Трагедия трагика

Глава 1

«Вы, люди, играете в свои игры. А мы - в свои!»

- Ryse: Son of Rome

Он сидел за столом и выводил каламусом буквы на папирусе. Одна за одной на коричневатой поверхности свитка появлялись символы, содержащие в себе смысл создаваемой им истории. Его трагедия должна быть завершена. Завершена, иначе покупатель не будет доволен. Он никогда не писал трагедии на заказ, но в этот раз… В этот раз ему предоставили такой материал и пообещали такую цену, что он не мог отказаться. А значит надо работать…

****

Все началось, кажется, еще в прошлый лунайдайс, когда на дворе стоял необычайно жаркий для этого времени года вечер. На дворе стояло начало ноября, и такая погода казалась чем-то совершенно немыслим. Грациан тогда буквально задыхался от духоты и пыли. Он даже подумывал о том, чтобы отправиться отдохнуть в Рим, но затем справедливо рассудил, что путь из предместий Геркуланума в столицу по такой погоде, вероятно, убьет его. Грациан никогда не отличался здоровьем, а теперь, в преклонном возрасте, он и вовсе превратился в ходячую развалину. Впрочем, уже тогда он подумал, что жаркий день явно что-то предвещает. Но, так как он не весталка и не авгур, решил не гадать лишний раз, а просто смотреть, что будет дальше.

Именно тогда, в тот жаркий злополучный день, к нему в дверь и постучали. Когда одна из его служанок открыла незваному гостю, то Грациан, сидящий в кресле как раз напротив входа, увидел на пороге невысокого худощавого паренька в рваной тунике. Выглядел он как-то пришибленно, явно нервничал, а его сбитые и пропитавшиеся пылью сандалии говорили о том, что путь он проделал долгий. Увидев Грациана, он еще больше оробел, но все же нашел в себе силы и поклонился.

Тут-то старый трагик и узнал его: это был уличный мальчишка. Один из многих, что бегают по переулкам, воруют у торговцев на рынке и предлагают «показать» нужную дорогу приезжим. А еще их часто могли использовать как посыльных. Судя по всему, именно последним и был его сегодняшний гость.

Грациан встал из кресла, подошел к пареньку и ни говоря ни слова протянул руку. Тот выудил откуда-то небольшой сверток папируса и всучил ему.

— Напоите его и отпустите в город, - сказал Грациан служанке, после чего вернулся в кресло и развернул послание. Первым, что бросилось в глаза, была печать сенатора Тита, его старого друга, который регулярно заезжал в Геркуланум, чтобы устроить очередную оргию по случаю, а то и без. Впрочем, интересовали его не только праздные развлечения, но и более возвышенные. Например, трагедия. И кто, как не Грациан, знаток греческого театра и некогда признанный мастер трагедии, был бы для него самым интересным собеседником в этом вопросе?

Трагик пробежался глазами по посланию и, окончательно убедившись в том, что именно от него хотел сенатор, вновь встал с кресла. Похоже, сегодня ему все-таки придется отправиться в путь по жаре.

Когда он прибыл в Геркуланум, жара уже спала. Солнце опускалось за горизонт, и погода становилась все более приятной. Люди начали выходить на улицы, чтобы заняться своими обычными делами. Грациан, облокотившись на свой кулак, лениво наблюдал за тем, как горожане снуют туда-сюда, пока рабы несут его лектику через городские улицы в направлении виллы сенатора. Проблемы этих людей казались ему какими-то жалкими и никчемными, как и сами эти люди. Занятые своими повседневными заботами они, в отличие от Грациана, не могут наблюдать красоту раскинувшейся вокруг них природы. Впрочем, они же живут в городе, а какая тут может быть природа? Грациан ненавидел города.

Именно поэтому он переехал в предместья Геркуланума. Еще с самого детства держаться подальше от трущоб, где снуют грязные оборванцы, подобные тому, что принес ему сегодня послание от Тита. От жарких улиц, где у тебя могут легко снять с пояса кошелек. От темных переулков, где тебе в спину могут воткнуть нож. Грациан ненавидел людей вокруг себя. Он всегда это знал, но лишь в такие моменты эта ненависть проявлялась совершенно четко. Он ненавидел их. Этих жалких, глупых, неумелых людишек, что годны только работать. Этих дураков, которым боги не даровали даже примитивных способностей творить. Не всех ненавидел, конечно. Сенатор Тит, например, ему нравился. Он тоже считал всех вокруг дураками, впрочем, сам честно признавался, что не слишком умнее них. Кто же умнее? Ну конечно Грациан! Это сенатор заявил ему во время очередной вечерней прогулке во внутреннем дворе его виллы. Что большинство людей вокруг дураки, и он тоже дурак, но зато пытается тянутся к познанию через искусство. А Грациан, как трагик и знаток жизни однозначно может помочь ему в этом.

Грациану такие слова очень понравились, поэтому он про себя стал называть сенатора «просвещенным дураком». С уважением трагик относился и к своим коллегам, тем, кому олимпийцы дали власть над душами людей и возможность открывать правду о жизни. Но более никто не мог заслужить его расположение.

