, как прежде корячиться, когда можно лучше сделать? – выкрикивал он. – Новые материалы– дома крепче, да жить удобнее.

И понеслось… Спор за спором, словно в кабаке после третьей кружки. За каждое бревно глотки драли, за каждый камень готовы были друг другу глотки перегрызть. Индржих, как мог, пытался сдержать этот балаган, чуя, что если так пойдёт и дальше, Скалица не возродится, а рассыплется на мелкие враждующие кусочки. Община треснет, как лёд под весенним солнцем.

Да и с распределением ресурсов дело шло через пень-колоду. Кому казалось, что ему недодали, кому, что отняли. Зависть да злоба – вот чем дышала Скалица.

– Почему ему больше бревен отвалили, а? – ворчал один мужик, исподлобья глядя на соседа. – Я, что ли, горбатился меньше?

– А ей почему зерна больше насыпали? – вторила ему баба, шипя как кошка. – У меня, значит, дети не жрут?

Индржих с Терезой, как могли, рассуживали, справедливость блюли. Выслушают, взвесят, решат. Старались по совести, да разве всем угодишь? Обиженные всегда найдутся, как гниды в волосах.

– Ты всё по богатым да влиятельным стелешься, – бросил однажды Индржиху крестьянин, злобой дыша. – Про простых людей забыл.

Индржих слышал эти слова, словно удар под дых. Не ангел он, понимал, но всегда старался по чести поступать. А тут, получается, подлость ему приписывают.

Тереза всегда рядом была. Поддерживала, утешала, советом помогала. Верная спутница, опора в этом балагане.

– Не бери в голову, Индржих, – говорила она, гладя его по руке. – Всем мил не будешь. Главное, ты знаешь, что прав.

Не сдавались они, пахали, как проклятые, Скалицу из пепла поднимали. Верили, что вместе всё осилят. Только вот чуяли, что мало просто дома строить. Надо души лечить, обиды забывать заставлять. Иначе так и останется Скалица разделённой, разрушенной не только камнем, но и злобой человеческой. Тенью войны, что поселилась в сердцах, да душит ростки надежды. А с такими тенями тягаться – то ещё испытание, достойное не одного святого.

Глава 21. Мельница

Как Индржих Скалицу в кулак собрал, так и работа закипела, будто муравьи в муравейнике. С каждым днём все больше Скалица на себя прежнюю походить стала, на ту, что войной не тронута, жизнью полна.

А самым важным было мельницу восстановить. Мельница Мельника, отца Терезы, была сердцем Скалицы – мука да хлеб на всех. Без мельницы – голод, без голода – все труды коту под хвост.

Тереза сама решила мельницу поднимать из руин. Для неё то дело не простое, а знаковое. Мельница – символ возрождения не только деревни, но и её собственной жизни. Память об отце, что под молотом погас.

Позвала Тереза дядю Пешека, мельника с Ратаевской мельницы, чтоб помог. Кто лучше Пешека в этих жерновах разбирается? Вместе они план составили, материал собирать начали.

Народ скалицкий Терезе да Пешеку помогал охотно. Бревна таскали, камни волокли, инструмент несли. Работали, как проклятые, чтоб мельницу, как можно скорее, вернуть к жизни.

Работа, конечно, адова. Тяжести поднимать, по стенам шатким лазить, с инструментом острым управляться. Да скалицкие не сдавались. Знали, что от их труда будущее зависит. Да и Тереза подгоняла, помня слова отца: “Дело надо делать!”

Индржих тоже не отставал, поддерживал Терезу во всем. Видел, как ей это важно, как она в это дело душу вкладывает.

И вот, после недель пота и надрыва, мельница восстановлена! Механизмы заработали, крыша новая, стены крепкие. Снова мельница а Скалице возвышается, словно знамя надежды.

В день открытия мельницы в Скалице ярмарка! Народ на площади собрался, чтоб это дело отпраздновать. Тереза с Пешеком ленточку перерезали, мельницу запустили.

Жернова закрутились, и мука свежая в мешки посыпалась. Народ ликует, аплодирует. Понимают, что теперь голод не страшен. Хлеб будет.

После этого пир на весь мир! Хлеб свежий ели, пиво пили, танцевали. Победу праздновали да в будущее светлое верили. Кто-то даже вспомнил, как старый Мельник любил поплясать, и помянули его добрым словом.

Для Терезы восстановление мельницы – поворотный момент. Показала она скалицким, что если вместе взяться, то всё можно осилить. И отца память почтить, и Скалицу из руин поднять.

А Кунеш, как та гиена, за всем этим из лесов возле Оплани наблюдал. Злобу таил, месть планировал. И чего ему эта мельница поперёк горла встала? Видать, зависть чёрная гложет. Такому только дай повод козу показать, а он уж точно не отстанет. Зло, как плесень, – где пристанет, там и плодится. Так что быть беде…

Глава 22. Личины зла

Радость в Скалице оказалась короткой, как летняя ночь. Слишком быстро на смену тишине и надежде пришли вести тревожные, будто карканье воронья над полем брани. Бандиты, словно стаи волков, рыскали по окрестностям, оставляя за собой лишь пепел и слезы. Скалица, как спелый плод, висела на ветке, готовая сорваться в пасть разбойников.

Индржих чувствовал нарастающую угрозу. Но хуже разбойников был Кунеш, змея, пригретая на груди. Слухи о его кознях доходили все чаще, как шёпот ветра, приносящего бурю. Он ждал, выжидал, подобно хищнику, притаившемуся в тени. Гануш из Липы? На него надежды мало – у пана своих забот полон рот. Придётся Скалице самой за себя стоять.

Тревога вошла в дом Индржиха с крестьянами из Градове-Стрмиелице. Деревенька, что в четырёх вёрстах к северу от Скалицы, прячется в тени старого замка. Бежали мужики перепуганные, глаза по пять грошей. Говорили о чудовище, о вампире, что ночами выходит на охоту.

– Тварь ночами бродит, скот да людей таскает! Баб пугает до смерти! – кричал один, трясясь всем телом. – На днях на Марту напал, да мужики подоспели, отогнали гада!

Индржих слушал, нахмурив брови. Вампир? Не хватало ещё нечисти. Хоть и бывал он в Старой Кутне, в шахтах проклятых, где сумасшедший рыцарь жителей пугал, но вампир – это уже другое дело. Однако, подумал Индржих, нельзя страх в народе сеять. Нужно разобраться, усмирить панику.

Собрал он коня и поехал в Градове-Стрмиелице. Нашёл Марту, расспросил, что да как. Описания чудовища были туманными, точно утренний туман над болотом. То ли зверь, то ли человек, то ли тень… Ясно было одно – кто-то в Градове-Стрмиелице сеет ужас.

В тот же вечер Индржих выследил “кровососа”. Оказалось, никакой не упырь, а просто очередной полоумный рыцарь, вообразивший себя вурдалаком. В лунном свете, скажу я вам, зрелище было жалкое и, чего греха таить, немного нелепое – лохмотья грязные, зубы в крови, взгляд дикий, будто корова на новые ворота смотрит.

“Вампир” как раз на старика подёнщика набросился, как ястреб на цыплёнка.

– Ты храбр только с увечным стариком драться? – рявкнул Индржих, голос у него, как колокол на вече, – а ну, посмотрим, как ты с достойным противником совладаешь!

– Я тебя быстро в землю закопаю! – прохрипел этот кровосос, глаза кровью налились.

Сцепились они в драке, а тут Индржих и допустил оплошность, чтоб его черти драли. Споткнулся о камень, головой приложился – и все, тьма египетская.

– Мы отправляемся в дом смерти! – прошипел “вампир”, перекидывая Индржиха через плечо, словно мешок с картошкой.

Он дотащил его до штольни заброшенной, где себе логово свил. Пока спускал Индржиха вниз, все сам с собой бормотал:

– Теперь, мой друг, ты к остальным присоединишься! Сегодня я славно попирую… кровь у тебя, небось, как доброе вино, насыщенная!

Притащил Индржиха к другим своим пленникам, словно добычу на обозрение выставил.

– А вот и еще один! Обходитесь с ним хорошо! Ха-ха! – захохотал безумец, будто черт в бочке.

– Ты монстр! – проскулила пленная девка, слезы по щекам ручьём льются.

