Только радость впереди

Праздник

Только небо,

Только ветер,

Только радость впереди.

Не упасть бы,

И не взлететь бы,

Лишь бы до утра дожить.

Ханна поежилась: дурацкая форма невероятно сильно кололась, словно под кожей поселились тысячи жучков и кусались изнутри. Денег в семье было достаточно, поэтому униформу заказали в ателье - что объясняло неприятный материал, из которого она была изготовлена. Девушка услышала команду краем уха и прогнулась в спине, принимая гимнастическую позицию. Она могла бы воспроизвести все эти движения и во сне, как и все девушки вокруг неё. Они были обучены на высочайшем уровне и повиновались командам уже инстинктивно. Ханна, как и все девушки вокруг неё, состояли в Союзе немецких девушек.

Вскоре прозвучал свисток и колонна учениц потянулась в здание. Им очень повезло находиться в центре Берлина, в относительно спокойном и безопасном месте. Здесь можно было любоваться светло-голубым небом, что так любила Ханна, и дышать свежим воздухом в сквере. Фонтаны работали, статуи, памятники и просто горгульи на старых домах гордо стояли на своем месте. Вообще-то, в этом районе все было по своим местам, а редкие люди в форме на улицах лишь дополняли мирную картину. Войны не было в Берлине. Война была далеко, настолько, что можно было о ней и не думать.

Многие из девчонок выросли в богатых семьях, так что с лёгкостью были собраны средства на отдельное белокаменное здание для Союза. Ханна зашла в него, смирно шагая в конце колонны и искусно не привлекая внимания. Внутри девушка отделилась от подруг - все девчонки в Союзе звались подругами - и принялась собирать свои вещи, не задумываясь. В последнее время ей стало тяжело находиться в Союзе, и если бы не заученные движения, она бы выдала себя. Но Ханна знала, что поведёт себя, как положено, даже если будет на волосок от смерти, поэтому можно было расслабиться и позволить мыслям улететь из здания, пропахшего несвободой.

Чтобы было легче, Ханна часто рассказывала свою историю сама себе. Иногда она ещё представляла, что объясняет собственную позицию мифическому интервьюеру, с которым можно было быть откровенной. Она мысленно проговаривала свою правду - хотя бы она оставалась неизменной, в отличие от правды Фюррера. Этим же девушка и займется совсем скоро, шагая домой.

К слову, сегодня у неё была даже похвальная, не просто уважительная, причина уйти домой - у Марии Сиега, ее матери, сегодня день рождения. В такое время этот праздник выглядел еще более светлым и подготовка к нему давала надежду.

Эта самая надежда вводила и саму девушку, и окружающих, с кем она рискнула поделиться, в ступор. Ханна не знала, на что надеялась - она не совсем понимала, что происходит вокруг, но это давящее на плечи небо, пусть и светло-голубое, и какую-то горькую решимость разделяла с окружающими людьми - взрослыми мужчинами в костюмах, которые решали, быть этому миру или нет. Но сегодня ее надежда стала светлее, чем обычно, и Ханна шагала, улыбаясь.

Девушка шла по улицам родного города с удовольствием - день выдался спокойным, когда из развлечений - любимое небо над головой, а из проблем - неприятные парни на перекрёстке. Их там стояла целая толпа - на самом деле человек пять-шесть, но для Ханны это была уже толпа - и они противно гоготали, указывая на нее пальцем. Ханна давно привыкла к этим ребятам и их дурацким шуткам. Все они жили в ее районе и регулярно задирали девчонок на улице. Это были парни того типа, что постоянно носят форму юных эсеровцев, грозят пальцем беспомощным старухам во дворе, и делают ставки на девчонок - какая из них выйдет за них замуж. Они были небольшой ложкой дёгтя в бочке мёда жизни Ханны, и не стоили ее внимания, как уверял отец. Само собой, она-то никогда не выйдет за одного из них. Ей было бы противно родить ребёнка от такого уродца.

