Терра. Легенды и были. Книга 4. Судьба сплела мне паутину

Глава 1

С Тринакрии нужно было уезжать. Граф Рожер неспроста ввёл здесь поголовную военную повинность — предстояли новые битвы за эмираты, которыми всё ещё владели арабы. Участвовать в них Нао не хотел.

Сальвато быстро оправился после падения со скалы. В этом была несомненная заслуга лекаря Константина и его снадобий. Нао много думал об этом удивительном человеке и надеялся когда-нибудь снова встретиться с ним. Это укрепило его в желании вернуться в Салерно — ведь Константин собирался добраться до медицинской школы.

Однажды утром Нао собрал семью. Он взял жену и сына за руки и обратился к мальчику:

— Ты уже взрослый, сын, и тебе пора узнать правду.

— Только ничему не удивляйся... — вставила Ника.

Сальвато был заинтригован. Оказывается, он только в двенадцать лет стал взрослым, а не в десять, когда в одиночку отправился уговаривать эмира Палермо сдаться.

— Мы не лангобарды, — начал Нао.

— А кто? Евреи? — мальчик вытаращил глаза от дурного предчувствия.

— Нет, — ответила Ника. — Твой отец прилетел из далекого мира, что там, на небесах. — Она неопределённо махнула рукой куда-то вверх.

— Из рая?!

— Нет, — усмехнулся Нао. — Рай — место выдуманное, а я прибыл из реального мира, который называется Наолина.

Сальвато стоял поражённый. Его глаза стали круглыми. Наконец он повернулся к матери.

— А ты?

— Мои мать и отец тоже оттуда, а я родилась во время полёта. Моих родителей убили в первый же день на Терре, а меня спасла старуха Сивилла.

— Сивилла? Разве она не выдумка из легенды?

— Вовсе нет. Но она умерла. На наших глазах, — печально произнёс Нао, — последняя из семи сивилл. И я много бы отдал, чтобы узнать о них правду, а не то, что рассказывают в сказках.

От новой информации глаза Сальвато ещё больше расширились.

— Отец, скажи, что всё это — шутка. Просто ты не хочешь признать, что ты не высокородный лангобард, сын великого Ардуйна, а обычный еврей, торгаш и трус.

— Твой отец не торгаш и уж тем более не трус, — вмешалась Ника. — Он не сын Ардуйна, он — сам Ардуйн!

— Да, я выдумал себе это имя, когда впервые оказался на Тринакрии со старшими братьями Отвиль, ромеем Маниаком и викингом Харальдом.

— Но всё это было очень давно! — возразил Сальвато.

— Мы, люди Наолины, стареем очень медленно, — объяснила Ника, — поэтому твоему отцу пришлось притвориться собственным сыном.

— А я?

— Мы пока не знаем, передаётся ли медленное старение от родителей к детям, рождённым на Терре. Но это весьма вероятно.

Глаза Сальвато приобрели треугольную форму, но он всё равно упрямствовал.

— Я не верю! Докажите мне, что всё это правда! Не верю!

— Доказательства ты получишь завтра. А теперь — всем собираться! Утром мы покидаем Чефалу.

— Тогда нужно достать лошадей! У нас всего один конь.

— Не нужно! — отрезал Нао.

Мальчик ходил ошеломлённый весь остаток дня. Наконец он подошёл к Нао.

— Отец, а как тебя звали на Наолине?

— Нао.

— Забавно. А погибших бабушку и дедушку?

— Мать Ники звали Ниу, а её отца — Кало.

— Странные имена.

Чтобы собраться с мыслями, Нао по своему обычаю отправился на берег моря. Уже стемнело. Вода серебрилась в лунном свете, и довольно сильный в этот вечер прибой с глухим шумом обрушивался на прибрежные скалы.

Нао думал о том, что на родной планете прошло уже более двух циклов с тех пор, как он её покинул. Срок немалый — почти полвека на Терре. Что за это время произошло на родине? Вернётся ли он когда-нибудь на Наолину?

Затем Нао принялся перебирать в памяти события, произошедшие здесь. Гибель Ли, причин которой он так до конца и не понял. Жизнь на Капри, в Неаполисе, Салерно и Чефалу. Сражения на Тринакрии. Удивительная встреча с Никой и рождение сына… Что их троих ждёт дальше?

И засевший острой занозой в мыслях вопрос: что такое на Терре любовь — огромное счастье или смертельный недуг? Ему были очень дороги Ника и Сальвато. Он без колебаний пожертвовал бы своей жизнью, чтобы отвести от них опасность. Но любовь ли это? Доступно ли это чувство, истинная любовь, уроженцу Наолины?

В конце концов Нао сформулировал рабочую гипотезу. Он предположил, что любовь — светлое, окрыляющее состояние, а те беды, которые она порой приносит, происходят от неумения ею пользоваться. Совсем как с передозировкой сильнодействующего препарата. Эту гипотезу следовало проверить, чем он и собирался заняться в Салерно, наблюдая за окружающими и собственной семьёй.

Удовлетворённый проделанными размышлениями, Нао побрёл к дому. Проверка гипотезы началась без промедления. Посреди улицы стоял молодой мужчина и пел старинную песню. Гамма чувств, которую выражал его голос, поразила Нао:

В огне солома быстро догорает, Обманщицы любовь пройдёт быстрей. Меньше чем час любовь её пылает, Каприз мегеры увлечёт за ней.

Ты для меня была кристально чистой, Как в роднике прозрачная вода. Но оказалась мутною рекою, Болотной жижей сгнившего пруда.

Колокола звонят теперь печально, Оплакивая мёртвую любовь. Погасло солнце, не наступит завтра Для сердца моего, в нём только боль.

И ночью покидают волки норы, Чтобы могилы грешников разрыть. Их черепов пугающие горы Тебе вместо букета подарить. [1}

«Жуть!» — подумал Нао и принялся пересматривать свою гипотезу.

Утром следующего дня, нагруженные нехитрым скарбом, они втроём вышли на пустынный берег. Сальвато был озадачен. Он не понимал, как они попадут в Салерно, ведь Тринакрия — это остров, и без корабля уплыть с неё невозможно. Но тут Нао вынул из кармана продолговатый чёрный предмет и начал производить с ним загадочные манипуляции.

— Это волшебная палочка? Ты колдуешь?

— Молчи, смотри и ничему не удивляйся, — шепнула Ника.

Когда из морской пучины вынырнула субмарина, испуганный мальчик спрятался за спину отца.

— Рациелла в твоём возрасте была посмелее, — усмехнулся Нао.

— Кто такая Рациелла?

— Потом расскажу.

Сальвато сжал кулаки и дал себе слово больше ничего не бояться, даже если из волн поднимется сама Харибда. Он смело ступил в чрево гигантской загадочной рыбы и с удивлением принялся разглядывать её изнутри. Стены были отделаны необычным, гладким материалом светлого оттенка. Всё происходящее казалось настолько невероятным, что мальчик то и дело щипал себя за руку, проверяя, не сон ли это.

Уже через полдня субмарина поднялась на поверхность недалеко от Салерно. Семья выбралась на скалистый берег, и Нао отправил лодку на глубину, недоступную ныряльщикам. В тот же день они по дешёвке купили заброшенный домик за городской стеной и принялись обустраивать свой быт.

Вскоре Нао почувствовал, что его неудержимо тянет в медицинскую школу. Прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как он исчез оттуда, не попрощавшись. Теперь он одновременно и надеялся, и опасался наткнуться на кого-то из старых знакомых — слишком много сложных вопросов ему могли бы задать. Но всё прошло гладко. Бывших коллег Нао не встретил и просто спросил, нет ли для него какого-нибудь дела. Работа нашлась, но самая простая, что-то вроде помощника смотрителя и уборщика. Впрочем, его устроило и это.

На второй день Нао завёл разговор с лекарями:

— Не известно ли вам, почтенные, собирается ли принцесса Сишельгайта вернуться в родной город?

— А с чего бы ей возвращаться? — захохотали лекари. — Она же замужем! Её брат Гизульф вряд ли обрадуется, если встретит её мужа, Роберта.

— Роберт же умер? — удивился Нао.

— Жив-живёхонек! Он опять всех обхитрил! Даже сам папа из Рима прислал герцогине соболезнование, но зря святой отец радовался!

— Оказался он живой! — снова захохотали лекари. — И даже сам написал в Рим, что слухи о его смерти сильно преувеличены. Вместо трагедии получился фарс.

Нао быстро сошёлся с лекарями школы. Среди них были и молодые ученики, и врачи средних лет. Все они были увлечены медициной, но умели и подурачиться, и выпить хорошего вина, когда не было срочной работы. В школе была и одна женщина-врач по имени Тротула, с которой Нао вскоре нашёл общий язык.

Но нередко в школу заглядывал человек, с которым никто не позволил себе шутить или предложить ему бокал вина. Это был пожилой мужчина лет шестидесяти, вежливый, но строгий со всеми. В его манерах ощущалось, что он знает себе цену и мгновенно определяет её для каждого встречного. При его появлении все лекари почтительно поднимались со своих мест, а он быстро подходил к некоторым из них, расспрашивая о занятиях и успехах.

— Кто это? — тихо спросил Нао, когда мужчина прошёл в свой кабинет, неся под мышкой пару свитков.

— Как, ты не знаешь? — удивилась Тротула. — Это же Альфанус, архиепископ Салерно. Старик знает арабский и переводит медицинские труды на латынь.

— Вот бы почитать их.

— Ты понимаешь по-арабски? — удивлённо спросила Тротула.

— Совсем немного. Не то что мой сын.

— У тебя есть сын? — спросила Тротула. — Это хорошо. У меня двое — Маттеус и Иоганн. Да вон они, в углу.

Там действительно сидели два малыша лет пяти-шести и увлечённо играли в «воробушка». Старший, Иоганн, протягивал открытую ладонь, на которой лежал маленький камушек, и поддразнивал брата: «Поклюй, поклюй, воробушек!»

А младший, Маттеус, сложив пальцы щепотью наподобие клюва, пытался быстрым движением ухватить камешек до того, как старший брат захлопнет ладонь.

В этот момент Альфанус подошёл к Тротуле и, окинув Нао быстрым проницательным взглядом, обратился к женщине:

— Ты закончила трактат о том, как врач должен посещать больного?

— Ещё нет, — виновато протянула Тротула. — А можно, — робко спросила она, — я сначала напишу трактат о женских болезнях, потом — о женской косметике, а уж после…

— Всему своё время, — вежливо, но властно остановил её архиепископ. Начатую работу следует заканчивать.

Альфанус направился к другим врачам, а Тротула поморщилась и тихонько заворчала:

— Дался ему этот трактат! Все и так знают, как навещать больного. Да и вообще, его должен мужчина писать…

— Вот Маттеус подрастёт и закончит, — улыбнулся Нао.

— А почему бы и нет? — усмехнулась Тротула в ответ. — Он у меня смышлёный.

Глава 2

Нао шёл в медицинскую школу, когда вдруг услышал жалобные стоны из подвала дома. Вход был заперт, и он бросился за подмогой:

— Там кто-то стонет! Нужен врач!

— Не нужен, — мрачно отозвался старший магистр, — там тюрьма. Ледяная темница. Вчера в неё бросили купца из Амальфи. Палачи вырвали ему глаз и отрубили палец. Сегодня должны отрубить второй, и так — пока пальцы не кончатся...

— Чем же провинился несчастный? — содрогнулся Нао.

— Только тем, что приплыл из Амальфи. Гизульф, князь Салерно, не в силах завоевать этот город. Он мстит жителям за то, что убийцы его отца тоже были амальфитанцами.

Эти новости не укладывались в голове Нао. Он хорошо помнил Гвемара, отца Гизульфа, которого действительно убили четверо братьев его собственной жены Джеммы. Погасить тот мятеж помогли норманны, и тридцать шесть заговорщиков были казнены — по одному за каждую рану на теле убитого князя. Гвемар был мудрым и жёстким правителем, но бессмысленной жестокости он не допускал.

Нао решил, что за годы на Тринакрии упустил нечто важное, и стал расспрашивать коллег.

Лекари рассказали, что Гизульф не ограничился преследованием ни в чём не повинных купцов. Он развернул пиратскую охоту во всех близлежащих морях. Его союзником даже стал новый папа Григорий.

Помогла прояснить ситуацию и Тротула:

— Мой муж, Иоанн Платарий, рассказывал, что папа Григорий ополчился на норманнов — слишком уж возросло их могущество. Гильдебранд собрал огромную армию с севера Италии, к которой присоединились германцы и Ричард из Капуи.

— Гильдебранд? — переспросил Нао, услышав незнакомое имя.

— Ну да, — кивнула Тротула, — это имя папы в миру. Его называют и так, и этак.

— Ричард Капуанский ведь тоже норманн? — уточнил Нао.

— Правильно, — кивнула Тротула, — но он из семейства Дренго. С родом Отвилей у них непримиримая вражда.

Нао задумался, что-то вспоминая. Затем сказал:

— Когда-то один папа уже шёл на норманнов с большим войском, и для него это кончилось позорным пленом. Неужели урок не пошёл впрок?

Тротула только пожала плечами — вопросы церкви интересовали её куда меньше медицины. В этот момент в помещение вошёл архиепископ Альфанус. Он тихо поговорил с одним лекарем, потом с другим, бросил мимолётный взгляд на Нао и обратился к Тротуле с тем же вопросом, что и накануне:

— Ты закончила трактат о визите врача к больному?

Та замялась, но пришлось отвечать:

— Нет ещё, но скоро закончу, можно только сначала…

— Нет, нельзя, — прервал её Альфанус. Почитай, что ты успела написать.

Тротула густо покраснела, даже вспотела, но достала свиток и начала читать.

— Когда будешь призван к больному, о врач, не забывай следующее во имя Господа. Приход твой нужен, чтобы узнать, насколько и чем болен тот, к кому ты призван, и явить свое искусство врачевания, а также понять, как протекает недуг. Нужно выведать, когда человек занемог, поскольку болезнь его могла оставаться скрытой первое время. Осмотри мочу, исследуй пульс. Если ты не сразу распознал болезнь, всё же скажи, что уверен в себе, как в созидателе здоровья, и что потратишь все силы на исцеление.

Когда придёшь в дом больного, прежде всего спроси, призвал ли он к себе священника, или он этого не сделал, или сделал, но умолчал о своей болезни. Если ты определишь признаки недуга, появившиеся лишь после разговора со священником, то от тебя больной будет ожидать чудесного исцеления, что и тебя самого введет в заблуждение.

Когда войдешь к больному, заверяющему тебя в своем спокойствии и здравии, — к тому, кто сидит с кротким выражением лица, выказывая признаки выздоровления, — сядь сам. Испив предложенного вина, несколькими фразами похвали расположение и убранство дома, в котором находишься. Ты должен подчеркнуть щедрость и великодушие хозяев.

— Постой, постой, — остановил её Альфанус, — это я уже слышал. Ты обещала описать правила кровопускания. Сделала?

Тротула покраснела ещё сильнее. Крупные капли пота выступили на её лбу и побежали вниз, срываясь с бровей. Но она покорно кивнула, перемотала свиток ближе к концу и принялась за чтение.

— Перед кровопусканием отметь время болезни, время года и возраст больного. С начала осени и до начала весны нужно извлекать кровь из левого предплечья, с начала весны — из правого. Если страдает мозг, вскрой латеральную подкожную вену, при болезни духа — срединную локтевую вену, при болезнях питания — медиальную подкожную вену, а после кровопускания со всей тщательностью закрой порез. Наблюдай за цветом крови, пусть вытекает, пока плохой цвет не изменится на хороший.

Если ты вскрыл подкожную вену, то массируй лицо, голову и шею, сжимай грудь и плечи, особенно, чтобы вызвать кашель; если медиальную подкожную вену — массируй руки и их части, в которых было проведено кровопускание. Если носом пошла кровь, то примени розовую или фиалковую воду, или мирт, в зависимости от времени года, и холодную розовую воду на лицо.

Когда крови выпущено достаточно, и предплечье перевязано, смочи свою ладонь холодной водой и положи на ту часть предплечья, которое не перевязано, или на плечо, ибо это отталкивает кровь и предотвращает отёк. Сделав это, смешай сироп из фиалок или роз с холодной водой, если болезнь не возобновится. Если недуг продолжится, то дай сахар, сваренный в ячменной воде; если не продолжается, то дай миндальное молоко и хлебный мякиш, размоченный в воде. Воздух должен быть темным и охлажденным, если температура тела поднимется.

Тротула подняла вопросительный взгляд на архиепископа, но тот остался доволен.

