Тропа конкистадора

Глава 1

«…Уже в течение нескольких месяцев я и мой немногочисленный отряд блуждаем по джунглям Нового Света в поисках города, вскружившего головы многим подданным короны. И я, обедневший идальго, не был исключением. До сих пор помню таверны Севильи, где меня охватила жажда приключений и, разумеется, страстное желание вырвать из лап дикарей долю Города Солнца — богатство, способное даже за вычетом королевской пятины обеспечить мне безбедную жизнь до скончания дней. Я собрал команду из таких же отчаянных сорвиголов, ослепленных золотом, и мы двинулись в путь через океан. Нам благоволила судьба — ни разу за все плавание каравелла не попала в шторм. Но едва наши сапоги коснулись неведомой суши, мы незамедлительно шагнули в мир, полный тайн и смертельных опасностей…

…Необъятные стволы вековых сейб, чьи мощные узловатые ветви причудливо переплетались, устремлялись в зенит. Их плотная листва, сверкавшая на редких просветах изумрудами, сплеталась в сплошной свод, не дававший дневному светилу пробиться к земле. Невозможно было оторвать глаз от неземной красоты девственной сельвы, которую еще не тронули крест и топор белого человека. Но эта липкая, удушливая баня оказалась коварна: наши испанские латы мгновенно покрылись бурой ржавчиной, а кожаные сапоги сгнили, вынудив надеть грубые индейские альпаргаты из волокон агавы. И все же долг и жажда славы гнали вперед: бросив прощальный взгляд на лесных исполинов, мы перешагнули незримую границу и углубились в совершенно чужой, враждебный мир…

…Мы двигались медленно, сверяясь с грубо набросанной на плотной бумаге картой — пускай неточной и путаной, но это было лучше, чем блуждать вслепую. Поначалу нам не попадались местные жители, однако старый ветеран походов не раз предупреждал меня: лесные племена умеют скользить среди ветвей бесшумно, точно змеи. Тогда я наивно думал, что все это пустые солдатские россказни, но они оказались горькой правдой. Тот страшный полдень я запомнил навсегда; он до сих пор является мне в кошмарах, ведь тогда я потерял верных солдат, а остальные избежали могилы лишь чудом...

...Стоял удушающий зной. Мы вышли к тихому озеру, надеясь сбросить тяжелые, просоленные хлопковые доспехи, напиться и немного перевести дух перед новым броском к Золотому городу. Спасительная прохлада, веявшая от темной воды, усыпила нашу бдительность. Позабыв обо всяких предосторожностях, мы бросились к водоему, оказавшемуся гибельной западней.

Стоило нам сложить оружие и тюки, как из прибрежных зарослей бесшумно выступили дикари. Их налитые кровью глаза неотрывно следили за нами. В руках туземцы сжимали копья и тяжелые палицы-маканы, а тела их совершали странные покачивания, походившие на ритуальный транс. Мне показалось, что они одурманены каким-то зельем. Я успел лишь хрипнуть боевой клич: «Сантьяго!», но прежде чем арбалетчики успели взвести тетивы, шедший впереди солдат рухнул ничком в высокую траву, глухо звякнув пряжками. Стоило вглядеться, как я похолодел: из шеи несчастного торчал тонкий костяной шип, несущий в себе яд кураре.

В тот миг я осознал, что нас ждет та же участь. Я вскинул пустые ладони, пытаясь жестами остановить бойню и воззвать к миру, но дикари были глухи. Они скрутили нас веревками из лиан быстрее, чем мы успели обнажить клинки…

…Я смутно помню, как очнулся в туземном селении, запертый вместе с выжившими в бамбуковой клети. Лишь когда муть в голове рассеялась, я не досчитался троих: старого рубаки Мартинеса, дерзкого Санчеса и весельчака Гарсии.

Несколько суток нас морили голодом и неизвестностью. И вот, когда кровавое вечернее солнце покатилось за горизонт, началось священнодейство. Женщины с факелами из смолистых веток потянулись к каменному алтарю, у которого замер верховный жрец. Его тело, одетое лишь в набедренную повязку, было сплошь испещрено черными ритуальными узорами. Когда глухой бой барабанов стих, к помосту поволокли наших пленных товарищей. Лица бедняг казались белее савана: одурманеные каким-то туземным отваром, они покорно опустились на колени перед камнем.

Жрец извлек из-за пояса ритуальный нож из заостренного кремния, лезвие которого тускло сверкнуло в пламени костров. Я был бессилен помочь и в отчаянии рвал деревянные прутья клетки, сдирая ногти до мяса. Ни один дикарь не смотрел на нас — язычники упивались своим варварским действом. Одно молниеносное движение палача — и окропленный алтарь принял жертвенную кровь Гарсии. Без малейшей дрожи жрец повторил это над Санчесом и Мартинесом, после чего жадно осушил наполненную чашу во славу своих демонических богов. В тот вечер я поклялся: мы вырвемся отсюда, чего бы это ни стоило.

Пресвятая Дева дель Пилар, благодарение Тебе за то, что услышала наши молитвы той ночью и позволила взломать клеть под покровом ливня! Мне тошно воскрешать в памяти ту резню, но гибель друзей до сих пор преследует меня. Именно поэтому я вызываюсь в караул чаще других — лишь бы не смыкать век в темноте…

…Судьба испытывала нас железом и лишениями. Казалось, Господь желает допустить к Золотому городу только самых стойких. Наш путь изо дня в день становился все мучительнее. Мы продирались сквозь колючие заросли, страдая от впившихся под ногти песчаных блох-нигуа и туч мошкары, разъедавшей кожу сквозь истлевшие рубахи. Сверившись со стрелкой компаса, я убедился, что мы держим правильный курс к речной низине.

