Трубка мира и топор войны: история Дикого Запада в лицах

Глава 1 Ажонжон: увидеть Вашингтон и умереть (ассинибойны)

Когда президент Соединенных Штатов Америки Эндрю Джексон изъявил желание встретиться с представителями самых диких, самых удаленных племен в стране, только люди, хорошо знакомые с ситуацией на Границе[1], понимали, насколько непростую задачу он поставил перед подчиненными. Исполнение указания свыше было возложено на младшего индейского агента Джона Санфорда, предписанного к району верхней части Миссури. Он должен был отобрать группу из наиболее влиятельных лидеров нескольких племен, и доставить их в Вашингтон.

Санфорд откровенно заявлял, что племена эти «за гранью влияния», но подошел к делу с изрядной долей энтузиазма. Основная проблема заключалась в том, чтобы уговорить индейцев отправиться в далекое путешествие. Предположить, сколько оно займет времени, было невозможно. До ближайшего города (Сент-Луиса) нужно преодолеть две тысячи миль, до Вашингтона значительно больше. Санфорд понимал, что в пути они проведут долгие месяцы, а это означало, что индейцам придется надолго оставить семьи, о которых им следовало заботиться, и лишить себя удовольствия охотиться на бизонов и сдирать скальпы с врагов. Агент был настойчив, ему удалось найти нужные слова, но не успела группа отчалить по реке от форта Юнион, как пятеро делегатов передумали, забрали свои вещи, и скрылись из виду. Не помогли никакие уговоры. Санфорд остался с двумя переводчиками и четырьмя индейцами – равнинным оджибвеем и янктонаи-сиу, чьи имена неизвестны, вождем кри Сломанной Рукой, и Ажонжоном. Всемером они продолжили путь до Сент-Луиса…

Ажонжон[2] был младшим вождем общины ассинибойнов из части племени, прозванной белыми торговцами Индейцами Камня, или стони. Имя его не поддается точному переводу, означая нечто прозрачное и яркое. Наиболее близкое его значение – Свет. Родился он около 1800 года в семье знаменитого вождя Железного Наконечника Стрелы, лучше известного торговцам под именем Большой Француз. Под началом отца было шестьдесят палаток. Папаша оказался плодовитым, дав племени приплод в пятьдесят детей! Ажонжон был его старшим сыном.

Миссионер Пьер Жан Де Смет писал о Железном Наконечнике Стрелы и его детях: «Схожесть характера отмечает всю эту семью… Они горды, храбры и властны по отношению к соплеменникам. В битве не было и нет до сих пор лучших бойцов, чем они, да и в охоте мало кто равен им. С белыми, тем не менее, ведут они себя совсем иначе, будучи сговорчивыми и дружелюбными, и поддерживают торговцев всеми доступными им способами».

Ажонжон пользовался таким уважением среди торговцев, что они попросили его быть «солдатом» в форте Юнион. Он следил за порядком, когда ассинибойны приходили торговать, и возвращал украденных в форте лошадей, что не было редкостью. Обычно он преследовал воров вместе с братьями и, как отмечал Де Смет, «виновные почитали за удачу, если им удавалось избежать хорошей взбучки после того, как у них отбирали лошадей». Связываться с ним никто не хотел. Ажонжон был известным воином, побывавшим во многих битвах. Принц Максимилиан[3] вспоминал, как он показывал ему шрамы на своем теле, среди них от стрелы на груди и от мушкетной пули на руке. Индейцы считали, что духи защищают его, и ни одна свинцовая пуля не причинит ему вреда. Чтобы отправиться в далекие земли, надо было обладать не только храбростью, но и любознательностью. У Ажонжона хватало и того и другого.

Индейцам было любопытно узнать, сколько же людей в племени белых людей. Когда по пути начали появляться первые хижины и дома, краснокожие делегаты стали считать их, делая надрезы на мундштуке трубки, но место быстро закончилось и им пришлось воспользоваться для этой цели рукоятью военной дубинки. К удивлению делегатов, и рукоять оказалась недостаточно длинной. Едва лодка причалила к берегу, чтобы можно было передохнуть и приготовить на костре обед, индейцы срезали длинную палку, а потом скрашивали однообразие плавания старательно перенося на нее зарубки с трубки и дубинки, не забывая ставить новые. Вскоре место на палке закончилось, пришлось срезать еще несколько. Число зарубок постоянно росло, и когда в середине декабря 1831 года на горизонте появился Сент-Луис, они посовещались между собой и выбросили палки за борт. В городе к тому времени жило около пятнадцати тысяч человек. Никогда прежде дикие индейцы не видели столько людей в одном месте. Это было первое испытание для мировоззрения краснокожих властителей Запада. Им казалось, что все белые люди собрались здесь. Впереди их ждал Вашингтон.

В Сент-Луисе в тот момент находился художник Джордж Кэтлин.[4] Он с радостью воспользовался возможностью написать портреты делегатов. Индейцы не всегда соглашались: некоторые полагали, что изображение на холсте дурно скажется на дальнейшей судьбе, заберет частицу их силы. Ажонжон вызвался позировать первым.

Не обошел их вниманием и генерал Вильям Кларк, в 1804–1806 годах по поручению президента Джэфферсона совершивший путешествие через континент вместе с Меривезером Льюисом. Генерал принял индейцев в огромном кирпичном доме, в одном из залов которого находилась великолепная коллекция предметов индейского искусства и всякого рода диковинные вещи. Особое впечатление на краснокожих произвело чучело двухголового теленка. Полтора века спустя американский ученый Джон Юэрс назвал этот зал «первым музеем к западу от реки Миссури».

Перед отъездом из Сент-Луиса Санфорд препроводил делегатов к врачу, где им сделали прививки от оспы. К тому времени Миссури уже покрылась льдом, и вместо лодки индейцам пришлось ехать на дилижансе. Во Фредерике они должны были пересесть на поезд, и добраться на нем через Балтимор в Вашингтон. Корреспондент местной газеты Frederick Herald, с нетерпением ожидавший на вокзале взрыва эмоций у дикарей при виде локомотива, остался разочарованным. Они не только не выказали удивления чуду цивилизации, но не проявили даже малейших признаков любопытства. По словам корреспондента, индейцы оставались настолько спокойными, что по выражению лиц их можно было подумать, будто при взгляде на локомотив их одолевает всего одна мысль: «Все также ничего нового под солнцем».

В середине января 1832 года делегаты прибыли в столицу, где их расположили в «Отеле Брауна». Санфорд сразу составил отчет о расходах по доставке индейцев в Вашингтон, которые составили 2402 доллара 04 цента, и запросил 3050 на обратный путь. Последней графой он приписал еще тысячу долларов на подарки делегатам – ружья, сабли, пистолеты, мундиры и т.п. После чего лаконично пояснил: «Без подарков их уши останутся закрытыми».

Путешествие индейцев по восточным штатам было впечатляющим. Везде их принимали радушно. Помимо Вашингтона, они посетили Балтимор, Филадельфию и Нью-Йорк, видели многоэтажные дома, огромные корабли и пароходы, железные дороги, высокие мосты, воздушные шары и несчетное число белых людей. Здесь все было не так, как на диких просторах равнин. Ажонжон, хотя и не показывал виду, был ослеплен величием цивилизации, тогда как трое других делегатов подавлены ей. Трудно сказать, в какой момент молодой ассинибойн решил стать «как белый человек». Возможно, при встрече с президентом Эндрю Джексоном, когда они обменялись именами. Для индейца такой обмен торжественен и символичен – мужчины становятся братьями. Именно становятся, а не считаются таковыми. Ажонжон впоследствии очень гордился родством с «вождем всех белых людей», и называл себя не иначе, как Джексон. Несомненно, он был уверен, что «вождя всех белых людей» теперь зовут не иначе, как Ажонжон.

Весной делегация вернулась в Сент-Луис. По счастливому совпадению, из города в форт Юнион отправлялся закупленный «Американской пушной компанией» пароход «Йеллоустон». Первый пароход в этих краях. Санфорд договорился, чтобы их взяли на борт. На пароходе оказался еще один пассажир – уже известный индейцам художник Джордж Кэтлин.

Ажонжон был теперь другим человеком. Гордый собой, он появился на палубе в высокой шляпе с красным полуметровым пером, мундире с золотыми эполетами и брюках. Грудь его украшала огромная серебряная медаль, а через правое плечо тянулся широкий пояс, на котором болталась сабля. Костюм дополняла пара белых перчаток, большого размера веер и голубой зонт. На ноги он натянул пару ботинок, что для индейца, привыкшего к мягким мокасинам, было величайшей пыткой, но всячески старался не показать виду, насколько ему неудобно в жесткой обуви. Ажонжон пребывал в прекрасном расположении духа и… насвистывал «Yankee Doodle»!

Даже Кэтлин, считавший Ажонжона «красивым, честным и благородным индейцем», долго смеялся, увидев его: «Он вышагивал, как боров в ярме… Я не мог и секунды смотреть на него без смеха». Не могли сдержать смеха и торговцы, увидевшие преобразившегося Ажонжона, когда тот сошел на берег в форте Юнион. А жена и сородичи первые полчаса вообще делали вид, что не узнали его в столь странном одеянии.

Долго проходить в костюме белого человека Ажонжону, или, как он теперь называл себя, Генералу Джексону, не удалось. Не прошло и двух дней, как его новая одежда разошлась на подарки родственникам. Правда с медалью, веером и голубым зонтом он расстаться не пожелал. Он снова одевался, как любой другой богатый индеец. Тридцатого июня 1833 года Принц Максимилиан встретил его в форте Юнион, и оставил запись в своем дневнике: «К западу, вдоль растущего по берегу реки леса, прерия внезапно ожила от краснокожих, большинство из которых шли по одиночке со своими собаками, тянувшими груженые салазки. Воины числом около шестидесяти двигались плотной колонной. Они подошли без песен прямо к воротам форта. Возглавляли их два вождя… Первым вождем этой новой общины был Айяньян, известный больше под именем Генерал Джексон, потому что бывал в Вашингтоне. Он красив, в великолепном одеянии. На нем была прекрасная расшитая рубаха из черной кожи, новое алое одеяло, а на шее висела огромная медаль. Вся колонна проследовала в форт, где воины покурили, поели и попили, тогда как женщины тем временем поставили сорок две палатки». Максимилиана впечатлил лагерь общины Ажонжона. По его словам, он «выглядел замечательно: палатки стояли полукругом, от костров шел дым, вокруг кипела жизнь».

В форте находился молодой индеец из племени черноногих – давних врагов ассинибойнов, прибывший туда вместе с Максимилианом. Торговцы даже выделили человека приглядывать за ним, чтобы не случилось беды, но, несмотря на все предупреждения держаться подальше от ассинибойнов и кри, юноша проявил излишнюю беспечность. Ассинибойны расточались ему в любезностях и вечной дружбе, приглашая без страха прийти в их лагерь, и черноногий поддался льстивым речам. Ночью его застрелили.

Утром следующего дня в лагере ассинибойнов царила тишина. Люди в форте чувствовали напряжение, пока к полудню у стен форта не появилась процессия во главе с двумя вождями. «Они пришли просить извинения у мистера Маккензи за убийство, – писал Максимилиан. – Они даровали ему лошадь и пару прекрасных трубок, одна из которых была настоящим калюметом, украшенным перьями и выкрашенным в зеленый цвет конским волосом. В речи, обращенной к Маккензи, они торжественно заявили о своей невиновности в смерти черноногого, сказав, что деяние сие было совершено индейцем кри, который тут же сбежал, и которого они преследовали, но безуспешно. Говорят, что Айяньян (Ажонжон – Авт.) при этом изъяснялся с изрядной долей красноречия». Сразу после полудня Ажонжон со своими людьми снял палатки и покинул пределы форта, объяснив скорый уход «отсутствием пропитания».

В октябре они снова встретились. На этот раз Максимилиан добавил некоторые детали к портрету Ажонжона, отметив, что он высок ростом, и «как нам сказали, ему нельзя доверять». Странная запись о человеке, который прежде пользовался уважением среди торговцев, а теперь всячески пытался приблизиться к цивилизации. Он старался перенять обычаи «цивилизованных людей», подражая им к месту и не к месту. Торговец Чарльз Ларпентер писал, что Ажонжон привез с Востока белое полотенце, которым вытирал лицо и руки, да дверной колокольчик, который привязал над входом в свою палатку, чтобы гости звонили в него, прежде чем войти. Де Смет также упоминал колокольчик: «Он звонил в него, чтобы ему начистили его ботинки, звонил, чтобы привели лошадь, или подали чашку кофе, стоявшую совсем рядом с ним». Подобные причуды ставили соплеменников в тупик меньше, чем рассказы Ажонжона о его путешествии.

Он постоянно говорил о многочисленных чудесах, которые видел у белых людей, о кораблях с десятками пушек на борту, о грандиозном военном параде, свидетелем которого стал в Нью-Йорке, о невиданной величины мостах, железном коне, который бегает по двум железным палкам, положенным на земле, перевозя в своем чреве людей… «Они ставят типи[5] одно над другим, и живут в них», – рассказывал он, имея ввиду многоэтажные дома… Любой рассказ он начинал с мечтательного: «Когда я был в Вашингтоне». Соплеменники не верили ему, считая, что все это «не может быть правдой» и «он должно быть величайший лжец на всем свете». Ларпентер сообщал по этому поводу: «Его сородичи говорили, что единственное, чего он получил от белых людей, так это дар трепать языком». Но, зная буйный нрав Ажонжона, сказать ему такое в лицо мало кто решался. Отстаивая свою честность, вождь нередко вступал в конфликты. Обычно хватало хорошего шлепка саблей плашмя, чтобы недоверчивый оппонент осознал ошибку. С каждым днем у вождя появлялись все новые враги, доверие к нему таяло. И все же, несмотря на «лживость» его рассказов, многим было любопытно услышать, что нового «навыдумывает величайший из лжецов» в следующий раз.