Вилла сенатора находилась на другом конце города за крепостной стеной и внешне ничем, в общем-то, не отличалась от других таких же. Подлинным отличием было внутренне убранство. Грациан бывал здесь уже не раз, но постоянно поражался тому, как богато и со вкусом Тит обставлял свой загородный дом.

Когда перед ним раскрылись двери виллы, первое, что бросилось в глаза трагику, это несколько парфянских щитов на стенах. Щиты эти Грациан видел уже не в первый раз, но всякий раз удивлялся тому, как же искусно они сделаны. Впрочем, вскоре его взгляд упал на два длинных меча и секиру необычной формы. Этих вещей Грациан раньше не видел, а потому сделал вывод, что это, вероятно, новые трофеи. Сенатор Тит часто «ходил» в походы вместе с легионами. Ну, если быть точнее, то сидел где-нибудь в укрепленном лагере на границе империи и ждал, когда солдаты вернутся обратно, принеся ему что-нибудь ценное и интересное.

— Ты наконец-то здесь, друг мой Грациан! – сенатор в этот раз сам соблаговолил выйти встретить его. Его тучное, укутанное тогой тело, источало запах пота, смешанного с ароматами дорогих масел, а жиденькая бороденка колыхалась из стороны в сторону, когда он говорил.

— Трагик, - трагик вскинул руку, приветствуя хозяина дома. – Рад тебя видеть.

Они обнялись, и Грациан приложил все силы, чтобы подавить рвущееся наружу отвращение, параллельно напоминая себе о том, что хотя сенатор и являлся весьма отвратительным внешне, это не отметает его внутренней красоты и интеллекта.

— Прошу, Грациан, проходи, - сказал Тит, отстранившись. – Проходи во двор и устраивайся, нам предстоит многое обсудить. Я скоро подойду.

Трагик кивнул и последовал по уже давно заученному направлению через холл, разглядывая висящие на стенах трофеи.

«Надо не забыть спросить его про секиру и мечи…» - подумал Грациан.

Он свернул за угол, оказавшись у полуоткрытой двери и… замер. Что-то было не так. Трагик окинул холл взглядом. Щиты и мечи на стенах, доспехи на специальных стойках в углах, вазы с цветами и заморскими деревьями вдоль стен, удаляющийся силуэт Тита в противоположном конце коридора. Но что-то не так. Что-то очень сильно не так. Нет… гостей. Нет множества известных и неизвестных Грациану людей – поэтов, философов, сенаторов, скульпторов. Нет пышногрудых, полуобнаженных девиц, которые обычно выполняли роль обслуги для приглашенных. Неужели сегодня Тит позвал только его одного? И что бы это могло значить?

В раздумьях Грациан вышел во двор, прикрыв за собой дверь. Здесь стоял небольшой столик из красного дерева, на нем – несколько кувшинов с вином, тарелка с разнообразными яствами, и кубки. Всего три. Это вызывало еще больше вопросов.

— Всего три человека. Я, сенатор Тит… - размышлял Грациан вслух. – А кто же еще тогда?

Его мысли были прерваны послышавшимся сзади звуком голосов. Он прислушался: один из них точно принадлежал Титу. А второй…

— Друг мой, прошу, проходите на веранду, - дверь раскрылась, впуская говорящих во двор. – Грациан, прошу, познакомься!

Трагик обернулся. Рядом с Титом, заложив руки за спину, стоял загадочный третий гость. Это был мужчина, среднего роста и телосложения, одетый в синюю тогу, расписанную странными черными узорами. С этим нарядом ярко контрастировала его густая и крайне неухоженная рыжая борода.

— Грациан, - подал голос сенатор. – Знакомься, это Маркус. Мой второй важный гость. Философ, бывший легионер и… торговец скотом, так ведь?

— Да, так, - ответил ему рыжий. Голос его был на удивление приятным, низким и глубоким, сильно неподходящим его странной внешности. – Я торговец скотом. И лечебными травами.

Он протянул руку Грациану. Тот пожал ее, впрочем, без особого энтузиазма.

— А вы, я полагаю, Грациан. Тот самый Грациан, - Маркус усмехнулся. – Один из самых известных трагиков в империи.

— Да, это я, - мужчина был достаточно умен, чтобы распознать лесть. Такое ему часто говорили многие из его врагов, но, будь прокляты они именем всех богов Олимпа, если хоть кто-то из них имел такой прекрасный голос и мог так произнести эти слова. Хочешь не хочешь, но аж на душе становилось тепло.

Впрочем, Грациан обладал достаточной выдержкой, чтобы не позволить запудрить себе мозг. Поэтому решил больше не позволять сладкоречивому гостю открывать рот лишний раз и повернулся к сенатору.

— Тит, дорогой мой, скажи мне пожалуйста, будь любезен, зачем ты пригласил меня и... господина Маркуса сюда, к себе на виллу? Я имею в виду, зачем ты пригласил сюда только нас двоих?

— Сейчас я все расскажу, - сенатор указал рукой на стол, к которому слуги уже поднесли плетеные кресла. – Садитесь, прошу вас. Это будет долгая история.

