ТРОЙКА ИЛИ ТОСКА ПО БАБУШКАМ

Глава 1

Проехали мост через Обь. Отличная асфальтированная дорога плавно изгибается влево. Мягко шелестят шины «Тойоты», нежно мурлычет двигатель, в салоне тепло и уютно. Стрелка спидометра остановилась на сотне, но скорости не чувствуется. За окном начало марта. Уже чёрные проталины вдоль обочин.

По бокам дороги бегут деревья, в основном молодые ели. Слева лес заканчивается и открывается вид на речную пойму. Она сероватым пространством простирается на километры. С одной стороны, вдалеке виден более тёмной линией левый крутой берег Оби. С другой — постройки Новоалтайска. И моя беззаботность сразу улетучивается. Где-то здесь весной 1930 года в паводок сгинула мать моего отца, бабушка Лена. Временный лагерь для кулаков организовали в том месте, где весной разливается Обь. Видно, не хватало транспорта для вывоза всех раскулаченных в Нарым, вот и устроили загнали раскулаченный народ в пойму Оби. А там, вон на тех береговых кручах часовой, при побеге из этого лагеря, застрелил младшего брата моего отца. Николаю, так его звали, в январе 1930 года исполнилось 12 лет. Тогда бежали они втроём: мой отец, Николай и Петро, двоюродный брат моего отца. Вот от него, от дяди Пети, я и узнал о том, что тогда произошло.

Так уж вышло, но я никогда не видел своих дедушек и бабушек. Они умерли задолго до моего рождения. Вот такая штука. Но, как это не странно прозвучит, периодически чувствую их присутствие. Особенно, когда пытаюсь сделать что-то непотребное - соврать, например, жене или начальству. В нашей конторе многие уверены, что без этого никак невозможно. Иногда по жизни прижимает так, что выть охота. В такие минуты появляется одно желание, чтобы бабушка погладила меня по голове. Откуда оно? Не знаю! Я же говорю - бабушка по отцу, Елена Ивановна, сгинула вот здесь в этой пойме весной тридцатого за двадцать лет до моего рождения. А по линии матери, Олена Ивановна, - во время коллективизации пряталась с семьей в степи, простудилась и вскоре тоже умерла.

Но начнём по порядку.

Мой дедушка по линии отца Иван Кузьмин как раз после Рождества 1930 года купил трех рысаков: жеребца и двух кобыл. Тройку, значит. Так сказать, осуществил свою давнюю сердечную мечту. И не только свою, но ещё и своего деда Прокопа. Тот всю жизнь мечтал не просто заиметь лошадей, а породистых, чтобы тройкой для выезда в расписной кошёвке, сбруя вся в бляхах и колокольчики под дугой. Для этого и на Алтай отправился из-под Саратова сразу после воли, дарованной Александром Освободителем. Начинал, как и все переселенцы в те годы, в землянки у озера Островного. Тогда тут местные жили уже почти сто лет, но земли все равно было навалом. Да и лес за озером. А в озере караси в лапоть величиной. Что касается лаптей, то про них сразу пришлось забыть. И лыка негде было брать. Да и не принято было здесь в холода носить другую обувь, кроме сапог и пимов. А когда тепло, можно и босиком побегать или в чунях. Это обрезанные пимы, подошвы которых обшивали кожей или связанные из верёвок лапти.

Домой лошадей из Овечкина он привёл сразу же после обеда. Блёклое солнце только перевалило на юг. Кобыл привязал к спинке ходка, а рысака-жеребцы - к дуге кобылке Рыжухе, что была запряжена в сани, и на радостях погнал в свои Бутырки. Рысак всю дорогу озирался своим огромными лиловыми глазами на него и кобылок, зло грыз удила недоуздка и мотал головой. Кобылы вели себя смирно - легко бежали за ходком. Иногда, правда, более серая в темных яблоках пытался схватить клок сена за спиной ездока. Тогда Иван грозился кнутом и говорил:

- Я те дам!

Лошадь настораживала уши и поднимала еёную башку. Фырчала.