В тот день в его палатке собралось много людей. Среди них оказался незнакомец, гостивший у кого-то из соплеменников. Расположившись поудобнее, Ажонжон, как всегда, начал рассказ с «когда я был в Вашингтоне». На этот раз он решил поведать о Шот-Тауэр – дроболитейной башне[6] возле парка Говарда в Вашингтоне. Огромная, круглая по форме, совершенно гладкая, и «в основании в четыре раза больше любой нашей самой большой палатки», она сужалась кверху. А высотой «в четыре самых высоких дерева, если их поставить друг на друга»…

– Не может быть, – услышал он голос незнакомца. – Это ложь.

Невозможно построить такую хижину, продолжил незнакомец, ведь людям, сооружая ее, не на чем будет стоять на такой высоте, и не за что держаться.

Ажонжон посоветовал незнакомцу помолчать, добавив, что чуть позже вернется к его словам о лжи. Однако дальнейший рассказ Ажонжона оказался еще более «лжив», и незнакомец постоянно перебивал его. Ну не может быть хижины с двухсот шестьюдесятью ступеньками, невозможно построить хижину такой высоты! А уж когда Ажонжон сказал, что люди сверху казались ему букашками, что ощущение было, словно он смотрит из облаков, незнакомец громко расхохотался, заявив, что никогда прежде не встречал такого лжеца, как Ажонжон. Вождь вновь попросил его потерпеть немного, и не перебивать, но незнакомец не унимался.

Закончив рассказ о достопримечательностях американской столицы, и взяв в руки трость, Ажонжон предложил всем выйти из палатки, где он, как и обещал ранее, готов был доказать невоспитанному незнакомцу правдивость своих слов. Остальные последовали за ним.

– Когда я был в Вашингтоне, – начал он, обращаясь к незнакомцу, – случилось мне побывать в частном доме, где один джентльмен рассказывал другим странную историю. Со мной там был переводчик, так что я знал, о чем идет разговор. Был там еще один человек, который по ходу рассказа несколько раз проявил дурной тон, а под конец так забылся, что обозвал джентльмена лжецом. Джентльмен ничего не сказал ему, только обещал доказать свою честность позднее, когда компания сделает перерыв. Так вот когда этот момент наступил, джентльмен взял наглеца за руку… вот так… – Ажонжон сомкнул пальцы на руке незнакомца, и добавил, – а потом безжалостно избил его тростью…

Трость Ажонжона с силой опустилась на несдержанного незнакомца, затем еще раз, еще… пока не переломилась от очередного удара. Несколько минут назад незнакомец веселился, а теперь окружающие смеялись над ним. Преподав глупцу урок, Ажонжон вернулся в палатку. Было уже поздно, и люди разошлись.

Незнакомец сгорал от стыда. Никогда его не унижали так, да еще прилюдно. Месть разжигала его сердце. Помятуя, что магия защищает Ажонжона и свинцовые пули не могут причинить ему вреда, он взял кусочек железа, обточил его под размер пули. Зарядив ружье, незнакомец в темноте прокрался к палатке обидчика. Ажонжон сидел у костра, раскуривая трубку. Покрышка просвечивалась достаточно, чтобы видеть его силуэт. Незнакомец приставил дуло к покрышке и выстрелил. Железная пуля снесла верхнюю часть черепа Ажонжона. Заслышав выстрел, люди повыскакивали из палаток, но поймать человека, убившего их вождя не удалось – совершив злодеяние, тот сразу сбежал. Некоторое время спустя брат Ажонжона найдет его и пристрелит, за что будет тут же разрезан на куски родственниками погибшего. Закон кровной мести унесет жизни еще нескольких людей из обеих семей…

Так погиб Ажонжон – первый индеец Дикого Запада, осознавший, что его мир скоро изменится, что у белых людей есть чему поучиться, и пытавшийся рассказать об этом своему народу. Его считали неисправимым лгуном, но он был человеком, который всегда говорил только правду.

[1] Границей или фронтиром в США называли оконечность заселенных белыми людьми земель, граничащую с территориями свободных индейских племен. Она никогда не была четко очерченной и с продвижением белых переселенцев на запад постоянно менялась.

[2] Имя его встречается в разных источниках в искаженном виде. Кэтлин называл его Ви-жун-жон, Максимилиан – Айяньян, Ларпентер - Льяжанжан, Де Смет – Уажанжана.

[3] Максимилиан, Александр Филипп (1782-1867) – Принц Вид-Нойвидский, исследователь. Родился в немецком городе Кобленце в благородной прусской семье. Во время наполеоновских войн cлужил в прусской армии. Много путешествовал. В 1830-х годах отправился в экспедицию по северной части Великих равнин. Встречался с сиу, кроу, черноногими, манданами, хидатсами и представителями других племен. Собрал богатую коллекцию индейской одежды и предметов быта.

[4] Кэтлин, Джордж (1796–1872) – художник, писатель, исследователь. За время, проведенное среди индейцев, написал около 600 картин, на которых изобразил представителей 48 племен.

[5] Типи – конусообразная палатка из кожи. В зависимости от племени, в типи обычно проживало от 5 до 10 человек. В XIX веке численность общин и племен часто вычислялась по количеству палаток.

[6] Высокие дроболитейные башни предназначались для литья дроби. Наверху располагался чан с расплавленным свинцом, который медленно подавался на медное сито с отверстиями определенного размера. Падая с высоты в стоявший внизу чан с водой, капли свинца остывали на лету, образуя шарики.

Глава 2 Арапуиш: величайший из кроу (кроу)

Арапуиш (Гнилой Живот) родился приблизительно в 1790 году. Соплеменники его именовали себя апсарока, что первые столкнувшиеся с ними белые люди неверно истолковали, как Вороны или Птичий народ. Так их впоследствии и стали называть – Вороны, что на английском языке звучит, как кроу.[1] Сами же индейцы говорили, что названы в честь птицы, которую уже нельзя увидеть на их землях. Возможно, птица была существом мифическим, поскольку Фрэнк Линдермэн, в начале XX века интервьюировавший многих стариков кроу, сообщал, что на вопрос о значении слова апсарока ни один из них не смог дать ответа. Красивый Щит, шаманка племени, поясняла: «Старик-койот (мифический герой – Авт.) дал нам это имя. Он не объяснил его значения, и я ни разу не встречала людей – мужчин или женщин, знавших его».

Кроу были поистине удивительным народом. Они были красивы, храбры и благородны. Торговец Эдвин Дениг отмечал: «Эти люди примечательны еще и тем, что никогда первыми не нарушают установленный мир. Периодически они заключали перемирия с ассинибойнами, плоскоголовыми, арикарами, арапахо, шайенами, шошонами и другими племенами. Каждый раз, когда подобные недолговременные перемирия нарушались, происходило это не по их вине». Белые современники из года в год твердили, что жестокие войны с сиу, шайенами и черноногими приведут к тому, что племя вскоре исчезнет с лица земли, но кроу дрались отчаянно, и опасениям этим не суждено было сбыться. Капитан Вильям Кларк писал в 1881 году: «Тот факт, что они, будучи окруженными такими могучими врагами, смогли удержать в своем владении столь ценный участок земли, несомненно говорит о ловкой стратегии и храбрости этих людей. Некоторые части их земли богаты залежами минералов, на других расположены великолепные пастбища, третьи прекрасно подходят для земледелия». Кроу сражались яростно. «Когда не нападали наши враги, на них нападали наши воины, а потому всегда кто-нибудь где-то сражался, – вспоминала Красивый Щит. – Мы иногда пытались остановить мужчин от походов против врагов, но это было все равно, что говорить с зимней вьюгой».

Среди кроу было много опытных вождей и лидеров, но величайшим за всю историю XIX века они единодушно признавали Арапуиша. О жизни его известно мало, о юности еще меньше. Происходил он из богатой, влиятельной семьи. Воспитание его не отличалось от воспитания других мальчишек. У кроу дети получали большую свободу, чем в других племенах. Дениг сообщал, что мальчики кроу от девяти до четырнадцати лет представляли собой величайших нарушителей спокойствия, которым позволялось делать все, что заблагорассудится. «Они досаждают родителям и всем остальным соплеменникам, – писал он, – безнаказанно совершая всевозможные шалости. При этом никто даже не делает им замечаний. В других племенах эту мелюзгу держат подальше от мест, где собираются мужчины, но родители кроу таскают их повсюду, выставляя перед собой в любой толпе и на любом сборище. Именно поэтому они становятся невыносимы, а спустя несколько лет превращаются в смелых, самоуверенных, дерзких и готовых на все молодых бойцов». Рудольф Курц в 1851 году вторил словам Денига: «Молодые кроу такие же дикие и необузданные, как волки».

Арапуиш рано снискал славу великого воина. Отряды под его предводительством всегда возвращались в родной лагерь со скальпами или добычей. Никогда он не терял бойцов, что приписывалось, однако, не столько его собственным воинским качествам, сколько защитной силе его амулетов и способностям, данным ему духами. Белые современники часто сообщали о религиозности кроу, и их необычайной даже для индейцев вере в сверхъестественное. «Они самое суеверное из всех племен, – писал один из них, – и поверят почти в любую, самую невероятную историю». Иезуитский миссионер Де Смет вспоминал, как однажды подарил воину кроу коробок спичек. Спустя несколько лет он снова встретился с ним, и был весьма удивлен, когда краснокожий радостно бросился ему навстречу. К тому времени индеец достиг высокого положения в племени, что, по его словам, произошло лишь благодаря необычайной колдовской силе коробка, подаренного Де Сметом. Каждый раз, отправляясь в бой, воин чиркал спичкой о коробок, и если она зажигалась с первого раза, он был полон уверенности, что выйдет из боя целым и невредимым, а если нет, то старался не подставлять себя. Это помогло ему совершить много подвигов и добиться уважения соплеменников.[2] И в случае с Арапуишем, именно магия, дарованная ему в видении духом «Лунного Человека», по мнению кроу защищала его самого и воинов, отправлявшихся с ним в битву.

Кроме того, Арапуиш умел предсказывать местоположение врага, а его священный щит не только был непробиваем для стрел и пуль, но и обладал способностью «видеть» будущее. Прежде чем отправиться в поход, Арапуиш брал щит, ставил его на ребро и пускал вперед. Щит свободно катился, затем падал на землю. Если лицевая сторона оказывалась сверху – духи обещали победу, если щит падал на лицевую сторону, духи предупреждали о поражении, и военный поход отменялся.

Кроу немного побаивались Арапуиша из-за магических сил, которыми наделили его духи. Иногда он предсказывал столь невероятные события, что соплеменники отказывались верить в них. Однажды он заявил, что отправляется выкрасть у пиеганов привидевшуюся ему в видении лошадь, и та принесет сразу двух жеребят. Люди смеялись, говорили, что духи сыграли с Арапуишем злую шутку, ибо всем известно, что такое невозможно! Несколько воинов присоединились к нему в походе. Они обнаружили лагерь пиеганов, нашли соответствующую описанию кобылу и темной ночью увели ее. Каково было удивление соплеменников, когда через некоторое время кобыла действительно разродилась двумя жеребятами!

О еще более поразительном проявлении колдовских чар Арапуиша рассказал лейтенанту Брэдли старый кроу. Он лично был свидетелем произошедшего. Вождь со своей общиной побывал в гостях у земледельцев-хидатсов.[3] Кто-то их них польстился на великолепного жеребца Арапуиша и украл его. Вождь разозлился, потребовал вернуть скакуна, но в ответ хидатсы лишь разводили руками, настаивая, что ничего не знают.

– Я покидаю вас, – сказал им Арапуиш, – но я зол, и вскоре вы узнаете мою колдовскую силу, и что случается с теми, кто рассердил меня.

Вождь разбил лагерь на возвышенности в дне пути от деревни хидатсов. Погода стояла чудесная, ярко светило солнце, небо было чистое и безоблачное. Ничто не предвещало беды, но Арапуиш приказал соплеменникам закрепить палатки как можно крепче. Ближе к вечеру из палатки Арапуиша четырежды раздался звук рогового горна. Он был таким оглушительным, что кроу сперва решили, будто прогремели взрывы. Люди побежали к палатке вождя узнать, все ли с ним в порядке, когда неожиданно подул мощный ветер. Небеса разразились таким ливнем, что ручейки превратились в реки, а низины заполнились водой и стали походить на озера. Затем начал падать град размером с кулак мужчины. Никто прежде не видал такого! Благодаря предосторожностям Арапуиша все палатки кроу устояли, и люди не пострадали.

– Теперь они вернут моего жеребца, – только и сказал Арапуиш, когда закончился ураган.

Утром появилась многочисленная процессия хидатсов. Впереди, держа в поводу украденного жеребца, ехал их вождь. За ним шли воины с нагруженными подарками лошадьми.