– Я больше не могу этого выносить! – запричитал юноша бледный, будто смерть его уже за плечо держит.

Очнулся Индржих не в своей постели, а в затхлой сырости, в кромешной темноте. Запах плесени бил в нос, словно кулаком. И понял Индржих, что он не в подвале, а в заброшенной штольне. Вокруг стоны, шёпот, дыхание чужое. Пленники!

Долго лежать не стал. Голова раскалывалась, но надо было действовать. “Вампир” не обратил на Индржиха внимания – решил, видать, что сам скоро ласты склеит. Зря! Когда безумец отвернулся, Индржих поднялся и бросился на него, с ним заодно и другие узники.

Вампир, видать, не ожидал такого отпора. Зашипел, зарычал, словно дикий зверь, и бросился наутёк. Перед тем как скрыться в темноте, прохрипел: “До восхода солнца я должен вернуться в свой гроб! Иначе… смерть!”

Индржих смекнул – вот она, слабость! Освободил пленников, рассказал о словах вампира. И решили они вместе выследить безумца и не дать ему добраться до логова.

Долго бродили они по лесу, пока не наткнулись на старый склеп, покосившийся и заброшенный, словно забытый богом. Возле склепа и стоял “вампир”, готовый нырнуть внутрь.

Индржих преградил ему путь.

– Хватит! – крикнул он.

Набросился на Индржиха вампир, меч выпустил, зубы оскалил. Дрались они долго, до самого рассвета. Наконец, первые лучи солнца пробились сквозь деревья и осветили “вампира”.

И… ничего. Не задымился безумец, не рассыпался в прах. Все так же стоял, дрожал от злобы и ненависти. Очередной полоумный, возомнивший себя нечистью. Пришлось Индржиху прикончить его.

Обыскав склеп, Индржих нашел старые книги, из которых и узнал о графе Викаро, колдуне и вампире, что когда-то наводил ужас на эти земли. Видать, безумец начитался этих сказок и решил, что он – потомок кровососа.

Индржих затащил тело в склеп и поджег его. Пусть горит, зараза.

Вернулся Индржих в деревню. Рассказал о “вампире”, о том, как он освободил пленников и сжёг злодея в его логове. Народ радовался, благодарил.

Но Индржих знал, что настоящая опасность – не вампиры и прочая нечисть, а такие, как Кунеш. Тот и без клыков да когтей крови попьёт. Зло, как плесень, въедается в души и разрастается. И Кунеш, как чёрная тень, нависал над Скалицей, собирая силы в Оплани и Градец… Ждал своего часа.

Глава 23. Безумный гамбит

Ночь после “вампирских” похождений принесла Индржиху не привычный кошмар с окровавленными упырями, а сон, что терзал хуже любого зубастого гада. Сон о том, как могло бы быть, если бы события пошли по другой колее.

На самом деле, после вызволения пана Яна Птачека из темницы, они с друзьями собирались отдохнуть да зализать раны. Да не тут-то было. На дороге встретились пан Гануш, Рацек и святой отец Богута. Ехали они в Ратборж, где Йост, маркграф моравский, союзников собирал, чтобы против Сигизмунда выступить. Птачек с французом Вакленом и остальными двинули в Ратборж на совещание, а Индро получил особое задание – пробраться на заседание кутнагорского совета, где должен был появиться сам Сигизмунд. Под видом виночерпия, не иначе.

Но во сне все пошло наперекосяк. Точнее, с того самого Ратборжа все покатилось в тартарары. Они решили… похитить Войка Хуньяди! Прямо из лагеря Сигизмунда, который расположился лагерем чуть севернее дороги между Сухдолом и Мышковицами. Идиотизм, конечно, но во сне всякое бывает.

Во сне в Ратборже сначала вместо совещания с Йостом и распиванием вина, Гануш, Рацек и Богута предложили Индржиху безумный план: похитить Войка Хуньяди. Да, того самого, чьё имя гремело на всю Венгрию. Хуньяди находился в лагере Сигизмунда, что раскинулся чуть севернее дороги между Сухдолом и Мышковицами. Полный идиотизм, конечно, но во снах возможно и не такое.

Продолжили обсуждать этот бред цже в особняке Рутхарда Кунцлина в Кутна-Горе. Гануш, обычно рассудительный, горел энтузиазмом:

– Хуньяди – фигура! Важна для венгров! Если мы его вытащим из-под крыла Сигизмунда, это будет удар по королю!

Индржих слушал эту чушь и думал, сколько вина выдул Гануш, прежде чем ему такая дурь в голову пришла.

– Удар, говоришь? – процедил Индро, почёсывая подбородок. – Да и вообще… Зачем нам это? Мы же воюем против Сигизмунда, а не венгров за яйца дёргаем!

Рацек, как всегда, с ухмылкой влез в разговор:

– Можно и в лагере Сигизмунда найти тех, кто им недоволен. За небольшое вознаграждение они сами Хуньяди нам в руки приведут.

Богута, бормоча молитвы, шептал о божественной помощи, словно господь бог только и ждал, чтоб им в таком дерьме помогать. Индржих пытался вразумить безумцев, кричал, что это самоубийство, что их всех перебьют как цыплят, но тщетно. Гануш был непреклонен, Рацек подливал масла в огонь своими насмешками, а Богута продолжал бубнить про божью волю.

В итоге решили действовать быстро и нагло. Ночью, под покровом темноты, небольшой отряд должен был пробраться в лагерь, схватить Хуньяди и уйти, пока не поднялась тревога.

Само похищение обернулось полным хаосом. Стража оказалась не подкупной, а бдительной. Началась резня, крики, звон клинков. Индржих чудом пробился к шатру Хуньяди, вытащил его наружу, а дальше – бежать со всех ног. Сон превратился в кровавую кашу из криков, стонов и брызг крови.

Но самое дрянное ждало впереди. На выезде из лагеря их встретил сам король Сигизмунд, окружённый охраной. А рядом с ним стоял… Ваклен! С презрительной улыбкой на лице. Предатель! Человек Сигизмунда!

–Думали, перехитрите меня? – насмешливо произнёс Ваклен. – Вы глупцы! Теперь вы все заплатите!

Индро проснулся в холодном поту. Во сне – как наяву. Он вспомнил Ратборж и все те разы когда жизнь висела на волоске. Жизнь Птачека, Сигизмунда, даже его самого. И осознание того, что люди, которым доверял, могли оказаться врагами, било под дых сильнее любого удара.

Сон был, конечно, дурацкий. Но ведь в каждой сказке есть доля правды. Индро знал, что в политических играх верить нельзя никому. А Сигизмунд – игрок опасный.

Хуньяди… Почему именно он приснился? Может, в этом и был какой-то знак? Ведь Индржих знал, что отец Хуньяди перешел в Трансильванию. Хотя во сне они не встретились, да и вообще Хуньяди оказался лишь пешкой в большой игре. Но Индржих не мог отделаться от чувства, что этот Хуньяди ещё сыграет свою роль в его жизни. Во снах, как и в жизни, ничего не происходит просто так. Всегда есть причина, всегда есть следствие. Осталось только понять, какое.

Примечание автора к главе

Исполнительный продюсер Мартин Клима рассказал, что в процессе разработки команда отказалась от 35 побочных заданий, части локаций и целой системы морали. Одной из самых необычных вырезанных миссий стал квест, где протагонист должен был похитить потомка рода Дракулы — не вампира, а исторического наследника Влада Цепеша. Этот эпизод должен был привести к встрече с королём Сигизмундом, предательству и гневной реакции Яна Жижки. В финальную версию попала лишь сцена засады.

Так и появилась данная глава.

Глава 24. “Jižť mne všě radost ostává…”

Весна в Скалице выдалась знатная. Поля пестрели цветами, воздух пьянил ароматом яблонь, словно сам Господь намешал браги из благодати. И в один из таких дней Тереза огорошила Индржиха вестью, что перевернула его жизнь с ног на голову.

Гуляли они окрестностями, наслаждаясь тишиной, пока ещё ею можно было насладиться. Вдруг Тереза остановилась возле старой липы ещё источавший запах мёда, той самой, под которой он когда-то признался ей в любви.

– Индро, – сказала она, глядя ему прямо в глаза, так, что аж мурашки по коже побежали. – У меня новость.

Индржих, глядя на её сияющее лицо, почувствовал, как в груди разливается тепло. Наверное, опять собаку приютила.