— Хорошо, но трактат нужно закончить. Иди и работай. Да, я же хотел попросить вас о помощи…

Альфанус обвёл глазами присутствующих, и его взгляд снова остановился на Нао. Тот мгновенно понял, что пора действовать.

— Я помогу! А что нужно делать?

Архиепископ посмотрел на Нао внимательнее.

— Как тебя зовут, юноша?

— Никколо.

— Ты давно живёшь в Салерно?

— Нет, мы с женой и сыном недавно перебрались сюда с Тринакрии.

— Ты мне кого-то напоминаешь. Ну да ладно. Ко мне приехал старинный друг из монастыря на горе Кассино. Он привёз арабские медицинские рукописи для перевода на наш язык. Нужно перенести эти свитки из моих скромных покоев в медицинскую школу.

Нао почтительно поклонился архиепископу и безмолвно последовал за ним. Когда они проходили мимо просторного пустыря, на котором копошились монахи, Альфанус трижды осенил это место крестным знамением. Нао всё так же тихо устремил на него вопросительный взгляд. Архиепископ улыбнулся.

— Тут будет возведён большой кафедральный собор. Надеюсь, я успею освятить его до того, как встречусь с Господом, а собор простоит в Салерно не один век…

Нао всё ещё не осмеливался заговорить с архиепископом. Наконец они пришли. Обитель Альфануса оказалась не такой уж скромной, а внутри их поджидал прелат, судя по облачению, весьма знатный.

— Это Дезидерий, настоятель монастыря на горе Кассино, мой старинный друг.

Нао почтительно склонил голову перед священником и поцеловал протянутую ему руку. Обычай приветствовать мужчину таким образом всегда удивлял его, но отвращения не вызывал. Конечно, поцеловать руку молодой девушки было бы намного приятнее, но раз нужно — значит нужно.

— Это правда, — заговорил Дезидерий приветливым голосом. — Мы подружились с Альфанусом около двадцати лет назад, когда он оказал мне неоценимую услугу. Я тогда тяжело заболел, но не стал ждать прихода смерти, а смог добраться до медицинской школы. Альфанус тогда ещё не был архиепископом, но врачом уже был превосходным.

— Да, так и было, — подтвердил Альфанус, погружаясь в любимое занятие пожилых людей — воспоминания. — Вскоре после этого вместе с князем Гизульфом мы совершили паломничество в Восточную империю. Мы хотели заручиться помощью императора в борьбе с норманнами Роберта Отвиля.

— Получилось? — не выдержал Нао.

— Скорее нет, чем да. Сладить с Гвискаром — пустой номер. Но зато я привёз с востока много медицинских рукописей на арабском и греческом языках. С тех пор перевожу их на нашу латынь. Они очень помогают врачам.

Альфанус махнул рукой в сторону стола, заваленного потрёпанными свитками. Нао робко вытащил одну рукопись наугад — та была на арабском. Напрягая память и сообразительность, он начал переводить вслух: «Любовь, что зовётся эросом, — это недуг, поражающий мозг…»

Дезидерий удивлённо посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Альфануса.

— Пожалуй, тебе не стоит этого читать. Дай сюда, — архиепископ протянул руку.

Нао вернул свиток, но в памяти уже всплыло начало трактата Константина, и, повинуясь какому-то необъяснимому озорству, он заговорил:

— Любовь, что зовётся эросом, — это недуг, поражающий мозг, это непреодолимое желание, неукротимое вожделение и утрата ясности мышления. Поэтому некоторые философы говорят: эрос — слово, которым обозначается высшее наслаждение. Подобно тому как верность — высшая степень привязанности, эрос — высшая степень услады…

Прелаты уставились на него.

— Останови дерзкие речи, — строго приказал Дезидерий.

Нао замолчал. Альфанус тем временем немного развернул свиток и убедился, что слова Нао соответствовали оригиналу.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он.

— У меня есть готовый перевод.

— Ты сам его сделал?

— Что вы, я не знаю арабский настолько хорошо. Мне подарил его автор трактата. Он сам перевёл его для меня.

— Кто? — спросил Альфанус.

— Константин из Карфагена. В прошлом году он остановился на одну ночь в моём доме на Тринакрии.

Священники переглянулись. Их удивление росло.

— Я слышал про Константина Африканского, — вполголоса сказал Альфанус Дезидерию, — и давно хочу пригласить его в нашу школу. Он лучше меня переведёт медицинские труды с разных языков.

Нао хотел заметить, что Константин и сам не прочь оказаться в Салерно, но решил, что это преждевременно, да и вмешиваться в разговор столь высоких особ было бы невежливо. Но Альфанус сам обратился к нему:

— Я вот о чём хотел попросить тебя, юный друг. Нужно будет сопроводить настоятеля Дизедерия до его монастыря и привезти оттуда медицинские труды для перевода. У монахов прекрасная библиотека. Поедешь верхом, будешь следовать за повозкой настоятеля. Да, кстати…

Архиепископ позвонил в бронзовый колоколец. Дверь приоткрылась, и вошёл мужчина в монашеском плаще с капюшоном. Он был такой же рослый, как Нао, но гораздо более плотный и сильный.

— Ты повезёшь очень ценный груз. Брат Иоанн будет отвечать за твою безопасность.

Глава 3

До горы Кассино предстоял неблизкий путь мимо Неаполиса и Капуи, затем по Аппиевой дороге, и последний участок — на север, к монастырю. Дезидерию было скучно ехать двое суток без возможности давать наставления о благочестивой жизни, и он выбрал Нао в качестве благодарного слушателя. Последний, надо сказать, был более чем рад такой роли: он забрался в повозку настоятеля, предоставив своему коню возможность следовать за ними налегке на длинной привязи. Брат Иоанн ехал верхом впереди, проверяя безопасность дороги.

Не подозревая об истинном возрасте инопланетянина, Дезидерий отнёсся к Нао как к совсем молодому человеку и начал вспоминать собственные ранние годы.

Он происходил из знатной семьи лангобардских князей, но в юности, после того, как убили его отца, принял монашеский постриг. Довольно скоро Дезидерий стал настоятелем и мечтал всю жизнь посвятить труду на благо монастыря. В отличие от многих, он не стремился ни к богатству, ни к власти, но проявлял глубокий интерес к наукам и искусствам. Его авторитет рос от года к году, его услугами пользовались и папы, и императоры, и норманны, и лангобарды.

— Расскажите об этом подробнее, отче, — попросил Нао. — Вот, например, битва при Чивитате. Вы были на стороне норманнов или папы?

Дезидерий сразу помрачнел.

— Не напоминай мне про эту чёрную страницу в истории папства. Я и сейчас считаю, что Лев IX зря возглавил армию. После разгрома он был на грани помешательства. Но я был его доверенным лицом и вёл от его имени переговоры с норманнами. Мне удалось выторговать приемлемое решение, но это было трудно. И хватит об этом.

— Не буду. А что вы скажете, например, про Петра Дамиани?

— Два года назад он присутствовал в моём монастыре на большом празднике освящения новой базилики, а в прошлом году умер. О покойниках не принято говорить плохо. Но если по совести, то он был просто болтуном. Говорил всё вроде правильно, но сделать ничего не мог. Даже не пытался.

— Значит, церковь никогда не будет выше императора?

— Не спеши с выводами, — неожиданно резко возразил Дезидерий. — Гильденбранд — вот кто вернёт церкви прежнюю власть и подчинит ей весь мир!

— Кто это?

— Архидиакон Гильденбранд уже служил верным советником у пяти разных пап, а теперь и сам избран на святой престол под именем Григорий VII. Отныне духовенство будет отвечать за свои добрые и злые деяния только перед ним, а не перед королями или иной светской властью!

— А что по этому поводу думает император?

— Император Генрих Третий умер семнадцать лет назад, — уточнил Дезидерий. — А его сын пока ещё только король. Ему неполных двадцать три года, и у него полно проблем в собственных землях. Он воюет в Саксонии, пытаясь вернуть территории, которые бездумно раздавала его мать, пока он был ребёнком. Это слабый правитель, перед Гильденбрандом он ничто.

Они ехали некоторое время в тишине, пока Нао не осмелился на вопрос:

— А Вы сами никогда не думали стать папой?

Дезидерий покачал головой:

— Мне не раз предлагали, но монастырь на горе Кассино — вся моя жизнь. Только если церкви будет грозить неминуемая гибель, я подумаю об этом.

Вдали на вершине горы показался силуэт монастыря, и вскоре брат Иоанн верхом на коне и повозка с Дезидерием и Нао подъехали к воротам. Нао и его спутника Иоанна проводили в обеденную залу, где почти двести монахов ожидали появления настоятеля. Когда Дезидерий вошёл, все встали, но он жестом велел братии садиться и приступать к трапезе.

После обеда к Нао подошёл один из монахов и тихим голосом предложил:

— Я могу проводить вас в новую базилику — главную гордость Дезидерия.

Выходя из трапезной, инок наклонился к уху Нао и тихо спросил:

— Ты давно не видел её глаз?

Нао вздрогнул и заглянул под монашеский капюшон. Да, это был он — летописец Амато.

— Давно, — ответил Нао, — три года назад, в Палермо.

Амато грустно кивнул и указал на вход в базилику. Внутри, среди торжественных образов святых, на почетном месте покоился большой пергамент, который сразу привлёк внимание Нао.

Летописец пояснил вполголоса:

— Вот эту подпись оставил папа Александр Второй, а вот эти — Пётр Дамиани, Гильденбранд и наш настоятель Дезидерий. Тут расписались предводители лангобардов — Гизульф из Салерно и Ландульф из Беневенто. Рядом подписи норманнов — вот Ричард из Капуи, его сын Иордан и брат Райнульф. Нет только людей из рода Отвилей, они были слишком заняты…

— Я знаю, — не очень вежливо перебил Нао, — они сражались на Тринакрии, под стенами Палермо.

— Верно, — ответил монах, — вы очень сведущи.

— Просто я был с ними…

Амато кивнул и закончил свои пояснения:

— Такого праздника, как был здесь в позапрошлом году, мир ещё не видывал. Но Дезидерий мог себе это позволить. Монастырь накопил огромные богатства. Приехали все архиепископы и сорок четыре епископа. Праздновали восемь дней без перерыва. Папа уже тогда был нездоров, и все понимали, что его скоро сменит Гильдебранд.

— Так и произошло?

— Да, и Гильдебранд, которого мы теперь называем Григорием Седьмым, взялся за дело. Весь мир скоро подчинится святой церкви. Папа уже отправил требования в Испанию, Англию, Скандинавию, Польшу, на Корсику, Сардинию, в Далмацию и Хорватию с призывом признать себя ленным владением святого Петра. А Богемию и Русь уже объявил таковыми.

— И даже Русь? — удивился Нао, который помнил, что когда-то и сам называл себя руссом.

— Конечно! — ответил Амато, — Из далекого Нового города на Руси приехал князь Ярополк, чтобы припасть к гробнице святого Петра. Папа возложил на голову русса корону и объявил его королём Руси, а саму землю русскую — ленным владением апостола.

— И он имел на это право?

Монах промолчал, но Нао, благодаря своей способности слышать мысли, понял, что монах сам в этом сомневается, а потому хочет сменить тему.

— Гильдебранд направит армию в Византиду, ибо Бог вручил ему ответственность за всех христиан — и латинян, и православных.

— Он хочет осчастливить ромеев с помощью мечей? — переспросил Нао.

— Разумеется, ведь сам Господь даровал ему такое право! — с горячностью воскликнул летописец.

Но если бы Амато тоже был способен читать мысли, то уловил бы в голове Нао сомнение и скепсис по поводу идеи заставить людей быть счастливыми силой оружия.

Возвращались в Салерно верхом, нагруженные мешками с рукописями. За всё время пути у Нао так и не появилось повода толком пообщаться с братом Иоанном — его спутник казался замкнутым и неразговорчивым. Но ехать два дня в полном молчании было как-то странно. Нао первым начал разговор.

— Дезидерий ведь договорился с норманнами? Теперь они вассалы Святого престола?

— Только с Ричардом из Капуи, — буркнул монах.

— А с Отвилями?

— С ними всё непросто. Роберт упрям, как стадо ослов.

— То есть ничего не вышло?

Иоанн досадливо повёл плечами. Поняв, что от Нао так просто не отвязаться, он всё же снизошёл до объяснений:

— Гильденбранд написал Гвискару, что не намерен проливать христианскую кровь и призвал его мирно покинуть италийские земли. Он даже пригласил его в Беневенто для переговоров. Роберт вроде бы соглашался подтвердить церкви своё вассальское почтение, но отдавать завоёванные за полвека территории не собирался ни Богу, ни дьяволу.

— Роберт прибыл для переговоров?

— Да, с большой и хорошо вооружённой свитой. Не больно-то он доверял папе. Гвискар целых три дня ждал в палатке под стенами Беневенто, но тщетно. Папа так и не появился.

— Этот городишко издревле считали пристанищем ведьм, — усмехнулся Нао. — Может в них дело?

— В ведьмах? Это вряд ли. Скорее в чёрте по имени Гизульф. Гильденбранд ведь уже собрал большую коалицию против норманнов. И тут корабли Гизульфа в лучших пиратских традициях напали на флот Пизы. В считаные дни папская коалиция раскололась — одни вступились за Гизульфа, другие — за пизанцев, а про Роберта все как-то позабыли.

— Забавно.

— Не то слово. Планы папы Григория рухнули, а сам он оказался в весьма нелепом положении. Война с норманнами так и не началась, о походе на Византиду можно было забыть, в самом Риме появились другие претенденты на папский трон, а за северными горами на Григория точил зуб молодой король германцев Генрих.

— Чего он хотел?

— Ему нужен был лояльный папа. Ведь Генрих страстно мечтал об императорской короне, а возложить её на его голову может только наместник святого Петра.

Они снова замолчали. Нао обдумывал услышанное. Опять Роберт... Он не только хитёр и умён, но и удивительно настойчив. Уже пятнадцать лет как он герцог Апулии, Калабрии и Тринакрии. Что тут ещё осталось вне его власти? Неаполис и Салерно? Да ещё Капуя, где правит Ричард, тоже норманн, но из рода Дренго.

Что же ещё удумает Гвискар?

Глава 4

Как-то утром в ворота Салерно въехала кавалькада. Лекари выбежали из школы, рассматривая богато одетых всадников. Нао не удержал возгласа, когда увидел знакомый женский профиль — Гайта! Приехала повидать брата? Или есть другая цель?

Через два часа делегация норманнов покинула замок. Сишельгайта с хмурым видом привычно вскочила в седло. Проезжая мимо, она бросила взгляд на медицинскую школу, куда так часто ходила в детстве. Вдруг яркое воспоминание поразило герцогиню, и она резко осадила коня. У дверей, как и четверть века назад, стоял всё тот же человек! Герцогиня спешилась и вернулась к школе. Управляющий почтительно поклонился, но Сишельгайта, не обращая на него никакого внимания, приблизилась к Нао.

— Всё такой же молодой, как когда я родилась на свет. А мне уже тридцать шесть...

— Это — Никколо, сын Ардуйна, помощник лекаря, — попытался вмешаться управляющий.

— Я знаю, кто это, — бросила Гайта, не отрывая взгляда от лица Нао, — это мой учитель.

— Кто?!

— Оставьте нас...

Лекари поспешно удалились, не смея ослушаться самую знатную даму всего италийского юга. Гайта долго молчала, всматриваясь в лицо Нао. Потом сказала:

— Какой глупец!

Нао поперхнулся от неожиданности.

— Я?

— Мой старший братец. Он всегда был туповатым. Мнил себя великим наследником Гвемара Четвёртого, а остался никчёмным Гизульфом.

— А что он сделал? Пиратство? Нападение на пизанцев?

— Да, этим он сильно помог моему мужу, — горько усмехнулась Гайта, — себе во вред. Но я о другом. Он не хочет отдать Салерно Роберту миром. Так отдаст в войне... Он не понимает, за кем сила, а отец понимал. Потому и дружил с норманнами, и сестёр за них отдавал замуж. А этот олух... Наглец посоветовал мне готовить вдовью вуаль. Безумец! У него нет толком армии, а союзников он сам распугал, — Гайта раздраженно махнула рукой и вскочила в седло.

Из домов уже выходили люди, их становилось всё больше: улица заполнялась гулом голосов. Они что-то кричали и махали руками. Герцогиню помнили и любили, хотя она шестнадцать лет не была в родном городе. Сишельгайта помахала в ответ:

— Я скоро вернусь... Ждите... но придётся потерпеть... — и, посмотрев на Нао, добавила, — ты ещё проведёшь для меня урок медицины, мой маг.

— Тут скоро будет учитель получше меня.

— Кто? — удивлённо спросила герцогиня.