Ветер усиливался и поднимал с дороги песок и пыль. Они взвивались в воздух, скручивались в маленькие подобия смерчей и с силой бились в стены виллы. Некоторые из пылевых вихрей проносились выше, над крышей и внутренним двором, где сидели Грациан, Тит и Маркус. Небо было затянуто холодными облаками, что явственно контрастировали с вновь подступающей жарой. Спасали только опахала, которыми их обмахивали слуги.

— Скажи мне, мой дорогой друг Грациан, - начал свою речь сенатор. – Ты веришь в вещие сны?

Он говорил на греческом, вероятно, чтобы рабы не понимали, о чем речь.

«К чему такая секретность?» - подумал про себя трагик, а в слух, также на греческом, ответил:

— Я с таким никогда не сталкивался, но боги могущественны. Как знать, может кому-то они вполне могут возвещать свою волю во снах.

— Да, да, правильно! – жирный сенатор аж запрыгал от радости, заставляя кресло грустно поскрипывать. – Так и есть! И один из тех счастливчиков, которым боги решили раскрыть свой замысел, сейчас сидит перед тобой!

Он раскинул руки и захохотал.

— Я, - продолжил Тит, наконец, отсмеявшись. – Знаю, что будет завтра. Знаю, а другие нет. Но боги сказали мне, что я должен поделится с вами этим знанием. Я не удивлен, ведь вы оба – великие люди. Такие же, как и я.

— Что за знание? – подал голос, молчавший до этого, Маркус.

— Завтра днем, - сенатор звучал торжественно. – Геркуланум, Помпеи и ряд других городов в округе будут… уничтожены.

За столом повисло молчание. Тит несколько секунд смотрел на удивленные лица то одного, то другого из своих гостей, явно наслаждаясь эффектом, который он произвел, а затем продолжил:

— Сегодня ночью мне явился сам Меркурий, вестник воли Юпитера, и сообщил, что завтра произойдет извержение вулкана, - он указал пальцем на смутно виднеющийся в пыли силуэт горы Везувий. – Он изрыгнет потоки огненных рек и столько пепла, что само небо будет скрыто от глаз людских. И эти потоки протекут по равнинам и лесам, обращая их в прах, они вольются в Геркуланум и сожгут всех, кто в нем останется. Всех, кроме нас. Меркурий возвещал мне, что ты, Грациан, и ты, Маркус, должны прийти сюда, ко мне на виллу. И что я должен рассказать вам обо всем. Богам угодно, чтобы мы спаслись и…

Тит запнулся и некоторое время смотрел на пол. Грациан и Маркус молчали.

— И… я, честно говоря, не знаю, зачем. Но они хотят, чтобы мы спаслись, разве не это самое важное? В общем, по воле Юпитера, сегодня ты, Грациан, и ты, Маркус, останетесь на ночь здесь. А завтра рано утром мы должны будем уйти из города. Меркурий объяснил мне, в каком направлении надо двигаться, чтобы побыстрее уйти от раскаленных потоков, извергнутых из недр земли. Таким образом мы останемся живы. Такое вот послание.

Он замер, поглядывая на своих гостей в ожидании. Грациан сидел, глядя на яркое солнце, слегка померкшее из-за витающего в небе песка, и думал. Нет, он не сомневался в том, что боги могут рассказать о своих замыслах смертным. Он вполне допускал, что они могут рассказать об этом даже такому человеку, как Тит, которого Грациан, даже не смотря на все стремление сенатора к совершенству, считал, пожалуй, самым недостойным кандидатом для божественного откровения. Но вот чего он не допускал, так это то, что боги столь милостивы. Даже самый круглый дурак знал, что Совет богов никогда не дает что-то просто так. Взамен всегда что-то требуют. И в чем вообще смысл богам устраивать извержение вулкана? Что-то тут явно не так…

— Значит остаемся тут? – Маркус заговорил первым.

— Именно так, - Тит усмехнулся. – Я уже приготовил комнаты для вас. Можете лечь спать там, как захотите. Можете не спать, а просто лежать. Кто ж против? Это ваше дело, но я бы советовал вам спать, потому что силы нужны на завтрашнюю поездку. Но из виллы не уходите, иначе… ничего хорошего не выйдет, я так понимаю. Если захотите выпить или поесть, то мои слуги к вашим, хе-хе, услугам. А пока… Пока, дорогой мой Грациан!

Трагик вынырнул из своих мыслей и повернул голову к Титу:

- Что? Я немного отвлекся.

- Друг мой Грациан, - сенатор улыбнулся. – Расскажи нам, как продвигается работа над твоей новой трагедией?

- Может лучше ты мне расскажешь? Про секиру и те два меча, что весят в холе?

- О, ты заметил? Это трофеи из похода в Британию…

****

Его разбудило хлопанье крыльев за окном. Очень больших и очень мощных крыльев. Грациан нехотя поднялся, охнул, подошел к окну и распахнул деревянные створки ставен. Снаружи ничего не было. Неведомая птица не оставила даже перьев. Впрочем, он почти не сомневался, что это была сова. Они тут частые гости.