Около дома Ханну поприветствовал мальчишка лет шести. Он жил в соседней квартире и был сущим ангелом, в отличии от парней на перекрёстке. Лева не имел ни одного друга, но был полностью доволен своим положением. Он был сам у себя, а ещё у Лёвы была «стража» - игра, что однажды завлекла его и стала постоянной спутницей жизни не только Левиной, но и всего подъезда. А все потому, что мальчишка вообразил себя стражником, главная миссия которого - патрулировать подъезд Ханны. Ханна Сиега стала для него кем-то вроде старшей сестры. Она и сама не знала, как это произошло, ведь почти не общалась с мальчиком и даже не кормила конфетами. Это было той милой странностью, на которую способны только дети.

Так что завидев девушку, Лева, как и всегда, звонким голоском прокричал: «шесть часов и все спокойно!», бойко отдал честь, правда, не той рукой, и, словно дворецкий, придержал дверь для Ханны.

- Привет, Лев! Сегодня праздник в моем доме, не хочешь прийти? - девушка всегда старалась быть доброй к детям. Да и лишних гостей на празднике матери не бывает.

- А что празднуете?

- У моей мамы день рождения!

- Мария Сиега? Она любит шоколад? Я принесу конфеты! - совершенно неизвестно, откуда у мальчика бы взяться конфетам, но Мария Сиега будет рада и простой обертке от них.

Марию Сиегу обожал весь район - она была идеальной женщиной. Добрая мать и верная жена - гордость каждого, живущего рядом с ней, даже никак к Марии не относящегося человека. Ханна и Адольф были горды своей матерью. И сегодня планировалось устроить настоящее пиршество в ее честь. Были приглашены все знакомые отца с работы, подруги Ханны из Союза. Адольф же водился лишь с теми ребятами, что задевали Ханну, так что мама запретила ему приглашать своих друзей. Лёве же будут рада, Ханна уверена.

Но дома Ханна тут же пожалела о надежде, что дала маленькому Леве. Лишь бумажные флажки под потолком напоминали о том, что в этом доме должно быть празднично. Да и те выглядели мятыми и слишком маленькими, неуклюжими, свисая над бритыми головами. Весь коридор и кухню заполнили мужчины в форме эсеровцев. Лампы неуверенно мигали сквозь табачный дым, раздавались хриплые смешки и бормотание, слышились звуки льющегося виски и звенящего в бокалах льда. Чувства Ханны обострились, прийдя на место разумных мыслей. Она закашлялась и оглянулась в опаске не входную дверь - зачем, сама так и не поняла. Мужчины игнорировали присутствие молодой девушки в коридоре, что показалось Ханне странным - но в самом деле, они мужчины, а не звери, а Ханна просто пришлак себе домой.

Протискиваясь в спальню, что одновременно была маминым кабинетом, Ханна не встретила ни родителей, ни Адольфа, что показалось ей странным. Она тянулась к ниточкам разумных мыслей, но они ускользали от нее; во всей этой кутерьме ее взгляд зацепился за высокого светловолосого парня, что не гармонировал с обстановкой, как не гармонирует с городом, напряженным, застывшим перед броском на поле боя, одинокий маленький мальчик со странным именем, кричащий "шесть часов и все спокойно!". Словом, парень напомнил Ханне Леву, но было совершенно некогда задумываться о такой мелочи. Девушка наконец добралась, лавируя между незваными гостями, до спальни, и замерла.

Мама обернулась к Ханне с абсолютно холодным, бесстрастным лицом и кивнула. Вот только Мария Сиега в жизни не обладала таким ярким румянцем, глаза ее так не блестели, а при встрече она всегда хотя бы обнимала дочь. По затылку Ханны побежали мурашки. В дальнем углу, изображая скуку, читал газету Адольф.

Ханна открыла рот, но после закрыла, так ничего и не спросив. Стало жарко и чертовски страшно что-то спрашивать - и по очередному кивку мамы девушка поняла, что правильно постпуила. В своей жизни она никогда не задавала вопросов - так уж ее воспитали, вопросы для нее приравнивались к недоверию, а она ведь доверяла любимым родителям. Девушка присела на краешек кровати и принялась слушать.