– Мы поступили скверно, и были наказаны, – оправдывался вождь хидатсов перед Арапуишем. – Забрали твоего коня, отказались его вернуть. Вчера утром ты покинул нас в гневе, а к ночи налетел такой ужасный ураган с ливнем и градом, что наши земляные дома размокли, многие из них обвалились, другие заполнились водой. Град побил маис и тыквы. Еще утром наши поля обещали богатый урожай, теперь они уничтожены, и мы не знаем, чем будем питаться зимой. Но мы не жалуемся, ибо заслужили это. Мы возвращаем тебе жеребца и дарим богатые дары, надеясь, что ты примешь их, и гнев твой остынет…

К тридцати годам авторитет Арапуиша возрос настолько, что он стал вождем кроу. Батсетсе – так кроу называли вождей. Слово переводится хороший человек или достойный муж, из чего видно, что одной воинской славы было мало. Вождь должен был обладать мудростью, благородством, уметь находить правильные решения в сложных ситуациях. Арапуиш обладал всеми этими качествами. Принц Максимилиан описывал его, как «красивого, высокого человека приятной наружности», с беспрекословным авторитетом среди кроу. Спокойный, уверенный в себе, вождь говорил мало, но всегда тоном, не терпящим возражений. Все белые люди (торговцы, охотники и исследователи), имевшие возможность познакомиться с ним, отзывались о нем с уважением.

Отношения с белыми людьми у кроу сразу установились хорошие. Первыми пришли торговцы и охотники за пушниной. Они обменивали ружья на шкуры и лошадей. Кроу понимали, чем больше у воинов племени ружей, тем легче победить врагов. Да и враги у них с белым людьми оказались общими.[4] Дружба с американцами была выгодна племени. Она помогала выжить. Дениг сообщал: «В то время, как ассинибойны, сиу, черноногие и кри в разные времена убивали белых людей, кроу могут выступить вперед и заявить, что их руки не запятнаны кровью представителей нашего народа». Принц Максимилиан называл кроу самыми гордыми из индейцев, презирающими белых людей. «Тем не менее, – писал принц, – они никогда не убивают их, хотя часто грабят». В августе 1825 года кроу заключили первый договор о дружбе с правительством США, но Арапуиш, понимая, чем грозит наплыв белых людей, отказался подписать его. Первым подпись под договором поставил влиятельный вождь Длинные Волосы. Впоследствии он станет главным соперником Арапуиша в борьбе за пост верховного вождя кроу…

Арапуиш любил свою землю, и всячески оберегал, считая лучшей на свете. Так он говорил о ней служащему Пушной компании Скалистых гор:

«Страна кроу прекрасна. Великий Дух разместил ее в правильном месте. Пока ты на ней – ты живешь хорошо. Но стоит покинуть ее, какой бы дорогой ты не пошел, жизнь становится хуже.

Пойдешь на юг, будешь скитаться по бесплодной равнине, где вода теплая и плохая, и постигнет тебя лихорадка и малярия.

На севере холодно, зимы длинные и жестокие, нет травы, и оттого не сможешь там держать лошадей, и будешь вынужден пользоваться собаками. А что за страна без лошадей?

Люди на реке Коламбия бедны и грязны, передвигаются на каноэ и едят рыбу. У них плохие зубы, а когда едят, то постоянно изо рта выуживают рыбьи кости. Рыба – плохая пища.

Племена к востоку живут в деревнях. Они живут хорошо, но пьют грязную воду из Миссури. Даже наши собаки не станут пить такую.

У рукавов Миссури прекрасная страна. Там хорошая вода, хорошая трава, много бизонов. Летом там не хуже, чем у нас, у кроу, но зимой холодно. Нет травы, лошадям нечего есть.

Страна кроу находится в самом удачном месте. Здесь есть снежные горы и солнечные равнины, здесь разнообразный климат и хорошо в любое время года. Когда летняя жара выжигает равнины, ты можешь откочевать под защиту гор, где воздух свежий и прохладный, много травы, и потоки прозрачной воды стекают с заснеженных вершин. Там ты можешь добывать лося, оленя и антилопу, когда их кожа наиболее пригодна для выделки, охотиться на многочисленных медведей гризли и горных баранов.

Осенью, когда твои лошади наберутся сил на горных пастбищах, ты можешь спуститься на равнины и охотиться на бизонов или ставить вдоль рек ловушки на бобров. А с наступлением зимы укроешься у поросших лесом берегов рек. Там найдешь бизонье мясо для себя и кору тополей для своих лошадей. Страна кроу находится в самом правильном месте. Все что нужно ты найдешь здесь. Такой земли, как у кроу, больше нигде нет».

Арапуиш был не только удачливым военным лидером, но и дальновидным политиком. Он всячески оберегал белых торговцев, и делал все возможное, чтобы те чувствовали себя в безопасности на его земле. «Если мы будем дружны с ними, – наставлял он соплеменников, – не будет причин опасаться черноногих, и мы станем властителями гор». Торговец Роберт Кемпбелл однажды остановился в его лагере. Зная характер кроу, он спрятал большую часть мехов в тайнике, а остальные сгрузил в палатке вождя. Кемпбелл посчитал, что так безопаснее – если уж кроу ограбят его, он по крайне мере сохранит припрятанные меха. Но торговец недооценил вездесущих кроу.

Как-то вечером Арапуиш пришел хмурым. Он сел у костра и некоторое время молчал, что-то обдумывая. Затем спросил:

– У тебя ведь было больше мехов, чем ты принес ко мне в палатку?

– Да, – признался Кемпбелл.

– Где они?

Торговец понимал, что лгать не имеет смысла. Если индеец захочет найти тайник, то легко сделает это, пройдя по его следам. Он описал вождю точное место. К его удивлению, Арапуиш знал о местонахождении тайника. Вождь сообщил опешившему торговцу, что тайник разграблен, и попросил точно сказать, сколько бобровых шкурок пропало. Оказалось, исчезло сто пятьдесят штук.[5]

Арапуиш незамедлительно созвал всех людей. Вождь был зол, но виду не показывал. Он сказал собравшимся соплеменникам, что Кемпбелл гость в его палатке, и ему стыдно перед ним за кроу. Те, кто украл принадлежавшие торговцу шкурки, нанес ему, Арапуишу, личное оскорбление, и он не будет ни есть, ни пить, пока все шкурки не возвратят их владельцу.

Вождь завернулся в бизонью накидку, сел и молча стал ждать. Он не проронил ни слова, пока один за другим в палатку входили люди, осторожно клали шкурки и уходили. Арапуиш не смотрел на них. К следующему дню в типи образовалась большая горка мехов. Кемпбелл был доволен, но Арапуиш попросил его пересчитать шкурки. Не хватало всего нескольких штук. По приказу вождя недостающие меха принесли, положили перед торговцем. Кемпбелл видел, что эти бобровые шкурки не его, но вождь не принял возражений.

– В следующий раз, когда снова будешь у кроу, – сказал он. – Не прячь свои вещи. Доверься нам и никто не тронет их. Оставь их в палатке вождя. Если же ты снова спрячешь их, любой нашедший тайник возьмет их себе.

Арапуиш был слишком мудрым лидером, чтобы действия его были обоснованы только чувством стыда. Он понимал – если обижать торговцев, они перестанут приходить к кроу. И тогда у соплеменников станет меньше нужных вещей, меньше ружей, меньше боеприпасов. Дружба с белыми людьми крайне важна для выживания кроу, а глупые поступки горстки несдержанных юнцов могли разрушить ее. Слишком малочисленными были кроу, и слишком много врагов окружало их, чтобы относится к этому пренебрежительно. Вражеские отряды постоянно проникали на территорию племени, то и дело случались схватки. Кроу не оставались в долгу – вернувшись из вражеских земель их воины часто исполняли победные пляски. Но в 1820 году племя постигло страшное несчастье. Огромный отряд шайенов и сиу неожиданно атаковал один из лагерей кроу. Воинов в нем не было. Узнав о присутствии в окрестностях крупных сил шайенов и сиу, они выступили в поход, намереваясь перехватить их и прогнать. Лагерь остался незащищенным, а отряды разминулись. Кроу не нашли никого, их врагам повезло. На рассвете они окружили лагерь кроу и атаковали его. Резня была кровавой. Враги убивали стариков, женщин средних лет и старших мальчиков, а маленьких детей и молодых женщин брали в плен.

Когда воины вернулись, их глазам предстала ужасающая картина. Сотни трупов валялись среди разграбленного лагеря, все имущество и огромные табуны попали в руки шайенов и сиу. Около двух сотен женщин и детей увели они в плен. «С тех пор, – вспоминали старики, – мы никогда уже не были так сильны, как прежде». Враги уничтожили треть племени. Для них это была великая победа, для кроу – величайшая катастрофа.

Долгое время кроу не могли придти в чувство. В отчаянии люди полосовали себя ножами и отрезали пальцы, чтобы душевная боль стихла, но ничто не могло помочь им. Скорбь надолго поселилась в их сердцах, и еще многие месяцы в разных лагерях слышались плачь и стенания по погибшим сородичам.

Спустя некоторое время на холме у лагеря шайенов появился всадник кроу. Он ездил вперед-назад, и враги не могли понять плачет он или поет. Несколько воинов бросились за ним в погоню, попали в засаду и были искромсаны на куски. Спустя тридцать лет, во время перемирия, бывшие враги встретились и шайены спросили этого кроу – плакал он или пел. «И то, и другое. Я плакал по тем, кто был убит и пел военную песнь, взывающую к мести», – ответил седовласый старик.

Судя по всему, Арапуиш стал вождем кроу вскоре после этих печальных событий. В индейской истории редко встречались дальновидные лидеры, понимавшие необходимость полноценной охраны лагерей и табунов. Несмотря на постоянную опасность, индейцы по ночам не охраняли лагеря, и мало заботились об их защите, но Арапуиш всегда выбирал место для стоянки так, чтобы было легко защищаться. Вождь призывал соплеменников покупать у торговцев больше ружей и боеприпасов, установил дневную и ночную охрану лагеря, и внимательно следил, чтобы воины всегда были настороже и готовы к битве. Во время его руководства многие враги, осмелившиеся подкрасться к лагерю кроу, были обнаружены и убиты. Он также велел своим бойцам щадить вражеских женщин и детей, пленить их, дабы восстановить численность племени. Пленные дети вырастали воинами кроу, а женщин мужчины брали в жены. Будучи приняты в племя, они со временем становились полноправными кроу, и никто больше не вспоминал об их чужом происхождении.

Вождь думал не только о защите, но и о мести. На счету Арапуиша много славных битв. Сведения о некоторых не дошли до нашего времени, но две кроу помнят до сих пор. Разведчики вождя постоянно пребывали на чужой территории, наблюдая за перемещениями злейших врагов. Община черноногих из восьмидесяти палаток (не менее 500 человек) оказалась слишком близко к земле кроу, за что жестоко поплатилась. Собрав четыреста отборных воинов, Арапуиш устроил на черноногих засаду. Когда те сняли лагерь и отправились на новое место, их караван растянулся. Впереди ехали мужчины, за ними женщины, дети и старики со скарбом. Арапуиш ударил сбоку, разорвав линию каравана на части. Сотня черноногих полегла в том бою, двести тридцать женщин и детей оказались в плену, пятьсот лошадей пополнили табуны кроу. Арапуиш бился наравне со всеми. Воинов кроу настолько восхитила четко спланированная акция вождя, что, отпраздновав победу, они подарили ему все захваченные скальпы, повесив их на шесты его типи. Теперь не только рубаха и леггины[6] Арапуиша были оторочены бахромой из скальповых прядей, но и его бизонья накидка. В истории кроу он стал единственным человеком, удостоившимся такой чести.

Следующими от гнева Арапуиша пострадали шайены. Они уничтожили небольшую общину кроу, и несколько спасшихся людей пришли за помощью к своему вождю. По обычаю, они принесли ему священную трубку, умоляя принять ее и отомстить за убитых сородичей. Арапуиш молча выслушал рассказ о том, как шайены ночью напали на них, поубивали мужчин, женщин и детей, а нескольких захваченных в плен несчастных предали жесточайшим пыткам. Он принял трубку.

Арапуиш призвал только самых опытных бойцов из военных обществ. Когда воины подготовились, они проехали парадом по лагерю. Вождь внимательно оглядел каждого, чтобы убедиться насколько они готовы к встрече с врагом – в этом опасном предприятии ему не нужны были новички. В боевом убранстве, он восседал на великолепном скакуне. Голову его украшал убор из орлиных перьев, расходящихся подобно лучам солнца. Каждое перо символизировало военный подвиг. Перьев было так много, что «хвосты»[7] убора тянулись вниз до самой земли. Плечи прикрывала бизонья накидка, отороченная бахромой из вражеских волос. Едва парад закончился, Арапуиш поставил свой щит на ребро, и пустил его катиться вперед. Щит упал лицевой поверхностью вверх. Хорошее предзнаменование. Духи благоволили вождю. Он поднял щит, и объявил столпившимся людям, что в бою никто не погибнет, но предупредил, чтобы кроу не убивали пока маленьких птиц.[8] В это время перед лицом женщины по имени Как Старуха пролетел луговой жаворонок. Она неосторожно махнула рукой, и птичка свалилась замертво. Встревоженная женщина сообщила об этом вождю.