— Пока секрет.

Лето только начиналось, когда по улицам Салерно побежали глашатаи, выкрикивая приказ Гизульфа — каждый дом должен запастись продовольствием на два года.

Тем временем под стенами города появились палатки норманнов, а их корабли ровным строем перекрыли бухту. Эти же суда подвозили продовольствие воинам. Норманны не проливали лишней крови, они просто ждали, когда жители Салерно сами начнут умирать от голода.

Новым приказом Гизульф потребовал отдать на хранение в кладовые замка треть запасов каждого семейства. Тем, кто приносил пшеницу, платили по три византия за меру. Отказавшихся безжалостно изгоняли из города.

Прошло ещё несколько недель, и вооруженные подручные князя пошли по домам, отбирая всё, что оставалось. В Салерно начался истинный кошмар. Какое-то время горожане ещё держались, забивая лошадей и питаясь кониной. Потом в пищу пошли собаки и кошки, затем — листья и трава. Смерть от голода стала обыденностью.

Нао пришлось проявить всю свою изобретательность, чтобы Ника и Сальвато остались живы. К счастью, их домик стоял на окраине, за линией норманнских палаток. Он сразу предъявил дозорам охранную грамоту графа Рожера, и рыцари оставили их в покое.

Раз в неделю Нао пробирался к пустынному берегу, где не было сторожевых кораблей, но на дне у скал покоилась субмарина. На ней он тайно уходил к прибрежным городкам — Суррентуму, Пуортече, Кастелламмаре и на рынке закупал провизию. Труднее было вернуться с тяжелым мешком домой, но под утро бодрствовали только редкие стражники, а заветный свиток с норманнской печатью Нао берёг как зеницу ока. Ника тайком приводила детей из соседских хижин и подкармливала их. Родители ни о чём не спрашивали — они лишь молча радовались, что у детей появился шанс выжить.

Наступила зима. Осаждённый Салерно вымирал, медицинская школа давно прекратила работу. Однажды Нао отправился в город — войти внутрь было куда легче, чем выйти наружу. Истощенные люди толпились, покачиваясь от слабости, на той самой площади, где полгода назад с горожанами прощалась Сишельгайта. Народ глухо переговаривался:

— Когда же вернётся Гайта? Она ведь обещала!

— Наверное, когда мы сами откроем ворота норманнам.

— На улицах валяются трупы, а Гизульф ходит мимо, не обращая внимания. И это сын великого Гвемара? Зачем нам такой правитель?

— Помалкивай. Будешь бунтовать — палач вырвет тебе глаза или отрубит руку.

— Думаешь, подыхать от голода приятнее?

— Ну так иди к складам, князь продаёт зерно самым голодным.

— И почём?

— Сорок четыре византия за меру.

— Сколько?! Мы тут умираем, а он наживается на наших страданиях!

Людскому гневу не хватало лишь капли, чтобы совершить неминуемое.

— Идите за мной! — выкрикнул Нао.

Он решительно направился в сторону городских ворот, откуда на него исподлобья смотрели угрюмые стражники. Они тоже были измучены шестимесячной борьбой с собственным народом, хотя голодали не так сильно: Гизульф понимал, что нужно кормить своих воинов, дабы потом не пришлось кормить вражеских.

— Город нужно сдать норманнам, — обратился Нао к командиру.

Тот поднял на него усталый взгляд, оглядел огромную толпу измождённых людей и хмуро ответил:

— Делайте, что хотите. Мы не станем вам мешать. Говорят, Роберт не жесток к покорённым. Надеюсь только, что сегодня не последний день моей жизни...

Нао первым начал отжимать тяжёлые запоры на воротах одной из башен. Помощников у него нашлось столько, что в суматохе они лишь мешали друг другу. Когда ворота наконец распахнулись, норманны восприняли это как должное, и без особой спешки проследовали на улицы Салерно.

Гвискар приказал избежать кровопролития и пообещал, что каждый воин получит свою долю добычи. Сам же он сразу направился к замку, где заперся князь. Роберт был прирожденным воином, он всю жизнь завоёвывал города. Обустройство же новых земель его никогда не увлекало.

Сишельгайта тоже вошла в город, но за мужем не последовала. Она собрала на площади измученных горожан и громко произнесла:

— Вот я и дома!..

Толпа ответила тусклыми, изможденными улыбками — люди едва держались на ногах от слабости. Тогда герцогиня обратилась к своей свите.

— Тащите провизию на площадь. Я не хочу, чтобы мои земляки и новые подданные моего мужа умирали от голода. Постройтесь в очередь, — добавила она, повернувшись к жителям Салерно, — хлеба хватит всем. Тот, кто будет драться, останется голодным.

Пожилой мужчина робко дёрнул Нао за рукав и тихо спросил:

— Ты видел её глаза?

— Да, — ответил Нао. — Глаза решительной и властной женщины, которая всеми силами пытается скрыть, как она рада наконец оказаться в родном городе.

— Её глаза прекрасны… — прошептал мужчина, будто не слыша ответа.

Нао посмотрел на него и охнул от неожиданности. Всего год назад этот человек, одетый тогда в монашеский плащ с капюшоном, показывал ему новую базилику монастыря.

— Амато?..

— Я так давно не видел этих глаз. Когда она вышла замуж за великого норманна, я ушел от мира в обитель. Аббат Дезидерий, назначил мне послушание — записать историю норманнов во всех подробностях. Я начал свой труд с прославления Ричарда Дренго, который первым из норманнских вождей стал покровительствовать нашему монастырю после долгих лет вражды. Теперь в моих летописях переплелись свершения двух великих фамилий — Дренго и Отвилей.

— Интересно... — пробормотал Нао, — а их можно почитать?

— Приезжай в монастырь на горе Кассино, я покажу. Я всё честно описал: и как Онфруа Отвиль покровительствовал молодому Ричарду Дренго, и как его брат Дрого Отвиль бросил Ричарда в темницу за неприкрытый разбой, и как Гвемар Четвёртый уговорил выпустить его, чтобы сделать правителем в Аверсе.

— Я снова приеду в монастырь. Обязательно, — пообещал Нао.

— Знаешь, когда я заносил на пергамент деяния Роберта, мне всё казалось, что на меня смотрят эти глаза. И эти главы получались лучше других. Я специально приехал сюда, чтобы собственными глазами увидеть, как Роберт завоюет мой родной город. Это ведь и её город тоже…

В княжеском дворе уже вовсю распоряжался Гвискар.

— Где Гизульф? Сбежал? Куда?!

Оказалось, что князь Салерно с горсткой самых верных сторонников успел улизнуть в сторону цитадели Кастель Арекки, той самой, где он когда-то сидел заложником после убийства отца.

— Сбежал твой братец, — с презрением бросил Роберт вошедшей Гайте.

— А нужен он тебе? Что проку от дурака?

— Пока нужен! Во-первых, владения всех твоих братьев — Гизульфа, Ландульфа и Гвемара-младшего — отныне переходят ко мне. Это мы оформим как положено. А во-вторых... Позовите епископа!

Когда священник испуганно переступил порог, Роберт обернулся к нему:

— Ты говорил, что в Салерно есть священная реликвия?

— Да, ваша милость! Зуб святого Матфея, евангелиста.

— Только зуб? И он взаправду творит чудеса?

— Истинное чудо, сир. Мощи угодников Божиих обладают великой благодатью. Их разделяют на части и благоговейно хранят по всему христианскому миру. Любой государь почтет за великую честь обладать хотя бы малой толикой.

— И где он? Может, где-то в соборе?

— Мы уже осмотрели алтарь, там пусто. Да и вряд ли князь стал бы хранить такую ценность где-то кроме своей сокровищницы.

— Обыскать сокровищницу!

Пока искали зуб, Роберт глубоко задумался. Его рыцари гибли в каждом сражении, являя миру чудеса храбрости, но никто и не думал разбирать их скелеты на косточки, дабы поклоняться им. Разве что дикие сарацины сожрали сердце Серло, надеясь перенять от него отвагу, а череп отправили своему эмиру — но лишь как доказательство смерти героя. А этот Матфей... Он не держал в руках меча, а просто водил пером по свитку, повествуя о жизни своего Учителя. И теперь за обладание косточкой его скелета соперничают величайшие правители мира. «Наверное, великое это дело — уметь читать, а уж писать — в тысячу раз важнее!»

— Нет нигде зуба, сир! — доложили Роберту.

— Возьмите отряд человек в двадцать и отправляйтесь в цитадель, — приказал Гвискар. — Три мили вверх по горной дороге. Скажите Гизульфу: если отдаст зуб, то сохранит жизнь и получит свободу.

Вечером процессия вернулась. Стоя возле медицинской школы, Нао наблюдал, как рыцари осторожно несут ларец, завернутый в роскошное бордовое покрывало. Роберт снова позвал епископа. Покровы развернули. Священник уставился на зуб, и лицо его исказилось от возмущения.

— Это подделка! — закричал он. — Я видел истинный зуб евангелиста Матфея. Он не такой!

— А это тогда что? — нахмурился Гвискар.

— Это зуб какого-то недавно умершего еврея!

— Почему именно еврея?

— Ну... — епископ замялся, — у них такие зубы.

— А евангелист Матфей точно не был евреем? — спросил Гвискар с ухмылкой.

Епископ наморщил лоб, но так ничего и не ответил.

На следующее утро рыцари поскакали по горной тропе в цитадель с новым поручением Гвискара.

— Герцог Апулии, Калабрии и Тринакрии требует или настоящий зуб святого Матфея, или все зубы Гизульфа, — громогласно озвучил начальник отряда приказ Роберта. Сняв тяжелую латную перчатку, он многозначительно размял пальцы, прежде чем сжать их в кулак.

— Сейчас, сейчас, — побледнев, забормотал Гизульф. — Ошибочка вышла...

Святой зуб тут же доставили эксперту. Лишь когда епископ благоговейно кивнул, Гвискар позволил поверженному князю живым и невредимым покинуть Салерно. Роберт даже выделил ему охрану и снабдил провизией на дорогу.

Гизульф, впрочем, смирился не сразу. Он бросился сначала в Капую к Ричарду, а затем — к самому папе в Рим, подбивая их на новый союз против Гвискара. Но сейчас с Робертом уже никто не желал портить отношения.

Так или иначе, но именно бездарная политика Гизульфа привела к краху последнего лангобардского государства на юге Италийского полуострова. Прошло пять веков с тех пор, как мудрые короли лангобардов принесли сюда свои законы и установили цивилизованный жизненный порядок среди местных племен. Теперь эта эпоха ушла в прошлое.

Глава 5

Жизнь в Салерно налаживалась. Сишельгайта была счастлива вернуться в родной город. Особенно её порадовало решение Роберта перенести сюда столицу своих владений. Снова заработала медицинская школа.

Однажды рано утром Нао занялся привычным делом — драил полы, мыл столы и склянки, готовясь к приёму пациентов. Управляющий школой появился позже и не один: его сопровождал высокий статный человек в тюрбане и дорогих арабских одеждах. Управляющий сразу вызвал к себе пятерых лучших врачей, а младшим лекарям и помощникам приказал не высовывать носа из своих комнат.

Гость и врачи переходили из кабинета в кабинет, что-то негромко обсуждая. Сквозь неплотно закрытые двери доносился тихий голос с заметным арабским акцентом. Нао казалось, что он уже слышал его раньше, но никак не мог вспомнить, где именно и при каких обстоятельствах. Мысли незнакомца сквозь стену не проникали.

— Кто это там? — шёпотом поинтересовался Нао у одного из лекарей.

— Говорят, какой-то знаменитый врач с Востока.

Нао тихонько вышел в коридор и заглянул в щель неплотно прикрытой двери. Приезжий лекарь сидел к нему спиной и слушал управляющего, который говорил стихами:

Если врачей не хватает, пусть будут врачами твоими Трое: весёлый характер, покой и умеренность в пище.

Гость охотно вступил в стихотворный диалог:

Всем я велю соблюдать им привычную в жизни диету. В случае крайнем диету лишь только менять допустимо. Нам Гиппократ говорит, отчего приключается гибель. Высший закон медицины — диету блюсти неуклонно...

Управляющий тут же подхватил:

В теле находятся нашем четыре различные влаги: Флегма и светлая желчь, кровь и черная желчь. Воплощение флегмы — в воде, а в земле себе чёрная желчь обретает, Кровь — это воздух, а светлая желчь в огне воплотилась.

Но и гость нашёл что ответить:

Надо солонку поставить пред тем, кто трапезой занят, С ядом справляется соль, а невкусное делает вкусным.

Медицинские консультации продолжались почти до вечера. Лишь на закате лекарь-араб и управляющий покинули школу и направились в сторону дворца герцога, не прекращая своей учёной беседы.

Нао вошёл в кабинет, куда утром заглядывал сквозь щель в двери. Нужно было навести там порядок. Среди манускриптов, разбросанных на столе, его взгляд замер на знакомом свитке.

«Антидотарий Николая» — было начертано сверху незнакомой рукой, а ниже шли рецепты, когда-то записанные Никой. Это была та самая, оригинальная версия, которую они начали тридцать лет назад.

Нао присел на лавку и, затаив дыхание, стал просматривать манускрипт. В конце кем-то были добавлены новые рецепты. В них были мелкие недочёты, но в целом врачи следовали правилам: указывали точные дозировки, частоту применения и противопоказания.

Вздохнув, Нао поднялся и собирался уже убрать рукопись на полку, когда в комнату влетел запыхавшийся посыльный.

— Они забыли документ! Очень важный! Какой-то антиро... антидро...

— Антидотарий, — помог Нао пареньку.

— Да! Джанниродарий! Найди быстрее, я отнесу в замок!

— Успокойся. Я сам отнесу, — ответил Нао и, взяв свиток подмышку, направился ко дворцу.

В парадной зале Сишельгайта сидела на троне в окружении своих младших детей.

Гвискар стоял рядом. Он сменил привычные боевые доспехи на длинное одеяние из роскошного зелёного шёлка, который сарацины ткали на Тринакрии. Поверх он накинул бордовый плащ с воротником из собольего меха, который арабские купцы привозили из Тартарии и продавали по баснословным ценам.

Перед герцогом стоял гость с востока и почтительно, но без тени лести отвечал на вопросы властителя.

— Я обучался в Багдаде. Побывал в Индии, Эфиопии и Египте. Но нигде я не встречал столь замечательной медицинской школы, как в Салерно.

— Эту школу поддерживал мой отец, и я когда-то сама обучалась в ней, — с гордостью сказала Сишельгайта.

— Надеюсь, я не обижу герцогиню, если скажу, что заметил только одну вещь, которую здесь можно было бы улучшить.

— Что же это? — надменно спросила Гайта.

— Недостаток медицинской литературы.

В этот момент Нао вошёл в залу, приблизился к трону и протянул Сишельгайте свиток.

— Вот, — сказала герцогиня, — всеохватывающий перечень рецептов, собранный нашими лекарями.

— «Антидотарий Николая» — замечательный труд, — ответил гость. — Более того, по удивительному стечению обстоятельств я имел счастье несколько лет назад познакомиться с его ранней версией. Уже тогда я был восхищён тем трудом, который вложили его создатели. И я был бы всемерно признателен, если бы мне позволили дополнить этот справочник десятками и сотнями восточных рецептов.

— Что же это за удивительный случай? — Гайта перебила по-арабски витиеватую речь гостя. — Расскажите нам!

Она смотрела прямо в глаза араба, ожидая ответа. На Востоке было не принято смотреть в глаза собеседника, но гость спокойно выдержал её взгляд.

— Однажды я помог мальчику, упавшему со скалы, а его отец... — начал было лекарь.

В этот момент Нао осенило — он вспомнил, где слышал этот завораживающий голос.

— Константин! — воскликнул он.

Араб повернулся и расплылся в улыбке:

— Рад снова видеть тебя, юный друг. Как здоровье маленького Сальвато?

— Превосходно.

— Мне приятно это слышать.

В зале воцарилось молчание. Сишельгайта уже привыкла, что при каждой встрече её бывший учитель чем-то удивляет. Константин и Нао хотели многое сказать друг другу, но понимали, что сейчас не время и не место. Тогда заговорил Гвискар, который до этого хранил молчание, думая о чём-то своём.

— Итак, вы хотите занять место преподавателя медицинской школы Салерно, чтобы дополнить наш список снадобий несколькими восточными рецептами?

Константин сохранил самообладание и ответил с достоинством:

— Далеко не только это. Я намерен предложить вам услуги по переводу медицинских трудов древности и Востока на язык, понятный здешним лекарям. Гален и Гиппократ — с греческого, Ибн Сулейман и Абу Бакр Мухаммад ар-Рази — с арабского, а также многие другие. Так мы возвысим искусство врачевания, и тогда Салернская школа станет поистине лучшей во всём просвещённом мире.

