Трагедия о готах

Действующие лица

Действующие лица:

Теодат, царь Италии.папа Иоанн, архиепископ Римский и Митрополит Запада.Флавий Кассиодор, префект претория и бывший придворный историограф.Пётр, посол Восточного Рима.Флавий Велизарий, военный магистр при императоре и автократоре Востока и Запада Флавии Юстиниане.Прокопий, его квестор, историк.Публий Ниний Клавдий Аврелий Флор, магистр оффиций царя Теодата.Призрак царя Теодориха.1-й синайский клирик.2-й синайский клирик.Действующие лица в параллельной сюжетной ветви:

Феофил, первый готский епископ. Вульфила, апостол и епископ готов, обвиняемый в арианстве.Никита, благородный гот, его друг.Флавий Феодосий Август, император Рима.Нектарий, архиепископ Константинопольский.

Действие Первое

Действие Первое

Явление Первое

Кассиодор, Прокопий

Прокопий.: И как же живётся на свете столь почётному придворному историографу?

Кассиодор.: Тяжко. Знаешь, чем больше чьё-либо покровительство, тем больше вероятности попасть в немилость после исчезновения покровителя. Ныне покойный царь Теодорих однажды примирил ромеев и готов, и даже будучи еретиком снискал уважение папы и равеннского двора. Однако же весь этот шаткий мир держался на нём одном, и даже несмотря на то, что я способствовал его сохранению, со смертью Великого Теодориха вся Италия будто бы осиротела. Осиротел и я, ибо стал ненужным. Теодат – царь благоразумный, и не оставил меня, но на прежние высоты, не магистрата, но творца, мне более не вернуться.

Прокопий.: Зачем уповать на Равенну, если есть Рим?

Кассиодор.: Рим ныне замкнут в своих собственных заботах, и ему более нету дела до всей ойкумены.

Прокопий.: Ты не понял меня, Кассиодор. При всём уважении к местным жителям, они больше не римляне, а только лишь италики. Рим уже давно на Востоке, и единственные люди, которые способны возвратить его в Италию, это два моих господина – император и автократор Юстиниан и его верный слуга Велизарий. Что ты можешь сказать на этот счёт?

Кассиодор.: Я не могу обещать поехать в Константинополь, ни тебе, Прокопий, ни Велизарию, ни даже императору. Всё-таки, моя Родина здесь, и будет тяжело покидать её.

Прокопий.: Твоя Родина – это Рим, Кассиодор, как бы тебе ни хотелось обратного. Ты родился под сенью царя Одоакра, который, сместив малолетнего августула, преклонил колено пред императором Востока. Ты служишь при дворе царя Теодата, которого все обязались приветствовать в театрах и цирках лишь после императора. Поразмысли получше: ты посетишь Визáнтий, а вернёшься уже в Римскую Италию.

Кассиодор.: Оставим эти разговоры до подходящего времени. Ты ведь услышал шаги наших господ?

Явление Второе

Кассиодор, Прокопий, Теодат, Велизарий, Пётр

(Кассиодор и Прокопий встают и поклоняются в пояс. Теодат садится в кресло. Велизарий и Пётр усаживаются на скамьи вместе с Прокопием и Кассиодором.)

Теодат.: Да, я прекрасно помню предложение Августа. Более того, все вы прекрасно знаете, что я и без того делаю всё возможное, дабы Восток и Запад жили в согласии. Но я не в силах сделать невозможного! Конечно, папа Иоанн весьма доволен этой миссией, так как вера моих братьев ему противна. Но я не стану повторять ошибок моей племянницы, и не буду гневить готский народ.

Велизарий.: Если война чему-то меня и научила, так это тому, что корень всех бед в разобщённости, и здесь, о достопочтенный Теодат, я полностью с тобою согласен. Но ведь нельзя избегать беду – с ней надо бороться.

Теодат.: О магистр, мне прекрасно известно, что ты умеешь справляться с проблемами. И более того, мне прекрасно известно, как именно ты с ними справляешься, причём не только за пределами империи, но и в самом её сердце. Однако же мой народ не разгоняет народных сборищ, и не идёт поперёк сородичей.