– Что случилось, Тереза? – спросил он, гадая, какую ещё живность она собирается привести в дом.

Тереза улыбнулась и положила руку на живот.

– Мы ждём ребёнка, Индро, – выпалила она. – Мы станем родителями.

У Индржиха челюсть отвисла. Дитя? От него? Он как будто оглох. Обнял Терезу, прижал её к себе, как самое дорогое сокровище.

– Не может быть, – прошептал он, сам не веря своим ушам. – Я так счастлив, Тереза. Я всегда об этом мечтал.

Долго они стояли обнявшись, молча, впитывая в себя этот момент. Любовь стала гуще, осязаемее. Индржих вдруг понял, что всё, что он делал до этого, было лишь подготовкой к этому моменту. У него есть Тереза, есть Скалица, и скоро будет ребёнок. Что ещё нужно для счастья?

Он пообещал Терезе, что всегда будет рядом, что будет любить её и защищать. Пообещал, что их ребёнок вырастет счастливым и здоровым. А она, в свою очередь, пообещала любить его ещё сильнее.

Обратно в Скалицу шли, словно на крыльях. Но чем ближе подходили к городу, тем сильнее Индржиха брала тревога. На улицах непривычно тихо, почти ни души. “Не к добру это,” – подумал он, вспоминая все нехорошие предзнаменования, которые видел в последнее время.

Тревога отпустила лишь возле корчмы. Оттуда доносился такой гогот, что стены дрожали. Индржих с Терезой переглянулись и, взявшись за руки, шагнули внутрь.

В корчме было яблоку негде упасть. Народ гудел, как пчелиный рой, столы ломились от пива и закусок. А в углу, на импровизированной сцене, стоял мужичок в потёртом плаще и с лютней в руках. Играл он что-то грустное, но народ, похоже, больше слушал пиво, чем музыку.

– Завиш из Запи, – прошептала Тереза, узнав барда. – Знаменитый певец. Говорят, у него песни душу выворачивают.

Завиш закончил играть и поклонился. Народ захлопал, требуя продолжения. Завиш откашлялся и объявил:

– А сейчас, мои дорогие скалицкие слушатели, я исполню для вас песню о любви и утрате. Песню, которая заставит вас плакать и смеяться одновременно. Песню, написанную самим сердцем. – И заиграл, и запел, – Jižť mne všě radost ostává,

jižť mé všě útěchy stanú.

Srdce túžebné krvi plavá:

to vše pro mú milú žádnú.

Svýma zraky skrzě očko

silněť střielé v mé srdéčko,

bydlímť u plamennéj túzě.

Muoj život v túhách nemáhá:

to vše jejie krásadrahá

silněť mě k tomu připúzie.

Srdce bolí,

sílně ve krvi plavaje

i žádaje,

žádná, tvé milosti, ač sě móže státi.

Jáť nikoli

živ nebudu na dlúzě

v té túzě,

kdyžť sě zmilitká neráčí smilovati.

Голос у него был сильный, пронзительный. Слова песни – полные тоски и надежды. Индржих вдруг почувствовал, как его глаза наполняются слезами. В песне звучала вся боль мира, но в то же время – неукротимая жажда жизни. Завиш пел о любви, о смерти, о вере и отчаянии. Он пел о том, что было близко и понятно каждому в этой корчме.

Túhať mě po nie, kdyžť na ni zpomenu,

div, žeť kdy nesplanu,

omdleje v túhách stanu:

já pro ni v mé mladosti žalostívě zahynu.

Toť mé neštěstie, že byvše v radosti

i mám smutka dosti

od nevěrné milosti.

Ach žalosti! Chodím smutný vzdýchaje pro mú nevinu.

Jižť mé zpievanie

přestane nynie,

pyčtež mne panny i vy, šlechetné panie,

žeť mi jest zahynúti pro milovánie.

Тереза прижалась к Индржиху. Он обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с музыкой. В этот момент он понял, что несмотря на все опасности и трудности, их ждёт впереди, жизнь продолжается. И пока есть любовь, есть надежда.

Когда Завиш закончил петь, в корчме воцарилась тишина. Затем, словно прорвало плотину, раздались оглушительные аплодисменты и крики.

– Браво!

Народ требовал ещё.

Завиш улыбнулся, поблагодарил слушателей и запел другую песню, более весёлую и разудалую. А Индржих, глядя на счастливое лицо Терезы, подумал о том, что когда родится их ребёнок, он обязательно расскажет ему о барде Завише из Запи, чьи песни помогли им пережить самые трудные времена. И о том, что даже в самые тёмные времена всегда есть место для любви и надежды.

Завиша щедро угощали пивом, и после нескольких песен, тот охрипшим голосом объявил, что уходит на покой. Всю ночь в Скалице не стихали песни и пьяные возгласы.

Глава 25. На пороховой бочке процветания

За ворохом событий, словно застрявших в бороде у пьяного нищего – козни Кунеша, упырь Викаро из Градове, сон про Хуньяди, загулявший в Скалице бард Завиш – как-то незаметно Скалица снова расцвела, будто поле после дождя. Опять стала самой богатой деревней в округе. Поля колосились, урожай – хоть лопатой греби, мельница молола день и ночь, а кузнецы да кожевники славились на всю округу своим умением.

Народ жил сытно, не бедствовал. Новые дома росли, как грибы после дождя, старые латали, площади и улицы прибирали так, что хоть босиком ходи. Чистота да порядок – редкость по таким-то временам.

Даже в школе – и там жизнь била ключом. Школа была ладно скроена, крепко сбита: каменный фундамент, стены из бревен, крыша соломенная, хоть и подтекала в дождь. Под класс была выделена одна комната, просторная, но спёртая. В ней была своя печь, вечно дымящая, и несколько столов, стульев и скамей, грубо сколоченных. Для письма использовали доски, покрытые воском, да перья гусиные, если удавалось раздобыть, и пергамент, если позволяли финансы. Учителем пригласили на время писаря из Ужицы, который в свое время Индржиха грамоте учил. Говорили, тот писарь был ещё тот педант, но хоть знал своё дело. Уроки в основном были по чтению, письму, религии, чтоб не выросли еретиками, и арифметике, чтоб могли потом свои гроши считать. Учились с шести до четырнадцати лет. С утра до вечера почти. День в школе начинался с молитвы, чтоб хоть как-то утихомирить чертей в этих сорванцах. Ученики заучивали тексты, как попугаи, писали, читали вслух, запинаясь на каждом слове, и выполняли упражнения, проклиная все на свете. Уроки часто были монотонными и требовали большого терпения, что у детей, что у учителя. Но для многих детей школа была единственной возможностью получить образование и хоть как-то улучшить свою жизнь. Ну, или сбежать потом в город, подальше от этой дыры. Не только дети учились, но и некоторые взрослые, кто спохватился, что век живи – век учись, а то, как бы тебя не обманули на ярмарке

Церковь, как и положено, стала центром духовной жизни. Службы, праздники, обряды – всё по уставу. Люди молились, каялись, благодарили Бога за всё хорошее. Ну, и за плохое тоже – а вдруг поможет?

Индржих и Тереза, как заботливые хозяева, не нарадовались на плоды своих трудов. Смотрели на всё это и понимали – не зря старались. Возродили Скалицу из пепла, превратили в процветающую деревню. Не просто так, конечно, да и дальше работы непочатый край, но всё же…

Продолжали они следить за порядком, заботились о жителях, старались, чтобы жили в мире и согласии. Нищих кормили, слабых защищали, сильных на место ставили. Правители были справедливые, мудрые – не зря их любили да уважали.

Индржих, вопреки своим сомнениям, оказался неплохим лидером. Опытный, рассудительный. К нему за советом не только скалицкие обращались, но и из Ровно, Ледечко, Градца приезжали. Помогал решать проблемы, мирил ссорящихся, советы давал. Правда, иногда хотелось всё бросить и напиться, но долг есть долг.

Тереза стала для скалицких настоящей матерью. О детях заботилась, женщинам помогала, больных лечила, скорбящих утешала. Душа Скалицы, её сердце, совесть. Иной раз Индржиху казалось, что она любит эту деревню больше, чем его. Ну, да ладно, лишь бы все были счастливы.