Зимник оказался хорошо накатанным. Навстречу то и дело попадались одиночные сани с зерном, а порой и целые обозы. И не мудрено, на всю округу только в Шарчино паровая вальцовая мельница. Вот и везут со всей округи за сто вёрст молоть зерно. Убрали пшеничку, свезли под крышу, обмолотили, на ветру Провеяли. А кто побогаче, тот пропустил через веялку. Выбрали более-менее свободное время, договорились с соседями и родственниками, побросали зерно в кулях на сани, сами забрались в тулупы и двинулись неспешно за мукой-крупчаткой. Сам буквально две недели назад с соседом Мироном Ивановым и братом Филиппом возил сюда зерно на мельницу. Вот тогда с заводчиком из Тюменцева и сторговался на счёт лошадей.

С санками Ивана поравнялся очередной небольшой обоз. С десяток розвальней. С последних окликнул знакомый голос. Остановились. Оказалось, из Мормышей Петр Краснов. Иван с ним партизанил у Мамонтова. Поздоровались. Закрутили самокрутки из самосада. Петр погладил рысака:

- Твои?

- Мои клячи. Только что купил в Овечкино у заводчика.

Петр помолчал. Молчали и его попутчики. Потом затянулся цигаркой и, выпустив дым через нос, вздохнул и сказал:

- А мы вот оставили по одной лошадке, а всё остальное сбыли коту под хвост. По дешёвке. Только чтобы купили. Зерна и того оставили только чтобы дотянуть до весны.

- И что ж вы так? У тебя же Петро всегда хозяйство славилось. Крепкое хозяйство. Помню, в прошлом году заезжал, так поболее, чем у меня скота гомонило во дворе. Что случилось-то? Недород что ли?

- Нет! И зерно уродилось, и живность с приплодом. Чего гневить Бога! Всё хорошо. Помнишь Поповкина?

- Василий Макарыч? А как я его забуду. Ротным же у нас был. Под Сидоровкой в девятнадцатом как мы шарахнули колчаков?

- Помню Иван. Всё помню. Так вот, заехал месяц назад ко мне Поповкин. Он в Волчиху по делам каким-то исполкомовским мотался. И говорит, что после Крещения начнётся сплошная коллективизация. Что это такое они ещё сами в Барнауле не представляют, но то, что у народа отберут землю, живность и зерно, это точно. И всё соберут в кучу. А у кого есть батраки, тех со всем семейством отправят в Нарым. Это где-то за Томском. У нас один в тех местах служил, так говорит, что там сплошные болота. И люди никогда там не жили. Про коллективизацию ротный сказал под большим секретом. Тебе рассказываю, как красному партизану и однополчанину. Вот мы и решили всё распродать, Детей поженить и часть им отдать. Ты же сам понимаешь, Макарыч зря ничего никогда не говорил. Человек-кремень. Так что сейчас я почти бедняк.

Слова Петра обескуражили. И у них по селу подобная молва ходила, но мало кто в это верил. Они ещё немного постояли, поразмяли ноги, и каждый с тяжёлой ношей на душе, отправился по своим делам.

За мрачными думками и не заметил, как добрался до своих Бутырок. Дома встретили сыновья: девятнадцатилетний Семён и двенадцатилетний Коля. Он крикнул им, чтобы после того как выпрягут, лошадей сразу не поили, а поводили по двору. Пусть остынут.

На крыльцо вышла хозяйка и окликнула мужа:

- Вань, я им болтушки с мукой приготовила. Пусть Николай, перед тем как поить, даст им болтушку.

А потом добавила:

- Ты смотри, какие красавцы. Лучше, чем у Никифора.

Никифор сосед по улице. Тоже лошадник ещё тот! Даже отчаяние! Готов последние штаны заложить за понравившуюся ему лошадь.

И в этот момент во двор вкатился кобелёк Шарик, черный с белыми пятнами и хвостом колечком, и залаял. Гнедой рысак встал на дыбы и заржал.

- Вот зараза вредная! - крикнула хозяйка. - Пошёл вон! А тебе, милок, сейчас, сейчас! Ох, что ж я запамятовала! Краюшки с солью в сенях. Вынесу. Только не сердись!