Имена восточных мудрецов ничего не говорили Роберту, но он покосился на Сишельгайту и кивнул.

— Приступайте к работе. Вам назначат достойное жалованье.

Было заметно, что мыслями герцог находится совсем в другом месте.

— Приходилось ли вам бывать в Византии? — спросил Роберт на прощание.

Константин отрицательно покачал головой. Других вопросов у властителя Салерно не было.

Глава 6

— О чём ты всё время думаешь?

— Мне шестьдесят пять лет. Я ещё успею?

— Успеешь что? — в голосе Гайты прозвучала тревога.

— Восточная империя. Византида. Я успею?

— Опять война? Но там сейчас Олимпия, наша младшая дочь!

Роберт усмехнулся:

— Император Михаил боялся меня. Предлагал своего брата в мужья нашей дочери. Но я долго не отвечал: пусть, думаю, понервничает и поунижается подольше. Потом Михаил предложил норманнам сорок четыре высших византийских титула. Ты даже не представляешь, какие взятки можно получать на таких постах! Только тогда я отправил Олимпию в Византиду как невесту, но уже не для брата, а для сына императора. Я рассчитывал, что она станет императрицей и поможет расширить мои владения. Греки уже успели окрестить её по своему дьявольскому схизматическому обычаю. Назвали Еленой...

Гвискар задумался, потом резко поднялся и со всей силы стукнул ладонью по столу.

— Что-то пошло не так? — спросила Гайта.

— Императора свергли три года назад. У Олимпии больше нет шансов стать императрицей.

— Так верни её домой. Она ещё сможет достойно выйти замуж здесь.

— Мне она нужна там.

— Для чего?

— Как повод для нападения. Напишу им, что там с ней дурно обращаются. Расчёсывать бороду престарелому узурпатору — разве это достойная участь для дочери герцога Роберта Отвиля?

— Но Радульф, наш посол в Восточной империи, докладывает, что Олимпия в полной безопасности...

— Посол — идиот, — перебил Роберт. — Он хочет сохранить мир. А мне нужна война!

— А где же сейчас свергнутый император Михаил?

— Сбежал из монастыря и живёт здесь, в нашем замке.

— Неужели это правда?

Гвискар ухмыльнулся и хитро посмотрел на жену:

— А какая разница? Пусть попробуют доказать, что это двойник. Я отправлюсь в Византиду и верну на трон незаконно свергнутого императора. Там будет править мой человек.

— Ещё один повод для войны? — спросила Гайта, но Роберт не успел ответить, потому что в дверь постучали.

В залу вошёл стражник и объявил:

— Прибыл Боэмунд!

— Зови. Очень кстати!

Вошёл высокий, чуть сутулящийся блондин с коротко остриженной бородой. Гвискар поднялся навстречу, чтобы обнять старшего сына. Сишельгайта смотрела исподлобья — пасынка она не любила.

Сыну Роберта и Альберады было двадцать семь лет, и он во всём походил на отца: ростом, силой, манерой говорить. Чистокровный норманн, Боэмунд разительно отличался от Рожера Борса, старшего сына Гайты, в котором кровь норманнов и лангобардов смешалась как-то неудачно. У Рожера не хватало ни воинственности первых, ни мудрости вторых. Но первый брак Гвискара был расторгнут, Боэмунда объявили незаконнорожденным, и наследником Роберта стал Рожер Борса. Во время недавней болезни Гвискара норманнские вожди почти единодушно назвали Борсу преемником, но только одна Гайта знала, чего ей это стоило!

Боэмунд сел за круглый стол и пригубил вино из услужливо наполненного кубка.

— Я слушаю тебя, отец.

— Ты силён и отважен, Марк, — Роберт назвал сына именем, данным ему при крещении. — Ты был великолепен при подавлении прошлогоднего восстания. Но теперь тебя ждут по-настоящему великие дела.

— Я готов, отец!

— Византида! Мы завоюем в Восточную империю!

— Что нужно делать?

— Я собираю армию, какой этот мир ещё не видел. Каждый мужчина, способный держать меч и натянуть тетиву лука, встанет под наши знамёна. Но главное — флот. Корабли теперь нужны не для осады прибрежных крепостей, как было под Бари и Палермо, а для дальнего похода. Предстоят настоящие морские сражения.

Роберт поднялся, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо.

— Марк, ты поплывёшь с передовым отрядом. Береги корабли, не ввязывайся в крупные битвы. Твоя задача — понять, на что способны греки в открытом море. Помни, у нас мало опыта морских сражений. Будь осторожен. И завтра же начинай собирать флот.

Боэмунд кивнул.

— Куда нужно вести корабли?

— Отправляйся от берегов Апулии на восток, пересеки пролив. Найди порт с большой удобной бухтой и захвати его. Нам нужна база для основных сил. Потом сплавай на разведку на юг. Но если греков будет слишком много — отступай. Твои корабли мне нужны на плаву, а не на морском дне. И берегись греческого огня!

— Понятно, отец. Завтра же займусь флотом.

Боэмунд ушёл отдыхать с дороги. Гайта и раньше замечала в Салерно отряды юношей и стариков, пытающихся учиться строю и орудовать копьём и мечом, но не думала, что приготовления идут по всей Калабрии, Апулии и даже на Тринакрии.

— И Рожер тоже отправится с тобой? — спросила она о сыне.

— А разве он не в состоянии держать меч? Хотя кошелёк он держит куда увереннее, — усмехнулся Гвискар.

Всё было решено за них. Нао отплывал на восток с передовым отрядом Боэмунда. Сальвато снова должен был служить оруженосцем, только теперь не у Гвискара, а у его сына, двадцатилетнего Рожера Борса, хорошо знакомому ему по Палермо, когда оба были ещё мальчишками. Ника оставалась служанкой при Сишельгайте.

— Мы не можем скрыться? — спросила Ника на семейном совете.

— Можем, на Терре много неизведанных земель. Но я уже больше полувека собираю были и легенды Терры. Ради этой миссии я когда-то сохранил себе жизнь...

— И ты уверен, что доставишь свои мнемобанки на Наолину?

Нао нечего было ответить, но оказалось, что и у Сальвато есть своя точка зрения.

— Мне девятнадцать лет! — воскликнул юноша. — Пусть мои предки жили на далёкой и прекрасной планете, но разве я хуже мужчин Терры? Если нужно сражаться, я буду сражаться!

— А ты уверен, что нужно всё время воевать?

— Может быть, через тысячу лет люди и перестанут убивать друг друга, но сейчас на Терре идёт война: если не убьёшь ты, то убьют тебя. А живые существа созданы, чтобы жить и продолжать свой род.

Нао не знал, что возразить, и задал провокационный вопрос, чтобы сменить тему:

— Ты сказал, что живые существа созданы? Кем, интересно?

— Кем бы они ни были созданы! — отрезал сын.

Вечером Нао шепнул Нике:

— Сальвато заговорил о продолжении рода. Может быть, у него есть девушка?

— Ему нравится одна лангобардка, — вздохнула Ника. — Но если он унаследовал наши гены, ему нужна невеста с Наолины. Он прекрасно это понимает и сильно мучается. Чтобы забыть её, он и рвётся на войну. Но это трудно. Помнишь трактат Константина об эросе? От этого недуга сильнее страдает душа.

Вскоре Нао представили Боэмунду как военного лекаря. Сын Гвискара скептически оглядел «медика»:

— Не слишком молод?

— У меня уже большой опыт.

— Оружие-то держать умеешь?

Нао кивнул. Боэмунд бросил ему меч: «Попробуем?» — и сразу пошёл в атаку. Через мгновение норманн еле удержал своё оружие после молниеносного и какого-то странного приёма Нао. Непонятно как «медик» оказался у него за спиной и прижал остриё к кольчуге между лопатками и шеей. Боэмунд рефлекторно рухнул на землю, перекатился и снова вскочил на ноги. Но продолжать бой не стал. В настоящей битве после такого фокуса он бы уже расстался с головой.

— У кого ты учился? — тяжело дыша, спросил Боэмунд.

— У отца, это приём руссов.

— Потом научишь.

Если бы Нао рассказал правду о том, что его учили владеть мечом старшие дяди Боэмунда лет за двадцать до его рождения, то сошёл бы за сумасшедшего.

— Через две недели жду тебя в Отранто, на побережье Апулии, — подвёл итог Боэмунд. — В моём отряде будут только моряки и воины с опытом морского боя — из Салерно, Сурренто, Пуортече, и больше всего из Неаполиса.

Тем временем Сальвато поселился в замке и превратился в тень Рожера Борса. Их матери тоже были здесь. Герцогине уже перевалило за сорок, но красота и сила не покидали её. Гайта научилась относиться к Нике как к обычной служанке, но вечерние часы предпочитала проводить именно с ней.

— У меня восемь детей, и больше уже не будет, — говорила Гайта с грустью. — Младшего я назвала в честь мужа, но и ему уже исполнилось десять. Роберт стар, да и мне уже столько лет, что рожать больше нельзя. А ты, Ника, вечно молодая. Почему у тебя всего один ребёнок?

— По обычаям моего мира мне как раз пора завести второго...

— Значит, скоро будет?

Ника ничего не ответила, лишь густо покраснела.

— Ну вот и отлично! — отозвалась Гайта. — Рожать нужно чаще, ведь дети нередко умирают в младенчестве.

В начале лета корабли Гвискара отплыли от берегов Апулии, пересекли узкий пролив и приблизились к порту Валона. Армия была огромной. Одних только норманнских рыцарей собралось до полутора тысяч, а ведь были ещё греки и сарацины, привезённые с Тринакрии, а также несколько тысяч пеших наёмников. Уже в Валоне к норманнам присоединились тысячи местных воинов, которые желали убить двух зайцев — подзаработать и, как водится, насолить ромеям.

Роберт не застал сына, но с удовлетворением узнал, что Боэмунд блестяще выполнил его приказ. Заняв Валону, тот оставил небольшой гарнизон встречать Гвискара, а сам отправился дальше на юг. Достигнув острова Керкира, который местные называли Корфу, Боэмунд обошёл вокруг него и подсчитал военные суда греков во всех бухтах. Силы ромеев значительно превосходили отряд Боэмунда, поэтому он благоразумно отошёл от острова и в ожидании главных сил дал воинам отдохнуть.

Стоило морской армаде Гвискара только приблизиться к Керкире, как греки оставили остров без боя. Нао в толпе бряцающих оружием норманнов сошёл на берег. Поход на Восток шёл по плану, но это было лишь самое начало. Вдруг среди воинов мелькнуло знакомое лицо.

— Ого, Малатерра! Ты как здесь? Бросил великого Рожера?

Монах ответил не сразу.

— Я должен записать все великие деяния братьев Отвилей. Поэтому я здесь. А ты кто?

— Никколо, сын Ардуйна, разве не узнал?

Снова повисла пауза. Со времени их знакомства, вскоре после разгрома сарацин при Черами, минуло пятнадцать лет, и в голове Готфрида никак не укладывалось, почему Нао выглядит так молодо.

— Когда через много лет встречаешь старого друга, часто кажется, что он совсем не изменился. Разве ты не замечал? — улыбнулся Нао.

Малатерра неуверенно кивнул, но сомнения не покидали его.

Армия норманнов снова погрузилась на корабли и направилась к древнему порту Диррахий в Иллирии, откуда начиналась не менее древняя и длинная дорога в Византиду.

Огибая мыс на пути к Диррахию, гребцы отрывали руки от вёсел и набожно крестились.

— Это Акрокеравний, — шептал пожилой гребец своему молодому напарнику. — Вон с той горы Зевс мечет свои молнии.

— Но истинный Бог Христос ведь убережёт нас от них? — боязливо спрашивал юноша.

Ветеран только пожал плечами и стал креститься вдвое быстрее.

— А ну-ка, руки на вёсла! — прикрикнул на них норманнский воин. — Смотрите не напоритесь на скалы.

Стоило флоту зайти в бухту Диррахия, как на горизонте показались корабли с необычайно высокими мачтами. Нао разыскал Малатерру, который, скорчившись, сидел под бортом дромона и пытался что-то записывать, поминутно вскакивая и оглядывая морскую гладь.

— Готфрид, не знаешь, что там за посудины? Похожи на византийские, но всё же другие.

— Опытные моряки говорят, что эти корабли — из Венеции, дивного города среди моря, где вместо улиц — каналы, а вместо повозок — лодки.

Яркое и болезненное воспоминание вспышкой озарило разум Нао. Полвека назад стоял он, убитый горем, над телом Ли, когда мудрец из Неаполиса вопрошал свой народ: «Что делают люди в окружённом морем городе, где правят дожи?». И толпа со смехом хором отвечала ему: «Спят!».

Как видно, не всегда они спят...

— Что им здесь нужно? — спросил Нао.

— Дьявол их знает... — проворчал монах. — У венецианцев обширная торговля с Восточной империей, этим они и живут. Испугались, верно, что мы им всё испортим. Похоже, восточный император и венецианский дож уже сговорились против нас.

Ночью они напали. Норманны спешно грузились на свои двух- и трёхпалубные дромоны, которые один за другим отчаливали навстречу венецианским боевым галерам.

— Что это? Там… лодка плывет по небу! — Нао вглядывался в безлунную ночную тьму, не веря собственным глазам.

— Старый трюк, — сплюнул сквозь зубы бывалый гребец. — Подняли на мачты шлюпки с лучниками, чтобы нам труднее было укрываться за бортами от стрел. Самого корабля в темноте не видать, а шлюпка освещена факелом. Ага, а вот сейчас станет светло!

Норманнский корабль слишком близко подошёл к венецианскому, и тотчас на него сверху хлынул поток греческого огня. Судно мгновенно заполыхало. Воины на ходу сбрасывали тяжёлые кольчуги, чтобы не утонуть, прыгали в воду и пытались ухватиться за обугленные обломки мачт в надежде добраться до берега. Венецианские лучники безжалостно поливали стрелами беззащитных, барахтающихся в воде людей.

Венецианцы были куда искуснее в морских битвах. Их флот сумел пробиться сквозь строй норманнских кораблей в безопасную бухту под защиту стен Диррахия. Морское сражение Гвискар проиграл.

После этого ему не оставалось ничего другого, как начать осаду города. Сюда, по его замыслу, должны были подвозить продовольствие и прибывать подкрепление. Не овладев городом, невозможно было продолжить поход на Восток.

Глава 7

Начиналось лето 81 года по эре Ли. Нао, Ника и их девятнадцатилетний сын Сальвато укрывались в ветхой, давно заброшенной хижине. Здесь было гораздо удобнее и теплее, чем в походных палатках, где теснились норманнские рыцари.

Как-то вечером, сидя у догоравшего очага, Нао внимательно посмотрел на жену.

— Или я ничего не понимаю, или у Сальвато скоро появится брат... Или сестра?

— Отец, ты слишком мало времени проводишь с нами, — глухо отозвался сын. — Я об этом знаю уже давно.

Нао проглотил упрёк и тихо сказал:

— Всё в точном соответствии с обычаями Наолины: один ребёнок за цикл. Как раз подошло время.

— Отец, неужели мы никогда туда не попадём?

— Ты родился здесь, зачем тебе Наолина? Там совсем другая жизнь. Тебе разве плохо на Терре?

— Ты нашёл здесь любимую, а я никогда не смогу отыскать себе невесту. И ты прекрасно знаешь почему! Мне суждены только кратковременные связи, а я так не хочу. Лучше уж остаться на всю жизнь одному.

— Мы ещё не знаем, унаследовал ли ты наши гены, — неуверенно сказала Ника.

— А чьи гены я, по-твоему, должен был унаследовать?! — выкрикнул Сальвато.

Он резко вскочил и, не дожидаясь ответа, выбежал во тьму ночной улицы.

Осада Диррахия продолжалась всё лето. В начале осени у Ники родилась дочь. Сальвато воспринял её появление на свет с радостью — всё-таки родная сестра.

— Как мы её назовём? — спросил он.

— На Наолине, в мире мысленного общения, имя необязательно, — ответил Нао. — Там человека обозначают не словом, а совокупностью его качеств и свойств, которую легко передать одним мысленным импульсом...

— Отец, ты сейчас с кем разговаривал? — фыркнул Сальвато. — Как будут звать мою сестру?!

Нао задумался.

— Имя твоей матери дала старуха Сивилла, соединив имена её родителей. Давайте поступим так же.

— Значит, Ника и Нао... её зовут Нина?

— Да, тем более что это обычное имя на Терре.