Но идиллия эта, конечно, была хрупкой, как лёд на солнце. Индржих нутром чувствовал – недолго продлится эта тишь да гладь. Слишком много врагов у Скалицы, слишком много завистников. И слишком уж неспокойное время на дворе. Поэтому радоваться, конечно, радовались, но меч держали наготове. Ведь знал Индржих по опыту: за процветанием всегда приходит …

Глава 26. Печать повторения

Беда. Беда, она всегда находила дорогу. И в этот раз она заявилась не крадучись, а во весь голос – в лице Войка Хуньяди. Крестьяне, как потревоженные муравьи, засуетились, увидев приближающиеся знамёна Хуньяди. Скалица замерла, втянув голову в плечи, готовясь к обороне. Индржих, точно загнанный зверь, мерил шагами двор замка. Что предпримет этот лис, Войк?

Гонцов отправил сразу. Один – в Ратаю, молить Гануша из Липы о подмоге. Другой – к Рацыгу Кобыле, что теперь возился со своим новообретённым замком, доставшимся от покойного Яна Зоула. “Помоги, Рацыг, – мысленно молил Индржих, – Времена нынче такие, что и другу доверять нельзя, но ты… ты ведь ещё помнишь, что такое честь, отец?”

Индржих рассчитывал, что какое-то время Скалице придётся повторить печальную участь Сухдола. Но теперь он был опытнее, научен горькими уроками прошлого. Вся выпивка, до последней капли, была изъята из погребов, корчмы и даже из-под половиц, и надёжно укрыта в подвале замка. Никакого пьянства, никаких шатающихся по стенам дружинников с осоловевшими глазами. Он надолго запомнил, как по этой проклятой причине в Сухдоле у них сбежал из плена этот выродок, Отто Бергоу.

Грубые мужицкие руки сносили камни к воротам, наверх, на стены. Из них вырастала зловещая груда, готовая обрушиться на головы незваных гостей. По всему периметру стен, будто ежиные иглы, торчали глефы, копья, алебарды, бердыши – все, что могло оттолкнуть лестницы от стен, не дать врагу взобраться наверх. Людей расставили по местам, каждому – свой участок, своя задача. Кузнецу, бедняге, пришлось увеличить количество помощников, и сам Индржих, выкроив минуту, не гнушался стучать молотом, закаляя сталь.

Мешки с мукой таскали ближе к кухне замка, во дворе клокотали котлы, готовя запасы воды. Мясо солили и коптили, готовя съестные припасы, чтобы не повторилась голодная агония. Индржих содрогнулся, вспомнив, как в прошлый раз пришлось варить башмаки из ягнячий кожи, которые носила Герта – жена сотника Френцеля . “Ни за что!” – мысленно поклялся он. Голова дымила, подобно печи кузницы, перебирая все возможные сценарии, опираясь на ранее полученный опыт. Нельзя было допустить падения Скалицы во второй раз.

Войк Хуньяди, чья фамилия теперь заставляла дрожать даже самых отъявленных головорезов, не стал повторять ошибок прошлого. Осада? Нет, это не его путь. Он помнил рассказы, как один из людей Сигизмунда, этот дурак Аулитц, плохо кончил, когда увяз в осаде Сухдола. Хуньяди знал историю – и удачные примеры, чего греха таить, Тальмберг был совсем рядом. Но Войк избрал другой путь.

Он решил устроить блокаду. Изолировать Скалицу, отрезав ей все пути к другим поселениям. Войска, точно змеиное кольцо, сжали деревню. Блокпосты и патрули возникали на дорогах. Войска распределили так, чтобы лучники и арбалетчики не могли дострелить до них со стен замка. Все, что лежало за пределами деревни, по праву завоевателя перешло Войку. Мельница, вновь отстроенная Терезой, теперь застыла в безмолвии, как призрак былой жизни. Войска Хуньяди ловили крестьян из соседних деревень, осмелившихся приблизиться к Скалице, и устраивали показательные казни. Страх, как чума, должен был распространиться вокруг. Перекрытие дорог, конфискация продовольствия за пределами деревни, препятствование торговле с другими поселениями, психологическое давление – все было учтено, выверено и исполнено с хладнокровной эффективностью.

Но Войк Хуньяди, кроме голой силы, имел и другой козырь, припрятанный в рукаве.

Индржих, глядя на дым костров, разведённых вокруг Скалицы, чувствовал, как сжимается его сердце. Он знал, что битва будет не только на стенах, но и в умах людей, в их сердцах. Ещё одна битва за Скалицу. И цена её поражения – гибель не только камней и стен, но и надежды. А надежда, порой, ценнее золота.

Глава 27. Плющ и дуб

Кунеш, с некоторой осмотрительностью, присущей человеку, чья жизнь была полна неблаговидных занятий, прогуливался по Оплани, высматривая подходящую возможность улучшить своё положение, а заодно и положение его товарищей. Казалось, что местные жители уже лишены всякой возможности быть полезными, а приезжие паны, как это ни странно, избегали этого не самого приятного места. Это, без сомнения, предвещало нечто не столь приятное.

Внезапное осознание физических потребностей напомнило ему о бренности существования, и он, с некоторым сопротивлением, поддался влечению к корчме, которую, кажется, именовали “Весёлый пахарь”. Кружка пива и что-то сытное, как, например, колбаса, могло бы рассеять его мрачные предчувствия. Да и его ноги, после столь продолжительных прогулок по не самым чистым улицам, нуждались в отдыхе.

Войдя в полумрак заведения, Кунеш позволил себе привычный осмотр присутствующих. Пара крестьян, поглощённых чем-то, кроме радостей жизни, и некий торговец, чья одежда говорила скорее о необходимости экономии, нежели о процветании, усердно подсчитывал свои скромные сбережения. И она.

Он был, что называется, поражён, как будто сама судьба решила вмешаться в его скромную жизнь. Он почувствовал странное стеснение в груди, будто там, где прежде царила лишь неприступная каменная твердь, вдруг возникла робкая трещина. Она напомнила ему… ту, чья память до сих пор вызывала в нем лишь горечь. Кунеш и думать забыл о том, чтобы хоть как-то изменить свою бандитскую стезю, однако Матильда заставила его о многом передумать.

Она сидела совершенно одна за столиком, потягивая вино. Во взгляде её больших, тёмных глаз читалась тихая задумчивость, которая затронула самые глубокие струны в его душе. Кунеш не мог отвести взгляд, совершенно позабыв о своих первоначальных намерениях.

Он заказал пиво, а затем, воодушевлённый неожиданной смелостью, присел к её столу, решив показать себя с самой выгодной стороны. Завязался разговор, в ходе которого выяснилось, что её зовут Матильда, что она родом из Моравии, и что ей, подобно ему, знакомы печали жизни. Тот факт, что Кунеш был из Скалицы, произвёл на неё, судя по всему, весьма благоприятное впечатление. Любовь, как известно, находит самые неожиданные пути, и Кунеш был готов предложить ей все, чем он обладал, не раздумывая ни минуты.

Далее последовали события, которые, возможно, следовало бы опустить, ограничившись лишь скромным упоминанием о прогулке в близлежащем лесу. Под шелест весеннего ветра Матильда снизошла до проявления чувств, которые даже у Кунеша, человека весьма искушённого в жизненных перипетиях, вызвали некоторое замешательство.

Вскоре они отправились в Скалицу. Кунеш, ослеплённый внезапной влюблённостью, не сразу обратил внимание на тревожное скопление вооружённых людей, окруживших деревню. Когда же он, наконец, осознал, что Скалица вновь находится в опасности, его сердце сжалось от неясной тревоги.

– Нам необходимо срочно отправиться в Ратаю, – заявил он Матильде, пытаясь скрыть своё волнение. – Там у меня есть… дела. Ты можешь поехать со мной, если пожелаешь.

Матильда, казалось, была несколько удивлена столь резкой переменой в настроении Кунеша.

– В Ратаю? – переспросила она, лукаво улыбаясь. – Но я так хотела увидеть твой дом…

Кунеш, однако, был непреклонен. Он с большим беспокойством узнал, что Скалица находится под контролем неприятеля. Зрелище казни крестьянина окончательно убедило его в необходимости бегства. Он чувствовал некую неискренность в поведении солдат, а Матильда не давала ему времени на размышления.