Поначалу это был лишь гул звуков, не поддающийся какой-либо оценке. Но вдруг раздался звучный голос отца, и мужчины в кухне притихли. Адольф отложил газету.

Не было слышно отдельных слов, за исключением отскакивающего от зубов "хайль Гитлер!", но по интонации, с которой это "хайль Гитлер!" произносилось, Адольф заключил, что этой ночью за Гитлера встанут стеной, чем и поделился с матерью и сестрой. Мария пожала плечами и закрыла окно занавесками. А после и тяжелой темно-синей шторой.

Вдруг отцовский неясный монолог оборвался и зазвучал детский голосок. Он с серьезной уверенностью чертовски громко вопрошал, где Ханна Сиега и ее мама и “что тут делают все эти дяденьки, господин Сиега?”. Ханна вздрогнула и сжала в кулаки ледяные пальцы. Стоило выйти в кухню и тихонько спровадить мальчика, но духу не хватило расстроить отца. Во рту стало вязко и горько.

В ответ ребенку раздался грубый гогот, что наверняка ранил мальчика до глубины души. Детская ножка топнула об паркет и Лева громко закричал:

- Ханна! Ханна, это я, Лева! Ханна! - с каждым словом ее голосок поднимался на тон выше и становился истеричнее.

Мама и Адольф избегали смотреть на Ханну. Они одинаково поджали губы, словно что-то знали и считали, что знает девушка.

В кухне раздался хриплый вкрадчивый голос:

- Мальчик, а как, говоришь, твое имя? - пару мужчин загоготали, - А то вдруг ты тоже приглашен?

- Лева Лурия! - гордо воскликнул Лева.

- Черт побери, - тихонько выругался Адольф и схватил Ханну за руку.

- Считаешь себя шибко важным? - заржал другой мужчина.

“Изверги, - пронеслось в голове Ханны - да как они смеют издеваться над реб..”

Раздался выстрел.

Адольф притянул к себе Ханну, молча устраивая ее голову на своем плече.

Мысли девушки замерли. Исчезли на пару минут, оставив Ханну наедине с паникой, сбитым дыханием и сердцем, стучащим прямо в глотке. Она задыхалась, мучительно сильная желая сглотнуть, и не могла. Все внутри сжалось, словно металлическая рука цепко ухватила ее легкие и желудок, и тянула наружу.

Прошло время - десять минут, сорок, монотонный папин голос не прерывался ни на секунду, или вовсе давно затих, Ханна не знала - и девушка уснула, не находя для себя другого выхода. Сон был блаженным завершением.

К тому времени, как в кухне все затихло и дверь спальни-кабинета приоткрылась, Ханна сползла вниз на плече Адольфа. С кем бы ни водился ее братец, для нее он оставался опорой и лучиком счастья. Отец просунул голову в спальню, - это видел из-под опущенных ресниц Адольф - запахнул поплотнее плащ и плотно закрыл дверь. Мария Сиега, не раздеваясь, потушила свет и забралась под одеяло. Хлопнула в последний раз входная дверь и квартира затихла.

Смелость женщины

I'm a teen and I’m sick.

Утро осталось в памяти Ханны чертовски-чертовски громким. Всюду стояла гробовая тишина, что каким-то немыслимым образом была нестерпимо громкой и давила на уши. Иногда можно было услышать то шорох, то глухой стук, но от этих звуков становилось лишь тревожнее.

Девушка проснулась не сразу, пытаясь разорвать яркие сны и вернуться в реальность. Глаза не открывались, ресницы покрыла корочка от слез. Руки и ноги затекли от неудобной позы - Ханна практически повисла на плече брата. Адольф же выглядел так, словно не сомкнул глаз всю ночь, что довольно вероятно, братец часто отказывался от сна в пользу размышлений. Мальчик сверлил взглядом стену, избегая смотреть на мать.

Мария Сиега была бледна, как полотно, ее глаза испуганно осматривали мебель и стены и, не находя в них утешения, закрывались. Женщина молчала, то выходя из комнаты в кухню, то возвращаясь еще более бледной. Один раз она вынесла из комнаты таз, а после занесла его обратно и быстро спрятала под кровать. Хотя дети и заметили остатки крови на дне, никто не произнес ни слова. Мария с благодарностью взглянула на руки ребят, не поднимаясь к глазам, и вышла - на этот раз надолго.