Велизарий.: (слегка раздражённо) Раз уж разговор ушёл в эту сторону, то я могу предложить всему готскому нобилитету отпустить на волю всех колонов и рабов, а тебе – поделить свои сальтусы среди несчастных и убогих. И я взываю к твоей памяти, что именно ты отправил царицу Амаласунту в заточение, раз уж ты…

Пётр.: (к Велизарию) Не стоит. (далее к Теодату) Достопочтенный Теодат, я вынужден просить у вас прощения. Тем не менее, не следует забывать о том, ради чего все мы здесь сегодня собрались. Всем нам интересен мир, а утверждение Вселенской церкви в Италии только ему поспособствует. Не забывай, о царь, что твоё царство – это не только готы. А если выразиться ещё точнее – не столько готы, сколько сами италики, их патрициат, плебеи и сервы, которые поколениями живут под сенью церкви апостолов, а не отступника Ария. Поверь мне, если мы будем действовать мягко, никто из твоего народа не возмутится, а кто-то, я более чем уверен, оставят ересь и признают Господа в ипостасях Отца, Сына и Святого Духа.

Теодат.: (делает задумчивый вид) Ну что ж, на это я, пожалуй, могу согласиться. Но предупреждаю сразу – не рассчитывайте на скорейшие успехи! И не полагайте напрасно, что я, государь восточных готов, приму новое крещение в первых рядах! Хоть моя держава, как выразился Пётр, это не только и не столько мои сородичи, я не собираюсь идти поперёк наших вековых традиций, также и не собираюсь идти поперёк единственных вооружённых людей во всей Италии. Даже ради благосклонности Августа.

Пётр.: Рано или поздно это случится, достопочтенный Теодат. Подумай лучше о том, какой ценой может даться тебе промедление.

Теодат.: (к Кассиодору) Драгоценный префект, скажи мне на милость, куда запропастился магистр оффиций?

Кассиодор.: А так ли он сейчас нужен, государь? Что будет угодно?

Теодат.: Уже за два пальца после полудня…

Кассиодор.: (к собравшимся) Господа, на сегодня приём окончен!

(Прокопий и Пётр уходят)

Явление Третье

Кассиодор, Теодат, Велизарий

(Велизарий собирается уходить)

Теодат.: (к Велизарию) Магистр, не спеши…

Велизарий.: Я доставил тебе обиду, государь? Право, я не утончённый дипломат, как наш Пётр, и по армейскому обыкновению говорю и действую прямо.

Теодат.: Можешь быть покоен, ибо я не желаю призывать тебя к покаянию. Напротив, мне бы хотелось поблагодарить тебя!

Велизарий.: И чем же я заслужил царскую благодарность?

Теодат.: Искренностью. Её порой очень нехватает. Ведь сам посуди: хоть Пётр и говорил со мной обходительно, уязвил он меня гораздо сильнее, чем ты, который излагал то, что на душе. Риторы и ораторы ценятся очень дорого, но все они потворствуют тирании. (указывает на Велизария) И я тебе больше скажу – любой ритор и есть наихудший тиран, ибо для красоты и убеждения он усердно подбирает каждое слово, а значит – постоянно лжёт.

Велизарий.: Мне весьма лестна твоя похвала, о достопочтенный Теодат. Тем более, что я и сам недолюбливаю нашего посла за (кашляет) слишком преданное служение ремеслу. Но вместе с тем меня терзают противоречия. Тебе ли обвинять кого-либо в тирании, будучи царём-узурпатором и наследником захватчиков?

Теодат.: Все державы построены на сломе чужой воли, а великие державы – подавно. Если не веришь мне, послушай Трога, такого же варвара, как я, но жившего при наивысшем сиянии Рима. Империум – не только божий дар, но и жестокость, к которой он обязывает любого императора, любого царя. Даже если эти цари Давыд и Соломон.

Велизарий.: Есть различие между царями и императорами, потому что первые суть господа над рабами, а вторые – господа над свободными гражданами. Закон и право – вот, что всегда отличало Рим от держав с дикими нравами.