– Я предостерегал вас, – ответил он. – Но ты убила ее. Теперь я ничего не могу поделать.

Закончив церемонии, Арапуиш собрал в своей палатке младших вождей, среди которых были такие известные бойцы, как Длинные Волосы, Маленький Гризли[9], Два Лица и Желтый Живот. Когда была выкурена священная трубка, он рассказал о своем плане. Арапуиш поклялся не возвращаться в родной лагерь, пока не покарает шайенов, даже если ему придется преследовать их до земель команчей. Все присутствовавшие присоединились к его клятве. Воинам отвели два дня на сборы, а на третий отряд из шестисот человек выехал на поиски шайенов.

Трудно такому крупному отряду скрытно передвигаться по вражеской территории. Кроу предпринимали все меры предосторожности, и удача сопутствовала им. Лагерь шайенов нашли в долине между двух рек, вдоль берегов которых рос густой лес. В миле от лагеря разведчики нашли удобное для засады место, и под покровом темноты Арапуиш расположил там воинов. По плану вождя несколько кроу должны были выманить врагов на открытую равнину между двух линий его бойцов.

План удался. На рассвете семеро кроу пронеслись галопом, охватывая шайенские табуны, враги бросились в погоню. Вождь шайенов Полосатый Лось пытался удержать их, кричал вдогонку, что они могут попасть в засаду, но его не послушали. Кроу двигались медленно, будто не справлялись с табуном. Большинство шайенов, лишившись лошадей, бежали за ними следом.

Прятавшиеся в лесу кроу ждали пока враги, которых было человек семьдесят, не оказались между ними. Арапуиш подал сигнал, его воины набросились на шайенов с двух сторон. «Атака была подобна вихрю, – вспоминал один из кроу. – Повсюду глаза застилали пыль и туман. Звуки выстрелов слышались, пока не осела пыль».

Быстро покончив с преследователями, кроу поскакали к лагерю. Шайены попытались встретить их, но вскоре ряды их были смяты, они побежали. Полосатого Лося убили, нашпиговали его тело пулями, а череп разбили на мелкие части. Бой был яростный и скоротечный.

Мало кому из шайенов удалось спастись в тот день. Кроу начали считать убитых врагов, но на сотне им это наскучило, и они перестали. Еще как минимум столько же тел остались не посчитанными. Двести семьдесят женщин и детей были взяты в плен, захвачено более тысячи лошадей, все шайенские палатки вместе с имуществом. «Воины вернулись в свой лагерь счастливыми, – позднее рассказывали старики кроу. – Они отомстили. Они пели. Они танцевали». Несмотря на жестокий бой, предсказание Арапуиша сбылось – погиб один молодой воин кроу.[10] Он был родственником женщины, случайно убившей лугового жаворонка…

Лидерство Арапуиша шло на пользу племени. Кроу под его началом становились сильнее и богаче, однако случилась беда, едва не уничтожившая все племя. В начале 1830-х годов среди кроу разразилась эпидемия оспы. По сообщениям Денига больше половины людей племени умерло в ужасный мучениях – из восьмисот палаток осталось всего триста шестьдесят. Известный американский исследователь Джон Юэрс отмечал, что не нашел других упоминаний об эпидемии оспы у кроу в начале 1830-х годов, но все последующие сведения о численности племени показывают, что информация Дэнига верна. Индейцы разбились на мелкие группы – только так можно было выжить. Некоторые лагеря вымерли полностью, в других осталось по несколько человек.

Когда эпидемия прошла, кроу снова собрались вместе. Им нужен был сильный лидер, способный поднять дух убитых горем людей. Ведь ослабленное племя было окружено не менее серьезными врагами, чем неведомая болезнь – черноногие, сиу, шайены и арапахо давно зарились на богатые охотничьи угодья кроу. Индейцы рассказывали, что Арапуиш велел поженить всех незамужних и неженатых, чтобы в скором времени в племени родилось больше детей. Он приказал воинам при каждом удобном случае пленить женщин и детей из других племен, чтобы женщины рожали от мужчин кроу, а дети вырастали полноправными кроу. Идеи Арапуиша были единственно верными в той ситуации, и благодаря им спустя всего двадцать лет племя увеличилось на четверть! И это во времена, когда большинство индейских народов стремительно вымирали от новых болезней и бесконечных войн.

Однако удержать лидерство ему не удалось. Именно в тот период племя разделилось на две части: Речных кроу – минесепере, и Горных кроу – акарахо. Осенью 1834 года Зенас Леонард сообщал, что обе части равны по численности. Позднее от Горных кроу отделилась третья группа – эрарапио или Пнутые в Животы, которая весной присоединялась к Горным кроу, а зиму проводила с шошонами Вайоминга. Впрочем, эрарапио так никогда и не стали полностью самостоятельной частью племени. Поводом для разделения послужило соперничество между Арапуишем и влиятельным младшим вождем Длинными Волосами. По мнению Фрэнка Линдермэна, разделение произошло около 1832 года. Арапуиш стал вождем Речных кроу.

Индейцы знали, что оспу принесли белые люди. Болезнь отбирала жизни невзирая на цвет кожи. Они не винили белых торговцев за это, но не могли понять, почему те начали снабжать оружием их злейших врагов – черноногих. Ведь столько лет они дрались против них бок о бок, столько трапперов[11] и торговцев погибло от их рук! Кроу было невдомек, что прибыль белый человек ценит выше человеческой жизни. Черноногих было много, они добывали несметное количество мехов, и торговцы заключили с ними мир. Это был странный мир. Черноногие приходили в отстроенный для них Американской пушной компанией форт, меняли меха на товары и оружие, но встретив белого охотника в лесах, убивали его, сдирали скальп, а потом праздновали победу в своих лагерях. Их женщины несли скальп, привязанным к длинному шесту, отзвуки барабанного боя далеко разносились по округе…

Кроу были в отчаянии. В июне 1834 года Арапуиш привел своих людей к форту Маккензи, стоявшему на северном берегу Миссури в шести милях от устья реки Мариас. Индейцы угнали пасущихся возле укрепления лошадей, а затем разбили вокруг него лагерь. Они не собирались атаковать, лишь хотели измором вынудить белых торговцев покинуть его и уйти. Дальнейшие события покрыты завесой тайны. Дениг спустя двадцать лет писал, что осажденные провели за стенами укрепления месяц, и едва не умерли от голода; Эрчдэйл Гамилтон в сентябре 1834 года поведал о «пятнадцати днях жизни» с поеданием кожаных шнурков; Джон Одубон[12], сделавший копию с дневника управляющего фортом Маккензи Александра Калбертсона, указал, что осада длилась всего два дня. Возможно, Обудон допустил ошибку при переписывании дневника. Как бы там ни было, молчаливая демонстрация силы доселе миролюбивых кроу произвела на торговцев сильное впечатление. Закончилась история тем, что кроу неожиданно сняли палатки, и спешно покинули пределы форта. Причина ухода выяснилась, когда через некоторое время у ворот укрепления появилось несколько конных черноногих. Они сообщили, что на следующий день к форту прибудет огромный лагерь соплеменников из восьмисот палаток.

Кроу заранее узнали о появлении черноногих от разведчиков. Понимая, что справиться с такой силой не удастся, они решили ретироваться. Это единственный в истории Дикого Запада случай, когда индейцы осаждали укрепленный форт. Арапуиш был сильно опечален. Рассказывали, что весь обратный путь он ехал в военном убранстве, поклявшись умереть в бою с черноногими на их же земле. В августе ему представилась такая возможность.

Арапуиш вместе с несколькими воинами ехал впереди каравана. Внезапно на их пути возникло два десятка воинов черноногих. Они возвращались из набега, и не ожидали столкнуться нос к носу с таким числом врагов на собственной земле. Прежде чем им удалось отступить и занять оборону в зарослях, двое пали от рук кроу.

Обычно в таких случаях индейцы оставляли врагов в покое – слишком много крови стоили лобовые атаки на закрепившихся в лесу противников. Но Арапуиш хотел драться. Он ударил коня пятками, намереваясь в одиночку ринуться на прячущихся под защитой поваленных бревен черноногих. Кто-то вцепился в поводья, удерживая его скакуна. Воины обступили вождя, пытаясь убедить, что двух скальпов вполне достаточно, чтобы вражеский отряд вернулся домой посрамленным, чтобы лагерь по их прибытию наполнился горестным завыванием родичей погибших. Если же продолжить атаку, то и в палатках кроу будут плакать матери. Арапуиш согласился с ними, но едва поводья отпустили, конь его сорвался с места. Спустя несколько секунд копье Арапуиша пробило грудь черноногого, пригвождая того к земле. В тот же миг с десяток стрел пронзили тело храброго кроу. Враги не успели порадоваться победе – волна следовавших за Арапуишом воинов смела их… Крики, стоны раненых, треск ломаемых костей… Черноногие сражались отважно, но судьба их была предрешена. Никто не ушел живым, кроу убили всех. Двадцать черноногих заплатили за смерть Арапуиша, и все же кроу не чувствовали себя победителями. Они плакали. Слишком тяжела была утрата для племени. Недаром до сегодняшнего дня Арапуиш остается единственным, кого кроу называют Великим Вождем.

[1] Crow (англ.) – ворона

[2] Справедливости ради стоит отметить, что забавные военные амулеты можно было найти в любом племени. Например, у одного из вождей сиу таковым являлась красочная цветная картинка, на которой верхом на коне был изображен русский генерал-фельдмаршал, граф, участник Наполеоновских войн и войны с Турцией Иван Иванович Дибич-Забалканский (1785–1831 гг.).

[3] В прошлом кроу были единым народом с хидатсами, но затем отделились и ушли на запад, став типичными кочевниками. Тем не менее, чувство родства между двумя племенами достаточно высоко и еще в начале XX века они иногда говорили друг о друге, как об одном народе. Время разделения племен точно не установлено. Вероятнее всего это произошло в середине XVIII века.

[4] Самую беспощадную войну с белыми американцами вели черноногие, злейшие враги кроу. В 1804 году люди из экспедиции Льюиса и Кларка застрелили их воина, пытавшегося выкрасть лошадей. После этого открытая война черноногих с американцами не утихала до 1840-х годов.

[5] Натаниэль Уайет в 1834 году рекомендовал своему служащему покупать бобровые шкурки у индейцев по 4 доллара 25 центов (в товарах), а у белых охотников по 5-6 долларов. То есть стоимость украденных мехов составляла около 750 долларов, что по тем временам было целым состоянием. Для примера, ежемесячная зарплата наемного траппера в 1823 году составляла 16 долларов 50 центов.

[6] Леггины – отдельные, грубо скроенные штанины, привязываемые к поясу. Изначально шились из кожи, украшаясь по бокам полосами, вышитыми иглами дикобраза или бисера, и бахромой из кожи или человеческих волос. Позднее их стали шить из продаваемой американскими торговцами ткани.

[7] Две полоски материи с рядами перьев, прикрепленные к убору и спускающиеся вниз по спине воина.

[8] По индейским поверьям щиты защищали воинов не столько благодаря своим физическим качествам, сколько за счет дарованной им посредством шаманских церемоний магической силе. При этом на владельца щита накладывалось разнообразные табу, нарушение которых грозило гибелью. Распространенным запретом было убийство определенных животных или птиц.

[9] Маленький Белый Медведь. Белым или седым медведем индейцы Равнин и Скалистых гор называли медведя-гризли.

[10] Таковы сведения большинства источников, но по сообщениям Эдвина Дэнига погибло пять кроу. Возможно несколько человек умерло позже от полученных в бою ранений.

[11] Трапперы (от англ. trap– капкан). Белые охотники первой половины XIX века, добывавшие пушнину с помощью капканов. Делились на свободных трапперов, охотившихся самостоятельно, и трапперов, нанятых на сезонную работу различными пушными компаниями.

[12] Джон Джеймс Одубон (1785–1851) – американский исследователь, автор знаменитой книги «Птицы Америки», состоявшей из 435 раскрашенных от руки гравюр.

Глава 3 Черный Бобр: самый знаменитый проводник Дикого Запада (делавары)

Стараниями Фенимора Купера делавары еще в середине XIX века получили широкую известность не только в Соединенных Штатах, но и за их пределами. Благородные герои его книг, они бесстрашно сражались на стороне добра, всегда готовые придти на помощь слабым, и защитить друзей ценою собственной жизни. Неслышно ступая среди девственных лесов, они были сущим наказанием для кровожадных ирокезов, жаждавших скальпов не менее благородных белых поселенцев… Так писал Фенимор Купер, и именно такими делавары представлялись читателю, с упоением зачитывающемуся его романами. Только не знал читатель, что в начале XIX века белые поселенцы сделали все возможное, чтобы избавиться от нежелательных соседей, и племя было насильно переселено на земли, ставшие позднее известными, как Дикий Запад.

Вместе с делаварами та же участь постигла криков и семинолов, чокто и чикасо, шауни, чероки, кикапу и некоторые другие восточные племена. Для равнинных индейцев переселенные правительством США восточные племена были незваными гостями, представлявшими опасность их охотничьим угодьям и пастбищам. Обитатели Равнин не различали их принадлежности к разным племенам, и большинство считало их одним народом. Шайены, например, называли всех их савани – от шауни, и не могли отличить шауни от саука, делавара от семинола и прочих восточников, одетых в однообразные отороченные бахромой кожаные куртки, фетровые шляпы, и вооруженных длинными ружьями, из которых они превосходно стреляли. Воины Равнин, попытавшиеся сперва показать, кто в степях истинный хозяин, наткнулись на такое ожесточенное сопротивление, что уже через несколько лет мало кто из них рисковал мериться силой с савани. К тому же, восточники не лезли на рожон, и старались жить в мире с новыми соседями. Стычки порой случались, но были такими кровопролитными, что обе стороны потом долго зализывали раны и при первом удобном случае заключали мир.