Ханна наконец смогла пошевелиться - двинула плечом и оторвалась от брата, на большее сил не хватило. Во рту стало сухо и ужасно захотелось пить и есть, но в то же время Ханна понимала, что ее стошнит и от капли воды. Адольф не проронил ни слова, сосредоточенно рассматривая межкомнатную дверь. Они облокотились о стену и принялись ждать.

Часы за их спинами упорно тикали, но ни один из подростков так и не обернулся посмотреть на них. Ханна вся съежилась - девушка итак была едва выше братца, а теперь стала почти незаметна на его фоне. Руки ее давно онемели от холода, хотя за окном стоял июль, ног она не чувствовала. Все тело будто поднялось и стало не ее. Оно сидело на кровати рядом с братом, в то время как душа парила под потолком, не желая покидать комнату, но и не в состоянии в ней оставаться.

Ханна никогда не считала себя глупой, но сейчас совсем не понимала, что произошло. Вернее, она понимала - прекрасно понимала - головой, но не принимала сердцем. Ее бедное сердце - как может оно быть способно на ненависть? И какая Ханна после этого немецкая девушка, если ею завладело это ужасное чувство? Она милая, добрая и отзывчивая, но не ненавидящая. Но ее сердце не знало правил немецких девушек, оно было слишком непокорным - и скорее подходящим парню-эсэровцу, но не ей. От этого Ханна принималась злиться и на себя саму. Как могла она допустить убийство? Чем она думала, когда привела мальчишку в свой дом? Да как она не придала значения его имени - еврейскому имени?

Девушка чувствовала себя так, словно падала в глубокую черную яму, падала вместе со своей семьей навстречу Леве, давно лежащему на дне этой ямы. Она не понимала, как упустила из виду стремление мальчишки держаться рядом с ней, как его игра стала ему щитом от людей в форме. Но эти мысли приводили Ханну в тупик - как Лева Лурия продержался три года в густонаселенном немцами районе? Его родители не выказывали своего существования, а единственным спасением Левы была ничего не значащая девушка-немка. Насколько мудрым и бесконечно, безрассудно храбрым должен был быть маленький мальчик, чтобы жить свободно и так гордо умереть? По щекам Ханны, перекрывая уже высохшие дорожки, текли горячие слезы, нос покраснел, но ей впервые было плевать на внешний вид. Впервые ей было плевать на одну из заповедей Союза. Она просто сидела, кожей ощущала протекающие часы, и скорбела по незнакомому ребенку. Ханна была труслива и жестока, теперь она это осознавала.

Часы в коридоре пробили два дня, кукушка вылетела, да так и затихла. Адольф пошевелился, поджимая ноги, и впервые за это время взглянул на сестру. Та поняла, что от тревоги перед глазами давно поплыло и квартира виделась ей размытым пятном. Все, что она ощущала, была тревога. Весь день состоял из нее, девушка вся сжалась и не могла выпрямиться - любое движение вызывало головокружение и тошноту. Братец же вовсе не замечал ее состояния. Он приподнялся, вслушиваясь в шепот отца в кухне. Адольф встал так, словно от проведенных в одной позе часов все его тело не онемело. Позже Ханна задумается о том, почему их не хватились за все это время, но не сейчас, когда она сквозь головную боль старалась расшевелить тело.

Девушка давно заметила за братцем точнейшее чутье в отношении родителей - Адольф поднимался каждый раз за пару секунд до их появления. Вот и сейчас входная дверь оглушительно хлопнула и послышались шаги отца. Господин Сиега хмуро взглянул на детей:

Поднимайтесь. Нужно освободить квартиру.Ханна взглянула на Адольфа. Она всегда опиралась на реакцию братца, когда не знала, что ей делать. Мальчик опустил глаза и быстро поднялся с кровати. Что-то происходило, но Ханна предпочла молчать, хоть из-за этого она чувствовала себя не вполне живой.