Грациан усмехнулся и вдохнул в себя прохладный и бодрящий ночной воздух. Ему вдруг нещадно захотелось выпить. Вина, желательно покрепче. Недолго думая, трагик отошел от окна и двинулся к выходу из комнаты. Толкнул плечом дверь и вышел в холл, освещаемый несколькими висящими под потолком светильниками. Блики пламени бросали причудливые тени на стены и висящие на них трофеи сенатора, на подставки с доспехами и деревья. Грациан вспомнил, как давно в детстве его пугала тень от дерева, растущего за окном, особенно во время грозы, когда при сильном шторме оно казалось самим Тифоном, вылезшим из царства Плутона.

Сейчас Грациан уже не боялся подобного, но отчего по спине его пробежал холодок. Что-то… Что-то было не так. На этот раз он явственно, очень явственно ощутил это и остановился прямо посреди коридора. Легкий ветерок дул под потолком и колебал огни светильников. Но кроме легких звуков, издаваемых пламенем, не было слышно ничего. В вилле царила абсолютная тишина.

Грациан втянул носом воздух. И тут же понял, что именно не так. К аромату масел и благовоний, которыми рабы Тита заправляли светильники, примешивался еще один. Едва уловимый, но такой знакомый. Этот запах трагик помнил еще с детства, когда видел, как его отец пырнул кинжалом нерадивого раба за то, что тот случайно уронил чашу с вином. Запах крови.

Грациан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он огляделся по сторонам, увидел украшенный золотом гладиус, висящий на стене и, недолго думая, схватил его. Сжал рукоять покрепче и быстро двинулся по коридору вперед. Запах, судя по всему, шел из противоположного конца, из-за угла. В той стороне располагались комнаты, где спали сенатор и Маркус.

Его шаги отражались гулким эхом и разносились по коридору. Угол был все ближе, а запах все отчетливее. Наконец Грациан добрался до заветного конца коридора и обомлел: на полу лежали домашние рабы сенатора. Все. Мертвые. Огромная, просто неимоверных размеров лужа крови растеклась под ними, и это именно от нее распространялся по коридору запах. Рабы лежали по-разному, порой в нелепых позах, смешно раскинув руки или ноги, и на их телах виднелись явственные следы от рубящих ударов. Некоторые не имели конечностей или даже голов, у некоторых лица были смяты и раздавлены, словно кто-то невероятно сильный с яростью ударил их чем-то тяжелым. Но в глазах тех, чьи головы уцелели, отобразился невероятный сверхъестественный ужас. Такой страх не мог вселить человек, да и вряд ли хоть кто-то из живущих на земле людей мог иметь такую силу, что смять чью-то голову, как яйцо.

Грациан почувствовал, как тошнота подкатывает к горло. Он не был слабаком и видел немало крови, но даже для него это было чересчур. Кажется, даже прожженный легионер бы не выдержал.

«Легион!» - воскликнул про себя Грациан. Содержимое желудка отступило, а голову его заполнила единственная, казавшаяся спасительной, мысль.

- Стража! – завопил он. – Стража, на помощь! Тревога, на сенатора напали!

Ответом была гробовая тишина.

- Стража, - Грациан бросился по коридору. – Стража, тут…

Он осекся, увидев открытое окно, выходящее во внутренний двор. Меч выпал из его рук, а колени задрожали. Стража была там. Вся. Легионеры, что охраняли дом Тита, лежали во внутреннем дворе, разорванные на части, изрубленные в фарш, а крови было в буквальном смысле целое озеро.

- Боги, да что же происходит… - Грациан опустился на колени. – Что это? Как это вообще возможно? Я… Может это сон?

Он ударил себя по щеке и посмотрел в окно вновь. На этот раз сил сдержаться не хватило, и весь ужин излился прямо на богато украшенный пол холла. Это был не сон. Совершенно не сон. Но удар привел его в чувства. Паника несколько отступила, и Грациан поднялся, подобрал гладиус и посмотрел в сторону устланного телами рабов пути, ведущего в комнаты Тита и Маркуса.

«Надо попытаться. Я должен знать, что с ними…» - подумал про себя трагик, поднялся и пошел вперед. Он старался не обращать внимание на хлюпанье под ногами, аккуратно переступал через расчлененные тела, не думал о том, что еще сегодня днем эти люди подавали ему еду.

«Лучше бы я поехал в Рим!» - промелькнуло в его мозгу, но он тут же отбросил бесполезную мысль и сказал в слух сам себе:

- Теперь уже ничего не изменить. Я здесь. И возможно, что боги еще благоволят мне. В конце концов убийца же не тронул меня, когда пришел. Когда пришел.

Последнюю фразу он повторил, потому что голову его вдруг посетила иная мысль, заставившая его на несколько секунд остановиться и приложить все силы, чтобы не позволить содержимому мочевого пузыря вырваться наружу:

«А как он попал сюда? Как он проник? Дверь закрыта, и следов не видно. А вся стража во внутреннем дворе. Как он смог…»

Ему вдруг вспомнились хлопки крыльев, разбудившие его. Громкие и мощные.

- Сова? – сказал он в слух сам себе. – А могут ли совы так хлопать крыльями?