Методы боя переселенных из лесов индейцев во многом отличались от используемых на Равнинах, но они быстро адаптировались и научились применять положительные стороны обеих тактик. Воины спешивались, вставали в две шеренги и, установив стволы длинных ружей на скрещенные палки, попеременно стреляли и перезаряжали оружие. При этом они медленно наступали – первая шеренга, дав залп, оставалась на месте перезаряжая ружья, а вторая проходила сквозь нее, останавливалась, и давала новый залп. Едва начинался бой, меткий залп ломал линию атакующих равнинников, второй не давал им перегруппироваться, последующие вынуждали отступить.

Первые годы на новом месте делаварам пришлось тяжело. Белые конокрады угнали их лошадей, свирепствовал голод. «Прошлым летом много наших людей умерло оттого, что им нечего было есть», – писал в феврале 1824 года верховный вождь племени белому чиновнику. Но люди племени давно привыкли к невзгодам, и вскоре многие из них стали охотниками на бизонов, трапперами и проводниками. Их можно было встретить даже в далеких Скалистых горах, где они ставили ловушки на бобров, добывали пушнину. Их смекалку, ум и непоседливость отмечали все близко знакомые с ними белые современники.

Полковник Ричард Додж писал, что делавары готовы скитаться по Равнинам «из чистого любопытства и любви к приключениям», а Вислиценус в 1839 году сообщал, что их «краснокожие братья» боятся их «за бесстрашие и превосходство в вооружении огнестрельным оружием».

Многие делавары стали известны на Диком Западе, однако никто не снискал такой славы, как Черный Бобр. В 1834 году, в возрасте двадцати восьми лет, он сопровождал экспедицию драгун генерала Генри Ливенворта к Ред-Ривер, и присутствовал на переговорах с команчами, кайовами и вичитами. В экспедиции было тридцать два индейских проводника, но именно Черный Бобр после нее стал постоянно востребован в качестве проводника и переводчика. Во время войны с Мексикой в 1846 году он служил капитаном роты делаваров и шауни. Индейцы воевали достойно, но, в отличие от белых солдат, так и не получили обещанной им платы.

К тому времени Черный Бобр считался едва ли не лучшим проводником на Западе. Он свободно говорил на языке команчей, черноногих, кроу и многих других языках, прекрасно знал обычаи и привычки местных племен; провел несколько лет в Орегоне и Калифорнии, добывал меха на реках Хила, Коламбия, Рио-Гранде и Пекос, пересекал Скалистые горы. Не удивительно, что когда капитан Рэндолф Мэрси в 1849 году отправился в Калифорнию с караваном в пятьсот переселенцев, он приложил немало усилий, чтобы нанять его проводником. Их сотрудничество переросло в близкую дружбу, и впоследствии Мэрси с восхищением писал о нем в воспоминаниях. Его поразили не только профессиональные качества Черного Бобра, но и его тонкий юмор, в котором постоянно исподволь сквозила добродушная насмешка над слабостью белого человека перед дикой природой.

«Мало кто из белых людей, – писал Мэрси, – сможет вернуться по своим следам, впервые проделав большой путь… по незнакомой территории… С индейцами дело обстоит иначе… и им для этого не нужен компас. Однажды, проделав долгий переход по неизведанным землям, и возвращаясь обратно по совершенно иному пути, где не было ни дорог, ни тропок, Черный Бобр, находившийся в моем отряде, неожиданно остановился и, повернувшись ко мне, спросил, узнаю ли я местность перед нами. Я ответил отрицательно. Он задал тот же вопрос другим белым людям нашего отряда и, получив отрицательный ответ, улыбнулся: «Индеец ничего не знает. Индеец большой дурень. А белый человек очень умен, и много знает». После чего указал на дерево, росшее метрах в двухстах от того места, где мы стояли, сообщив, что наш прежний путь пролегал мимо него, что оказалось сущей правдой. В другой раз я возвращался из земель команчей по пути, пролегавшему много миль в стороне от того, по которому мы входили на территорию этого племени. Один из моих охотников-делаваров, ни разу не бывавший здесь, взобравшись на возвышенность, указал на отдаленную группу деревьев, заметив, что там мы сможем найти оставленные нами прежде следы, в чем позднее мы убедились сами».

Родни Глисан в 1851 году называл делаваров Черного Бобра «самыми надежными и полезными проводниками на Западе». Говорили, что Черный Бобр никогда не забывает мест, в которых побывал, и с легкостью описывал встречающиеся там природные ориентиры.

У него была репутация решительного и бесстрашного бойца, но он вовсе не кичился ею. «Никогда я не встречал человека, – писал Мэрси, – который бы носил свои лавры с меньшим тщеславием. В наше первое знакомство я совершенно запутался, не зная, что о нем думать. Часто, говоря о равнинных индейцах, он повторял мне:

– Капитан, если дойдет до драки, ты на меня не рассчитывай, потому как я большой трус. Если драка начнется, ты увидишь, как я залезу под пушку, потому что эти индейцы очень боятся больших пушек».

Мэрси был крайне удивлен. Он много слышал о храбрости Черного Бобра, и никак не ожидал, что тот окажется никчемным человеком, на которого нельзя положиться в трудную минуту. Тогда он спросил напрямую, как же ему удалось добиться славы великого воина?

– Много лет назад, – ответил Черный Бобр, – когда я еще молодым был, и ни в одной драке не участвовал, мы с двадцатью белыми и четырьмя делаварами сидели в форте пушной компании в верховьях Миссури. Нас атаковал огромный отряд черноногих. Они храбро дрались и, судя по всему, вознамерились уничтожить всех нас. Когда стало ясно, что нападающие не уйдут, один тупой делавар предложил совершить вылазку и произвести на черноногих впечатление. Я меньше всего хотел этого, и от страха так затрясся, что едва мог стоять. Но мне так хотелось стать воином, что я набрался смелости и, хлопнув друзей по спинам, пошел к воротам, советуя им следовать за мной. Выйдя за ворота, я, однако, замедлил шаг, стараясь оказаться за спинами друзей, чтобы в случае опасности первым попасть за стены форта. Со всех сторон нас осыпал град стрел, впрочем не задев никого. Получив такой горячий прием, друзья мои, шедшие теперь впереди меня, рванули к форту. Я вздохнул с облегчением и помчался назад, надеясь первым добраться до спасительных стен. Друзья оказались более прыткими, и вскоре я отстал. Делать было нечего, вот я и остановился, закричав: «Вернитесь трусливые бабы! Убегаете, оставляя храбреца сражаться в одиночку?»

Рассказывая это Мэрси, Черный Бобр хохотал от души. А Мэрси с нетерпением ждал развязки истории.

– Мои слова заставили друзей вернуться. Атаку черноногих мы отбили, и лишь потом вернулись в форт. Когда ворота за нами закрылись, капитан, что командовал фортом, встретил меня с распростертыми объятиями, приговаривая: «Черный Бобр, ты храбрец! Ты сделал сегодня то, чего ни один из людей здесь не отважился бы сделать, и я благодарю тебя от всего сердца!» И вот теперь меня все считают смелым человеком.

Но Мэрси представилось достаточно возможностей убедиться в бесстрашии проводника. Да и никто другой никогда не усомнился в бойцовских качествах делавара.

Вильям Паркер вспоминал, как однажды Черный Бобр был на разведке с неким белым человеком, когда на них неожиданно выскочили семеро команчей. Воины кружили вокруг на конях, готовые напасть в любой момент. У белокожего лошадь была быстроногой, и он предложил ускакать от них. Черный Бобр повернулся к нему, взвел ружье и очень спокойно сказал: «Может ты и поскачешь, а может я и пристрелю тебя». Делавар был настроен настолько решительно, что команчи, пошумев немного, решили ретироваться. «Они (делавары – Авт.), – писал Паркер, – храбры до безумия, и никогда не показывают врагу спину».

В другом случае Черный Бобр наткнулся на огромный отряд враждебных черноногих. Заметив его на холме, они начали кричать, чтобы он спустился, приглашая посидеть с ними и поболтать. Делавар хорошо знал их коварство, а потому повернул коня, собираясь уехать. Вдогонку ему посыпались оскорбления. Черноногие орали, что он не мужчина, если бежит от друзей, что он старуха, и лучше ему вернуться домой и нянчиться с внуками. Этого делавар стерпеть не мог. Он повернулся к ним: «Может и так… пусть трое или четверо из вас поднимутся сюда посмотреть на старуху». Черноногие не приняли вызова, и Черный Бобр спокойно уехал.

Мэрси совершил с Черным Бобром несколько путешествий. Они много говорили на разные темы, и однажды капитан спросил его о семье. Индеец некоторое время молчал, потом провел пальцем вокруг шеи, будто набрасывая веревку:

– Однажды я брал жену. Заплатил ее матери лошадь, седло, уздечку, табак и другие товары. Привел жену в свой дом, приносил много мяса, много маиса, всего много. Как-то пошел прогуляться часа на два-три. Когда вернулся, женщина сказала: «Черный Бобр, почему тебя так долго не было?» Я ответил, что просто немного прошелся. Тогда женщина взбесилась: «Нет, ты не немного прошелся. Я знаю, ты ходил к другой женщине!» Я ответил: «Да нет же». После этого женщина долго плакала и бесилась.

Индеец снова помолчал, а потом спросил Мэрси:

– Ты видел, чтобы американки себя так вели?

Капитан успокоил друга, посетовав, что все женщины одинаковы, к какому бы народу не принадлежали.

– А как вы их лечите? – в глазах делавара проявился живой интерес. – Стегаете хлыстом?

Мэрси не смог сдержать улыбку, и пустился в пространные объяснения о бесполезности подобных методов. Черный Бобр слушал его некоторое время, после чего пришел к заключению, что лучший способ в подобной ситуации – взять другую жену.

Джентльменское отношение Мэрси к женщинам поражало Черного Бобра. Как-то раз при посещении лагеря команчей вождь Иссакип привел капитану в дар двух красивых девушек. Тем самым он оказывал гостю большую честь. Каково же было его удивление, когда Мэрси отказался. Иссакип что-то недоуменно проговорил делавару и тот перевел:

– Ты самый странный человек, которого он когда-либо видел. Каждый предыдущий белый всегда первым делом просил у него женщину!

Черный Бобр многому научился у белых людей, он видел много удивительных вещей, и очень гордился своими знаниями. Во время одного из путешествий Мэрси подошел к костру, у которого расположился делавар и проводник из племени команчей. К удивлению капитана, разговор между ними был явно не дружеским. Мэрси поинтересовался, в чем дело. Оказалось, что Черный Бобр рассказывал команчу о пароходах, железных дорогах, множестве домов в Сент-Луисе, и о том, что… земля круглая! Команч в ответ назвал его дураком. Разве у него нет глаз? Где он видел круглую прерию? Дед команча однажды совершил долгое путешествие на запад, где забрался на высокую гору. С нее он видел великую воду, доходившую до горизонта. Она не была круглой! И еще дед видел, как солнце опустилось за водой за край земли. Неужели делавар считает его идиотом? Черный Бобр попытался объяснить, что если бы земля была прямой, вода в реках стояла бы, а не текла. Бесполезно. Команч не желал слушать.

Мэрси решил вмешаться, предложив рассказать команчу о телеграфе. Делавар никогда не слышал о таковом, и капитан пустился в разъяснения: «Провода соединяют два города, разделенные тысячей миль. Всадник доберется из одного в другой за тридцать дней. Человек в Нью-Йорке трогает конец провода несколько раз, спрашивая тем самым, что его друг в Новом Орлеане ел на завтрак. Его друг в Новом Орлеане трогает другой конец провода, и через десять минут в Нью-Йорк приходит ответ – яйца и ветчину. Скажи ему об этом, Черный Бобр».

Делавар молчал. Мэрси пришлось еще раз попросить его перевести сказанное команчу, но он отказался. Черный Бобр сам не верил ему. Капитан попытался убедить его, что лично видел подобное чудо. Делавар покачал головой:

– Индеец не очень умен, а иногда совсем глуп, но он очень громко может вопить. Ты услышишь его за полмили. Ты говоришь, что американцы могут услышать друг друга за тысячу миль. Мне кажется, ты дуришь меня, капитан... Наверное, ты лжешь…

Делавар обладал многими качествами, необходимыми в диких местах. Он был искусен в чтении следов, и по одному ему видимым признакам легко мог восстановить события. В первое путешествие с Мэрси от каравана отбился лейтенант Монтгомери Гаррисон. Черный Бобр нашел по следам его изувеченное тело, и сообщил такие мелкие детали, словно был свидетелем убийства. Он сказал, что лейтенант встретил двух верховых индейцев, которые вели в поводу двух мулов и лошадь. Они галопом подскакали к нему, затем некоторое время ехали рядом, добродушно болтая. Потом троица спешилась, покурила, сидя на траве. Краснокожие попросили лейтенанта дать им посмотреть его ружье, тот передал оружие. Это было ошибкой. Безоружный Гаррисон стал легкой жертвой замысливших убить его индейцев. Его связали, усадили на лошадь и отвезли к ближайшему лесочку. Ехавший позади воин прострелил ему голову. Позднее выяснилось, что Черный Бобр оказался прав во всех деталях.