На кухне они увидели маму, но Мария спрятала лицо в ладонях и даже не взглянула на детей. Отец ненавязчиво подталкивал ребят к выходу. Возможно, им довелось оказаться на месте еврейских детей, что внезапно ощутили на себе жадные лапы войны, дотянувшиеся до них и их домов. Эта мысль лишь побудила Ханну плотнее сжать губы. Она приняла от отца его огромный плащ эсэсовца и шагнула вслед за Адольфом, облаченным в такой же, на лестничную клетку, вновь в толпу мужчин. Хотела бы она реже видеть мужские лица.

На улице Ханна поняла, зачем отец дал плащ, и, игнорируя палящее солнце, плотнее укуталась в него. Ведь будь они с Адольфом в гражданском, их схватили бы, как любых других ребят во дворе, и поволокли в один из мрачных подъездов. Девушка посмотрела себе под ноги, да так и не подняла взгляда в следующий час, что они с братцем провели на скамейке во дворе. Ей все сильнее казалось, будто она умерла - Ханна не могла двигаться, тяжело было дышать. В голове стояла звенящая пустота.

Адольф же покорно опустил голову вслед за сестрой, но внимательно слушал. Он не понимал, как Ханна может погружаться в себя, когда так важно быть начеку, как может быть такой слабой, как все женщины - но он никогда в полной мере не считал сестру женщиной. Ханна была слишком дерзкой и храброй, чтобы быть женственной. Но сейчас сестра поддалась своей от природы нежной натуре и лишь плачет, а то и вовсе словно не дышит, вместо того, чтобы делать выводы.

Мальчик слышал крики матери вчера, прямо перед тем, как в их квартиру до отказа набились мужики-эсеры. Он в жизни не слыхал, чтобы мама поднимала голос - ей никогда не нужно было. Отец, такой большой и умный, всегда слушал ее и не смел пойти против маминого решения. Но Адольф был мал, а не глуп - отец не слушал маму в самом главном. Он не послушал ее, вступая в ряды эсеровцев. Теперь же оставалось лишь “платить по счетам”, как говорили парни с их улицы, мучая еврейских детишек. Это было забавно, но не время сейчас вспоминать забавы - мама снова кричит, как и вчера.

Он, конечно, узнал мужчин на лестнице сегодня же - те же папины друзья, коллеги-эсеры. Чуть менее довольные и немного сильнее испуганные - произошло что-то ужасное, что не признают эти мерзкие типы, одним из которых станет Адольф. Ему ничего не остается, как слушать дальше, ведь так интересно узнать, что же случилось. А Мария Сиега все продолжала кричать на своего мужа.

Открылось окно их квартиры. Адольф аккуратно поднял голову, посмотреть, кто курит - так можно узнать, стоит ли происходящее паники. Но в окне не было видно ни мужского плаща, ни дыма от сигары. По правде сказать, на подоконнике спиной на улицу сидела мама.

Она яростно размахивала руками, как какая-нибудь жидовка на базаре, проклиная отца на чем свет стоит. В ее речи проскальзывали даже французские фразы - отец всегда запрещал ей говорить на этом языке, ведь муж должен понимать жену, а Рудольф не знал французского. Сейчас же мама, очевидно, забыла все свои принципы. Она не плакала, чего можно было бы ожидать от чувствительной Марии, но очень громко кричала.

Отца не было ни видно, ни слышно, он стоял где-то в глубине кухни. А потому не успел поймать маму, когда она перекинула ноги через подоконник и оттолкнулась.

Ее юбка опала на землю следом за своей владелицей, и скромно укрыла ноги. Даже кровь Марии Сиега была аккуратной и чистой, как хрусталь.

Ханна разразилась рыданиями, мелко подрагивая и прижимаясь к плечу брата. Она совершенно неприлично завывала, оплакивая первую и последнюю смелость мамы.

Смелость женщины 2.0

Ханна разразилась рыданиями, мелко подрагивая и прижимаясь к плечу брата. Она совершенно неприлично завывала, оплакивая первую и последнюю смелость мамы.