Остаток вечера прошёл в молчании. Трое думали о далёкой Наолине, а четвёртая ни о чём не думала — она лишь наслаждалась теплом материнской груди и вкусом молока.

Стремление попасть на Наолину превращалось в навязчивую идею. И у каждого на то была своя причина.

Разведчики Гвискара донесли о приближении огромной армии Византиды под предводительством самого Алексея Комнина.

— Осмелится ли император на битву с норманнами в открытом поле? — спрашивал Роберт у советников.

Те лишь растерянно пожимали плечами, и Гвискар приказал укрепить позиции, чтобы обезопасить лагерь от внезапного нападения.

Однако молодой император предпочёл решительную битву. Его огромное войско выглядело грозным, но тут были нюансы. Многие лучшие воины Византиды погибли в бесконечных войнах с сельджуками, и их заменили разношёрстные, плохо обученные отряды наёмников со всех концов империи.

Впрочем, Алексей приготовил для Гвискара опасный сюрприз — отряд свирепых воинов-англов. Вот уже пятнадцать лет они мечтали поквитаться с норманнами за страшное поражение у Гастингса, на далёком туманном острове Ангелов. Нао мало знал о давнем походе норманнов на север, а потому начал приставать к Малатерре с расспросами. Тот рассказал много интересного.

Сначала завоевать корону острова пытался викинг Харальд Суровый — тот самый, которого Нао хорошо запомнил ещё по первому походу норманнов на Тринакрию. Но в яростной битве у Стамфордского моста стрела лучника-англа пронзила горло конунга, увенчав жизнь великого воина достойной смертью.

В том же году на землю Ангелов вторглись норманны Вильгельма Бастарда. У местечка Гастингс произошло жестокое сражение, во время которого защитники острова попались на военную хитрость. Норманны применили обманный маневр — бросились в притворное беспорядочное отступление, а когда англы нарушили строй, преследуя их, внезапно развернулись и пошли в сокрушительную атаку. Случайная стрела попала в глаз королю Гаральду, пронзив его мозг. Погибли и оба его брата. Уцелевшие воины покинули остров, подавшись в наемники в Восточную империю и затаив в душе неистребимую жажду мести.

Жители завоёванной страны вскоре смирились с неизбежным и стали называть нового правителя Вильгельмом Завоевателем вместо не слишком благозвучного прозвища «Бастард». В конце концов, простым людям было всё равно, какому королю платить дань.

— Это тот самый Вильгельм, про которого рассказывал Рожер? — спросил Нао, — ну, который был дядей его жены Юдиты?

— Двоюродным дядей, — поправил Готфрид, — да, это он. А Юдита умерла. Ей было двадцать шесть.

— Так мало прожила… — печально вздохнул Нао.

— Для женщины не так уж и мало, — пожал плечами летописец. — Она не смогла родить Рожеру наследника. Зачем нужна такая жена?

Это была одна из тех мыслей, которые приводили Нао в замешательство.

— Рожер, надо полагать, снова женился?

— Конечно! Ведь великому графу необходим наследник! Новую графиню Тринакрии зовут Эрембурга. У них уже родились два сына и дочь. Рожер в сыновьях души не чает...

— А в дочке?

— Дочки тоже иногда бывают полезны, — уклончиво пробормотал летописец.

Глава 8

И грянула битва! Роберт занял место в центре строя, Боэмунд командовал левым флангом, а Сишельгайта — правым.

Норманны начали привычно теснить врагов, но вскоре натолкнулись на яростное сопротивление. Англы, наёмники в армии ромеев, вышли на бой с огромными двуручными секирами. Управляться с таким оружием можно было, только прочно стоя на земле. Норманны привыкли, что пехота в панике разбегается при виде тяжелой конницы, но эти воины стояли как вкопанные. Они надменно поджидали конных рыцарей, методично размахивая своими гигантскими секирами. Кони норманнов взвивались на дыбы, видя впереди непреодолимую стену со зловещими стальными зубцами. Натиск захлебнулся. Норманнская конница дрогнула и обратилась в бегство. Злобное улюлюканье и крики «Попомните ещё короля Гаральда!» неслись им вслед.

Но произошло то, чего никто не ожидал. Готфрид Малатерра потом описал это чудо такими словами:

Тут Гайта, жена Роберта, которая скакала бок о бок с ним и была второй Палладой, увидела, что воины бегут. Она в ярости обратилась к ним, призывая их громовым голосом: «Далеко ли вы бежите? Остановитесь и успокойтесь, как пристало мужам!» Увидев, что воины продолжают отступать, она схватила длинное копьё и, пустив лошадь в галоп, помчалась за беглецами. Норманны опомнились и повернулись лицом к врагу.

Это переломило ход сражения: ромеи дрогнули и вскоре были наголову разбиты.

А лист пергамента, исписанный Готфридом, ожидала странная судьба. Нао выпросил его, чтобы скопировать, но на следующий день, когда норманны вышли хоронить погибших, свиток, перевязанный яркой бечёвкой, выскользнул из кармана и упал в придорожную траву. Ещё через несколько дней император Алексей, охваченный печальными мыслями, понуро и без свиты возвращался через горные перевалы восвояси. Увидев яркий предмет среди зелени, он спешился, поднял рукопись, сунул в дорожный мешок с мыслью: «Потом прочту». Да так и забыл про неё.

Ещё двумя годами позже у императора родилась дочка Анна. Смышлёная, проворная и любопытная девочка, едва повзрослев и выучившись грамоте, обнаружила свиток в заброшенной кладовой императорского дворца и развернула его впервые за десять лет. За обедом она огорошила отца вопросом:

— А кто такие Гайта и Роберт?

— Они были великими людьми, — задумчиво произнес император Алексей.

Вечером Анна забралась на колени к отцу и решительно потребовала:

— Расскажи мне про Гайту и Роберта!

— Что ж... — начал император, не в силах отказать своей любимице, — слушай. Принцесса Сишельгайта, дочь лангобардского князя Гвемара, вышла замуж за графа Апулии Роберта Отвиля по прозвищу Гвискар, родом из норманнов. Роберт был злейшим моим врагом...

Слушая рассказ отца, Анна решила, что разузнает всё обо всех великих людях и запишет эти истории на пергаменте. Как только научится писать.

И надо признать, у неё это неплохо получилось.

Диррахий держался стойко, пока подкупленный норманнами предатель среди ночи не отпер городские ворота. Путь был открыт, и Роберт двинул войска на восток, но ушёл недалеко. В городе Костур, на туманном берегу предгорного озера, армию настигли гонцы из Италии. Выслушав их вести, Гвискар долго в одиночестве бродил по берегу. В минуты раздумья ему нельзя было мешать — об этом знал каждый.

У Нао были свои тревоги: его мучил вопрос, как можно идти в дальний поход с женой и грудным ребёнком?

Не было сомнений лишь у Сальвато. Он вошёл в свиту Боэмунда и, сравнивая его с младшим сводным братом, пребывал в полном восторге. Решительный и уверенный в себе Боэмунд казался полной противоположностью Рожеру Борсе, изнеженному маменькиному сынку.

Боэмунд быстро подружился с хватким оруженосцем и однажды сказал ему:

— Друзья и близкие называют меня Марк — этим именем я крещён. Тебе тоже можно, — и он дружески улыбнулся сквозь густую бороду.

Вечером, когда Роберт наконец переступил порог замка и вошёл в пиршественную залу, воцарилось молчание. Десятки пар глаз уставились на него. Никто не знал, какую весть принесли гонцы, и о чём несколько часов размышлял герцог.

— Я возвращаюсь в Италию, — объявил Гвискар, и его голос гулко разнёсся под сводами. — Лазутчики императора ромеев готовят восстание на моих землях. И ещё: моей помощи просит папа Григорий. Я не могу отказать понтифику святой церкви. Но я вернусь. Боэмунд со своим войском остаётся здесь, ждёт меня и готовится к продолжению похода.

В мёртвой тишине кто-то из дальних рядов робко промолвил:

— Но разве на святом престоле сейчас не Климент?

— Климент — лже-папа и послушная кукла германцев! — яростно оборвал его Роберт. — Его хочет видеть в соборе Святого Петра германский король, чтобы получить из его рук императорскую корону. Истинный же наместник Бога — Григорий Гильденбранд.

«А как же обещанное золото? Когда поход на Византиду?» — этот невысказанный вопрос застыл в глазах разочарованных рыцарей.

Роберт почувствовал этот ропот. Шагнув вперёд, он прижал руку к груди и громогласно повторил:

— Я вернусь!

А затем, усмехнувшись, добавил:

— Клянусь не стричь волос и не брить бороды, пока снова не окажусь в Диррахии. Самым дорогим клянусь — душой моего отца Танкреда!

Всё опять решилось само собой. Сальвато остался с Боэмундом в Диррахии, а Нао, Ника и их дочка вместе с армией Гвискара отплыли обратно в Италию. Нао получил разрешение у герцога на отлучку, чтобы отвезти жену и новорождённую малышку в Салерно. Оттуда он поплыл к затопленному космолёту, чтобы забрать наолинские препараты для здоровья ребёнка.

Стоило Нао пройти через шлюзовую камеру во внутренний отсек корабля, как он понял: что-то случилось. Датчики присутствия включили все сигналы оповещения — зазвучали тревожные сирены, кругом мерцало освещение. Нао бросился к монитору.

«Флуктуация четырёхмерного континуума компенсирована. Возвращайтесь!» — горело на экране. Не веря своим глазам, Нао мысленно отослал ответ:

«Подтверждаю возвращение. Нужно сорок террианских дней для завершения дел».

Символы наолинского языка высветились на панели, и сигнал ушёл вглубь космоса. Нао ошеломлённо сидел в кресле, тупо смотрел на монитор и ждал. Чтобы пройти только в одну сторону, сигналу требовалось более часа. Наконец, ответ пришёл.

«Подтвердите состав: Нао, Ли».

Нао растерялся — как ответить? Лгать на Наолине не умели.

«Подтверждаю возвращение Нао. И ещё трёх человек», — отправил он сообщение и, не дожидаясь продолжения диалога, спешно сгрёб всё, что было в секции детских медикаментов, и бросился к субмарине.

Нао ворвался в домик, купленный для Ники и Нины, и с порога закричал:

— Мы возвращаемся!

Девочка проснулась и заплакала от испуга. Ника замахала на него руками и шёпотом спросила:

— Куда возвращаемся? В Костур? А мы там зачем?

— На Наолину!

Ника долго смотрела на него, не зная, что сказать. Наконец, она тихо произнесла:

— Нельзя вернуться туда, где никогда не был.

— Я возвращаюсь, — поправился Нао, — и моя семья летит со мной!

— Привези Сальвато, — так же тихо попросила Ника, а когда за Нао закрылась дверь, спросила непонятно кого:

— А мы сможем там жить?

Глава 9

Генрих Четвёртый захлопнул кодекс Нового Завета. Священная книга была сшита из дорогих листов пергамента и стоила как небольшое поместье. Но король думал не о количестве овец, кожа которых пошла на изготовление рукописной книги.

«Мне тоже тридцать три, — размышлял он. — В этом возрасте Иисус совершил земной подвиг во имя людей. Теперь это должен сделать я. Только я способен освободить Рим от этого негодяя Григория, лживым путём захватившего апостольский трон. Кто, кроме меня, германского короля, осмелится на это? В Риме ждёт императорская корона, которую носили мой отец Генрих Третий и мой дед Конрад Второй. Разве я не буду достоин надеть её, после того, как совершу свой подвиг?»

Генрих поднялся и медленно пошёл по тронному залу, всматриваясь в старинные фрески с изображением предков, будто бы видел их в первый раз.

«Генрих Третий, мой отец. Мне было всего шесть лет, когда он умер. Десять лет императорский трон принадлежал ему. Я почти не помню отца, но благодаря ему меня избрали королём ещё в трехлетнем возрасте. Князья принесли присягу мне, как будущему императору, но поставили условие — я должен доказать, что стал истинным правителем. Что ж, это время настало!»

Генрих подошёл к следующему образу.

«Конрад Второй, мой дед. Полвека назад в Риме папа надел на его голову императорскую корону, а князья Капуи, Салерно и Беневенто признали его своим властителем.»

Король осторожно взял в руки небольшую икону, привезённую дедом из италийского похода. На ней был изображён первый епископ Беневенто — Святой Януарий, которого в италийских землях называют Сан‑Дженнаро. После мученической смерти он стал покровителем Неаполиса. Генрих перевёл взгляд на свиток с жизнеописанием святого, лежавший возле образа. Римский воин отрубил ему голову за то, что он помогал первым христианам. Сан-Дженнаро на образе был безбородым — совсем молодой человек.

«Сколько же ему было лет? — задумался король. — Неужели? И ему тоже тридцать три? Это возраст главного подвига жизни? Прочь сомнения! Я иду в Рим!»

Когда решение принято и тяжёлое бремя сомнений наконец сброшено с плеч, всегда чувствуешь облегчение, будто заново родился. Генрих опустился на трон, расправил плечи, устало вытянул ноги и погрузился в воспоминания о прошедших годах.

Ему было всего шесть лет, когда умер отец. Мать, королева Агнесса, правила от имени короля, но мягкая, набожная женщина совершенно не годилась для этой роли. Спустя пять лет она удалилась в монастырь, и бразды правления прибрал к своим рукам кёльнский архиепископ Анно. Как-то он попытался похитить 11-летнего короля, заманив его на свой новый, великолепно украшенный корабль. Генрих тогда смертельно перепугался и, ища спасения, бросился с палубы в холодные воды Рейна. Мальчика едва спасли, с трудом вытащив из яростного течения. Но Анно не унимался: став регентом, он принялся беззастенчиво растаскивать огромную казну, накопленную отцом и дедом Генриха. Вспоминать всё это было неприятно, но что он мог тогда поделать?

В пятнадцать лет Генрих был объявлен совершеннолетним, посвящён в рыцари и обрёл всю полноту власти. Он начал борьбу за возвращение потерянных земель и пополнение опустевшей казны. Это было непросто, но он справился! Ему едва исполнилось двадцать пять, когда в решительном сражении король наголову разбил восставших саксонских князей и вновь объединил королевство. Генрих тяжело вздохнул. Он тогда опрометчиво решил, что самое трудное уже позади. Но то было лишь начало.

Императорский венец по-прежнему ждал его в Риме, в соборе святого Петра, а коронацию должен был совершить глава церкви. Но рассчитывать на такую услугу от папы Григория Гильдебранда не приходилось. Их вражде шёл не первый год. И каждый раз, вспоминая как всё начиналось, Генрих испытывал жгучее чувство стыда за перенесённое унижение, и в его груди закипала яростная жажда мести.

Несколько лет назад из Рима прибыли папские легаты. Они дерзко потребовали, чтобы король покаялся в грехах и прекратил самолично назначать на церковные должности своих придворных любимцев. Это было немыслимо! Разве он не помазанник Божий? Неужели он не волен на собственных землях выбрать епископа, которому доверяет? Ещё его дед Конрад Второй держался правила раздавать духовные должности тем, кого хотел наградить и на чью преданность мог опереться. С незапамятных времён короли и императоры, а порой даже герцоги и графы вручали епископам кольцо и посох — священные символы земель, вверяемых им во владение. Ну и что из того, что по римским канонам назначать и отстранять прелатов должны церковные соборы? Мало ли какие правила выдумают в Риме, лишь бы ограничить волю венценосца!

И сейчас, когда Генрих вспоминал о том высокомерном послании, у него в гневе сжимались кулаки. Но теперь он стал старше и мудрее. Король уже понимал, что гнев даёт негодные советы.

Чаша терпения короля окончательно переполнилась, когда церковный легат высокомерно произнёс: «…один из епископов должен письменно подтвердить, что король действительно раскаялся». Такой дерзости Генрих стерпеть не мог. Лишь теперь, спустя годы, он осознавал, что попал в ловушку, умело расставленную Григорием. А тогда ослеплённый яростью государь приказал с позором выгнать папских послов и немедленно созвал в Вормсе собор германского духовенства. Епископы, не осмелившись перечить воле своего суверена, единодушно объявили Григория Седьмого низложенным.

В ту же ночь Генрих продиктовал ответное послание:

Генрих, король не захватом, а Божией милостью,

Гильдебранду, не папе, а вероломному монаху.

Ты, сеятель раздора, заслужил такое приветствие, ибо рассылаешь служителям церкви не благословения, а проклятия. Архиепископов, епископов и священников ты попираешь ногами, как рабов, у которых нет своей воли. Ты считаешь всех их невежественными, а мудрым — себя одного.

Почитая апостольский престол, мы терпели всё это. Но ты принял благоговение за трусость. Ты восстал даже против королевской власти, которая дарована нам Богом, будто бы власть и государство не в Господних руках, а в твоих.