Внезапно, её действия приобрели поистине ужасающий характер. Она нанесла удар кинжалом с холодной точностью, причинив ему смертельную рану.

Матильда склонилась к нему, и в её взгляде не было ни тени смущения, ни капли сожаления.

– Au revoir, mon amour, – прошептала она на чужом языке, которым, к несчастью, обладала благодаря знакомству с неким Вакленом Брабантом. Затем, без всяких колебаний, она скрылась в лесу, оставив Кунеша на произвол судьбы.

Кунеш, глядя в небеса, полные уходящего дня, осознал, что стал жертвой обмана. Он, который считал себя знатоком человеческой природы, был ослеплён ложной привязанностью. Он понял, что не столько клинок причинил ему боль, сколько разочарование, которое нанесла ему женщина, завладевшая его сердцем. В последние мгновения жизни он с горечью осознал, что самое страшное в этом мире – это не смерть, а предательство, скрытое под маской любви.

Глава 28. Прокис?

Командир стражи Зденек скривился так, будто проглотил гнилую сливу.

– Дрянь дело, – буркнул он, швыряя на стол мешочек с жалкими грошами. – Ярослав, пересчитай, сколько там осталось, да спрячь понадёжнее, – велел он и вышел, точно от чумы бежал.

Ярослав подхватил мошну. Пальцы сами собой начали перебирать монеты, сортируя старые, стёртые, от новых, с гордым профилем короля. Считал, хмурясь.

– Здрав будь, Янек, – донеслось с улицы гулким басом Зденека.

Ярослав спешно сунул мешочек под подушку, прежде чем в комнату ввалился старший стражник Янек. Пожал протянутую ему узкую, влажную ладонь. Янек держался в страже уверенно, как прирождённый стражник, но его не любили. Ярослав же с которым они были друзьями какое-то время, сейчас и вовсе не мог ни преодолеть, ни скрыть своего беспричинного, почти животного отвращения к этому типу.

– Ну, что, как тебе мой Орлик служит? – поинтересовался Янек, ухмыляясь. Орлик – кляча, которую Янек продал Ярославу по спекулятивной цене.

– Да ничего, конь добрый, – ответил Ярослав, скривись. Эта кобыла и половины уплаченных за неё 387 грошей не стоила. – Припадать стала на левую переднюю… – добавил он, с надеждой глядя на Янека.

– Треснуло копыто! Пустяки! Я тебя научу, покажу, какую заклёпку поставить. Дело житейское.

– Да, покажи, пожалуйста, – сказал Ярослав, внутренне содрогаясь.

– Покажу, покажу, чего там секреты разводить. А за лошадь ещё благодарить будешь, вот увидишь!

– Так я велю привести лошадь, – сказал Ярослав, желая поскорее отделаться от назойливого Янека, и вышел, чтобы отдать распоряжение.

***

– Что же, велел привести лошадь? – спросил Янек, вставая и небрежно осматривая комнату цепким, волчьим взглядом.

– Велел. Сейчас пригонят.

– Да пойдём. Я ведь зашёл только спросить Зденека о вчерашнем приказе об учащении ночных обходов стражников на стене. Получили?

– Нет ещё. А ты куда?

– Вот, думаю, покажу, как ковать копыто, – отмахнулся Янек.

Они вышли на крыльцо и направились в конюшню. Янек, демонстрируя небрежную сноровку, показал, как крепить заклёпку, и вскоре ушёл. Ярослав вздохнул с облегчением.

***

Зденек снова скривился, будто его заставили выпить кислого пива.

– Ужасно дело, – пробормотал он себе под нос. – Сколько там грошей осталось? – спросил он у Ярослава, глядя исподлобья.

Стражник озвучил остаток.

– Ещё хуже! Куда ты спрятал мешочек?

– Под подушку, – ответил Ярослав, недоумевая.

Зденек подошёл к кровати и принялся шарить под подушкой.

– Ты куда положил, Ярослав? Не видать тут ничего.

– Там он должен быть, – растерялся стражник.

– Да нету! – Зденек скинул все с кровати на пол. Мошны как не бывало. – Вот тебе и на!

– Постой, ты не уронил ли? – сказал Ярослав, торопливо поднимая вещи и вытряхивая их. Ничего.

– Уж не забыл ли я? Нет, я еще подумал, что ты точно клад под голову кладёшь, – Ярослав почесал затылок. – Я тут положил мешочек. Где он, черт побери? – обратился он к недавно вошедшему стражнику, будто тот был в чем-то виноват.

– Я не входил, клянусь святым Витом. Где положили, там и должен быть, – пожал тот плечами.

– Да нет его!

– Вы все так, бросите куда попало, да и забудете. В карманах-то посмотрите, может, туда запихнули в запарке.

– Нет, коли бы я не подумал про клад, – твердил Ярослав, – а то я помню, что точно положил его под подушку!

Тот стражник, словно гончая, напавшая на след, принялся рыть землю. Перевернул постель, заглянул под неё, под стол, ощупал каждый уголок комнаты и замер посреди неё, с беспомощно разведёнными руками. Зденек молча следил за его телодвижениями, и когда стражник, наконец, признал поражение, удивлённо разведя руками, командир перевёл взгляд на Ярослава.

Тот, почувствовав тяжёлый, сверлящий взгляд Зденека, поднял глаза и тут же отвел их в сторону. Кровь, словно запертая в темнице, вдруг хлынула ему в лицо и глаза, обжигая щеки. Дыхание спёрло в груди.

– И в комнате-то никого не было, окромя Янека да нас самих. Тут где-нибудь… – пробормотал стражник, скорее для себя, чем для остальных.

– Я знаю, кто взял, – сказал Ярослав, не поднимая глаз и приближаясь к двери.

Зденек замер, нахмурился, подумал и, видимо, сообразил, на что намекал Ярослав.

– Я знаю, кто взял, – повторил Ярослав дрожащим голосом и двинулся к выходу.

***

Ярослав, будто сорвавшийся с цепи, примчался в корчму. У забора двора он увидел лошадь Янека. Значит, он здесь.

Янек сидел во дворе корчмы за тем самым столом, где некогда какой-то горластый немец спорил с местными, доказывая, что Сигизмунд, дескать, лучше Вацлава. Немчура расплодилась, словно крысы в амбаре. В Кутна-Горе их пруд пруди. Бронник – немец, бакалейщик – немец, кузнец – тоже немец. Даже этот немецкий фехтовальщик пытался нечестным путём отобрать у местных их зал. Янек в это время пил молоко и уплетал маковые творожники. Жирная рожа.

– Ооо, Ярослав, – сказал он, растягивая губы в приторной улыбке и вызывающе поднимая брови.

– Да, – прохрипел Ярослав, словно каждое слово давалось ему с великим трудом, и сел за соседний стол.

В воздухе повисло чавканье Янека. Когда Янек покончил с завтраком, он вынул из кармана двойной кошелёк. Тонкие, изогнутые, будто перезрелые бананы, пальцы раздвинули кольца, достали несколько грошей, и, с приподнятыми бровями, он отдал их служанке.

Ярослав поднялся и подошёл к Янеку.

– Позволь посмотреть мне кошелёк, – сказал он тихим, едва слышным голосом.

Янек, с бегающими глазами, но все с теми же высокомерно вздёрнутыми бровями, протянул кошелёк.

– Да, хорошенький кошелёк… Да… да… – сказал он, но внезапно побледнел, как полотно.

Ярослав взял в руки кошелёк, посмотрел и на него, и на деньги, что лежали внутри, и, наконец, на самого Янека. Тот оглядывался по сторонам с нервозностью, словно его вот-вот должны были схватить, и казалось, вдруг стал неестественно весел. Натянутая радость.

– Ну, давай, я пойду, – поспешно проговорил он.

Ярослав молчал, словно язык проглотил.

Янек протянул руку и схватился за кошелек. Ярослав выпустил его. Янек быстро сунул кошелёк в карман, и его брови небрежно взметнулись вверх, а рот слегка приоткрылся, словно в предвкушении какой-то гнусной шутки.

– Иди сюда, – прорычал Ярослав, хватая Янека за руку. Он чуть ли не притащил его за ограду двора корчмы. – Это деньги командира стражи Зденека, ты… ты их взял… – прошептал он ему на ухо, с ненавистью глядя в глаза.