Девушка заметила падение в последний миг, когда случайно подняла голову. Она уже не помнила, зачем. В ее голове по прежнему стояла звенящая пустота, совсем неуместная сейчас. Но что было уместно? Ведь в Союзе ее научили гимнастическим упражнениям, этикету, может, даже дружбе, - но не научили, что делать, если тело твоей мамы уносят трое мужчин. Зачем трое, мама легкая, как пушинка! Ханну порядочно раздражала эта дурацкая пустота на месте мыслей, хотя время было совершенно не подходящим для злости. Она мучительно сильно хотела оказаться в Союзе, чтобы знать, что делать, и знать, что будет дальше. Отца не было видно. Ханну словно отрезало от мира, она могла только наблюдать, а наблюдать было нечего - во дворе, не считая какой-то женщины с тазиком, отмывающей брусчатку, никого не было. На входе в окруженный домами двор стоял высокий мужчина в плаще. Перед ним простиралась также абсолютно пустая улица. Даже Адольф не делал ровным счетом ничего, а ведь он всегда что-то делал, и если Ханне нужен был пример для подражания, она могла просто повторить за братцем - возможно, поэтому некоторые ее реакции были несколько мальчишескими. По крайней мере она никогда не давала себя в обиду. Но сейчас и обидеть никто ее не мог, хоть и хотелось от кого-то защитится. Пора было встать и сказать наконец хоть что-то, впервые за сутки.

- Адольф, думаешь, наша помощь им нужна?

- Разве хочешь ты мыть мостовую?

Ханна выдавила вздох. Братец не помогал.

- Думаешь, мы можем пройтись?

- И с чего тебе понадобилось ходить?

- Не будь таким упрямцем, посмотри на мои глаза - они все опухли от слез! Мне нужен свежий воздух, чтобы прийти в себя.

Пусть она и была похожа сейчас на капризную Габи из Союза, девушка развернулась и, не дожидаясь брата, побрела к противоположному дому. Адольф всегда был немного упрям и заносчив, но тем веселее было ей подговаривать его на всяческие шалости, когда она была ребенком. Ханне больших усилий стоило остановить слезы, бежавшие все это время по ее щекам, но она справилась. Ее покрасневшим глазам действительно бы не помешал ветерок, хотя большой кусок льда был бы эффективнее при таком бедствии. Как хорошо, что во дворе некому смотреть на нее, ведь наверняка и ее волосы выглядят ужасно. ханна начала рассеянно расчесывать их пальцами, когда Адольф подошел сзади и толкнул сестрицу в сторону выхода из двора.

- Разве не ты хотела пройтись? - он выглядел еще более сердитым, чем обычно. Возможно, бедный мальчик не знал, можно ли ему грустить.

- Я надеялась остаться во дворе, чтобы и ты мог пролить хоть немного слез по нашей матери.

- Плакать буду, если застрелят отца. Мамы же у меня никогда не было.

Ханна вздрогнула. Стоило догадаться, что Адольф так отнесется, но из-за шока, - девушка поняла, что это был он - она и думать забыла о его принципах и жестоком характере.

- Так значит я буду плакать за двоих, - попыталась было стать строгой Ханна, но слезы действительно полились вновь и она стала больше похожа на кисель, чем на строгую старшую сестру.

И они зашагали прочь по длинной пустынной улице, взявшись за руки. Перекрестки, что они проходили, Ханна не знала. А может, не узнавала из-за пелены слез. Она могла только всхлипывать и крепко держаться за братца, ставшего вдруг больше ее самой.

Сильно захотелось есть - Габи всегда говорила, что слезы отнимают много сил. Она опустилась на ступеньки чьего-то крыльца и прошептала:

- Есть хочется. Пойдем домой?

- Нельзя мешать отцу, - Адольф вытащил яблоко и бросил его Ханне на колени, - потерпи хоть раз.

Это были последние его слова за день. Двое детей бродили по Берлину, иногда поедая яблоки из заплечной сумки мальчика. Было не важно, что происходило вокруг и внутри них. Они держались за руки, девочка всхлипывала, опираясь на плечо брата.