Хозяйка направилась в сени. И Иван пошёл за ней.

Уже войдя в дом, он вновь услышал, как рысак ржёт и фыркает в ответ на лай Шарика.

- Услышал, что хозяин вернулся, вот и бросил свои кобелиные дела и прибежал домой, - ухмыльнулся Иван. - Выслуживается!

У них отроду собак не держали на цепи. Ночью Шарики и Бобики охраняли дворы, а день весь в полном их распоряжении. Вот и этот где-то шлялся, а теперь примчался и, обнаружив незнакомцев во дворе, принялся ревностно исполнять свой собачий долг.

Из сеней крикнула жена:

- Ты, поди, глянь, Вань! Смотри, что вытворяют!

Как хозяину не хотелось возвращаться на мороз, он всё-таки выглянул на улицу. Недалеко от крыльца вздыбился рысак и молотил копытами воздух. А перед ним прыгал на задних лапах и лаял кобель. Но было понятно, что воюют они понарошку, играючи. Так продолжалось около минуты. Потом рысак встал на все копыта и опустил свою точёную голову. Шумно втянул воздух. Фыркнул. Кобелёк тоже вытянул к лошади свою морду, и тоже завертел носом. Потом тявкнул. Конь ещё раз фыркнул, поднял голову и посмотрел на державшего его за недоуздок Семёна. Это было проделано так, что сразу стало ясно - конь больше не играет, а хочет пить и отдохнуть в деннике. Пёс же радостно вильнул хвостом и пошёл рядом с лошадью.

- Ты смотри! Скотина, а понимает друг друга, - только и смог сказать Иван.

Весь остаток дня в доме говорили о тройке. Пришли соседи полюбоваться. Брат Филипп прибежал. Все восхищались. А из головы Ивана не выходили слова однополчанина. Жена заметила и спросила:

- Чего такой смурной? Смотри, какие красавцы! Не обманул заводчик. Да и ты у меня молодец.

А что он мог сказать? С одной стороны, породистая тройка большая радость, а если вправду слухи о какой-то коллективизации подтвердятся? Тогда как?

Вечером на семейном совете решили объездить тройку завтра ближе к обеду. Обычно к этому моменту единственный выезд из села пустует. Дело в том, что село располагается на берегу озера, и омывалось с трёх сторон. Так что выехать из него или въехать можно было только в одном направлении - на север. Обычно утром народ сначала отправляется по своим надобностям, а потом, под вечер, возвращается домой. И тогда движение в этом переулке, как в городе на центральной улице.

Заводчик утверждал, что лошади обучены хождению в санях и телеге, но чем чёрт не шутит, когда Бог спит? А вдруг понесут? Так что лучше поберечься и выехать со двора, когда дорога окажется свободной.

На следующий день в семье Кузьминых спешки не наблюдалось Ранёшенько встали, накормили скотину, убрались в ограде. За ночь намело немного снега во дворе. Сыновья сгребли его деревянными лопатами, а хозяин лично сам напоил лошадей и убедился, что ночь они пережили хорошо. После этого позавтракали и пошли убирать навоз из пригона, возить его в огород.

В отличие от предыдущего дня солнечного и, можно сказать, даже яркого, нынешний обещал быть серым и тусклым. Да к тому же, как только развиднелось, поднялся ветер. Сначала он легонько гладил сугробы и жильё с жильцами, а ближе к обеду, когда Иван запряг тройку, разыгрался не на шутку. Завыл, забросался снегом.

Несмотря на непогоду, Кузьмины решили не откладывать свой выезд. Сначала шло всё хорошо. Тронулись без проблем. Лошади легко взяли с места и, набирая скорость, свернули из переулка на улицу. Чувствовалось, что санки рысакам не нагрузка, поэтому они бежали легко и резво. Гнедой, практически без всяких усилий, тащил кошёвку с седоками, а пристяжные, иноходцы, выгнув дугой шеи вправо и влево, ему помогали. Картина ещё та! К тому же, Иван достал с чердака новенькие: всю в бляхах сбрую и дугу. Пять лет назад приобретённые для такого случая в Барнауле. Они красиво сидели на лошадях. От этой картинки хозяин радовался как малое дитя.