Мысль о том, что тот, кто убил и стражу, и рабов, спустился с неба, старательно вертелась в голове, но он пытался отогнать ее. Не потому, что не верил в возможность этого, а потому что если это так… То никакие молитвы богам не помогут.

- Боги… - прошептал Грациан. – Боги… Посланник богов возвещал нам собраться и…

Он оказался у входа в комнату Тита. Дверь была буквально разбита в щепки, так что он превосходно видел, что находится внутри. Сенатор лежал на полу, раскинув руки в разные стороны, в одной из которых сжимал короткий позолоченный кинжал. Его голова была отрублена и лежала на полу возле его ног. Впрочем, внимание Грациана почти сразу привлек другой труп, лежащий у самого порога. Это был Маркус. Его лицо было раздавлено, и содержимое черепной коробки размазалось по полу, рыжая борода была заляпана мозгами и кровью.

- Да что же тут происходит? – Грациан выронил меч. И побежал. Он бежал по коридору, уже не стараясь переступать через тела, он падал, пачкался, вставал, снова бежал, и снова падал. Завернув за угол, трагик метнулся к двери и сходу вышиб ее плечом и вывалился на улицу. Вновь упал, ощутимо впечатавшись лицом в мощенную площадку, после чего встал и огляделся.

Его рабов не было, равно как и его лектики. На востоке занимался рассвет, ярко-алый, под стать крови, которой был залит внутренний двор виллы. Где-то далеко-далеко прокричал петух, а со стороны Геркуланума доносился еле слышный характерный городской гул. Все было таким обыденным, таким привычным, так сильно контрастирующим с жутким безумием, произошедшим внутри виллы, что Грациан, казалось, вот-вот тронется головой. Ему вдруг показалось, что все это – лишь следствие его собственного безумия. Что сейчас, развернувшись и войдя на виллу, он ничего не увидит, что сенатор и Маркус мирно спят в своих комнатах, что слуги и стража просто сбежали или тоже спят. Что ничего из этого не было. И тут он услышал смех. Громкий, заливистый, издевательский. Смех доносился у него из-за спины, откуда-то сверху.

Грациан обернулся. Он уже знал, подсознательно понимал, кого увидит. Но не хотел в это верить. Не хотел, пока не увидел сам.

Это был Меркурий, или же по-гречески, Гермес. Посланник богов, покровитель странников, торговцев и гимнастов Он сидел на крыше виллы, свесив ноги, обутые в позолоченные сандалии с высокими блестящими наколенниками, и по обе стороны из каждой его сандалии торчали большие, белые крылья, сверкающие на солнце. Одной рукой кровожадный бог подпер свою голову, а другой сжимал длинный, окровавленный серп. Которым, вероятно и убил всех, кто находился на вилле. Всех кроме Грациана. Немного приглядевшись, трагик увидел, что его руки тоже заляпаны кровью.

«Так вот чем тяжелым были раздавлены их черепа…» - подумал он.

Меркурий смотрел на него и улыбался. Его золотые глаза не выражали никаких эмоций, зато улыбка, обнажившая белые, идеально ровные и чистые зубы, говорила все. Это была торжествующая улыбка. И одновременно с этим насмешливая, полная презрения и издевки.

Несколько невыносимо долгих секунд они смотрели друг на друга, а потом бог пошевелился. Он разжал руку, выронив серп вниз, поднялся на крыше, распрямился во весь рост, повел плечами, разминая их, не отводя при этом взгляда от Грациана, а после шагнул с крыши прямо вперед. В ту же секунду раздался хлопок, крылья заработали, и нога Гермеса словно встала на что-то невидимое, но твердое. Он медленно, даже вальяжно, спустился вниз и встал прямо перед трагиком.

Огромный, почти на две головы выше, и казавшийся еще более высоким из-за бронзового шлема с двумя маленькими крылышками, надетого на голову. Издевательской ухмылки на его лице больше не было, и теперь, глядя на два золотых глаза, Грациан не мог понять, о чем именно думает стоящий перед ним бог.

Вдруг Меркурий отошел в сторону и указал рукой на гору Везувий. Не зная, что делать, трагик посмотрел на нее. Тут вдруг бог положил вторую руку ему на плечо, и Грациан увидел. Увидел, как ворочаются внутри горы потоки раскаленной магмы, увидел, как они взбираются наверх и готовятся вырваться наружу. А потом вдруг почувствовал, как его ноги отрываются от земли. Но громкие хлопки крыльев на сандалиях бога ему были больше не слышны, вместо этого он слышал, как ходят по улицам города люди, как они говорят между собой, обсуждают последние новости, торгуются на рынке, ругаются и признаются в любви. Он увидел, как быстро идет по небосводу солнце, а вскоре перед глазами его предстали Геркуланум и Везувий с высоты птичьего полета, если не больше. Грациан переводил взгляд то на город, то на гору. А потом вдруг посмотрел немного в другую сторону и увидел виллу сенатора Тита. Даже разглядел трупы, лежащие во дворе. Затем он вновь посмотрел на гору и обомлел. Извержение было совсем близко, он это слышал. Еще несколько секунд, и потоки пламени вырвутся наружу, заполонят всю округу и обратят города в пепел, как и говорил сенатор.