Делавар был настолько популярен, что руководство любого каравана, любой экспедиции старалось нанять его проводником и переводчиком. Нередко Черный Бобр отказывался. Лейтенант Уиппл, в 1853–1854 годах обследовавший территорию от форта Смит до Лос-Анжелеса в поиске наиболее удобного для железной дороги пути, три дня безуспешно пытался договориться с ним. Делавар отказался, сославшись на болезнь. Неизвестно, что за недуг постиг сорока семилетнего Черного Бобра, но он действительно боялся умереть вдали от дома. Уиппл был расстроен. К тому времени делавар уже побывал в семи разных местах на тихоокеанском побережье, и о таком проводнике Уиппл мог только мечать. «Он свободно говорит на английском, французском, испанском и еще приблизительно на восьми индейских языках», – с восхищением писал лейтенант. На Западе в то время не было проводников и переводчиков, равных Черному Бобру.

Переживания о смертельной болезни оказались напрасными. Черный Бобр поправился. К 1860 году делавары жили на северном берегу реки Вашита у ручья Сахарного Дерева. Черный Бобр был богатым человеком. Он имел стадо в несколько сот голов, и самый добротный дом в резервации – стены с кладкой в два бревна, четыре комнаты с двумя каминами, просторная веранда. К дому примыкал огороженный участок земли в сорок один акр, из которых тридцать шесть были возделаны. Величайшему проводнику Дикого Запада было уже пятьдесят четыре года, и его все чаще посещали мысли о наступающей старости, когда не сможет он больше скитаться по равнинам. Тяжелым трудом он заработал достаточно средств, чтобы осесть навсегда, но белые люди не поделили свободу черных людей и началась война.

Черный Бобр вступил в ряды северян. Полковник Эмори сообщал: «Из всех индейцев, на которых правительство расточало свою щедрость, Черный Бобр оказался единственным, кто согласился проводить колонну». Делавар провел солдат полковника с Индейской Территории в форт Ливенворт, куда они прибыли «в прекрасном состоянии, не потеряв ни единого человека, лошади или фургона, хотя пара солдат дезертировала по пути».

Правительство конфедератов в отместку полностью конфисковало имущество Черного Бобра, общую стоимость которого позднее оценили в 22 268 долларов. Имущество включало дом, пятьсот голов скота, триста свиней, сельскохозяйственное оборудование, мебель, домашнюю утварь, фургон, повозку. По окончании войны он с большим трудом добился скромной компенсации за свои труды.

В последующие годы Черный Бобр часто привлекался представителями власти в качестве проводника и переводчика. В 1867-ом его наняли при переселении индейцев из Канзаса на новое место. По дороге несколько краснокожих заболели холерой, и все белые служащие за исключением одного разбежались. В рапорте об этих событиях говорилось: «Если бы не присутствие Черного Бобра, было бы невозможно удержать индейцев и завершить их переселение». В том же году он присутствовал при подписание важного договора между правительством США и равнинными индейцами на Мэдисин-Лодж-Крик, а спустя пять лет ездил с индейской делегацией в Вашингтон представителем от делаваров.

Авторитет Черного Бобра среди краснокожих был очень высок. Его постоянно приглашали на различные советы, где он выступал, стараясь убедить диких кочевников оставить войну, и жить в мире с белыми людьми. По его мнению, набеги враждебных племен больше вредили самим индейцам, чем белым людям. «Раньше я часто голодал, но с той поры, как завел ферму и выращиваю маис, больше не знаю голода. Мне жаль, очень жаль, что я не начал выращивать маис еще в молодости». Он стал первым индейцем, построившим дом неподалеку от агентства[1].

Резервационный учитель Томас Бетти вспоминал: «У капитана Черного Бобра огромная ферма с возделанной землей, и живет он весьма комфортабельно, имея добротный, крепкий дом».

Как и другие делавары, Черный Бобр был христианином, и последние годы жизни посвятил религии. Знание многих индейских языков позволяло ему проповедовать среди разных племен. Умер он 8 мая 1880 года от сердечного приступа, и был похоронен по христианскому обычаю. Более полутора сотен человек пришло проститься с ним.

Черный Бобр прожил долгую, насыщенную событиями жизнь. Имена людей, называвших его близким другом и восхищавшихся им, сегодня можно найти в любом учебнике истории США или справочнике «Кто есть кто: освоение Дикого Запада». Многочисленные псевдогерои, подобные Баффало Биллу Коди, получили всемирную славу благодаря откровенной лжи, о них написаны сотни книг, сняты десятки фильмов. Черный Бобр остался безвестным. Ни одной книги[2] не написано до сегодняшнего дня о самом востребованном проводнике и переводчике Дикого Запада…

[1] Агентство – административный центр резервации, в котором располагались постройки для белых работников. Главой агентства был так называемый индейский агент, назначаемый из Вашингтона. Агентами зачастую становились случайные люди, абсолютно незнакомые с культурой и менталитетом индейцев. Они нередко наживались на фондах, выделяемых правительством для вверенных им племен, из которых должны были производиться закупки необходимых товаров и продовольствия.

[2] Любопытно, что многие справочные издания рекомендуют выпущенную в 1911 году автобиографию Джеймса Кэмпбелла Льюиса «Траппер Черный Бобр: единственная книга, когда-либо написанная траппером», которая не имеет никакого отношения к делавару Черному Бобру.

Глава 4 Атакующий Медведь: смерть «бумажного вождя» и «дело Граттана» (брюле-сиу)

Все началось с коровы. Обычной, ничем не примечательной коровы, измученной путешествием через бескрайние равнины в далекую Юту, где ее хозяин намеревался начать новую жизнь. Путь был долгим, и несчастное животное уже едва передвигало сбитые в кровь ноги. Опустив тяжелую голову, хромая корова брела за караваном мормонов, и любому, кто видел ее, становилось ясно, что протянет она еще день-другой, а затем передние ноги ее подломятся, завалится она на бок, и останется лежать у тропы, не в силах больше подняться.

Караван был не первым и не последним, что проследовали мимо форта Ларами на Запад. Тысячи белых людей ежегодно проходили по этому пути. Переселенцы сжигали на кострах и без того редкую растительность, их стада и табуны уничтожали пастбища. Поток караванов был таким, что бизоньи стада, напуганные грохотом фургонов и поднимаемыми ими клубами пыли, уходили прочь. Голод перестал быть редкостью в индейских лагерях.

Одних переселенцев манили золотые прииски, других возможность бежать от нищеты восточных штатов, обзавестись «ничейной» землей, построить на ней дом и разбогатеть наконец. За шесть последних лет более четверти миллиона человек прошло мимо Ларами в сторону Орегона, Юты и Калифорнии. Индейцы с удивлением взирали на такое количество белых людей, полагая, что вскоре все белокожие переселятся на запад, и их караваны прекратят распугивать дичь. Но белые все шли и шли, и, казалось, им не будет конца. Удивление индейцев сменилось раздражением. Нередко они останавливали караваны и требовали мзду за право пройти по их земле. Как правило, было достаточно поделиться с ними сахаром, кофе или табаком. Переселенцам даже советовали брать с собой дополнительные припасы на случай встречи с краснокожими. Порой происходили мелкие стычки, но до серьезных столкновений с армией США не доходило. Все изменилось 18 августа 1854 года…

Осенью 1851 года представители правительства США, желавшего обезопасить караваны переселенцев, собрали вождей сиу, шайенов, арапахов и других племен у форта Ларами, чтобы подписать с ними договор о мире. Поскольку иметь дело с многочисленными лидерами было сложно, они попросили выделить от каждого племени по единому верховному вождю. Для свободных сиу идея показалась абсурдной. Они представляли собой конфедерацию независимых племен[1], к тому же не все из них присутствовали на договорном совете. Сиу не могли принять решения, тогда за них его приняли члены комиссии. Они сами назначили верховным вождем всех сиу лидера небольшой общины брюле Атакующего Медведя. Для индейца назначение оказалось такой же неожиданностью, как и для его соплеменников. Он пытался возразить, что есть много более достойных людей, что вождя всех сиу должен избирать совет, а не белый человек, да и вообще, если бы он знал, что его назначат верховным вождем, то никогда бы не пришел на этот совет. Атакующий Медведь говорил долго, и было очевидно, что он не хочет брать на себя такую ответственность, но в итоге его удалось убедить. Так у сиу появился первый верховный вождь, не обладающий, однако, абсолютно никакой властью над людьми. В будущем американцы станут придерживаться подобной практики своевольного назначения вождей. Сиу назовут таковых «бумажными вождями».

К чести Атакующего Медведя, он не страдал честолюбием, и не возомнил себя важным человеком. Он воспринимал себя не более, чем связующим звеном между белыми людьми и соплеменниками, и всячески старался способствовать миру между ними. Ни один сиу не сказал о нем дурного слова ни в те годы, ни в последующие.

За мир и спокойствие, а также за возможность прокладывать дороги и строить форты, американцы обещали ежегодно поставлять сиу различные товары и продовольственные пайки. Для этого у Ларами было организовано индейское агентство «Верхний Платт» и назначен специальный агент, в обязанности которого входило решать с индейцами все возникающие вопросы. Идея устроить агентство прямо на пути переселенцев была изначально ошибочной. Вместо того, чтобы всеми способами ограничить контакты краснокожих с эмигрантами, правительство тем самым вынуждало тысячи диких сиу приходить к форту и надолго ставить там лагеря. Было несложно предположить, что однажды между ними возникнет конфликт, и прольется кровь. Тем, кто долго общался с индейцами, было ясно, что, начнись война, маленький гарнизон форта не сможет защитить даже себя.

В июле 1854 года сиу собрались у форта Ларами, чтобы получить причитающиеся им по договору ежегодные выплаты. Товары, предназначенные для сиу, отгрузили на склад торгового поста, известного, как «Дома Гратиота»[2]. Находился он в пяти милях от Ларами. Оглалы поставили лагерь чуть ниже него по реке Плат, а брюле Атакующего Медведя расположились у торгового поста Джеймса Бордо в трех милях от «Домов Гратиота» ниже по течению. Индейцев собралось около двух-трех тысяч. Они бы давно откочевали, разбрелись по степи в поисках бизонов, но товары мог выдать только индейский агент Уитфилд, а он все еще пребывал в Сент-Луисе. Индейцы голодали, их недовольство росло, но они ждали.

Караванный путь пролегал мимо торговых постов и стоявших поблизости индейских лагерей. У одного из них от каравана мормонов отбилась корова. Гостивший у брюле миниконжу по имени Высокий Лоб убил ее. Индейцы позднее уверяли, что корова якобы сама забежала к ним в лагерь и они вынуждены были прикончить ее, прежде чем она переломает разную утварь, но это сомнительно. По другой версии, хозяин бросил несчастное животное, поскольку оно уже не могло передвигаться вместе с караваном. Торговец Джеймс Бордо позже свидетельствовал: «Корова лежала измученная от жажды и голода и скоро бы сдохла. Она даже не могла идти, ее ноги были сбиты до мяса». Наиболее правдоподобным представляется следующее – хозяин пытался подгонять ее, но, завидев индейцев, поспешил убраться под защиту каравана. В любом случае, он видел, как миниконжу пронзил корову стрелой. Некоторые свидетели утверждали, что первую стрелу миниконжу послал не в корову, а в ее владельца, и тот, решив не испытывать судьбу, бежал. Возможно, так оно и было. По словам торговца Денига, миниконжу «всегда были самыми дикими из всех сиу». Брюле и оглалы, напротив, славились до поры людьми весьма приветливыми, радушно принимавшими в своих лагерях и торговцев, и путешественников. С оглалами у торговцев вообще практически никогда не возникало проблем, и они считали их «одними из лучших индейцев на этих землях». Пройдет время, и они станут одними из самых яростных врагов белого человека.

Когда караван оказался у Ларами, мормон отправился к командующему фортом лейтенанту Хью Флемингу, и рассказал о случившемся. Лейтенант отнесся к жалобе без особого энтузиазма. Дохлая корова не стоила того, чтобы развязывать войну с индейцами. И дело даже не в том, что вокруг Ларами собралось несколько тысяч краснокожих, и его солдаты не смогут справиться с ними, взбреди им в голову взяться за оружие. Флеминг прекрасно понимал, что в случае конфликта высшие армейские чины начнут искать виновных, и первым в их списке окажется он сам. Дохлая мормонская корова явно не стоила того. Да и вождь Атакующий Медведь в тот же день лично наведался к нему в форт, чтобы замять дело. Вождь сказал, что брюле не при чем, что миниконжу лишь гость в их лагере, и они не могут отвечать за его действия – он чужак, и волен поступать, как ему вздумается. Поговаривали, что Медведь предложил мормону выбрать взамен любого скакуна из его собственного табуна, но тот отказался.[3] Так это или нет, мы уже не узнаем. Ясно одно – вождь всячески пытался решить проблему мирным путем. Флеминг махнул рукой. Он дождется агента Уитфилда, и пусть тот думает, как поступить.