Но Христос призвал нас на царство; а тебя на папство не призывал.

Ты достиг его хитростью и обманом; позоря свою монашескую рясу.

Ты деньгами покупаешь расположение людей, оружие и престол мира. И этим ты нарушаешь мир, вооружая подданных против правительства и проповедуя измену епископам, которые призваны Богом. Даже мирянам ты даёшь власть низлагать и осуждать их.

Меня, неповинного короля, которого судит только Бог, ты хочешь низложить, тогда как даже Юлиана Богоотступника епископы предоставили судить единому Богу! Не сказал ли Пётр, истинный папа: бойтесь Бога, почитайте царя? Но ты Бога не боишься, а потому и меня, Его ставленника, не почитаешь.

Апостол Павел провозглашает тебе анафему; решением всех наших епископов тебе произнесён приговор, и он гласит: оставь апостольский престол, которым ты завладел противозаконно, и пусть другой займёт его, — тот, кто не будет совершать насилия над религией и преподаст истинное учение Петра.

Я, Генрих, Божией милостью король, вместе со всеми нашими епископами взываю к тебе: удались, удались!

От воспоминаний у Генриха защемило сердце. Он всё делал правильно, но почему удача оставила его?

На севере италийских земель у германского короля было немало могущественных сторонников. Церковный собор в Пьяченце тоже объявил папу низложенным. Окрылённый Генрих отправил в Рим Роланда, священника из Пармы. Во время собора в Латеранской базилике посланник короля, дождавшись, когда закончится церковное пение, выступил вперёд со словами:

— Король и все епископы по ту сторону гор повелевают тебе немедленно сойти с престола, которым ты противозаконно овладел! Без их согласия и воли императора никто не должен занимать этот престол! Вас же, братья по вере, я приглашаю явиться в праздник Пятидесятницы к королю; он назначит вам папу, потому что тот, который сидит здесь, не папа, а хищный волк!

Генрих до сих пор помнил, с каким нетерпением он ждал известий из Вечного города, но новости оказались катастрофическими. Едва Роланд умолк, в соборе поднялся яростный ропот. Префект Рима бросился на Роланда с мечом, но папа остановил его. Генриху пришлось признать, что Григорий сохранил самообладание в решающий момент — проливать кровь королевского посланника у святого алтаря не входило в расчёты понтифика.

Собор приговорил короля к страшной каре — отлучению от лона церкви. Генриху отвели ровно год, чтобы заслужить прощение, иначе анафема становилась вечной и необратимой. Такому же проклятию папа подверг и всех участников мятежных соборов в Вормсе и Пьяченце. В довершение всех бед родная мать Генриха, вдовствующая императрица Агнесса, отреклась от сына, приняв сторону римского престола.

Предательство матери король воспринял особенно тяжело. Его решимость была сломлена, и в смятении он начал совершать одну ошибку за другой. «Но как же следовало тогда поступить? — мучительно размышлял Генрих. — Возможно, стоило собрать преданное войско, пересечь горы, двинуться на Рим и силой оружия утвердить свою волю?» Тогда он на это не решился.

Король снова тяжело вздохнул, воскрешая в памяти дни своего позора. Вчерашние сторонники начали отворачиваться от отлучённого короля. Генрихом овладела паника; он чувствовал, что приближается к краю пропасти. Наступив на горло собственной гордыне, он сам смиренно попросил папу о встрече.

Это было шагом к катастрофе.

Григорию, впрочем, тоже приходилось несладко. Его поддерживали в Риме, но большинство северных италийских земель было за короля. Опасаясь предательства, папа укрылся в неприступной горной крепости, которой владела графиня Матильда — красивая, молодая и умная женщина, пламенно преданная престарелому Гильдебранду. К этой крепости и направился король в сопровождении лишь горстки самых верных сторонников. Проходы через горы были заняты врагами, и пришлось сделать огромный крюк через земли франков.

Генрих отчаянно спешил. До истечения срока, назначенного папой, оставались считанные дни. Стоило королю представить, что он опоздал или что Григорий откажет в прощении, как остатки рассудительности и мужества покидали его.

Последние дни до замка Матильды Генрих шёл босиком, непрестанно каясь и не снимая грубой власяницы — одеяния кающихся грешников. За десять дней до рокового срока неторопливая процессия наконец поднялась к стенам Каноссы. Но ворота замка не отворились. Король позорно стоял под стенами, не прекращая истово каяться, а мимо него один за другим проходили германские епископы, явившиеся, чтобы испросить прощение за соборы в Вормсе и Пьяченце. Лишь по ночам Генрих ненадолго спускался в соседнюю деревушку для короткого беспокойного сна.

На третий день ворота приоткрылись, и из них показалась графиня Матильда. Не обращая на короля никакого внимания, гордая красавица властным жестом поманила его супругу, королеву Берту. Женщины скрылись в воротах крепости. На четвёртый день ворота снова отворились, и Генриху позволили зайти. Король зарыдал и с лобзаниями припал к ногам Григория.

Папа объявил о снятии отлучения и по-отечески обнял поверженного врага. Во время мессы Григорий преломил пополам кусочек церковного хлеба, повернулся к алтарю и произнёс:

— Если я повинен в том, в чём меня обвиняют, пусть немедленно постигнет меня смерть, едва я приму эту облатку.

Он положил половину хлеба в рот, а вторую половину протянул Генриху. Мистический ужас охватил короля, и он отказался её принять. Лишь после этого папа вынес свой вердикт. Генрих был обязан передать корону римскому престолу и оставаться лишённым власти мирянином до тех пор, пока его судьбу не решит церковный собор. Если же князья империи и прелаты всё-таки пожелают вновь возвести его на трон, Генрих должен будет принести священную присягу всегда повиноваться воле папы.

Прошло пять лет, но воспоминания об аудиенции в замке Матильды по-прежнему отдавались в сердце стыдом, горечью и жгучей ненавистью. Генрих резко поднялся с трона, выхватил меч и плашмя ударил им по большому деревянному столу, словно пытаясь вышибить из памяти горькие воспоминания. Но с годами ощущение перенесённого унижения не ослабевало. Исцелить эту рану могла только беспощадная месть.

Как ни странно, покинув замок Матильды, Генрих ощутил облегчение — огромная гора свалилась с его плеч. Его даже не смутило, что, пока он собирал сторонников в итальянских землях, за горными хребтами мятежные германские князья избрали себе другого короля — Рудольфа Швабского, ставленника саксонцев. Генриха лишили королевского титула и снова отлучили от церкви. Но теперь это его мало волновало. Король сумел пережить унижение и чувствовал себя готовым к продолжению борьбы.

Тем временем проблемы начались у самого папы. Сторонники Генриха наглухо перекрыли горные проходы, и понтифик не сумел пробраться в Германию, чтобы лично короновать Рудольфа. Тогда он обратил свой взгляд на южную Италию, но подчинить норманнов Роберта Гвискара он тоже не сумел. Папе пришлось согласиться на почётную ничью: он признал права Роберта на Салерно, Амальфи, а позже на Апулию, Калабрию и Тринакрию в обмен на клятву верности и обещание военной помощи.

Генрих же поспешил на родину, чтобы вернуть себе германскую корону. Уходил он как кающийся грешник, а возвращался как истинный повелитель.

Второй акт этой великой драмы, разыгранный папой и королём, во многом напоминал первый. Григорий вновь лишил Генриха германской и италийских корон, а вдобавок проклял его оружие. В ответ Генрих стремительно созвал девятнадцать верных епископов, которые повторно объявили папу низложенным. Но на сей раз Генрих пошёл дальше. По его воле епископы избрали нового папу. Им стал Виберт из Равенны, взявший себе имя Климент.

Генрих нетерпеливо потёр руки. Теперь у него был собственный, законный папа — тот, кто возложит на его голову желанный императорский венец. Оставалось лишь с боем прорваться к собору Святого Петра. Пусть восторжествует справедливость и свершится месть!

— На Рим! — закричал король так громогласно, что несколько человек из свиты вбежали в тронный зал, вообразив, что Генрих зовёт кого-то из них. Но король жестом приказал удалиться всем, кроме одного доверенного священника.

— Передай Клименту, пусть готовится к походу, — тихо, но твёрдо произнёс монарх. — Через три дня мы выступаем.

Глава 10

Привезти Сальвато... — раздумывал Нао. — Легко сказать. Но как? Сальвато с Боэмундом обороняет захваченные норманнами земли в Диррахии. Отправиться в одиночку в воюющую страну? Даже на субмарине это слишком рискованно.

Остаётся разыскать Гвискара и идти с его войском. Но когда ещё Роберт возобновит поход на восток? Сначала герцог собирался помочь папе в Риме. Придётся уже сейчас присоединиться к нему.

— Значит, в Рим, — произнёс Нао вслух и тяжело вздохнул.

Тем временем Гвискар разбирался с бунтовщиками в Апулии. На помощь подоспел Рожер, и все мятежные замки один за другим перешли под контроль братьев.

Но Роберт пока не спешил в Рим. Ещё до Григория он получил просьбу о помощи от Генриха и теперь размышлял, какую из сторон конфликта поддержать. От его решения зависели судьбы мира.

Рожер отказался идти с братом на север, имея на то веские причины — он не мог надолго оставить Тринакрию. Роберту пришлось искать другие возможности пополнить войско. Наконец решение было принято. Гвискар собрал советников в зале замка в Мельфи. В настороженной тишине герцог встал и решительно произнёс:

— В Рим!

На этом совет норманнов завершился.

Нао мучительно пытался разобраться в хитросплетениях политики на Терре. Как всё это объяснить на Наолине, где вообще не знали, что такое борьба за власть?

Если Господь назначает папу своим наместником в мире людей, то почему пап оказалось двое? Странно ведёт себя Господь — то ли никак не определится с выбором, то ли боится приструнить самозванца.

Почему епископы к югу от гор выбирают одного понтифика, а к северу — другого? Кто из них прав? Правда в силе или сила в правде?

Почему короля считают законным, только если он получит корону из рук папы, который к тому же живёт в чужой стране?

Как у германцев могло появиться два короля, и оба ненастоящие? Кто же тогда должен править? Какие здесь вообще правила игры?

Нао махнул рукой и отложил мнемобанк.

Из-за северных гор к Риму подошла армия Генриха. Она встала лагерем на Нероновом поле и осадила город. Главным союзником короля был антипапа Климент, который давно ненавидел Григория и мечтал отобрать у него апостольский престол.

Григорий предусмотрительно укрылся в замке Святого Ангела, всего в полумиле от базилики Святого Петра. Понтифик чувствовал себя здесь в полной безопасности: цитадель стояла на берегу широкой реки, пересекавшей город, а большинство римлян поддерживали своего владыку. Но высовывать нос из укрытия он всё-таки остерегался.

Воины Генриха начали с того, что устроили побоище прямо в соборе Святого Петра, недвусмысленно демонстрируя свою силу и решимость.

Но дальше всё совсем запуталось. Генрих рассудил, что если он примет императорский венец от «карманного» папы Климента, то римляне его не поймут. Всё-таки законный глава церкви находится совсем рядом. Нужно заставить Григория вручить корону — пусть он даже спустит её на верёвочке из окна своей крепости.

Однако папа Григорий — самоуверенный, гордый и надменный толстяк — идти на такие уступки не собирался. Отсиживаясь в замке, он ничем не рисковал, но и не приближался к заветной цели: уничтожить антипапу-самозванца и занять кафедру в соборе Святого Петра. При этом понтифик прекрасно понимал, что без помощи армии Гвискара у него ничего не получится. Никакая другая сила не могла противостоять Генриху.

А Роберт не спешил. Прошло уже почти два года, как он покинул Диррахий. «Неужели он так ни разу и не побрил бороду?» — размышлял Нао.

Наконец в апреле 84-го года по эре Ли, Генриху надоело дожидаться норманнов, и он сам выступил им навстречу. Римляне, уставшие от затянувшегося противостояния, решили подчиниться королю. Как показали дальнейшие события, это был опрометчивый шаг.

Между тем Роберт понял: время пришло. Его армия, разросшаяся до устрашающих размеров, беспрепятственно подошла к стенам Рима и разбила лагерь.

«Мне нужно уехать, а вы пока держитесь», — заявил римлянам Генрих. Прихватив жену, антипапу Климента и лучшую часть войска, он спешно отступил на север. Горожане, только что предавшие своего понтифика, сами оказались брошенными на произвол судьбы и впали в отчаяние.

Роберт Гвискар вернул папу Григория на престол в соборе Святого Петра. Наступил момент его истинного величия. При появлении герцога трусливо бежали сильнейшие правители мира — император Алексей на востоке и будущий император Генрих на западе. Теперь даже наместник Господа на Терре не мог обойтись без помощи Роберта, почему-то назвая её «божьей».

То, что произошло потом, осталось не только в мнемобанке Нао, но и навечно запечатлелось в памяти всего Рима. Ничего более жуткого в Вечном городе не случалось ни в прежние века, ни в последующее тысячелетие.

Каждый воин из армии Гвискара быстро сообразил: в столь богатом городе он не бывал прежде и вряд ли ещё когда-нибудь окажется. А право победителей на грабёж побеждённых оставалось незыблемым.

Особый ужас вызывали свирепые отряды сарацин. Римляне ещё не забыли набег, случившийся два века назад. Тогда арабы поднялись к городу по реке на своих судах, устроили резню, разграбили окраины и попытались ворваться в собор Святого Петра. С тех пор о них слагали страшные легенды, и пугали ими непослушных детей.

Теперь, когда сарацины Роберта, набранные на Тринакрии, хлынули на улицы, страху горожан не было предела. Ни один квартал по обе стороны реки не избежал грабежей, убийств, похищения женщин и детей для продажи в рабство. Норманны не уступали мусульманам в жестокости и алчности, требуя свою долю добычи.

Кошмар продолжался три дня, после чего город разом восстал. Норманны не ожидали яростного отпора. Сам Роберт едва не погиб в окружении, но его выручил сын, Рожер Борса, который пробился на помощь отцу со своим отрядом. Чтобы спастись, захватчики подожгли кварталы. Такого страшного пожара Рим ещё не знал. Тысячи погибших людей, разрушения и пепелища покрыли город.

За шестьдесят лет на Терре Нао повидал всякое, но подобного кошмара не встречал. После полуночи он тихо вышел из лагеря и пошёл в город, скрываясь в ночной тени. Повсюду дымились развалины, на мостовых лежали трупы, над некоторыми ещё плакали женщины. Рядом стояли мужчины, сжимая кулаки в бессильной ненависти. Подростки и совсем дети молча смотрели на огонь. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то по-взрослому стискивал пальцы в кулачки. «Вот только вырасту и тогда...» — Нао читал мысли, которые у всех римлян звучали одинаково: «Прощения норманнам не будет никогда!»

Под утро Нао вернулся в лагерь и прилёг, но вскоре его разбудил шум приближающейся процессии. Самые знатные римляне шли с опущенными головами, Их обнажённые мечи болтались на шеях, привязанные верёвками, что означало абсолютную покорность. Они распростёрлись ниц перед походным шатром Роберта, вымаливая пощаду за недавний мятеж. Но Нао читал в их головах лицемерие и алчность: патриции думали только о том, как сохранить своё положение при новой власти.

Роберт не собирался задерживаться в Риме: норманн сделал своё дело — норманн может уйти. Гвискар стремился в Византиду. Уже почти три года Боэмунд ждал отца на востоке.

Нао ещё сильнее тосковал по Сальвато. Сын ведь до сих пор не знал главного: путь на Наолину наконец открыт!

Когда армия Гвискара была готова выступить на юг, к ней неожиданно присоединился папа Григорий в сопровождении высших кардиналов. Понтифик не мог оставаться в Риме, ведь весь город возненавидел того, кто стал причиной невыносимых страданий.

«Свято место пусто не бывает» — говорили на Терре. Стоило Григорию покинуть город, как Климент тут же занял освободившийся престол.

Григорий же проследовал в Салерно, остановившись по дороге в монастыре на горе Кассино, а затем — в папской резиденции в Беневенто. Несмотря на крушение своих планов, он оставался таким же гордым и надменным, как и прежде. В мае следующего года он скончался, успев сказать Сишельгайте: «Я любил справедливость и ненавидел беззаконие, поэтому умираю в изгнании».

Глава 11

В Отранто Роберт собирал большой флот для нового похода на восток. Неожиданно в лагерь прибыл Боэмунд в сопровождении Сальвато.

— Что случилось? — спросил Гвискар, обняв сына.