И тут трагик заметил кое-что еще: там, на самом горизонте, был его дом. Такой родной и такой далекий. За всю свою жизнь Грациан так и не обзавелся семьей, потому что не нашел женщины, с которой хотел связать свою жизнь. Ему и так хватало женской ласки от его служанок и случайных матрон из Рима, которым было только в радость затащить в постель известного автора. Но сейчас он вдруг ощутил невыразимую тоску от осознания своего одиночества в этом мире. А еще он вдруг ощутил, что больше не питает ненависти к тем, кто внизу. Что его больше не раздражают шум города, что люди, ходящие по улицам ему даже симпатичны. И что он бы отдал все, лишь бы вернутся туда. Все. Но было уже поздно.

Вулкан взорвался прямо у него на глазах, и запах серы ударил в нос. Он видел, как столбы огня и дыма поднимаются выше облаков, видел, как пирокластические потоки стекают по склонам горы прямо вниз, к Геркулануму, который к тому моменту и так уже был порядочно засыпан пеплом. Он слышал крики тех, кто был внизу, слышал грохот, доносящийся из горы. А затем вдруг почувствовал, как это все стихает, и понял, что жуткая картина извержения отдаляется. Что он летит, летит прямо над морем и островами, и что он поднимается все выше. Он увидел вдалеке сверкающий Рим, увидел Альпы, увидел широкий Дунай, увидел пролив, ведущий в Черное море. А после ощутил у себя на плече железную хватку Меркурия. И потерял сознание.

****

Громкая музыка и смех ударили ему прямо в уши, заполнили все сознание и вытеснили оттуда какие-либо другие мысли. Собрав остатки сил, Грациан открыл глаза.

Он сидел в кресле, на вершине небольшого холма, а внизу прямо под ним расположился огромный, циклопических размеров амфитеатр. И холм, и строение располагались, судя по всему, на вершине горы. Вокруг было видно лишь нескончаемое море из облаков, уходящее до самого горизонта. Невероятная, почти фантастическая мысль посетила трагика, пробившись даже сквозь доносящийся из амфитеатра гул.

«Я на Олимпе…» - подумал он. – Я в обители самого громовержца Юпитера. Неужели это правда?

— Правда, – услышал вдруг трагик тихий и спокойный голос, тем не менее заглушивший шум снизу. – Ты на Олимпе, смертный, более того, ты сейчас сидишь в кресле самого повелителя мира. Ты один из немногих, кому довелось побывать здесь, и первый, кто восседает на столь почетном месте. Цени.

Грациан обернулся. Перед ним стоял Гермес. На этот раз он вновь улыбался, но улыбка больше снисходительной, чем насмешливой. И тем сильнее контрастировал с ней приятный и мягкий тон его речи:

— Ты находишься здесь только потому, что я принес тебя сюда.

— Но… Зачем? – только и смог вымолвить трагик.

— Чтобы продемонстрировать, - с этими словами Меркурий прошел мимо и указал рукой вниз, на амфитеатр. – Взгляни.

Грациан покорно подошел к краю и посмотрел. Сначала он не увидел ничего, но потом присмотрелся и… Существа. Легкие, почти невидимые, словно сотканные из перистых облаков. Они перемещались по амфитеатру, переговаривались, шумели. Он вглядывался в них несколько минут и вдруг с ужасом осознал, что узнает их. Медленно, но верно. Это были боги. Те самые боги, олимпийцы. Громовержец Юпитер был выше всех, он восседал по центру на отдельном месте в амфитеатре рядом со своей женой. Но вместо могучего воина, разящего молниями своих врагов, пред Грацианом предстал лишь его бледный образ, скрюченный, похожий на корягу старик, с хилыми руками и густой седой бородой. Его жена выглядела еще более удручающе – съежившаяся, растерявшая всю свою красоту, она теперь походила на живой полупрозрачный труп. И все, кого он видел следом, были богами. Все выглядели жалкими, ослабшими, истлевшими, похожими на ничтожные двойники самих себя.

Он пытался слушать их разговоры, но ничего не выходило. Их речь была сбивчивой и очень неразборчивой, а редкие слова, что долетали до ушей трагика, не говорили ни о чем.

— Они ждут представление, - сказал Гермес. – Сейчас оно начнется.

Представление и в самом деле не заставило себя ждать. Совсем скоро на сцене амфитеатра появилось несколько сатиров. Они танцевали, кривлялись, играли на музыкальных инструментах. Призраки богов постепенно затихали, сосредоточив внимание на их выступлении. Сатиры несколько секунд кувыркались по сцене, после чего разошлись.

— Они привлекли их внимание, - удовлетворенно проговорил Гермес. – Теперь смотри.