Лёгкая заминка случилась на самым узком месте, на въезде в село. Буран разыгрался не на шутку, и Кузьмин не заметил, как своей кошевкой задел встречные сани. Те слетели с дороги, и седоки, ехавшие в них, вывалились в снег. Пока Иван ругал ротозеев и разворачивался, а для этого нужно было проехать почти версту, пока возвращался, тех уже и след простыл. Эх, если бы он знал кого уронил в снег, может быть, догнал и извинился! Увы! Кузьмин к происшествию отнёсся легко и просто. Разве его самого так не роняли? Да запросто! Каждую зиму.

В тот момент, когда мой дед Иван Сидорович гнал на тройке к своему двору, уполномоченный по коллективизации в волости Матвеев с возницей, оба вываленные в снегу, подъезжали к правлению районного исполнительного комитета

- РИКа. После вынужденного снежного купания Матвеев, как бы про себя, сказал всего одну фразу:

- Да! Донельзя распустили здесь кулаков! Власть! И выругался.

На вопрос возницы: - Каких кулаков? Он не ответил. Так молча и доехали до РИКа района. Возница остановился у резного крыльца капитально срубленного крестового дома сгинувшего со всем семейством в Гражданскую войну кулака Лаптева, здесь сейчас было правление, седок не спеша выбрался из саней, несколько раз присел и шагнул на ступеньки, бросив тулуп в розвальнях.

Небо полностью закрылось тучами. Серость почти перешла во мрак. Повалил вершняк, а потом ударил ветер, и всё вокруг завертелось, заплясало, застонало в свирепом степном буране.

Всю ночь в правлении горели два окна, выходящие в сторону озера. Митька- одноглазый, по местным меркам, существо ничего не значащее, и поэтому имеющие доступ всегда и в любое время на всякие советские и партийные посиделки, попытался сунуться в РИК, но получил пинком по мягкой точке. А больше и соваться-то было некому! Так что, народу любопытствовалось, что да как, но знать не знали и даже не догадывались зачем этот приезжий пожаловал.

Под утро семейство Кузьминых поднял риковский посыльной Петька Мошкин. Он громко постучал в окно и, когда увидел хозяина в подштанниках на крыльце, крикнул:

- Дядь Иван, вас ждут в РИКе. Сказали, чтобы не мешкая пришёл.

Выпалив это, Петька побежал дальше по улице. Видно, ещё кого-то ждала советская власть.

Без всякой задней мысли, старый партизан и коммунист Иван Кузьмин, оделся потеплей, всё-таки утро, и пошёл в исполком. Тихим морозным утром снег скрипел под новыми чёсанками, а пар оседал на брови, усы и бороду. Где-то на соседней улице зажегся в окошке свет, а потом и хлопнула дверь. На чистом сероватом утреннем небе гасли одна за другой звёзды. Ивана догнал Фрол Игнатьев, крепкий мужик, грамотей, до недавнего времени постоянный пример для всех крестьян, как нужно вести хозяйство.

- Сосед, ты не знаешь, что там стряслось, что нас в такую рань вызывают? Мошкин так ничего толком и не сказал, только побежал дальше.

- А что тот Петька может сказать? У него же в одно ухо влетело, в другое вылетело. Ты лучше скажи, сторговал свою пшеничку или нет?

- Сторговал. Почти всю сбыл! Оставил только семена да на пропитание. Ты же знаешь моё семейство!

Конечно, Иван знал семейство соседа: он, жена Анна, да семеро сыновей и трое дочерей. И ещё, два года назад утонули на озере его кум с кумой, осталось четверо детей, а он двоим крёстный. Вот младшие живут у него, а старшие подались в батраки: дочка в няньках в соседнем селе у председателя сельсовета, а сын - говорят где-то в Барнауле у кого-то управляется с лошадьми. Он же сосед его и пристроил.

А на счёт пшенички! Не договаривает сосед. А кто из нас договаривает? Наверняка припрятал на чёрный день!