– Что?.. Что?.. Как ты смеешь? Что?.. – залебезил Янек, но в голосе его звучал жалкий, отчаянный крик, словно мольба о прощении.

Как только Ярослав услышал этот дрожащий, сломленный звук, с души его упал огромный камень сомнения. Он почувствовал радость, и в то же мгновение ему стало жалко несчастного, стоявшего перед ним человека; но надо было до конца довести начатое дело. Начал – кончай.

– Тут люди… бог знает что могут подумать, – бормотал Янек, словно оправдываясь перед кустом чертополоха. – Надо объясниться… Все недоразумение…

– Я это знаю, и я это докажу, – отрезал Ярослав, холодно глядя на перепуганного стражника.

– Я… – Янек замялся.

Испуганное, бледное лицо Янека задергалось. Все мускулы плясали в бешеном танце, словно он вот-вот собирался разрыдаться. Глаза бегали, как крысы, попавшие в капкан, но старались не подниматься выше земли, избегая взгляда Ярослава. В горле заклокотали всхлипывания.

– Ярослав… не губи… вот эти гроши… возьми их… – Он бросил их на землю, словно они были прокажёнными. – У меня ведь отец-старик и мать погибли, как у Индржиха!.. Как я один найду грошей на существование?!

Ярослав, избегая взгляда Янека, поднял гроши и, не говоря ни слова, пошёл прочь. Но, пройдя несколько шагов, он вдруг остановился, словно споткнулся о невидимый камень, и вернулся назад.

– Боже мой, – сказал он со слезами на глазах, – как ты мог это сделать? Зачем?

И ведь, можно сказать, с юности вместе службу несли, делили и хлеб, и соль, и горести пополам… Неужели все это ничего не значило?

Глава 29 . Превентивный удар

Матильда прильнула к кустам. Сердце бешено колотилось о ребра. Она видела, как стражник, смахивая сонное оцепенение, уронил что-то за стену Скалицы. Дурень, да и только. Могла бы сейчас, плюнув на осторожность, выскочить и прирезать обоих. Но торопиться – дело гиблое. В этой игре, где ставкой жизнь, даже случайная карта могла перевернуть весь расклад.

Она юркнула в соседний куст, прислушиваясь. Разговор стражников был грубым, неотёсанным, как не пропечённая корка хлеба, но полезным, как та же корка в голодный год. Значит, один, по имени Лукаш, сейчас выйдет за ворота. Значит, у неё появится шанс. Шальная надежда кольнула сердце.

Матильда кралась за Лукашем, который шёл неуклюже,. Пост его, как нарочно, был укрыт за поворотом стены, в мёртвой зоне. Идеально.

Двинулась она быстро, змеёй. Удушение – дело тихое и грязное. Зачем пачкать одежду кровью, когда можно обойтись без неё? Лукаш дёрнулся раз, другой, хрипя и вытаращив глаза, будто у пойманной рыбы. Затем обмяк.

Матильда стащила с него доспехи, вонючие и пропахшие потом, проклятием. Натянула на себя, чувствуя себя гадиной, облачившейся в чужую шкуру. Но сейчас не время для брезгливости. Сейчас время действовать. Труп, избавленный от одежд, она оттащила в ближайшие кусты, где и прирезала. Пусть гниёт, падалью, не достойной и памяти.

Подойдя к воротам, она постучала древком по дереву три раза.

– Лукаш, ты чего так долго? Проверяющий чуть не нагрянул! Я сказал, что тебя живот прихватило.

“Живот прихватило”, – с кривой усмешкой подумала Матильда. Вот и предлог для второго. Ирония судьбы, однако.

– Ага, живот, – прохрипела она, скрючившись, чтобы казаться более убедительной. Затем, не дожидаясь вопросов, бросила древко в Марека и бросилась наутёк в ближайший двор, зайцем, спасающимся от охотника.

Во дворе, заваленном старым хламом и курами, копошащимися в навозе, Матильда перевела дух. План, как говорят, выкован железом. Сейчас ей нужен Индржих. Замок – его логово, и туда ей предстоит пробраться, волком в овчарню. Затем – командир стражи, последний гвоздь в крышку гроба Скалицы. Устранить этих двоих – и город потеряет хребет, сломается, тростинкой на ветру.

Она вдохнула затхлый воздух двора. Незаметность – её второе имя, её верный клинок. Ошибки стражников – те самые трещины в доспехах, через которые можно нанести смертельный удар. Она будет использовать и то, и другое .

Двигалась она дымом, растворяясь в тенях. Первый стражник – короткий рывок, хрип, удар кинжала под ребра. Второй – неосторожный, замешкавшийся на повороте. Третий… Матильда уже сбилась со счета. Они падали, как листья осенью, бесшумно, безвозвратно. Замок поглощал её, шаг за шагом, ненасытный зверь.

В одном из переходов, освещённом тусклым пламенем факела, она столкнулась с ней. Тереза. Живот округлился под платьем, выдавая её состояние. Беременность – обычно слабость, но в её глазах Матильда увидела сталь. Напасть незаметно не вышло. Проклятье!

– Ты кто? – прозвучал тихий, но твёрдый голос. – Я не знаю тебя. И что ты здесь делаешь?

Тереза, несмотря на очевидное, проявила недюжинную смелость. Сразу было ясно: это не придворная дама, а волчица, загнанная в угол, готовая драться за своё потомство. Давно она не держала в руках оружия, но смутные времена, научили её главному: выживать. Она не нападала, отступала, танцуя странный, смертельный танец, лишь отражала удары, вспоминая забытые уроки. Оборонялась так, как оборонялась от половецких набегов – с упорством и знанием дела.

Шум привлёк внимание. Индржих.

– Тереза! – он ворвался в переход.

Он оттолкнул Терезу в сторону, выхватил меч.

Матильда двигалась быстро, но Индржих был быстрее. Меч сверкнул в тусклом свете, и всё кончилось. Боль, мгновенная и всепоглощающая, лишила её чувств. Она упала на каменный пол, подкошенная. Игра окончена.

Индржих, тяжело дыша, опустился рядом с Терезой.

– С тобой всё в порядке?

– Да, – ответила она, прижимая руку к животу. – Но кто она? Зачем она здесь?

– Это неважно, – отрезал Индржих, поднимаясь. – Важно, чтобы это больше не повторилось. Вызвать командира стражи! Он ответит за эту брешь в обороне.

Командир стражи предстал перед ним, обливаясь потом. Выговор был коротким, но убийственным. Каждый слог, обрушивался на голову провинившегося. Индржих требовал объяснений, расследования, голов на плахе.

Но их прервал запыхавшийся стражник.

– Пан ! Подмога! Пан Гануш и Рацыга Кобыла с войском прибыли! Уже вступили в бой с войском Войка Хуньяди!

Глава 30. Клещи Скалицы

Алое марево растеклось по горизонту. Не пастушьи костерки, а яростное пламя войны, пожирающее окрестности Серебряной Скалицы. Войк Хуньяди, истинный пес войны, ощетинился частоколом пик, готовый встретить подкрепление. Время шло, а на тракте лишь пыль вилась под ветром, да карканье воронья доносилось. Неладное чуял нутром, да поздно уже было.

За спиной хрустнула земля под копытами. Хуньяди обернулся. Не дружеские знамёна, а герб Липы, ощетинившиеся копьями и алебардами, надвигались на него неотвратимо. Предательство. Горький привкус его Войк знал не понаслышке. Гануш, лис старый, умел плести кружева интриг лучше любой ткачихи. Рацыг… с тем проще. Честь отцовская, как гиря на ногах, потянула его в бой.

– Курва мать! – рыкнул Хуньяди, плюнув под ноги. – К бою!

Раздался трубный глас, срывающийся от напряжения. Строй заколебался. Слишком поздно. Удар Гануша и Кобылы пришёлся в спину, точно нож в сердце. Чешские наемники в бригантинах, с короткими мечами и клевцами, врезались в ряды копьеносцев Хуньяди. Их клинки искали бреши в доспехах. Пики ломались под напором кавалерии.

Но это было лишь началом. В тот самый миг, когда ряды Хуньяди дрогнули, ворота Скалицы с грохотом распахнулись. Закованный в сталь Индржих, с мечом, обагрённым предрассветной росой, вырвался вперёд во главе отборного отряда. Мечи сверкали.

– За Скалицу! За Чехию! - рёв дружинников смешивался с предсмертными криками.