Решение Флеминга было мудрым, однако на следующий день, 19 августа 1854 года, он изменил его и послал в лагерь брюле солдат привести Высокого Лба в форт и посадить его под арест до прибытия Уитфилда. Лейтенант плохо понимал менталитет индейцев, и это решение было серьезной ошибкой. Индейцы брали в плен женщин и детей, сохраняя им жизнь, но мужчине всегда была уготована мучительная смерть. Мужчин всегда убивали! Они поступали так, и ожидали того же от врагов, а потому любой воин предпочитал умереть в бою, чем позорно погибнуть под пытками. Лейтенант этого не знал. И все же, шанс разрешить ситуацию без кровопролития еще оставался. Роковым стал выбор командира отряда. Двадцати-четырех летний второй лейтенант Джон Граттан лишь год назад закончил военную академию Вест-Пойнт, где его учили премудростям европейской военной школы на примерах великих полководцев Старого Света. Граттану грезились грандиозные сражения, в которых многотысячные полки дисциплинированных солдат сокрушали врагов благодаря выучке и отточенной веками тактике ведения боя. Здесь же, на Диком Западе, он увидел дикарей, не имевших, по его мнению, ни малейшего представления ни о дисциплине, ни о военном деле.

Граттан был честолюбивым человеком, страстно желавшим сделать карьеру в армии, а судьба сыграла с ним злую шутку, забросив на этот отдаленный пост. Бесперспективность службы в форте Ларами угнетала его. Он хотел проявить себя, но сделать этого здесь было невозможно. Индейцы не давали повода испытать в бою полученные в Вест-Пойнте навыки и проучить их, а других потенциальных врагов в округе не было. Граттан не скрывал ни пренебрежительного отношения к дикарям, ни ненависти к ним. «С десятью солдатами я разделаюсь с любым количеством сиу», – любил повторять он. Капеллан форта вспоминал, что много раз становился свидетелем того, как лейтенант тряс перед лицами краснокожих кулак и угрожал разделаться с ними, если ему когда-нибудь выпадет шанс.

Прошлогодняя стычка Флеминга[4] с сиу у переправы через реку Платт будоражила воображение Граттана. Он тоже надеялся задать хорошую взбучку бестолковым дикарям, и оказался настолько надоедлив, что смог тогда добиться от Флеминга обещания при первых же осложнениях с индейцами послать его на задание. Теперь, когда осложнения возникли, Граттан отправился к командиру просить выполнить обещание. Неизвестно, как ему удалось убедить Флеминга переменить решение. Скорее всего причина была самой, что ни на есть банальной – Флеминг попытался отвязаться от надоедливого сослуживца, не ожидая, к чему приведет его минутная слабость. Один из офицеров позднее свидетельствовал, что Граттан «настойчиво твердил одно и то же», призывая Флеминга послать его за «убийцей».

Граттан добился своего, получив приказ взять двадцать солдат и две пушки, отправиться в лагерь сиу и пленить нарушителя спокойствия. Восторг, казалось, опьянил молодого лейтенанта. Он громко возвестил всем, что надеется «на драку». Позабыв про приказ командира, он призвал добровольцев присоединиться к нему в «опасном предприятии». Вызвалось двадцать девять человек. Граттан пытался привлечь всех свободных в тот момент от службы людей. Леодегар Шнайдер, ветеран семинольской войны[5], имевший за плечами семнадцатилетний срок службы, вежливо отклонил предложение. Опытный солдат, он уже тогда понимал, к чему приведет экспедиция под началом столь взбалмошного человека.

В три часа дня Граттан приказал солдатам выступить в путь, сказав, что нагонит. Он надеялся уговорить еще кого-нибудь. Идти пешком было лень, и часть солдат погрузилась в фургон, а часть уселась на передок пушек. Лошади тронулись, увозя их. Мало кто из солдат думал тогда, что не доживет до захода солнца.

Дополнительных людей Граттану набрать не удалось, но к нему присоединились два человека, надеявшихся сдержать распалившегося лейтенанта и урегулировать ситуацию миром – вождь оглалов Боящийся Своих Лошадей и известный на Западе проводник караванов Обридж Аллен[6]. Третьим стал полукровка Огюста Люсиа[7], знавший язык сиу. Когда все четверо уже были готовы отправиться вслед за солдатами, Люсиа забежал в лавку за бутылкой виски. Для него, как и для Граттана, этот день обещал стать знаменательным – Люсиа ненавидел сиу и жаждал увидеть их унижение собственными глазами.

Отъезжая, Граттан не выдержал и завопил, что покорит сиу или умрет! Выглядел он напыщенно и чрезвычайно возбужденно. Он не собирался умирать в этот день. Он был уверен, что едет «покорять», и вернется в лучах славы. Судьба распорядилась иначе – глупость и безрассудство редко ведут к победе...

Все четверо ехали верхом, и быстро нагнали солдат. Аллен и вождь оглалов все еще пытались отговорить Граттана. Люсиа периодически прикладывался к бутылке, большими глотками отхлебывая виски из горлышка. Солдаты особых эмоций не проявляли, пока отряд не въехал на холм, с которого открывался вид на долину реки Платт. Сотни типи белыми пятнами покрывали долину. Огромный лагерь оглалов недалеко от «Домов Гратиота», и в полутора милях от него несколько сотен палаток брюле вокруг торгового поста Бордо.

– Лейтенант, – снова не выдержал Аллен.

Индейцев действительно оказалось слишком много. В обоих лагерях было не менее шестисот палаток, а это означало, что сиу могут выставить около тысячи бойцов.

– Лейтенант, – повторил он. – Вы видите сколько их?

– Да, – глаза Граттана сверкнули. Отступить сейчас и выставить себя посмешищем он уже не мог. – Мне плевать, сколько их. С тридцатью людьми я могу разгромить всех индейцев на этой стороне Миссури.

Боящийся Своих Лошадей тоже попытался отговорить его. Безуспешно. Граттан был уверен в своих силах – ничтожные краснокожие твари не могли испугать выпускника высшей военной академии Соединенных Штатов Америки.

Дорога к лагерю брюле лежала через «Дома Гратиота». Лейтенант решил остановиться там, чтобы дать людям немного отдохнуть. Огюста Люсиа к тому времени покончил с виски и, воспользовавшись моментом, заскочил в лавку купить еще одну бутылку. Его примеру последовали несколько солдат.

Некоторые из них, узрев в долине такое количество индейцев, начали нервничать. Немного погодя пьяный Люсиа уже ходил размахивая револьвером, и проклиная индейцев. Торговцы «Домов» пытались урезонить его, но их попытки закончились ничем.

Долго отдыхать своим людям Граттан не дал. Он приказал солдатам зарядить мушкеты[8] и примкнуть штыки, после чего произнес перед ними пламенную речь, закончив ее словами:

– Парни! Я не думаю, что нам предстоит драка, но уповаю на Господа нашего, чтобы она произошла!

Возбужденный Люсиа тем временем скакал взад-вперед, чтобы конь его вошел в раж. Обредж Аллен покачал головой, понимая, что поведение пьяного переводчика спровоцирует резню. Он окликнул полукровку, посоветовав ему успокоиться и поберечь скакуна, иначе тому не хватит сил унести ноги от разъяренных индейцев. Но Люсиа не слышал его, во всю глотку выкрикивая угрозы «тупым дикарям». Аллен видел, как лагеря сиу пришли в движение – женщины собирали скарб, воины пригоняли лошадей, седлали их. Дурной признак. Так всегда происходило с краснокожими, если они готовились дать бой.

Когда Граттан с солдатами снова двинулся вниз по дороге, группы воинов оглала последовали за ними на некотором расстоянии. Аллен содрогнулся, зная, что теперь остается надеяться только на мудрость лейтенанта… Мудрость, каковой тот не обладал…

Едва солдаты приблизились к торговому посту Бордо, оглалы остановились, издали наблюдая за происходящим. Брюле высыпали из палаток, не понимая, зачем пришли солдаты. Пьяный Люсиа быстро объяснил им цель визита:

– Мы пришли сражаться, а не болтать языком! – орал он. – Прошлым летом мы убили нескольких ваших, а сегодня убьем всех! Вы все тут бабы, а не мужчины! – крик Люсии сорвался на пронзительный визг. – Если хотите сражаться… Ну же! Давайте! Мы пришли выпить вашу кровь и сожрать сырой вашу печень!

Подоспевший Бордо немедля подошел к Граттану и взволновано попросил успокоить разбушевавшегося переводчика. Он хорошо знал сиу, и прекрасно понимал, чем могут закончиться его речи. Но полукровка уже напился до состояния невменяемости и никого не желал слушать. Тогда Бордо послал за Атакующим Медведем.

Вождь вскоре появился, выслушал лейтенанта, после чего сказал, что прежде, чем дать ответ, вернется к себе в палатку и наденет генеральскую форму, подаренную ему «Белым Отцом» на великом совете 1851 года.

Атакующий Медведь хитрил, выгадывая время, чтобы обдумать ситуацию. Вернулся он через некоторое время в сопровождении вождей Маленького Грома, Боящегося Своих Лошадей и Большого Партизана. Миниконжу Высокий Лоб отказался сдаваться. Он остался в своей палатке в ожидании гостей, готовый умереть сражаясь. «В прошлом году солдаты убили троих наших людей, – просил передать он. – В этом году, когда мы сидели у дороги, переселенец выстрелил по нам и ранил в голову ребенка». Вместе с ним в палатке находилось еще пять вооруженных воинов.[9]

Атакующий Медведь через Бордо сказал Граттану, что хочет решить дело миром, что не волен распоряжаться судьбой свободного воина из чужого племени.

– Скажи Медведю, – обратился лейтенант к Бордо, – что я пришел за этим человеком и либо возьму его, либо умру.

Граттан все еще был уверен, что с такой «армией» способен вызвать страх у диких сиу, и разогнать их в случае необходимости. Он спросил вождя, где стоит палатка миниконжу, и тот указал ему. Индеец не хотел ссориться с белыми людьми, но выхода из ситуации уже не видел. На его глазах лейтенант приказал солдатам зарядить пушки, а затем двинулся в центр индейского лагеря. С каждой минутой вождь терял надежду на мирный исход.

Когда солдаты вошли в лагерь брюле, от миниконжу прибыл новый посланец. Уговорить Высокого Лба снова не удалось. Тогда Граттан обратился к солдатам, призывая их сохранять спокойствие, и по приказу стрелять во всех, у кого цвет кожи «не белый». Услышав это, Бордо попытался убедить вождей выдать виновника, но те ответили, что прежде по обычаю должны четыре раза попросить его сдаться.[10] Лишь после этого они смогут предпринять к нему жесткие меры. Все были напряжены до предела, и только Огюста Люсиа продолжал выкрикивать бесконечные угрозы, в которых обещал устроить сиу хорошую трепку. Даже приказы и увещевания Граттана не помогли. Полукровка продолжал орать, его одурманенный алкоголем разум жаждал поквитаться с индейцами за прежние обиды.

Вожди попросили Граттана подождать, пока их люди не обратятся к миниконжу четырежды, но тот не собирался уступать дикарям. Они должны знать, кто властвует на этой земле. Для молодого лейтенанта было делом чести показать им это. Ведь потом, когда он вернется в форт, люди станут обсуждать его действия, и чем решительнее он поведет себя сейчас, тем больший авторитет завоюет среди них, а это, несомненно, скажется на его карьерном росте.[11] Граттан отказал вождям. Услышав его ответ, Бордо окончательно понял, как будут дальше развиваться события. Он посоветовал лейтенанту готовиться к бою. Граттан лишь усмехнулся. У него двенадцать патронов в двух револьверах, и этого вполне хватит, чтобы обратить в бегство всех сиу! Бордо оставалось только пожать плечами и предложить расстегнуть кобуру заранее, иначе у лейтенанта не будет на это времени потом. Торговец знал сиу, и потому остался на территории поста, предоставив глупому лейтенанту самому вершить свою судьбу. Обридж Аллен остался вместе с ним. Позднее он писал, что задержался перекинуться парой слов с давним знакомым, работавшим на Бордо, и вскоре собирался нагнать Граттана. Это не похоже на правду. Аллен был слишком опытным человеком, чтобы не понимать, чем закончатся неразумные действия Граттана и провокации Люсии.

Бордо видел, как отряд углубился в лагерь брюле и остановился метрах в пятидесяти от палатки Высокого Лба. Пушки Граттан расположил в центре, солдат выстроил по бокам от них. От цепких глаз Бордо не ускользнули приготовления индейских воинов. Группа их уже затаилась позади лагеря, еще большее число готовилось к бою у реки – они наносили боевую раскраску на тела и лица, проверяли оружие. Граттан этого не видел.

Палатка миниконжу стояла через палатку правее жилища Атакующего Медведя, что явно свидетельствует о высоком положении гостя в индейской иерархии. Обычному воину не позволили бы поставить свое типи в «зоне вождя». Скорее всего, он был гостем самого Медведя или кого-то из его ближайших родственников. Вождь действительно не мог приказать гостю добровольно сдаться солдатам. Но если действия гостя или соплеменника ставили под угрозу жизни других людей, решение о его судьбе принималось на совете вождей и ведущих воинов. Они могли применить к нему силу, приказав акичитам[12] схватить его. В большинстве случаев виновный добровольно подчинялся решению совета или требованиям акичитов. Следовало лишь четырежды обратиться к нему с просьбой. Граттан отнесся к словам вождей пренебрежительно.