У крыльца РИКА топтались ещё двое. И оба справные хозяева. Только с другого конца села. Ивана поздравили с приобретением тройки.

- Видели, видели, как вчера носился по деревни.

- Да, где уж там носился. Так, прокатились! - довольный произведённым успехом Иван.

- А я и за селом на Барнаулськом тракте встретит тебя. Хорошие рысаки!

В этот момент подошли ещё трое, и они всей гурьбой ввалились в здание исполкома.

В большой комнате горела керосиновая лампа, фитиль трещал и горел почти багровым светом. От этого лампа освещала только то место, над которым висела и тех, кто под ней сидел: неизвестного мужчину, и двух председателей РИК Пивня и комбеда, горлопана и пьяницу Игошина. Остальные лица виделись светлыми пятнами. На бодрые слова вошедших:

- Привет, власть! Что-то вы так долго засиделись! Никто почему-то не ответил. Повисла неловкая тишина. В этот момент встал чужак во френче и предложил

вошедшем сесть на лавку у стены.

Не понимая ничего, мужики опять же в полной тишине расселись вдоль бревенчатой стены. Кто-то достал кисет и стал крутить цигарку. Иван курил с детства, но в голове сразу же всплыл позавчерашний разговор с другом-партизаном на дороге из Овечкина и, поэтому он в один момент забыл про самосад.

- Читай решение, председатель, - как-то совсем буднично дал команду уполномоченный. А кто это, вновь пришедшие поняли по шепоткам, раздававшимся тут и там. «Уполномоченный по коллективизации из Барнаула!»

Встал председатель РИКа, боевой товарищ, партизан Пивень и дрожащим голосом зачитал какую-то бумагу, Иван понял только одно - их всех признали кулаками, а у него ещё и отбирают тройку рысаков. Как так? И сразу резкая боль ударила под левую лопатку. В глазах зароились мошки. Он только и смог спросить: - За что? И потерял сознание.

Умер Иван на крыльце РИК, куда его вынесли соседи, от разрыва сердца.

Он не слышал, как вслед ему сказал уполномоченный:

- Вот, видите, что такое частный собственник! Готов умереть за каких-то лошадок! Колхоз избавит вас от этого!

Весь следующий день из сёл района под конвоем комбедовцев свозили в Бутырки кулаков. К общему обозу присоединили местных, в том числе и семью Кузьминых. Умерший хозяин так и остался лежать в гробу на столе в горнице пустого дома. Семён сидел на лавке с мамой рядом с умершим отцом, но, когда их вывели из дома комбедовцы, куда-то пропал и появился перед самой отправкой обоза. Молча упал в розвальни, мать и младший брат не успели ничего у него спросить, как кто-то крикнул «Поехали!» Но на выезде из села обоз вновь остановились. Оказалось, исчез уполномоченный. Долго его искали, но он словно сквозь землю провалился Хозяйка, где он квартировал, клятвенно уверяла, что совсем недавно он с портфелем ушел в исполком. Идти-то три двора! И куда он пропал? Непонятно!

Уполномоченного искали не меньше часа, но так его и не обнаружив, обоз с кулаками для отправки в Нарым отправили в Барнаул. Лошадью, на санях которых везли семью Кузьминых, правил дальний родственник. Он молча уставился в дорогу, и только иногда покрикивал на кобылу: - Но! Я тебе сейчас! Мать, укрывшись шалью, тихо сидела сзади саней и смотрела на удаляющиеся село. Семён перевернулся с боку на бок и вытащил из голенища пима финку. Увидел, что на него смотрит младший брат, прижал палец к губам, мол, молчи, и спрятал нож в солому, а потом достал его, огляделся и, убедившись, что никто не видит, с силой вогнал в накатанную дорогу.

- Чего смотришь? - прошипел в сторону младшего брата.

- Жалко! Красивый!

- Жалко у пчёлки в одном месте! Смотри, не проболтайся! - сказал старший брат и улёгся поудобней в санях.

- Да я что, дурачок маленький, - обиделся младший.

- Дурачок, не дурачок, но вздумай ляпнуть! Тогда нам всем хана.