Но душу терзало дурное предчувствие. Взглянув на изможденные лица спутников, я понял, что и их измучил подспудный страх. Силы иссякли, и мы объявили короткий привал под раскидистым древом, ведь последние дни мы шли почти без сна, боясь погони.

Опустившись на сырую землю, я поднял взгляд и вновь поразился коварству здешней природы. В зеленых кронах, точно крошечные ожившие самоцветы, мелькали колибри, на миг зависая в душном мареве; на прогретом базальте лениво щурились пестрые ящерицы. Господи, эта красота была лишь маской, скрывавшей смерть! Не успел я перевести дух, как сухой хруст заставил нас вздрогнуть.

Мы вскинули оружие. Из зарослей, мягко ступая исполинскими лапами, вышел ягуар — зверь, которого в Испании знают лишь по диковинным гравюрам. Песочная шкура, усеянная бархатными розетками, лоснилась, а тяжелый немигающий взгляд выдавал истинного владыку этих дебрей.

Пальцы намертво вцепились в деревянное ложе арбалета. Я замер, уповая на то, что хищник свернет с тропы. Но зверь, примериваясь, припал на передние лапы и взметнулся в воздух. Я видел летящую в лицо свирепую морду, оскаленные клыки и серповидные когти. Я уже мысленно вознес последнее «Отче наш», когда прозвучал щелчок спуска и сухой свист: тяжелый стальной болт Родригеса вонзился зверю прямо в висок. Хищник свинцовым мешком рухнул к моим ногам, обагряя траву густой кровью. В панике похватав пожитки, мы поспешили покинуть место привала…

…Вскоре начался сплав. Несколько дней мы топорами долбили из древесных стволов неуклюжие каноэ. Усталость и голод отступили, когда на илистой косе мы отрыли две фигурки: они были отлиты из тумбаги — священного индейского сплава золота и меди с характерным красноватым отливом.

Видели бы вы, как загорелись наши глаза! Это был знак: Город Солнца близко! Алчность вновь разожгла огонь в жилах. Спустив челны на мутную стремнину, мы налегли на грубые весла, отдавшись на волю извилистого речного потока.

Огибая песчаную мель, мы наткнулись на первобытный ужас: в полуденных лучах грелся пятиметровый черный кайман. Его костяная чешуйчатая броня влажно блестела, а пасть щерилась частоколом кривых зубов. Лишь мертвый, безжалостный огонек в зрачках выдавал в этом доисторическом бревне живого людоеда.

Я шепотом велел грести без звука, уповая на милость святых. Но в кронах с истошным воплем вспорхнула стая попугаев. Чудовище шевельнулось, и у Родригеса сдали нервы: он спустил тетиву. Арбалетный болт лишь вскользь чиркнул по прочному роговому щитку на голове каймана, и исполин молниеносно ушел под воду без единого всплеска.

Мгновение тишины — и страшный удар снизу потряс наш челн. Лодка опасно накренилась; Перес не удержал равновесия и с криком полетел за борт. Вода вскипела, мелькнул чешуйчатый гребень, пасть сомкнулась на поясе бедняги — и река навсегда поглотила его вместе со шпагой и надеждами на спасение…

…Я сбился со счета дням, пока мы карабкались по каменистым отрогам Кордильер. Отряд редел; от голода спасали лишь дикий маниок да улитки. Мы изорвали одежду в лохмотья, а истерзанные кирасы покрылись слоем грязи и ржавчины.

Но когда мы вышли к продуваемой ветрами расселине, до слуха донеслись звуки — резкие переливы тростниковых флейт и гул бронзовых гонгов. Собрав последние крохи сил, мы поднялись на гребень и онемели.

В широкой горной котловине сиял он — легендарный Город Солнца. В центре его к небесам взмывала ступенчатая пирамида, сплошь обитая пластинами червонного золота, горевшая нестерпимым жаром под полуденным солнцем. Вершину ее венчал храм, инкрустированный нефритом и самоцветами, преломлявшими свет всеми цветами радуги. А вокруг террасами спускались дворцы, дома и площади — все залитое золотым сиянием.

Сколько же сокровищ ушло на эту твердыню? Ни один король Европы не владел и сотой частью этого великолепного зрелища! Я жаждал коснуться этих стен, набить сокровищами сумы и карманы, привезти в Кастилию неопровержимое свидетельство нашего триумфа.

Ослепленные лихорадкой, позабыв об осторожности, мы ступили на мощеную белым камнем дорогу. И не сразу заметили, что путь нам отрезан.

Перед нами нерушимой стеной выстроились туземные воины. Их лица скрывали золотые маски с оскалами богов, а в руках замерли копьеметалки-атлатли. Среди них возвышался тот, чье имя передавали шепотом конкистадоры во всех факториях Нового Света. Сам Эль Дорадо — правитель, чье тело было от макушки до пят натерто душистыми смолами и усыпано мерцающей золотой пылью.

Теряя рассудок, я подался вперед, протягивая к нему дрожащие руки:

— Клянусь небесами… Живое золото…

Но в тот же миг наконечники копий с сухим стуком уперлись в металл моей истерзанной кирасы. Я замер, глядя сквозь золотые прорези в бесстрастные глаза повелителя сельвы. Я понимал всю гибельность своего безрассудства, но ничего не мог с собой поделать. Золотая лихорадка сожгла мою душу дотла…»

(Из дневника Рикардо де ла Фуэнте).