Хуньяди завыл от ярости. Поздно! Стратегия, выстроенная с таким трудом, рассыпалась в прах. Он оказался между молотом и наковальней, меж двух огней.

На поле боя царил хаос. Кони ржали, спотыкаясь о трупы, сталь звенела, как колокола ада. Лучники, натягивая тетивы английских длинных луков, посылали в ряды врагов смертоносные стрелы, оперённые гусиным пером. Арбалетчики, укрывшись за павезами, методично пробивали доспехи болтами. Боевые цепы крушили кости.

Сам Хуньяди рубился, как одержимый. Его меч пожирал плоть и кости. Но тщетно. Вокруг него сжималось кольцо смерти. Войска Гануша и Кобылы, закалённые в боях с половцами и пражанами, давили натиском. Дружинники Индржиха, ведомые жаждой мести за павших товарищей, сражались с отчаянной храбростью.

Битва шла с переменным успехом. Где-то перевес был на стороне Хуньяди, где-то чешские воины брали верх. Рубились секирами, кололись пиками, кромсали фальшионами, а кто терял оружие – дрался кулаками, грыз зубами, душил в смертельных объятьях. Воздух был пропитан запахом крови, пота и страха.

Войк понимал: сегодня не его день. Фортуна, капризная дева, отвернулась от него. Оставалось одно – пробиться сквозь окружение и уйти, зализывая раны. Сохранить остатки войска, чтобы вернуться позже. Месть – блюдо, которое подают холодным.

Собрав вокруг себя самых верных, Хуньяди прорубил себе дорогу к лесу. Отступление переросло в паническое бегство. Победа досталась Скалице. Но Войк Хуньяди запомнит этот день. Он поклялся в этом кровью, сочащейся из ран, и проклятьями, застрявшими в горле.

Глава 31. Бессмертная надежда

Воздух, прежде напоенный ароматом трав и мёда, теперь горчил кровью и дымом. Победа над Хуньяди, выстраданная каждым камнем, каждым вздохом, имела привкус пепла на языке. Под саваном пепелища, превозмогая стоны раненых, проступали лица – искажённые гримасой боли, навеки застывшие в мольбах и проклятиях. Друзья юности, братья по оружию, ковавшие новую жизнь из пепла старой, – они отдали себя без остатка, и теперь их жертва зияла незаживающей раной на теле воскресшей Скалицы.

Штепан, вечный спорщик и ворчун, воспевавший добротность старой кладки и с подозрением косившийся на новомодные методы Макала, лежал у основания мельницы. Пронзённый насквозь мечом наёмника. Мельница, этот символ возрождения Скалицы, стала его посмертным ложем, молчаливым свидетелем его верности.

А Янек, тот самый ветрогон, что по пьяной дурости едва не пустил под откос жизнь Терезы, искупил вину сторицей, заслонив её своим телом от арбалетного болта, выпущенного из-за угла. Глупая смерть, – скажет кто-то, – но в его глазах, угасающих под багряным закатом, плескалась такая гордость, такая вера в лучшее будущее, что даже ангелы позавидовали бы. И теперь он лежал там, на окровавленной земле, доказывая, что даже самый пропащий человек способен на подвиг самопожертвования.

Потеря каждого из них – вырванная страница из летописи Скалицы, на которой так и не будет дописана новая глава. С каждой смертью рушилась часть общего замысла, рассыпалась на осколки надежда. Но в этой трагедии таилась и своя нерушимая правда: их отвага, их самоотречение стали краеугольным камнем в фундаменте нового мира, маяком для тех, кто придёт вслед за ними. И память о них должна жить, передаваясь из поколения в поколение.

Индржих, со свинцовой тяжестью в сердце, склонялся над могилами павших, словно над обломками своей собственной души. Он понимал, что цена этой победы – их жизни – была непомерно высока. Но он клялся, что не позволит этой жертве раствориться в пепле истории. Он обязан довести начатое до конца, возродить Скалицу из руин, создать мир, достойный их памяти.

Тереза, с трудом передвигаясь с округлившимся животом, несла на себе бремя этой боли, но в её взгляде не было и тени отчаяния. За годы, она научилась черпать силы из самой земли, из самой жизни. Неумолимо приближающиеся роды давали ей новую, животворящую энергию, заставляя двигаться дальше, несмотря ни на что. Она поддерживала Индржиха молчаливой преданностью, лечила раны и своим присутствием утверждала, что жизнь, несмотря на все потери, продолжается.

В дыму и пепле Скалицы, в стонах раненых и в молчаливой скорби похорон, рождалась новая надежда – надежда на то, что память о погибших не даст погаснуть огню свободы, надежда на то, что их жертва станет семенем, из которого прорастёт новое, прекрасное будущее. Ведь даже из самой глубокой тьмы всегда пробивается росток света.

Глава 32. Мартин

Мир катится в тартарары, но бабы всё рожают. Закономерность, как и вонь от потного седла. Битва отгремела, оставив после себя лишь дым, пепел да вороньё, а уже в ту же ночь, словно насмешка судьбы, в доме Индржиха раздался крик новорождённого. Тереза разрешилась от бремени – богатырь, чтоб его. Сын.

Индржих, держа на руках этот орущий комок плоти и костей, на мгновение забыл про всё. В этот миг он осознал… Впрочем, какое к чёрту осознание? Просто почувствовал. Тягучую, липкую ответственность. Будто влез в долги по гроб жизни. Отец, защитник… Наставник? Звучит как работа, от которой не уволишься.

Впрочем, мальчонка крепкий. Мартин. Вот, значит, как его нарекли. Может, и правда, будущее. Может, и правда, надежда. А может, просто ещё один рот, который нужно кормить. И, как знать, может, он не будет графом, а простым крестьянином. Каким вырастет – одному Яну Гусу известно. Главное – выжить. И постараться, чтоб сын жил в мире, где отрубленные головы не валяются под ногами. Жить – и строить для него лучшую Скалицу. Если, конечно, от неё хоть что-то останется.

Тереза, глядя на Индржиха и Мартина, улыбнулась. Устало, но счастливо. В её глазах – и любовь, и тревога. Знала она, что жизнь – штука поганая. Что после каждой радости обязательно придёт горе. Но пока рядом Индржих, пока в колыбели кричит Мартин, они справятся. Они перегрызут глотки всем врагам. Они поднимут Скалицу из руин. Любовь, преданность – вот их оружие. И, может быть, когда-нибудь они и правда построят Скалицу, где будет мир, справедливость и чтоб у каждого мужика в погребе стояла бочка доброго вина. А пока – нужно просто выжить. И воспитать сына так, чтобы не было стыдно смотреть ему в глаза.

Эпилог

Артур и Карла, Творцы – уж не смертные, а кузнецы самой сути бытия, оставили позади гулкую пустошь Нулевого Кода. Первое дело: выгрести мусор из цифровых трущоб, где репейником присосались ремейки и спин-оффы. Выпотрошить, как дичь, эту гниль и пустить по ветру, чтобы остался лишь первозданный поток, рождённый из хаоса, как удар клинка из кузни.

И первой жертвой под руку попался этот… “Пепел Кадии”. Попытка, хуже гнилой похлебки, нахлебаться мощи Warhammer 40,000, будто клещ к кобыле присосавшийся. Осквернение доблести Астартес, насмешка над самой вселенной, как девка в борделе, ряженая в графиню.

Артур, зубы сцепив, чуял, как эта фальшь лезет в мозг, ржой разъедающая сталь. Карла, с печалью в очах, видела, как искажаются лики героев, как меркнет слава Кадии, заляпанная чужим дерьмом, будто охотник, вернувшийся с пустыми руками да с виной на душе.

Знали они силу сказа. Слово – клинок точёный, Воля – камень оселковый. И теперь, владея этой мощью, должны были стереть эту скверну, выкорчевать, как еретика с корнем.

Не требовалось тут ни дури, ни ярости, лишь тонкое прикосновение к нитям временным, удар точно в цель, арбалетной стрелой в сердце белого оленя. Соединили они разумы, слились воедино, железо и сталь в горне, и всю волю свою направили на уничтожение “Пепла Кадии”, будто наводят прицел на паховую вену у бестии.