Ночевали в Кадниково. По принципу — кто где приткнётся. Когда стали подъезжать к Подстепному, его догнали конные милиционеры и приказали остановиться. Потом они собрали всех комбедовцев и о чём-то громко говорили или спорили. Кузмины не слышали. Далеко было. Семён, укрывшись с головой тулупом, спал или делал вид, что спит. Николай, прижавшись к старшему брату, дремал. А мать так и не шевелясь сидела на санях сзади.

Комбедовцы и милиционеры потребовали, чтобы все встали и отошли от саней. Младший толкнул старшего, тот помог подняться матери, и они шагнули на обочину и тут же провалились в снег почти по колени.

- А что произошло? - Семён спросил Николая.

- Не знаю! Милиция догнала и остановили. Зачем, непонятно?

Вместе с ними в снегу стоял и возница-родственник. Он тихо заметил:

- Видно что-то ищут. Вон солому на санях перебрасывают.

Николай с тревогой глянул на старшего брата. Тот и бровью не повёл. Два милиционера шли от начала обоза, а два - от конца, один справа, другой слева и перебирали вилами солому. Параллельно им шли комбедовцы и обыскивали конвоируемых. Это продолжалось не менее часа. Все уже замёрзли и хотели только одного, чтобы скорее всё закончилось. Одна старшая Кузьмина как бы и не замечала мороза и снега. Всё так же, не шевелясь, стаяла в сугробе.

Тени от сосен дотянулись до обоза, когда осмотрщики прошли сани, на которых везли Кузьминых и пошли дальше. Коля вопрошающе глянул на Семку. Тот криво усмехнулся. И вдруг мать повернулась к братьям и тихо проговорила:

- Нечего в переглядки играть! Сейчас эти дураки посадят нас и поедим.

И точно! Крикнули, чтобы все усаживались в сани, и обоз снова заскрипел по снегу. Возница спросил у стоявшего на обочине знакомого комбедовца:

- Что искали?

Тот присел в сани Кузьминых рядом с кучером:

- Убивцев! Кто-то зарезал сегодня утром уполномоченного. Да так хитро! Пока мы все собирали обоз, они его прикончили и спрятали в сугробе у правления РИКа. Скорее всего, оглушили, засунули в сугроб и прирезали, как борова. Крови-то нигде больше не было.

Потом немного помолчал, как бы что-то прокручивая в своей голове:

- Нет! Точно убивцев было несколько. Один бы такого здорового мужика не осилил. Да и в сугроб надо было ещё бросить. И с этими словами он спрыгнул с саней.

- Вам виднее, - проговорила вслед ему старшая Кузьмина. И внимательно посмотрела на Сёмку. Тот опустил глаза. Её сын отличался не только отчаянностью, но и силой. В том году на спор двухпудовую гирю перебросил через мельницу. До сих пор никто со всей округи этого не смог повторить.

Раскулаченных выгрузили в пойме Оби, между Барнаулом и Чесновкой. Везде стояли часовые. Иногда слышались выстрелы — видно кто-то пытался отойти в сторону от этого столпотворения по нужде. Начальники хохотали и говорили, чтобы справляли нужду рядышком. Кого, мол, вам стесняться! Тогда мужики и парни на краю табора отгородили тряпками отхожее место. Семён тоже не остался в стороне. Вытащил из узла большую шаль и пошёл помогать. А когда вернулся, обнаружил что к их стойбищу прибилась семья брата отца. Сам Филипп, его жена тётка Маруся и трое пацанов. Старшему Петру 14 лет, остальные погодки 7 и 8 лет. Для Семёна это стало полной неожиданностью — семья дяди всегда числилась в бедняках. Их-то за что?

- Что, племяш, рот розявил? Мы! Мы это! То же записали в кулаки. Я же каждое лето нанимал помощника на посевную, а потом и на уборку. Здоровья-то совсем нет! Вот за это и стал кулаком. Да тут ещё и твой отец, мой брат с этими конями, будь они не ладные! Да и вы, какие кулаки! Я нанимал, а вы всегда своими обходились! Так что под одну гребёнку! И без перехода. Ты не знаешь, кто городского прирезал? Нет!