В который раз Атакующий Медведь попытался вразумить молодого лейтенанта. Он готов был отдать за убитую корову мула[13] из своего табуна, чтобы отложить разбирательство до приезда агента Уитфилда. Лейтенант и слышать не хотел. Ему не нужны были откупные, он хотел забрать виновника. На этот раз переводил Люсиа, который не преминул «украсить» речь Граттана всевозможными ругательствами и угрозами. Напряжение росло с каждой минутой, а солдаты тем временем… расселись на земле возле пушек. Вероятно, сказывалось виски, купленное ими в «Домах Гратиота». В любом случае, приказ лейтенанта они нарушили, что не говорит о большом уважении к нему с их стороны.

Индейцы не доверяли Люсии, догадываясь, как он «переводит» их слова лейтенанту. Надеясь избежать недопонимания, Боящийся Своих Лошадей поспешил за Бордо.

– Друг мой, – индеец старался говорить спокойно, но не мог скрыть волнения. – Переводчик старается ввязать нас в драку. Если ты не придешь, начнется бой.

Бордо согласился. Взяв у Аллена лошадь, он поехал в лагерь брюле, но вскоре вернулся из-за… слишком коротких стремян. Довольно странная, хотя и вполне разумная причина вернуться для человека, который не хочет умирать. Боящийся Своих Лошадей настаивал. Бордо не хотел ехать. Он видел, как женщины и дети покидают лагерь, как воины разминают своих скакунов, разъезжая на них взад-вперед. Индейцы готовились к бою, сомнений не было, но Боящийся Своих Лошадей продолжал просить торговца вмешаться. Вождь оглалов был уверен, что Бордо удастся остановить кровопролитие. Сиу уважали Бордо и доверяли ему. Он давно торговал с ними, знал их обычаи, да и женой его была дочь влиятельного военного лидера брюле Быстрого Медведя. Вождь оглалов очень просил, и Бордо, несмотря на испуг, не смог отказать ему. Однако, было уже поздно. Они не проехали и ста пятидесяти метров, когда в лагере началась схватка.

Бордо увидел, как по приказу Граттана солдаты вскочили на ноги, и один из них выстрелил из мушкета. Атакующий Медведь закричал, призывая воинов сохранять спокойствие. Последовал залп, затем громыхнула пушка. Снаряд пролетел над верхушками типи, не задев их, но пули пробили тело Атакующего Медведя в нескольких местах. В воздухе засвистел рой стрел, два солдата упали замертво. Бордо с ужасом наблюдал, как солдаты пытаются втащить в фургон троих раненых товарищей, как соскочил с коня Граттан, бросился ко второй пушке, но выстрелить не успел. Потеряв командира, солдаты начали отступать. Сохраняя строй, они залпами сдерживали наседавших краснокожих. Возница на передке пушки стеганул мулов, и упряжка сорвалась с места. Фургон помчался следом. Один из солдат ухватился за него, побежал рядом, и тут же упал, сраженный стрелами. Индейцы вскоре настигли возницу на пушке, быстро разделались с ним, а спешившие на подмогу оглалы перехватили фургон и прикончили всех, кто в нем находился. Мигом протрезвевший после первых выстрелов Люсиа ударил коня шпорами, галопом погнал его к торговому посту. Не отставая от него, скакал солдат, успевший схватить лошадь Граттана. Несколько краснокожих всадников помчались в погоню, но их опередил возвращавшийся домой охотник брюле.

Мгновенно сообразив, в чем дело, он меткими выстрелами убил под беглецами коней. Бордо видел, как толпа индейцев сомкнулась над упавшими на землю всадниками. Тем временем оставшимся солдатам удалось отступить на полмили к югу от индейского лагеря и занять оборону на небольшой возвышенности. Они сохраняли хладнокровие, сражались храбро, однако силы были не равными. Вскоре все было кончено.

По свидетельству очевидцев вся схватка длилась не более десяти минут. Индейцы перебили солдат, лишь тяжелораненому рядовому Джону Кадди удалось спрятаться в кустах у ручья. Он дрожал от ужаса, глядя, как взбешенные воины срывают одежду с трупов его товарищей, скальпируют их, режут и расчленяют. Лица им размозжили топорами и дубинками до неузнаваемости. Граттана позднее опознали только по часам. Труп его пронзало двадцать четыре стрелы, одна из которых торчала из головы.

Теперь воины отправились к торговому посту Бордо. Белые люди напали на них без серьезной на то причины, пролили кровь в их селении. Ярость затмила разум сиу. Они готовы были убивать всех белых людей, до которых смогут добраться. Но у Бордо было слишком много друзей среди индейцев, чтобы они позволили причинить ему вред. Торговец даже рискнул вмешаться, когда услышал, что часть воинов собирается атаковать форт Ларами. Он знал, это неминуемо приведет к долгой войне. Ему удалось отговорить индейцев от опрометчивого поступка. Женщины в лагерях сиу тем временем паковали вещи и снимали палатки, после чего брюле перенесли лагерь на восемь миль севернее реки Платт к Роухайд-Крик.

В этот день Бордо лишился почти всего имущества. Индейцы забрали находившиеся в лавке товары, а заодно и принадлежавший ему скот. Часть товаров торговец раздал сам, стараясь успокоить разгоряченных сиу, часть они взяли без спроса. Бордо не протестовал.

Нападать на форт Ларами сиу не стали, но вечером группа воинов ворвалась на почтовую станцию «Макгроу & Рисайд» в миле от форта, разграбила ее, и увела 36 лошадей и мулов.

Ночь на посту Бордо была бессонной. В ожидании атаки краснокожих никто не мог заснуть, оставаясь настороже. Неожиданно из темноты выскользнуло несколько силуэтов, но тревога оказалась напрасной. Дружественные индейцы привели раненого солдата Джона Кадди. Если бы на него наткнулись жаждавшие крови воины, смерть его была бы ужасной. Пока раненого укладывали на постель, появился тесть Бордо Быстрый Медведь. Он взволновано пытался убедить Бордо избавиться от солдата, ведь если воинственно настроенные индейцы найдут его в доме, они вырежут всех. Долго уговаривать торговца не пришлось, да и сам Кадди согласился со словами Быстрого Медведя. Сопровождать раненного солдата до форта Ларами согласились двое индейцев и один из белых работников поста. Вскоре троица вернулась, заявив, что Кадди отправил их обратно. Он надеялся самостоятельно прокрасться к форту, не подвергая риску жизни других людей. Попасть в форт ему, однако, не удалось. Солдат вернулся после рассвета, и еще пару дней прятался у Бордо. Когда в итоге его переправили в Ларами, состояние бедняги ухудшилось настолько, что он умер, не приходя в сознание.

Если белые люди в округе полагали, что сиу на этом успокоятся, они ошибались. Несколько сотен конных воинов появились у «Домов Гратиота» и потребовали выдать полагающиеся им по договору товары. Они уже слишком долго ждали, и не намерены больше голодать из-за нерасторопности агента Уитфилда. Взломав двери склада, индейцы забрали все содержимое и уехали. Торговцы вздохнули с облегчением – в конце концов, никто из них не пострадал, а вывезенные индейцами товары принадлежали правительству, а не пушной компании. Но на рассвете 21 августа сиу вернулись. На этот раз они угрожали содрать с торговцев скальпы, если те не выдадут им товары из лавки компании. Забаррикадированные двери индейцев не остановили. Быстро разбив их топорами и томагавками, они ворвались внутрь. И опять воины никого не тронули. Торговцев отпустили, и они поспешили укрыться в форте Ларами. Один из них, переводчик Чарльз Жеро, перепугался настолько, что ускакал за тысячу миль в Юту и вернулся только через месяц.

Индейцы опустошили торговый пост «Гратиота», проглядев, к счастью, припрятанные бочонки с виски. Напейся они спиртного, события развивались бы совсем иначе и неизбежно привели к многочисленным жертвам. Люди, укрывшиеся в форте Ларами, прекрасно сознавали, что ситуация на грани войны. Если вожди не смогут сдержать пыл молодых воинов, многочисленные сиу и союзные им шайены и арапахо легко уничтожат форт, а затем примутся убивать ничего не подозревающих переселенцев. Пока индейцы не тронули никого, кроме солдат Граттана, но малейшей искры достаточно, чтобы разразилась полномасштабная война.

Лейтенант Флеминг пребывал в подавленном состоянии. Мало того, что вся вина за произошедшее теперь ляжет на него, да еще гарнизон форта оказался в осаде. Под его началом оставалось всего сорок пять солдат, сержант Шнайдер и хирург. С такими силами противостоять тысяче воинов сиу немыслимо. Понимая это, он отправил одного гонца в форт Кирни, другого к Бордо. Тогровца он просил использовать свой авторитет среди индейцев, и переговорить с Атакующим Медведем и другими вождями. Флеминг надеялся, что Бордо удастся урегулировать ситуацию.

Трупы солдат пролежали под палящим солнцем два дня. Поняв, что индейцы не собираются воевать, Бордо со своими людьми собрал тела и похоронил в братской могиле.[14]

Сиу сняли лагеря, разбились на мелкие группы и уехали в степи искать бизонов. Вождь Атакующий Медведь умер от ран спустя несколько дней после боя с солдатами. Находясь при смерти, он неустанно убеждал соплеменников не мстить за него белым людям. Но обычай требовал от родственников отмщения за пролитую кровь. В ноябре братья вождя Красный Лист и Длинный Подбородок, его сын Молодой Атакующий Медведь и будущий верховный вождь брюле Пятнистый Хвост вернулись на реку Платт. Тринадцатого числа они атаковали почтовый дилижанс ниже форта Ларами, убили двух человек, захватили мулов и несколько тысяч долларов золотом, которые так никогда и не были найдены. Время от времени ограблениям подвергались и караваны переселенцев. И хотя от рук индейцев больше никто не пострадал, даже торговцы чувствовали напряжение в отношениях с ними. Индейский агент Альфред Воган из форта Пирр жаловался на агрессивность сиу, предупреждая, что они открыто говорят о предстоящей войне. По его словам, следующей весной сиу собирались залить кровью дорогу переселенцев. Опасаясь вспышки насилия, армейское командование направило в форт Ларами две дополнительные роты Шестого пехотного полка.

Газеты восточных штатов пестрели заголовками, призывающими покарать «дикарей», предательски убивших «благородного молодого лейтенанта» и его «славных солдат». Вождь Атакующий Медведь, приложивший столько усилий, чтобы предотвратить кровопролитие, в газетах изображался монстром, заманившим Граттана в хитроумную ловушку. Корреспонденты наперебой писали, как коварный краснокожий специально прикончил мормонскую корову, чтобы выманить солдат из стен форта. Торговца Бордо, правдиво рассказавшего о произошедшем, обвиняли в предательстве и пособничестве «кровожадным варварам»… Только много лет спустя, когда все документы, касательные «Резни 1854 года» были тщательно изучены, правда восторжествовала. Атакующий Медведь был признан невиновным, а лейтенант Джон Граттан, стремившийся войти в историю овеянным славой, вошел в нее, как человек, чьи глупость и тщеславие стоили жизни многим людям…

[1] Равнинные сиу, известные, как тетоны или лакоты, состояли из семи племен: оглала, сичангу (брюле), миниконжу, хункпапа, оохенонпа, итазипчо, сихасапа.

[2] Пост Американской пушной компании.

[3] Любопытно, что упоминания о мормоне больше не появлялись ни в воспоминаниях очевидцев, ни в официальных отчетах. Вероятно, он отбыл с караваном в тот же день.

[4] В июне 1853 года гостивший у оглалов миниконжу попросил солдата перевезти его через реку. Получив грубый отказ, миниконжу выпустил в него стрелу. На следующий день 20 солдат во главе с Флемингом отправились в лагерь оглалов арестовать обидчика. В результате было убито пятеро индейцев.

[5] Имеется в виду вторая война с семинолами во Флориде 1835–1842 годов.

[6] Аллен прибыл в форт за день до описываемых событий. Пятью годами позже в Вашингтоне был издан написанный им «Путеводитель и карта к золотым месторождениям Канзаса и Небраски».

[7] Обычно о нем пишут, как об Огюсте Люсьене, но его дочь утверждала, что имя и фамилия правильно звучат Огюста Люсиа. Его отцом был французский торговец, а матерью индеанка из племени айова. Люсиа был женат на женщине сиу, которая родила ему двух дочерей.

[8] Солдаты были вооружены мушкетами модели 1842 года. На их перезарядку уходило много времени, да и эффективность стрельбы не превышала восьмидесяти метров.

[9] По другой версии Высокий Лоб находился в палатке один.

[10] Число четыре было священным среди многих племен, и все важные действия в религиозных церемониях и общественных делах повторялись четырежды.

[11] Некоторые свидетели утверждали, что Граттан и несколько его солдат по прибытии в лагерь брюле тоже были пьян. Это вполне вероятно, но прямых доказательств тому нет.

[12] Акичиты – члены военного общества, выполнявшего в индейском лагере функции полиции.

[13] Индейцы ценили мулов выше, чем лошадей.

[14] Лишь один солдат, ускакавший на лошади Граттана, был похоронен отдельно. Тело лейтенанта Джона Граттана позже с почестями перезахоронили на Национальном кладбище форта Ливенворт.