История начала сыпаться, старый лагерь, брошенный охотниками после неудачной облавы. Имена и миры поблекли, трофеи, забытые в сундуке, где моль уже танцует. Подвиги превратились в пыль, след на болоте, а сама канва повествования истончилась, старая карта, вся в дырах от дождей и мышиного помета.

Тишь опустилась на души Артура и Карлы, умиротворение после трудной охоты, когда костёр догорает, а в котле булькает сытное варево. Чувствовали они, как баланс восстанавливается, как изначальная сила Warhammer 40,000 вновь сияет во всей своей зловещей красе, будто на солнце сверкает меч, только что выкованный.

Но понимали они, что это лишь начало, первый шаг на тропе, где под каждым кустом таится зверь. Впереди – океан бескрайний подделок, искажений, паразитов, грозящих затопить мир, полчища крыс, грызущих все подряд.

Ощущая в себе силу и уверенность, закалённые в горниле Нулевого Кода, они шагнули навстречу будущему, отправляясь на охоту за самой опасной дичью. Будущему, где подлинные идеи будут процветать, рожь на плодородной ниве, а ложь и скверна будут искоренены, старые, зараженные язвой охотничьи угодья, которые лучше сжечь дотла. Будущему, которое они создадут сами, и эта Кадия, забытая и стёртая, станет предостережением для тех, кто посмеет посягнуть на святое, на чистоту Идеи, шрам на жопе ветерана, напоминающий о глупой пьяной драке.

Но погасший костерок “Кадии” – лишь первая сполошенная птица. Чуяли они, как пульсирует мир, полный и другой пакости, как старый пёс нутром чует надвигающуюся грозу. Повернули они очи свои к горизонту, где высились исполинские тени, где грохотали железные звери, где дикие племена бились с железками древних, в руинах заброшенных капищ. Мир Monster Hunter, а точнее, его литературная выблевка – роман “Горизонты”, ждал своей очереди на отчитку, подстреленный кабан, нуждающийся в милосердном ударе ножа. Там, среди клыков и чешуи, искажение, иная плесень, грозила нарушить равновесие, лихорадка, валящая с ног весь лес. Туда, где Кай с Лордом Зарконом сцепился, они и направят свой глаз, бывалые следопыты, что вынюхивают волчий лог. Сила Нулевого Кода звала, зов крови охотника, и новые беды поджидали их в мире чудищ и древних тайн, в землях, где за каждым булыжником притаилась опасность и удача. Вперед – битва за чистоту предания, за сохранение искры божьей, за будущее, где Идея правит бал, а ложь будет повержена, медведь, вывалившийся из берлоги с кишками наружу.

Их воля, клинок от мастера-оружейника, обрушилась на скрюченный мир “Monster Hunter”. История Кая, от первых шагов в Камелии до схватки в Сторожевой, начала тлеть, мокрые дрова в кострище. Путь от сосунка до рубленого охотника, братство с геологом Илаем, победа над Раталосом (эхом отзывающаяся смертью отца), трагедия сестры Талины, тайна матери, утрата Алии, и финальная битва с Лордом Зарконом и Древним Драконом - все это посыпалось цифровой трухой, ненужные потрахи. Роман “Горизонты” издох, оставив лишь тишину и чистоту, пашня, ждущая сева.

Артур и Карла, стреляные воробьи, отдохнув после трудового дня, вновь бросили взор на горизонт. Тишь, что наступила после прихлопывания “Горизонты”, была обманчива, лёд на прогнившем болоте. Чуяли они, как мир пульсирует, забитый ложью и перевёртышами, старый бор, полный ловушек и злых духов.

Их взгляд упал на дальние земли, где гремели сечи средневековой Богемии, на мир, где честь и смелость дрались с предательством и алчностью, два пьяных мужика на ярмарке. Роман “Царствие Грядёт 3”, история Яна Птачека из Пиркштейна во время битвы при Живогоште, манил их мнимой правдой, начищенная монета, что скрывает червоточину. Да еще и довеском к этой книге шла байка про Индржиха из Kingdom Come, замануха для неосторожного тетерева.

– Там, среди рыцарей и крестьян, – прошептала Карла, – ложь плетёт свои тенета, невидимый паук, что ждёт свою жертву.

Артур кивнул. Чуял он, как история Яна Птачека, искривлённая и переписанная, грозит затушить истинную славу Богемии, туман, заволакивающий горы.

– Нужно вычистить эту падаль, – сказал он, – чтобы байки о чести и верности не потонули в трясине предательства, топор в болоте.

Сила Нулевого Кода вновь шевельнулась в них, верный пёс, чующий дичь за версту. Новая цель, новый гадюшник, новые пакости поджидали. Уже чуялся дым пороховой, запах крови, звон клинков и вопли подранков, эхо приближающейся свалки за правду. Туда, в самое нутро Богемии, в мир “Царствия Грядёт 3”, они и нацелят свой взор, охотники, что подкрадываются к берлоге медведя. Ибо долг Кузнецов – стеречь не только день сегодняшний, но и старину, чтобы завтра не захлебнулось в помоях лжи.

***

Оладьи шкворчали на сковороде, извергая аппетитные облачка пара, щекотавшие ноздри Дарнелла. Малиновое варенье, спрятанное в недрах кухонного шкафчика, манило обещанием сладкого завершения трудов. Сегодня, после месячного заточения в тихом плену библиотеки и скрипучего пера, глава “Царствия Грядёт. Искупление 3” была закончена. Последний росчерк, последнее слово – и история Яна Птачека из Пиркштейна, сотканная из нитей правды и домыслов, обрела свою цифровую форму на далёком литературном портале.

Дарнелл отложил перо, любуясь аккуратными строчками, выведенными галловыми чернилами на состаренной бумаге. Богемия начала XV века, эпоха крестьянских бунтов и рыцарской чести, оживала под его пером. Он вложил в эту историю частицу своей души, щепотку американской свободы, приправленную датским уютом. Но было в ней и нечто иное, тень сомнения, зерно неправды, засеянное в плодородную почву истории. Он старался этого не замечать, убеждая себя в художественной ценности вымысла, в праве автора на собственное видение. Но голос совести, подобно скрипу старого колодца, настойчиво напоминал о подлинности, о святости истории.

Напевая под нос какую-то незатейливую мелодию, Дарнелл принялся готовить кабачковые оладьи. Простое, крестьянское блюдо, словно прямиком из богемских полей. Он представил, как Ян Птачек, его герой, уплетал бы их после жаркой схватки, запивая кислым квасом. Мир, созданный его воображением, казался таким живым, таким реальным…

Но в то время, как ароматные оладьи подрумянивались на сковороде, а Дарнелл наслаждался предвкушением трапезы, в другом, цифровом мире, происходило нечто невообразимое. Артур и Карла, Творцы, охотники за ложью, вышли на след. Имя Дарнелла Норобкара, датского писателя, плетущего сети вымысла в паутине истории, появилось на их ментальных экранах.

“Царствие Грядёт. Искупление 3”, роман, на первый взгляд правдивый, на поверку оказывался искусно скроенной подделкой, паразитирующей на славе Kingdom Come: Deliverance, словно трупный клещ на теле павшего рыцаря. Артур почувствовал, как фальшь этой истории режет слух, как ржа разъедает клинок правды. Карла увидела в ней ту же опасность, ту же угрозу для чистоты Идеи, что и в стёртых ими “Пепле Кадии” и “Горизонты”.

– Он использует историю, как плащ, чтобы скрыть свою ложь, – прошептала Карла, в её голосе звучало отвращение. – Но мы увидим, что скрывается под этим плащом.

Артур кивнул. Они знали, что борьба с ложью – это не только стирание нежелательных историй. Это ещё и поиск тех, кто их создаёт, тех, кто отравляет источник вдохновения. И имя Дарнелла Норобкара стало первым на этом пути.

Между тем, в Раннерсе, Дарнелл уплетал горячие оладьи с малиновым вареньем. Он был доволен своей работой, уверен в себе и в успехе своего романа. Он ещё не знал, что охотники уже вышли на его след. Он не знал, что за его спиной, в виртуальном мире, “Царствие Грядёт. Искупление 3” рассыпается в прах, словно замок из песка, смытый волной. Он не знал, что его ждёт встреча с Творцами, встреча, которая изменит его жизнь навсегда. Но у Творцов не было ненависти или гнева к нему, они воспринимали его, как заблудшую душу...