Дядю Филиппа привезли с японской почти что не живым. Простыл в Манжурии, а может какая-то местная зараза прицепилась. Кто его знает? Врачи ничего не смогли сказать, кроме того, что солдат нежилец. Но бабы деревенские, они и есть бабы. Сбегали до местной знахарки, рыжей Маньки, та им насоветовала парить его в травах. Нужных корешков и травинок дала. И выходили! В бочку заливали горячую воду, настаивали на ней эти травы, а потом опускали туда страдальца. И парень оклемался. Ещё женился и детей нарожал, но периодически болезнь возвращалась и тогда он ни к чему крестьянском не был способен: лежал на полатях пластом, хотя всё видел и слышал, а двинуться не мог.

Дядя попросил мать Сёмки и Николая и самого Сёмку отойти в сторону. Вышли на край табора. Народ на них не обращал внимание. Каждый был занят своим делами и думками Родственник закурил,

- Буря идёт. Всего ломит. Как бы не свалиться!

- Что Филипп будем делать?

- Думаю, ребятам надо бежать. Твоим и моему Петру. Остальные дорогу не осилят. Я — тоже!

- Как бежать? Часовые вокруг.

- Я же говорю, под ночь накроет всех нас буран. Вот тогда и нужно бежать. В Барнаул.

И не спрашивая согласия Семёна, заявил:

- Семён ты будешь за старшего. Помнишь, мы в прошлом году с твоим тятей и тобой по осени приезжали в Барнаул. Помнишь тот дом, где ночевали?

- Помню. У них ещё зелёные ставни.

- Вот, пойдёте туда. Авось не выдадут!

Ночью и вправду загудел сильнейший буран. Завертело, закружила, засвистело, да так, что света белого стало не видно! Тем более ночью! Проваливаясь почти по пояс в снегу, братья двинулись через реку. Первым шёл самый старший Семён, в середине — Николай и замыкающим — Петро. Договорились, чтобы не случилось, не орать и не плакать! Точнее так им сказали дядя Филипп и мать. Снег забивал глаза, так что ничего не было видно. Ориентировались на печной дым, потому что знали, что им тянет от жилья, с берега. Шли несколько часов и, поднявшись на речной обрыв, наткнулись на часового. Получилось так, что очередной заряд снега пролетел, и вот сбоку от них вырисовался человек с ружьём. Тот что-то крикнул, а потом в их сторону выстрелил. Брат Николай молча упал. Семён наклонился над ним и увидел чуть выше правого глаза пулевую рану. В это время Петро крикнул: - Бежим! И они ринулись в сторону города. Их накрыл очередной снежный заряд. Часовой ещё раз выстрелил, но не попал.

До адреса они не добрались, потому что в городе милиция и военные перекрыли все улицы и перекрёстки. Видно, бежали не только они. Поняв, что им до заветного адреса не пройти, братья растерялись, и в этот момент приоткрылись ворота одного из домов, и девочка в светлом платьице, в платке и больших чёрных пимах рукой поманила их за собой. Так они оказались в воровской малине. Когда вся шумиха на улицах утихла, их позвали в горницу и спросили, хотят ли они стать ворами. На что Семён, набычившись, ответил, что на лихое дело он никогда не пойдёт. Народ обижать не будет. Как потом рассказывал дядя Петя, я решил, что всё, это конец, и сейчас их посадят на перо, а потом выбросят на улицу в сугроб. Кто будет искать тех, кто зарезал беглецов! Но воры о чём-то поговорили, и старший сообщил, что их переправят в Киргизию. А там, как господь рассудит! И перекрестился!

В Киргизии пришлось в горах пасти овец. Потом нашли самородное золото и выправили необходимые документы. Во время войны честно воевали. Вернулись домой с наградами и ... оба стали членами партии. Но это уже следующая история. А вот, что случилось с оставшимися, до сих пор неизвестно. Возможно их увезли в Нарым, и они там погибли. Возможно, утонули во время паводка. Но никто из них так больше и не объявился в родных краях.