Он вдруг взмыл в воздух, пронесся над головой Грациана и почти в мгновение ока очутился на сцене. Призраки разразились аплодисментами и одобрительными криками. Меркурий подождал, пока шум стихнет и заговорил. Он говорил тихо, но слышно было великолепно. Говорил с удовольствием, с задором и некоторой радостью. Но говорил то, о чем Грациан никогда бы не хотел слышать: он рассказывал о жизни в разных землях, о людях, что живут в них… и о том, как эти люди страдают. Как их правители казнят их, как их грабят, насилуют, убивают, пытают, как унижают честных и законопослушных, как предатели и властолюбцы поднимаются до самых высот, как малолетние девочки вынуждены выходить на улицы и торговать телом, дабы получить деньги на хлеб и воду, как страдают от несправедливости одни, и как упиваются этими страданиями другие. Он рассказывал, как император одной из далеких восточных стран замуровал сотни крестьян и рабов в каменную стену, чтобы сделать ее прочнее, как в далеких землях к югу от Египта одни люди едят других людей, как далеко на западе за морем ежедневно приносят в жертву пленников и проливают реки крови, чтобы умилостивить тамошних богов.

Он рассказывал, а олимпийцы хохотали. Они смеялись до упаду, катались по полу, били по нему руками и ногами, их смех походил на скрежет металла о металл, он буквально ввинчивался в мозг, разрывая их изнутри.

— Нет! – завопил Грациан. – Нет! Прошу, хватит, умоляю!

Вдруг раздался громкий хлопок, и он увидел, как буквально разлетелся на куски один из смеющихся, и как на землю упал старый грязный бронзовый шлем с истлевшим красным гребнем. Это был Марс.

Трагик окинул взглядом амфитеатр и понял, что не видит Гермеса. Впрочем, тот тут же дал о себе знать:

— Ну что, понравилось? – голос его звучал из-за спины. Грациан обернулся и упал на колени перед богом.

— Отпусти меня, прошу! Хватит, я не могу это больше слышать!

— Нет, ты еще не все услышал, - Меркурий расхохотался, и его смех был во много раз страшнее и хуже, чем у других олимпийцев. Этот смех был живой. Живой и полный злобы. Дикой и неукротимой.

— Что я еще должен услышать? – трагик смотрел на него снизу вверх. – Что тебе еще надо?

— Что мне надо? – Гермес прекратил смеяться. – Хороший вопрос. Посмотри-ка туда, смертный.

Он поднял руку, указывая куда-то на юг. Грациан понял это интуитивно и, проследив в нужном направлении, увидел то, от чего его сердце буквально замерло на несколько секунд. Сквозь безбрежное облачное море пробивался свет. Он шел снизу, с земли. Кое-где это были едва заметные лучи, но во многих местах – целые снопы света, рвущиеся к небесам. И свет этот был… не таким, как солнечный. Он ободрял, он словно давал надежду и наполнял силами. Этот свет был… настоящим. Он взывал, пробуждал что-то в душе Грациана. Что-то такое, о чем он и сам не знал.

— Что это? – спросил трагик, поднимаясь на ноги.

— Это та причина, по которой все началось. Мы хотели избавиться от нее давным-давно, сначала сами, а затем руками смертных. Но это бесполезно. Несущий свет обманул нас, и я это понял раньше других. Нельзя сражаться с тем, кого ты даже не можешь ранить, - ответил ему Гермес.

— О чем ты? – Грациан смотрел на бога непонимающе.

— О чем я? – тот повернул к нему голову, посмотрев трагику в глаза. И тот вдруг понял, что в них видит.

Безумие. Безумие, смешанное с гордыней и трусостью. Грозный и кровожадный Гермес-Меркурий чего-то боялся. Чего-то, чего, казалось, и сам не мог объяснить.

— Я о том, - сказал он наконец. – Что стало причиной конца. Ты видел их, «богов-олимпийцев». Видел, что с ними стало. Их сила ничтожна, их тела истощились. Они состарились, одряхлели. Все, кроме меня. Но я должен и дальше нести их волю смертным. Волю безумных стариков, которые даже сами друг друга не понимают! Понимаешь?! Я должен служить им! Я должен следовать тому положению, в которое меня поставили, ведь иначе мне…

— Ты хочешь свободы… - начал было Грациан, но божок его прервал:

— Я хочу жить! Жить я хочу, понимаешь! Эта штука, этот… - он вновь указал рукой на свет. – Этот… Он. Ты понимаешь, что Он идет сюда? Олимп обречен, и я обречен, если останусь здесь! А я этого не хочу!

— Но ты не можешь уйти, пока…

— Пока они живы, да! Все так просто! Я не могу убить их тела, увы, но я не могу поспособствовать этому. Они умирают от смеха, ты же видел! А ничто не смешит их так, как страдания смертных. Они всю историю строили так, чтобы больше из вас погибло и отправилось в вечные страдания. Но теперь конец пришел уже нам... Нам предстоит путь в вечные страдания, а я этого не хочу!

Он отвернулся.

— Но… при чем тут я? – трагик смотрел на свет, и чувствовал, как силы немного возвращаются. Хотя страшный смех все еще оставался у него в голове, он словно бы отступил немного назад, на второй план. Мысли уже не путались, и теперь Грациан мог что-то предпринять.

— Ты – автор трагедий, - Гермес посмотрел на него. – И как бы часто наше племя не лгало, сейчас я скажу правду: ты лучший автор трагедий в истории Рима. Помоги мне. И я помогу тебе.