Теодат.: Ох, Велизарий, я бы поставил тебя в пример любому из моих дуксов или комитов. И, разве что, по этой причине я не желаю тебе разочароваться в своих словах и убеждениях. Автократор щедр и справедлив, но если вопреки праву и закону в его немилость попал целый город, что же мешает ему разгневаться на одного человека? О, мир и долголетие нашему Августу, императору и автократору Флавию Савватию Юстиниану, наследнику Юстина! И не дай Господь тебе, магистру Флавию Велизарию, узреть его гнева! (далее говорит, остужая пыл) Ступай с миром. Завтра будет долгий день, и всем следует отдохнуть.

Велизарий.: Отдыхать, даже не потрудившись? Мудрое решение.

Теодат.: И ты даже не представляешь, насколько! И я больше тебе скажу – цени те мгновения, когда ты дома, когда ты не чем не занят. «Суета и томление духа, и ничего нового под солнцем», – так говорил великий царь Соломон, последний и величайший из царей израилевых. Ступай в свои покои, магистр.

(Велизарий уходит, обернувшись к Теодату один раз. После уходит и Теодат)

Явление Четвёртое

Кассиодор, Прокопий

(выходит Прокопий)

Кассиодор.: Тяжко.

Прокопий.: Оно только в первые разы тяжело. Но человек привыкает ко всему. Впервые нечто подобное я испытывал в Осроене, в Каллинике, когда мой господин Велизарий в одиночку выступил против своих же соратников, своих же сограждан. Тогда, весною, все они постились на Пасху. То ещё можно было перенести, если в то самое время персы не дышали бы нам в затылок. И вместо того, чтобы набраться сил да покушать как следует хотя бы перед битвой, как того велел им сам военный магистр, солдаты и всадники упёрлись рогами, словно бараны. Лишь только Флавий Велизарий вывел римлян к победе в предместьях Каллиника!

Кассиодор.: Я слышу в твоих речах хулу на Господа! И далеко не в первый раз, Прокопий! (встаёт с сидения и медленно расхаживает взад-вперёд) Почему же ты не способен даже допустить в свою голову мысль, что Великий Пост поспособствовал вашей победе?

Прокопий.: (встаёт с сидения, останавливает Кассиодора и кладёт ему руку на спину) Не подумай дурного, префект. Лучше вспомни слова Своего Господа: «Не человек для субботы, а суббота для человека». Это тебе о чём-нибудь говорит?

Кассиодор.: Разумеется! Это Евангелие от Марка, вторая глава. Да и у Матфея написано, но не дословно.

Прокопий.: Вот и на Пасху пост тоже для человека. Жить не для чрева, но для Бога и для человеков. А когда возле порога твоего враг, гонящий, бьющий и пытающий твоих братьев и соратников, ты обязан послушать покорнейшего слугу Августа, и прервать этот пост. Сдаётся мне, Господь бы желал освобождения своих подопечных от гнёта учеников Зороастра.

Кассиодор.: Пойми, дорогой мой сотоварищ по стилусу, история – есть учитель человеков. И раз уж ты говоришь о тех пасхальных событиях мне, едва знакомому человеку, то, верно, напишешь об этом и в книге. Как же не написать! Но подумай, сколь многих невежественных людей ты лишишь и тех немногих путеводных звёзд, которые не давали им уподобиться диким зверям?

Прокопий.: Соблазн велик, и побуждения благородны, Кассиодор… Но делать это надо с большой осторожностью, ведь таким благородным образом можно уйти от главного в нашем деле – от правды. Ты помнишь, что завещал нам Лукиан Самосатский?

Кассиодор.: Бога ради, Прокопий, зачем ты упоминаешь при мне имя этого несчастного киника?!

Прокопий.: Почему киника? Откуда тебе это знать?

Кассиодор.: А как мне назвать того, кто в своих речах уподобляется безродной собаке?

Прокопий.: Собака служит человеку, Кассиодор. И лучше уж будет прислушаться к лаю собаки, чем потакать рычанию волка.

Кассиодор.: (вздыхает) Ну и что же говорил твой Лукиан?