— Срочно нужна помощь! Люди, оружие, припасы, деньги! Пока тебя не было, мы разбили ромеев несколько раз, но платить воинам стало нечем. А гнусный восточный император не скупится на подкуп дезертиров. Наши бойцы переходят на сторону врага, и я ничего не могу с этим поделать. Мы с трудом удерживаем только узкую полоску вдоль моря.

Гвискар нахмурился. Нужно было спешить.

Тем временем Нао тоже обнимал сына. Сейчас они уже выглядели как два брата — старший и младший.

— Мы можем лететь на Наолину! — Нао решил сразу огорошить Сальвато.

Но юноша ничем не выдал волнения. Выслушав отца, он ответил рассудительно:

— Я пока не могу никуда лететь.

— Почему?

— Предстоит большой поход. Как же я брошу Боэмунда? Ты сам меня учил: нужно поставить цель и приложить все силы к её достижению. Цель есть — Византида. Осталось её достичь.

— Это нужно не тебе, а Роберту.

— Цель должна быть общей, иначе она не будет достигнута.

Он рассуждал, как настоящий наолянин. Нао не мог ни убедить его, ни оставить одного.

— Давай хотя бы съездим в Салерно, увидимся с Никой.

— Не нужно. Мать расстроится, если мы приедем на день и снова уедем. Она уже привыкла, что мы далеко.

И опять Нао пришлось признать правоту сына.

Герцог спешно собрал новый флот из ста пятидесяти кораблей. Сыновья — Боэмунд, Рожер Борса и Ги — доставили деньги и снаряжение. Верная Гайта тоже была тут. Шестидесятивосьмилетний Роберт не уступал сыновьям в энергии, а уверенностью в своих силах превосходил всех.

Когда корабли преодолевали пролив между италийскими землями и владениями Восточной империи, Роберт стоял у борта в окружении сыновей и задумчиво глядел вдаль. Вдруг он непривычно тихо сказал:

— В молодости один предсказатель нагадал мне: «Вплоть до Отера ты подчинишь себе все страны, но оттуда ты отправишься в Йершалаим и отдашь дань природе».

— До Отера? — спросил Ги. — А где этот Отер?

Роберт пожал плечами.

— Зато где Йершалаим, мы знаем! — воскликнул Боэмунд. — Там Святая земля, и она далеко. Нас ждёт удача.

Роберт не ответил.

Всё было плохо. От норманнских завоеваний возле Диррахия почти ничего не осталось. Военачальники один за другим переходили на сторону императора Алексея, а море контролировал флот Восточной империи, к которому присоединились корабли из Венеции.

В первой же морской битве венецианцы показали, кто хозяин на море. Следующий бой тоже закончился плачевно. Флот Роберта возвращался к берегу, понеся большие потери — некоторые корабли еле держались на плаву. Гребцы были покалечены камнями с катапульт, а абордажные клювы венецианцев поломали десятки вёсел.

Герцог стоял на палубе мрачный, но не терял присутствия духа. Рожер Борса подошёл к нему, указывая куда-то в море.

— Отец, посмотри, они отправляют гонцов!

От вражеских судов действительно одна за другой отплывали лодки и устремлялись на север.

— Шлют донесения о том, что Гвискар разбит. Сукины дети! Ну нет же!

Роберт созвал сыновей и громогласно скомандовал:

— Всем слушать меня! К бою!

— Как к бою? — изумился Борса. — Наши корабли сейчас пойдут ко дну!

— Собрать уцелевшие посудины вместе, передать на них все целые вёсла! Раненых — на берег, весь резерв — на палубы. К бою!

Нао бросил взгляд на сына:

— Ты не боишься утонуть?

Тот пожал плечами:

— Я просто выполняю свой долг.

— Прошу тебя, будь осторожен. Ника не переживёт, если…

— Если что? — перебил его Сальвато. — Всё будет нормально. Я же вырос в Чефалу, у моря. Лучше сам будь осторожен, а то Ника не переживёт…

И он с улыбкой посмотрел на отца.

Ромеи уже праздновали победу.

На каждом дромоне стояла бочка с вином, но моряков к ней даже близко не подпускали. Как-то в старину армия императора Никифора Фокá была разбита арабами из-за того, что все ромейские воины напились вдрызг и не держались на ногах, — так гласила легенда. А вино брали в поход, чтобы готовить из него особые мази для излечения ран от стрел; этот рецепт самолично изобрела императрица Зоя.

Но после разгрома Гвискара капитаны кораблей сняли запрет, и вино потекло по прямому назначению ещё до того, как моряки вернулись в гавань. Когда в вечерней мгле появились силуэты норманнских судов, ромеи ни минуты не сомневались, что те им просто мерещатся.

Дромоны Восточной империи сидели в воде необычно высоко: весь балласт уже был истрачен на заряды для катапульт. На одном из кораблей моряки сгрудились у борта, тыкая пальцем в темноту и доказывая друг другу, что флот норманнов — лишь пьяная галлюцинация. Не может же нападать то, что лежит на морском дне! Потерявшее устойчивость судно сильно накренилось и опрокинулось. За ним тут же последовало второе.

Слепая, дикая решимость норманнов вела их в атаку, превозмогая морскую выучку врага. Через несколько часов от объединённого флота Восточной империи и Венеции остались лишь плавающие на поверхности обломки.

В этот день Гвискар был необычайно жесток с пленными, особенно с теми, кто переметнулся на сторону ромеев. Им отрубали руки и ноги, выкалывали глаза. Зависть к погибшим в бою стала их последней мыслью в мире живых. Роберт нередко бывал милостив к побеждённым, но предательства не прощал никогда.

Нао, уже немало повидавший на Терре, с ужасом смотрел на то, что одни люди могут вытворять над другими. Здесь недавний друг мог вмиг превратиться в злейшего врага, и это никого не удивляло.

Мысли не давали покоя. Зачем, ну зачем он здесь, на этой дикой планете? Грусть от разлуки с женой и маленькой дочкой усугубляла тоску, и только присутствие сына немного успокаивало. А вот, кстати, и он — высокий, сильный и чуть сутулый, медленно направляется в сторону берега, туда, где после дневной расправы лежали искалеченные тела. Куда это он? Сальвато прошёл в отдалении, и Нао не мог слышать его мысли. Но через некоторое время со стороны моря раздался высокий женский голос, прекрасный и грустный. Голос пел:

Выйди, солнце, выйди, солнце, Мы устали тут вздыхать. Сколько ж можно юным девам Тебя с грустью умолять? [i]

Вместе со звуками, взлетавшими к ночному звёздному небу, улетучивалась тревога, и тяжёлый камень медленно соскальзывал с души, не оставляя царапин. Нао даже сначала показалось, будто это поёт Ли. Но нет, звучание было другим — незнакомым, но не менее чарующим.

Наутро Нао отыскал сына:

— Ты зачем ночью ходил на берег?

— Посмотреть, не выбросила ли волна что-нибудь полезное с погибших кораблей.

— Что-то нашёл?

— Да так, по мелочи.

— А что за девушка там пела возле моря?

— Там кто-то пел? — удивлённо спросил Сальвато и уставился на отца честными, широко открытыми глазами.

Наступила зима. Герцог сполна расплатился с воинами, и теперь они отдыхали, ожидая весны, чтобы начать новый поход. Но после Рождества случилась беда. То у одного, то у другого бойца начиналась лихорадка, которая усиливалась день ото дня.

Некоторые больные вскакивали с лежанок и начинали бродить кругами, точно в тумане. Другие вели себя буйно: они нападали с оружием на товарищей, думая, что перед ними ромеи. Многие умирали; счёт шёл уже на сотни. Выздоравливали единицы.

Как-то вечером Нао подозвал Сальвато.

— Я провёл бесконтактный анализ одного умершего. Эту болезнь приносит укус насекомого или крысы, с которым передаются микробы. На, вот, съешь, это защитит тебя. — Он протянул сыну маленький серый шарик.

Сальвато недоверчиво взял его и проглотил.

— Микробы — это что? — спросил он.

— Это очень маленькие существа, которые живут в нашем теле. Настолько маленькие, что их никак нельзя увидеть.

— В моём теле живут мелкие зверьки? — удивлённо спросил Сальвато.

— Во всех людях живут, но эти оказались очень опасными.

— А как же ты их видишь?

— На Наолине есть способы… но нам даже не нужно их видеть. Вот этот прибор показывает, что они существуют и несут смерть.

Это не убедило Сальвато. Но на следующий день заболел Боэмунд. Роберт решил сразу отправить его в Бари, к лучшим лекарям. Старший сын был его правой рукой — и Гвискар не на шутку встревожился.

— Марк уезжает, — сказал Сальвато отцу, — я еду с ним. Мой долг сопровождать патрона в опасности.

Нао кивнул и протянул сыну свёрток с зеленоватыми шариками.

— Возьми. Пусть Боэмунд утром съедает по одному, запивая разбавленным вином. И так — пока не поправится. Если спросит, скажешь, что это тайные снадобья из медицинской школы Салерно.

— Мне ты дал шарик поменьше...

— Тот был, чтобы предупредить болезнь, а эти — для лечения. Когда Боэмунду станет лучше, отпросись у него и съезди повидать мать. От Бари до Салерно ты доскачешь за день. Жди меня там.

— Ты остаёшься с Робертом?

— Да. У меня тоже есть долг.

Прошла весна. Более полутысячи воинов унесла ужасная болезнь, но Гвискар не терял уверенности.

— Рожер Борса отправляется вперёд, на остров Кефалония. Через несколько дней я присоединюсь к нему с основными силами, — распорядился Роберт.

Сишельгайта и Нао плыли на флагманском корабле герцога. На третий день они почувствовали неладное — болезнь, похоже, настигла и самого Гвискара. Нао кусал губы в бессилии: лечебных капсул больше не осталось, и он ничем не мог помочь герцогу.

На Кефалонии Роберта на носилках перенесли с корабля в каменный домик на берегу пролива. Герцог был в забытьи, лишь ненадолго приходя в сознание. Его жена не отходила от постели, несмотря на предупреждение Нао, что это может быть смертельно опасно.

— Я его супруга уже более четверти века, и каждый день рядом с ним был опасным, — тихо ответила Сишельгайта. — Разве я могу покинуть его сейчас?

С трудом приоткрыв воспалённые глаза, герцог прохрипел:

— Гайта, похорони меня в Венозе, возле старших братьев.

— Ты не должен умирать!

— На всё воля Господа...

Потом он долго, не отрываясь, смотрел на маленький островок по ту сторону узкого залива. Рядом сидел местный старик, которому норманны приказали выполнять любое желание больного.

— Послушай, грек, — вдруг хрипло спросил Роберт, — что за земля там, за морем?

— Это — Итака, родина великого героя Улисса, — ответил старик.

— Я вижу там поселение, на том берегу. Как оно называется?

— В старину оно звалось Йершалаим, а теперь...

— Я так и думал... — перебил его герцог. — Сбылось предсказание...

Он закрыл глаза и уже больше не открывал их. Вечером его сердце перестало биться.

Весть о смерти Гвискара быстро облетела войско. Кое-кто вообще не верил, что герцог может умереть, вспоминая о мнимой его кончине в Мельфи. Но сейчас каждый мог лично убедиться: Роберт покинул земной мир.

Гвискар мёртв, больной Боэмунд — в Бари. О походе на Византиду можно было забыть. Одни радовались, что наконец-то вернутся к семьям. Другие огорчались, что богатая добыча ускользает.

— Может быть, Боэмунд возглавит поход? — переговаривались воины. Но никто даже не знал, смог ли князь справиться с болезнью.

Деревянный гроб с телом Роберта засыпали солью, прочно заколотили и погрузили на корабль. По спокойному морю до Апулии было дня полтора-два пути. Но к вечеру поднялся ветер, волны всё сильнее раскачивали палубу, а к ночи разразился настоящий шторм.

— Держите гроб! — закричала Сишельгайта.

Но тщетно. Тяжёлый деревянный ящик соскользнул с дощатой подставки и угрожающе покатился к краю. Несколько рыцарей вцепились в него, пытаясь остановить, но стихия была неумолима. Корабль резко наклонился в обратную сторону, гроб швырнуло назад и, проломив ветхий борт, он рухнул в кипящие волны.

— Ловите герцога!

Наполненный солью гроб сохранял плавучесть, медленно оседая в воде. Баграми и абордажными крюками с высокого борта его было не достать, и матросам пришлось спускать шлюпки в бушующее море. Только к рассвету уплывающее тело поймали и с огромным трудом вернули на палубу. К счастью, вскоре буря улеглась, и потрёпанное судно без новых приключений прибыло в порт Отранто.

— Роберта нужно похоронить в Венозе, в усыпальнице Отвилей. Это его воля, — заявила Сишельгайта тоном, не допускающим возражений.

— Нужно открыть гроб, — посоветовали ей.

Когда крышку сняли, ужаснулся каждый, кто набрался смелости выдержать подобное зрелище: морская вода жестоко изуродовала тело. Разложение шло стремительно, а путь до Венозы был неблизким.

— Если герцогиня позволит, я выскажу своё мнение... — произнёс Нао.

— Говори, учитель, — мрачно сказала Гайта. Никто из присутствующих не осмелился спросить, почему сорокапятилетняя правительница назвала столь молодого с виду человека своим учителем.

— Нужно извлечь сердце и другие внутренности, чтобы захоронить их здесь, в Отранто. А тело мы забальзамируем и отправим туда, куда пожелал покойный.

— Приступай, учитель, — после долгого молчания согласилась Гайта.

Завершив печальный обряд, Нао снова явился к вдове.

— Я исполнил свой долг перед Робертом. Будет ли мне позволено теперь вернуться к семье в Салерно? — спросил он с поклоном.

— Будет позволено, — с горькой усмешкой ответила Гайта. — Хотя постой... Многое из того, чему ты учил меня когда-то, пошло на пользу. Я благодарна тебе, учитель. Ты всё так же молод, а я уже старуха. У меня осталось всего два дела в этом мире — похоронить мужа и сделать сына его наследником...

— Боэмунд тоже сын Гвискара, и он более достоин—...

— А Рожер Борса — мой сын! — отрезала Сишельгайта. — Но я прощаю тебе эту дерзость, учитель.

Нао молча поклонился и направился к выходу.

Глава 12

Нао бесшумно приоткрыл дверь старого домика в Салерно и заглянул внутрь. Сальвато весело играл с четырёхлетней Ниной, а Ника, сидя в углу комнаты за рукоделием, ласково поглядывала на них и тихо улыбалась. Игрушечный деревянный меч крутился в руках девочки. Делая выпад в сторону брата, она корчила страшные рожицы и кричала:

— Умри, проклятый ромей!

— Ты не тому её учишь, — громко сказал Нао с порога. — Это больше не пригодится. На Наолине люди не убивают друг друга.

Все трое замерли и уставились на вошедшего. На их лицах отразились совершенно разные чувства: испуг — у Нины, восторг — у Сальвато, любовь и безграничное счастье — у Ники.

— Отец! — закричал Сальвато. — Наконец-то! Ты знаешь, Боэмунд почти поправился. Я собираюсь вернуться к нему в Бари...

Ника подошла к мужу и крепко обняла его, прижавшись всем телом. Долгое время она молча сдерживала чувства, но всё-таки тихо произнесла:

— Послушай, Никколо, я никогда не говорила... Когда я увидела тебя впервые, ещё до тех нелепых смотрин в Мельфи, то сразу поняла... Одного взгляда хватило, чтобы осознать: никого дороже тебя у меня никогда не будет. Прошла четверть века, и ничего не изменилось.

Робко подошла Нина и потянула Нику за подол платья:

— Мама, кто это?..

За ужином Ника больше молчала, не отрывая от мужа сияющих глаз. Она выдержала эти три с половиной года одна с маленьким ребёнком на руках, и никому не нужно было знать, чего ей это стоило. Зато Сальвато во всех подробностях расписывал поездку в Бари и рассказывал, как изменился город за годы норманнского правления. Нао улыбался, кивая и поддакивая. Он вспоминал Пальмовое воскресенье четырнадцать лет назад, когда вместе с маленьким сыном вышагивал за Робертом и Роджером по улицам только что завоёванного города.

Вдруг Сальвато попросил:

— Расскажи про Роберта.

— Что тут рассказывать? — после паузы ответил Нао. — Гвискар заболел и умер, мы перевезли гроб на корабле и похоронили в Венозе, что в Базиликате, рядом с его старшими братьями — Вильгельмом, Дрого и Онфруа.

Нао хотел ещё что-то добавить, но передумал. И тут заговорила маленькая Нина. Она ведь сидела за одним столом со взрослыми, как полноправный член семьи!

— Никколо, а я научилась немного плавать в море и доить козу!