— Я… Я слушаю, - трагик посмотрел в глаза божку. На этот раз без страха. Еще совсем недавно могучий и грозный, сейчас он казался ему скорее жалким безумцем и трусом.

— Ты пишешь для меня трагедию, вкладываешь в нее все, что видел сегодня на вилле этого жирдяя-сенатора, все, что видел и чувствовал при извержении вулкана, и все, что ощутил здесь, когда видел мое «выступление». Нам никогда не сравнится со смертными в передаче красок и эмоций, поэтому постарайся, вложи всю свою силу творческого дара. Создай шедевр, которому нет равных. И отдай его мне. А я сделаю так, чтобы ты забыл обо всем этом. Чтобы никогда не вспоминал больше окровавленных коридоров, чтобы не страдал от ночных кошмаров, чтобы не приходил на ум смех Юпитера и прочих. Сколько бы мы не лгали, сейчас я говорю правду.

— Мне писать ее здесь или внизу?

— Пиши на Олимпе. Так будет проще. Сразу после того, как закончишь, я тебя освобожу.

Они пожали руки.

****

Он сидел за столом и выводил каламусом буквы на папирусе. Одна за одной на коричневатой поверхности свитка появлялись символы, содержащие в себе смысл создаваемой им истории. Его трагедия должна быть завершена. Завершена, иначе покупатель не будет доволен. Он никогда не писал трагедии на заказ, но в этот раз… В этот раз ему предоставили такой материал и пообещали такую цену, что он не мог отказаться. А значит надо работать до упаду. Он писал, он вкладывал весь свой талант в эту историю.

Он со смаком описывал кровавые подробности, уделяя больше внимания тому, как страдали жертвы, погибая от рук Гермеса, как он рубил их на части, потрошил и ломал кости. Он расписывал, как умирали в огне и боли жители Геркуланума, Помпеев и окрестных деревень. Он вкладывал все пережитые страдания, чтобы описать боль от последнего вида своего дома и от смеха богов.

Фактически это было не театральное, а самое что ни на есть прозаическое произведение. Но ему было все равно. Это была трагедия, та самая которой так жаждали старые боги Олимпа, та самая, что должна была стать ключом к свободе Гермеса-Меркурия, та самая, что будет его шедевром. Величайшим шедевром, о котором никто не узнает. Равно как и о нем самом никто не узнает. Гермес предупредил, что поднятие его на Олимп живьем как бы вырвало его из истории. Особенно на фоне всех произошедших событий. Он больше не часть этого, и потому получит шанс жить с чистого листа, как вернется.

Но сначала нужно закончить. Нужно создать эту историю.

Гермес многое рассказал ему за время, пока он писал эту работу. Рассказал о том, что устроил бойню на вилле специально, потому что хотел стать частью этой великой истории. Рассказал о том, что торговец и философ Маркус на самом деле был обычным пастухом, которого Гермес привел туда просто чтобы убить, потому как тот однажды тайно осквернил его святилище. Рассказал, что планирует уйти далеко на восток после того, как все закончится. Рассказал о странах и городах, что лежат далеко за пределами империи.

Он много что еще рассказал, но Грациан это не запомнил. Он был поглощен созданием трагедии, в какой-то степени, он вошел в своеобразный творческий раж. Он работал в поте лица без сна и отдыха, пополняя силы с помощью нектара «богов» Олимпа. Он не знал, что на земле пролетели уже годы, что сменился император и не один. Он ничего не знал. Он лишь писал и писал каждый день.

И вот он закончил. Протянул длинный свиток Гермесу. Тот взял его, прочитал несколько слов, после чего сказал:

— Это действительно хорошая работа. Ты выполнил свою часть сделки. И я выполню свою. Впервые и по-настоящему.

С этими словами он схватил Грациана за голову и свернул ему шею.

****

Его вели по улицам огромного города. Большого и красивого, такого, какого он никогда в жизни не видел. Высокие каменные здания, казалось, упирались в самое небо. Выше них были только стены, окружающие город. Он помнил, как однажды мама, держа его на руках, взошла на стену, держа его на руках и сказала:

— Это Золотой Рог, милый. Бухта величайшего из городов мира. Города, в котором мы живем.

И теперь его вели по улицам города куда-то. В какое-то особое место, куда его уже, по словам матери, водили в детстве, но он ничего не помнил. Он семенил за ней, перебирал крохотными ногами, чтобы успеть. Мама вела его через шумную, гудящую толпу, периодически повторяя, что осталось идти совсем чуть-чуть.

Он вдруг случайно наступил на ногу какому-то человеку. Очень высокому, светлокожему, со странными злыми глазами. Человек бросил на него короткий взгляд и исчез из мгновение ока, оставив после себя только несколько белых перьев на дороге.

Впрочем, он не обратил на это внимание. Мама провела его по улице, и вскоре он стоял на площади перед этим местом. Огромное здание, выше других, оканчивалось красивой башней с богато украшенным золотым куполом, который венчал большой золотой крест.

— Это храм Господень, Гораций, - проговорила мама, вновь беря его на руки.

Он посмотрел на нее, затем еще раз на храм. И заметил, что из окон его лучится мягкий, но отчего-то такой приятный и знакомый свет. И улыбнулся.