Прокопий.: (усмехается) Он не только мой, он и твой тоже, не забывай. А говорил он о том, что история – это не поэзия, и в ней не следует сорить ни оправданиями, ни осуждениями, ни каким-либо красным словом.

Кассиодор.: Если сократить нашу беседу, тогда получается, что не следует исполнять Закона, если он мешает достижению цели, и что не следует воспитывать читателя своими историописаниями. Я правильно тебя понимаю?

Прокопий.: Ох, не будь ты историком, я бы смог принять тебя за ритора. Задумайся над этими словами. Но да и бог с ним, подыграю тебе. Если сократить нашу беседу и упростить её донельзя, то действительно, не следует всегда исполнять Закона, и, действительно, не следует писать нравоучительных строк в труде об истории. Об истории, а не о воспитании, заметь, Кассиодор!

Кассиодор.: Хм, такая неведанная искренность весьма занимает меня. Знаешь, быть может, я изменю своё мнение, однако трудно принимать такие суждения без подтверждения делом. Царь Теодат, желая уязвить твоего господина, упомянул знаменитый мятеж, когда люди вышли из цирка прямиком ко дворцу автократора. Раз ты, достопочтенный Прокопий, начал свой труд с персидских походов, то ты никак не мог умолчать об этих волнениях. Дай мне почитать! Пусть не весь труд, но хотя бы эту небольшую его часть. Тем более мне, как историографу, будет полезно поучиться такой беспристрастности, дабы, подобно судье, выносить приговор мертвецам и живым, пусть даже не нашим.

Прокопий.: Почитать?

Кассиодор.: Да, если можно!

Прокопий.: (заминается) Ну, будь у меня сейчас на руках этот кодекс – другой разговор! Я ведь не могу носить его повсеместно, понимаешь меня, Кассиодор?

Кассиодор.: (еле заметно ухмыляется) Конечно-конечно, времени у нас предостаточно. Тем более, ты сам меня зазывал на восток, в столицу, а значит, что рано или поздно я прочитаю твой труд, помяни моё слово.

Явление Пятое

Кассиодор, Прокопий, Флор

(Флор неспеша выходит на сцену в сторону Кассиодора и Прокопия)

Флор.: Славься, День Божий! Здравствуйте и живите, достопочтенные господа!

Кассиодор.: О, и ты будь здоров, дорогой мой Аврелий Флор! Как жаль, что царь распорядился не приглашать тебя на встречу с послами автократора…

Флор.: Ну ты же сам знаешь, что во столь важном деле он пожелал действовать без посредников. И кто я такой, чтобы действовать вопреки старшему над нашим народом?

Прокопий.: (с неприкрытым удивлением) Прошу прощения за мою дерзость, достопочтенный Флор, ты имеешь в виду народ италиков или же народ римский?

Флор.: Я говорю о готах, дорогой мой Прокопий из прекрасной и благоухающей Кесарии Палестинской. Ты же должен знать, что даже автократор Диоклетиан при рождении был назван Диоклом, а имя Валерий он получил от покровителя-римлянина. И только потом, когда ему удалось достичь благородства, он стал и Гаем, и даже Аврелием. Вот и мне пришлось стать тем, кто я есть сейчас – Публием Нинием Клавдием Аврелием Флором. И хотя я ни разу не Публий, и уж тем более не Клавдий, Аврелием Флором я назван неспроста. Можно сказать, что это такой вольный перевод имени, данного мне при рождении.

Прокопий.: А как же Ниний? Ты забыл про Ниния!

Кассиодор.: (к Прокопию) Бога ради, не надо…

Флор.: (к Кассиодору) Ничего страшного, дражайший префект, мне не трудно сказать и об этом. (к Прокопию) Видишь ли, хоть я и один наследник семейства, однако же был рождён девятым по счёту. Трёх братьев и пять сестёр забрали простуда и оспа.

Прокопий.: Прости, достопочтенный Флор! Поверь, мне не хотелось обижать тебя, и уж тем более не хотелось вскрывать старые раны.

Флор.: Не беспокойся за мертвецов. На небе они живут подле Господа, а на земле – в моём римском имени, и будут жить после.

Прокопий.: Вот только зачем оно тебе? Ведь все цари-федераты, в том числе и достопочтенный Теодат, носят родные для них имена.

Флор.: Ты прекрасно знаешь, зачем. Я, можно сказать, третий человек в Италии, после царя и нашего Кассиодора. Нетрудно представить, как будет досадно гражданам, если те придут ко мне с просьбой защитить от произвола готских всадников, и найдут здесь одного из них? Пускай хотя бы одним лишь именем я буду вселять в них доверие.

Прокопий.: Сказать по правде, ты вселяешь доверие даже в меня, достопочтенный Флор!

Флор.: Ужели ты такой недоверчивый?

Прокопий.: Приходится.

Флор.: По долгу службы или же по призванию?

Прокопий.: Разве это имеет большое значение? Однако же не принимай мои слова за оскорбление, магистр. Если человек слишком сильно располагает к себе, это роднит его с тиранами.

Флор.: Какая же досадная ирония – платоник, что обучался в риторической школе по трудам софистов. Могу лишь представить, как тяжело тебе было читать труды Цицерона!

Прокопий.: Ты верно говоришь. Быть может, именно поэтому я и стал платоником. Очень, знаешь ли, тяжело сознавать, что лучший из твоих коллег один лишь единственный раз не лгал перед народом.

Флор.: Когда?

Прокопий.: Когда его правая ладонь и голова были отдельны от тела. Только тогда он говорил речь без единого лживого слова.

Флор.: Не перестаю поражаться твоим красноречием, как на письме, так и при личной встрече! (шутливо грозит пальцем) Ох, смотри, Прокопий, как бы ты и сам не стал ритором!

Прокопий.: Обязательно стану, если не услышу от благородного гота каких-нибудь сведений о славном прошлом его народа!

(Кассиодор, сидящий позади Прокопия, подаёт Флору знак, чтобы тот не болтал)

Флор.: Помилуй, зачем тебе это? Ты ведь, говоря про благородных персов, не рассказывал о взятии славного Вавилона не менее славным царём Киром.

Прокопий.: Персы, за исключением милосердного и благоразумного Издигерда, – наши исконные враги, в то время как готы, как ты можешь знать из сочинений достопочтенного префекта (кивает в сторону Кассиодора), шли с римлянами бок-о-бок.

(Кассиодор поднимается с сиденья)

Кассиодор.: (размеренно и в голос) Быть может, это не мой разговор, но я не могу допустить, чтобы здесь распространялись секреты Равенны. Никого не спешу обвинять, но вместе с тем не могу не заметить, что в подобных непринуждённых разговорах раскрываются все тайны.

Прокопий.: Помилуй, достопочтенный префект, никаких причин для опасения нету! Тем более, мне бы хотелось узнать о событиях, произошедших задолго до воцарения великого Теодориха.

Флор.: Не знаю, что и рассказать… Да и есть ли о чём рассказывать? Кажется мне, что наш дорогой Кассиодор уже успел изложить всё в двенадцати книгах. Почему бы тебе просто не прочесть?

Кассиодор.: Всего не изложить и в тридцати книгах. А если бы ты, Флор, прочёл хотя бы половину из них, то знал, где и в чём есть нехватка.

Флор.: Боюсь представить, в чём именно, особенно если брать во внимание твои безмерные знания!

Кассиодор.: (едва заметно ухмыляется; говорит с намекающей интонацией) Ну я же не агиограф, чтобы помнить подробности жизни всех готских праведников. Быть может, ты сумеешь?

Флор.: Ах да, как же я мог забыть! (оборачивается к Прокопию) Хочешь ли ты послушать рассказ о Вульфиле?

Прокопий.: О Вульфиле?

Флор.: О нём самом!

Прокопий.: К моему великому стыду, этого имени я не знаю, о достопочтенный Аврелий Флор… Это один из великих царей всех готов?

Флор.: Он совсем не царь, но его величие много больше, чем у любого из земных властелинов. И хотя первым епископом, первым пастырем и праведным вождём для нашего народа, стал боговдохновенный Феофил, он всё же остался в сени владыки Вульфилы…

(В ходе рассказа Аврелия Флора все трое неспешно уходят за кулисы)