Она замерла, сама не ожидая от себя такой смелости, и испуганно уставилась на Нао. Тот поднялся и, пряча улыбку, обошёл вокруг стола. Он взял дочку на руки, прижал к себе и тихо шепнул ей на ухо:

— Давай договоримся, что ты будешь называть меня папой. Обещаешь?

Нина закивала головой и прошептала в ответ:

— Обещаю, папа.

Ника снова улыбнулась, ничего не говоря, но наступившую тишину нарушил Сальвато:

— Мы теперь улетим с Терры?

— Об этом — завтра, — твёрдо ответил Нао.

Пока Ника укладывала дочку, он вышел из дома и побрел к морю. Нао знал: если сесть на камень, слушать прибой и смотреть на темнеющую водную гладь, мысли сами начинают течь в нужном направлении. Так было в Неаполисе, Гафлиде, Камероте, Чефалу.

«А на Наолине нет таких морей. Чтобы сосредоточиться, там просто включают мнемостимулятор...» — подумал Нао, и от этой мысли ему почему-то стало грустно.

К утру он знал решение.

— Мы полетим на Наолину, но не прямо сейчас, — сказал Нао жене и детям. — Иначе это было бы похоже на бегство, а мне нужно сначала закончить задание.

— Какое задание? — спросил Сальвато.

— То, ради которого я прилетел сюда.

— Расскажи.

— Выяснить, возможно ли массовое переселение с Наолины на Терру. Сам я определить этого не могу. На Италийский полуостров и вообще вокруг Срединного моря, — точно нет. Этот край густо заселён воинственными народами. Появление переселенцев предсказуемо нарушит и без того хрупкий баланс.

— Но ведь Терра — огромная! — перебил его Сальвато.

— О том и речь! К северо-востоку раскинулась Тартария — бескрайние малонаселённые земли. Я о них ничего не знаю и уже не успею разузнать. Туда нужна специальная миссия. А я должен завершить свой труд. Мы поживём понемногу в тех местах, где я уже бывал, но теперь все — вчетвером. Нужно привести в порядок мнемозаписи. А уж потом — на Наолину.

Все молча смотрели на Нао.

— И ещё, — продолжил он, — через пару лет станет ясно, унаследовал ли Сальвато способность к медленному старению. Тогда он и поймёт, где искать невесту: на Наолине или всё-таки здесь, на Терре.

Никто не возражал. Ведь лететь в неизвестность прямо сейчас было бы немного грустно.

Наутро Нао и Сальвато отправились в медицинскую школу.

— Что беспокоит синьоров? — спросил незнакомый молодой лекарь.

— Тоска, — бросил Нао.

— О-о-о, тут медицина бессильна. Вам нужно попробовать влюбиться. Вот в этом трактате... — лекарь достал знакомый манускрипт.

Сальвато помрачнел, Нао поспешил перебить собеседника:

— Мы можем видеть Константина?

— Неужели вы знакомы с преподобным Константинусом Карфагенским?

— Да, с давних пор. А почему с преподобным?

Лекарь недоверчиво оглядел двух молодых мужчин, похожих на братьев.

— Константинус принял постриг и теперь живёт в монастыре на горе Кассино.

— Очень жаль, что его здесь нет.

— Поедем в Кассино? — спросил Сальвато, когда они вернулись домой.

— Поедем, но не сейчас.

— А сейчас куда?

— Сначала в Неаполис.

В Неаполисе Ника предложила:

— Купим домик у моря, как в Гафлиде?

— Нет, мы поселимся на вершине холма, с которого виден залив, — возразил Нао. — А вниз, к морю, будем спускаться только тогда, когда захочется побыть наедине со своими мыслями.

В Неаполисе было три холма. Во-первых, Воммеро, на котором Нао когда-то жил у своего друга Джанни. Соседний холм называли Капемонте, «вершина горы», но он весь порос лесом и не был заселён. А в паре миль от города находился третий холм — Пузилеко. Вид с него открывался восхитительный: покрытый зеленью склон, дальше — море, и по ту сторону залива — грозная двуглавая гора.

На Пузилеко нашёлся маленький домик, весь увитый зеленью, с садиком, в котором цвели алые розы. По утрам все вместе они спускались по извилистым тропинкам к берегу моря, где ласковая вода омывала прибрежные скалы. На камнях под весенними лучами солнца грелись местные пацаны.

А по вечерам на море появлялись десятки лодок. На них горели небольшие факелы — так рыбаки приманивали добычу, которая наутро появится на рынках Неаполиса.

В первый же вечер из одного из соседних домиков донёсся грустный мужской голос. На следующую ночь песня зазвучала вновь. Она была красива, и Нао подошёл поближе, чтобы разобрать слова.

Каждый вечер рыбак у Пузилеко Песню грустную слышит мою. Столько слёз с этой песнею пролито — О Марии далёкой пою.

Море спит... Гребёт, гребёт он В полуночной тишине. Почему же меня ты покинула? По тебе умираю в тоске... [2]

Очарованный мелодией, Нао стоял, ожидая продолжения. Он уже знал, что если на Терре так красиво поют о смерти, то имеют в виду любовь.

Как-то утром маленькая Нина с восторгом плескалась в море у прибрежных камней. Вдруг она подбежала к Нике, неся в детских пригоршнях морскую воду.

— Мама, смотри, какая вода прозрачная! — закричала она. — Чистая вода, чистое море — маре-кьяре, маре-кьяре! — она бодро лепетала на салернском диалекте, который почти не отличался от языка Неаполиса.

«Марекьяре, марекьяре» — загалдели мальчишки между собой, подсмеиваясь, но в открытую дразниться не стали, с опаской поглядывая на молодого человека, то ли брата, то ли дядю малышки, — рядом с которым на камне лежал короткий норманнский клинок.

Но уже через несколько дней Нао услышал, как местный паренёк уговаривал подружку:

— Пойдём купаться туда, где Марекьяре!

Девушка лишь кокетливо качала головой, незаметно кивая в сторону матери.

А когда торговка на рынке Неаполиса, расхваливая товар, зычно закричала: «Рыба из Марекьяре! Самая вкусная рыба из самого чистого моря!», Нао окончательно понял, что этот тихий, спокойный уголок побережья обрёл своё название на века.

Всё семейство наслаждалось редкими днями мирной жизни. Нао работал: приводил в порядок многолетние мнемозаписи, переосмысливал их и готовил для наолинского Комитета по дальнему поиску. Не хватало отдельных деталей, и однажды утром он вместе с сыном отправился в сторону древнего монастыря на горе Кассино.

— Долго туда скакать? — спросил Сальвато, когда они выехали из ворот Неаполиса.

— На север до Капуи, — пояснил Нао, — а оттуда повернём по Аппиевой дороге на северо-запад. На наших лошадках к вечеру доберёмся.

— А что нам там нужно?

— Монахи ведут записи событий год за годом, хочу взять их почитать.

— Думаешь, они пишут правду?

— Нет, конечно, — улыбнулся Нао. — Но если сопоставить много разного вранья об одном и том же событии, можно вычленить истину.

— И как ты собираешься её вычленять?

— Я? Никак. На Наолине есть автоматы, способные анализировать и сопоставлять миллионы фактов. Моё дело — эти факты привезти.

Сальвато, однако, сомневался, что правда о событиях на Терре так уж интересна мудрецам на небесах. Далёкая родина отца представлялась ему городом из воздушных замков, построенных на огромном облаке.

— А на Наолине говорят только правду? — спросил он.

— Там думают только правду! Мысли ведь нельзя скрыть. Хотя...

Нао давно мучил вопрос, почему на родине ему так и не рассказали ни о полёте родителей Ники, ни о происхождении сивилл. Но обсуждать эту тему с сыном он не хотел.

У ворот монастыря они спросили брата Константина Африканского, и их впустили. Бенедиктинцы были молчаливы и не слишком приветливы, но всё же накормили путников скромным ужином и проводили к келье.

Знаменитый учёный и лекарь спал на убогой лежанке, прерывисто дыша во сне. Нао и Сальвато терпеливо ждали. Наконец Константин зашевелился и с трудом открыл глаза. Нао был поражён изменениями, произошедшими в нём.

Старик долго не мог понять, кто это к нему пожаловал. Наконец в его затуманенном взоре мелькнуло подобие улыбки.

— Не ожидал ещё раз увидеть тебя, мой друг, — прошептал он. — Ты всё так же молод… Сколько же тебе лет?

Нао бережно взял старца за руку, но ничего не ответил.

— А это тот самый отрок, который лежал с разбитыми коленками под скалой в Чефалу? — чуть заметно усмехнулся лекарь. — Вырос, возмужал. И, конечно, уже прочёл мой опус о пользе эроса?

Сальвато было неприятно напоминание о падении со скалы. Ещё меньше удовольствия ему доставил вопрос про эрос, поэтому он тоже промолчал.

— Что с тобой? Ты болен? — спросил Нао.

— Я просто очень стар, — тихо ответил Константин. — Мне почти восемьдесят, а люди не должны жить так долго. Я изучил все науки в этом мире, и мне больше нет нужды здесь оставаться.

— Есть другие миры и другие науки... — Нао сам не понял, зачем сказал это.

Константин снова устало улыбнулся:

— Не нужно... Мои дни иссякают... Я ещё в Чефалу понял, что вы не из этого мира, когда осматривал раны твоего сына. Подойди ближе...

Длинными сухими пальцами старик с неожиданной силой ухватил колено Нао и ощупал его.

— И у тебя тоже... у вас обоих необычное строение коленного сустава. Лишние косточки. Я не встречал подобного ни у кого другого на Терре.

Он замолчал. Нао тоже не знал, что сказать.

— Послушай, Никколо. Поклянись честно ответить на два моих вопроса. Тогда умереть мне будет совсем легко. Ведь пока остаются неразрешённые загадки — не иссякает и стремление жить, чтобы отыскать ответы. А я обещаю, что никто больше не узнает о твоих тайнах.

Нао молча кивнул.

— Сколько тебе лет?

— Я старше тебя. Немного...

Константин удовлетворённо прикрыл глаза, словно предвидел такой ответ.

— Где твой мир?

— Среди звёзд, и я скоро вернусь туда.

— Пусть твоё возвращение будет счастливым.

Вдруг заговорил Сальвато:

— Я читал твой трактат о любви и эросе. Но ведь любовь — это не только услада и избавление организма от лишней влаги, а что-то бóльшее?

— Конечно.

— Тогда что же это такое?

— Когда приходит любовь, ты начинаешь совершать безумные вещи, — тихо ответил старик. — Ты не сможешь потом их объяснить, но тебе не будет за них стыдно ни перед кем.

— Безумства совершаешь ради того, кого любишь?

— Не обязательно. Ты просто выражаешь то, что у тебя на душе.

— Тот, кто выпил много вина, тоже совершает безумные поступки! — возразил юноша.

— Но за них ему потом бывает стыдно, — чуть улыбнулся Константин. — Ты не поймёшь, пока не испытаешь это чувство сам.

— А как его испытать?

— Это не зависит от тебя. Любовь приходит сама.

— И ко мне тоже?

— Не знаю... Но у тебя впереди ещё много времени.

Они снова помолчали.

— Константин, ты, наверное, голоден. Принести тебе еды? — предложил Нао.

— Думаю, в этом больше нет нужды. Теперь я знаю всё, что хотел, и негоже представать перед Господом с набитым чревом. А вы идите, поешьте.

Когда Нао и Сальвато вышли из кельи, вокруг царила тревожная суматоха.

— Что произошло? — Нао придержал за рукав рясы торопливо бежавшего пожилого монаха.

— Дезидерий при смерти...

Дезидерий — настоятель монастыря. Нао хорошо помнил их встречу в Салерно, в обители архиепископа Альфануса, и поездку в монастырь за медицинскими рукописями. Он тогда узнал много интересного. Финальный аккорд этой достойной жизни отзвучал только сейчас.

Дезидерий всё-таки согласился стать папой. Это было необходимо, чтобы поддержать авторитет монастыря на горе Кассино. Апостольский трон он занял под именем Виктора III. Но уже через несколько месяцев, полных тревог и жестоких боёв, больной и окончательно обессиленный, Дезидерий вернулся из Рима в родную обитель, где и провёл последние два месяца своей жизни.

Отец и сын молча возвращались в Неаполис, оба погружённые в раздумья.

Два великих человека покинули мир людей на их глазах с разницей в несколько дней. За пышным погребением папы Виктора последовали скромные похороны Константина Африканского. Эти двое были совершенно разными, но одно их, несомненно, объединяло. Наделённые уникальными талантами, они не боролись, как многие другие, за власть и богатство, а до последнего дня преданно служили своему призванию.

«Их умы нашли бы истинное применение на Наолине, где нет ни денег, ни необузданного стремления к господству», — размышлял Нао. Но он и сам не был до конца уверен в своих выводах. Что-то глубоко иррациональное управляло этими жителями Терры.

Любовь и Страсть. Любовь, о которой так просто писал Константин в своём трактате, хотя между строк читалось нечто бóльшее. И Страсть, с которой Дезидерий брался за земные дела. Ведь даже его имя на языке Терры означало страстное желание.

Мысли Сальвато текли по совсем другому руслу.

— Отец, а мы, те, кто с Наолины, способны испытывать любовь? Ты любишь маму?

Нао на мгновение растерялся, не зная, что ответить.

— Ну... Ника поразила меня сразу, как только я впервые заговорил с ней.

— Она была самой красивой?

— Она была самой умной. Несравненно умнее всех. Возможно, и меня тоже.

— И ты совершал безумные поступки?

— Безумные? Не знаю. Быть может, когда в одиночку отправился к Маниаку или когда привёл норманнов в Мельфи. Но всё это было... не из-за любви.

— А до Ники? Ты ведь намного старше её, хоть это и незаметно. Ты прежде совершал безумства?

— Ли, — тихо произнёс Нао. — Она совершала. Вот она — точно из-за любви.

— Ли? Кто это?

— Завтра расскажу.

После ужина Нао присел на траву в саду и привычно ждал вечернего солиста с его неизменной грустной песней. Но тщетно.

— Он уже несколько дней не поёт, — заметила Ника.

— Странно. Утешился, что ли?

И вдруг песня зазвучала, но совсем другая — весёлая, задорная.

Когда светит луна над Марекьяре, Все рыбы в море так и пляшут от любви. Бьёт волна, и веселье тут в разгаре, И свет с небес меняет цвет волны. Когда светит луна над Марекьяре...

— Ну вот, Мария вернулась, и наш сосед снова радуется жизни, — предположил Сальвато.

Вскоре они увидели и радостного соседа. Он весело шагал по дорожке, ни на кого не обращая внимания и продолжая распевать на ходу.

Там, в Марекьяре, есть одно оконце, Любовь и страсть всегда влекут меня туда. Стоят гвоздики в вазе, село солнце, Журчит внизу и плещет в сумраке вода. Там в Марекьяре есть одно оконце...

— Выходит, эта Мария живёт внизу, у Марекьяре, — безапелляционно заявил Нао.

Весёлый певец миновал их и вприпрыжку побежал вниз по тропинке, удерживая на плече пузатый струнный инструмент — калашоне. Удивительно, но, перепрыгивая с камня на камень, он умудрялся искусно подыгрывать себе и продолжал петь, пока не дошёл до финала:

Сегодня калашоне я принёс, чтоб петь! Проснись же, Карули, как нежен воздух! [i]

— Какая ещё Карули? — воскликнул Сальвато.

— Почему Каролина? — одновременно с ним спросила Ника.

— «Любовь всегда заканчивается», — так сказала мне когда-то Рациелла, — тихо пробормотал Нао.

— Кто такая Рациелла? — спросил Сальвато.

— Когда-нибудь расскажу.

— Любовь заканчивается, и на её место приходит другая любовь, — добавила Ника.

Они втроём уставились друг на друга. Только маленькая Нина ничему не удивлялась. Она подошла к Нике и спросила:

— Мама, ты меня любишь?

— Конечно, моя девочка, — Ника нежно обняла её.

— И это навсегда?

— Да, любовь моя, навсегда!

Нина торжествующе повернулась к мужчинам:

— Все слышали? Когда любят, то это навсегда!

Глава 13

— Завтра встаём рано, — объявил Нао. — Пойдём в Неаполис. Я хочу перед отлётом попрощаться с Ли.

— Поедем верхом? — спросил Сальвато.

— Нет, пешком. Туда не слишком далеко. Возьмёшь Нину на плечи, когда устанет.

Они спустились с Пузилеко по крутой дорожке, повернули налево и пошли вдоль моря. За изгибом залива на фоне затянутого облаками осеннего неба возвышался Везувий.

Мужчины шли впереди. Нао впервые рассказывал сыну о подготовке миссии, о Ли, о полёте и посадке на Терру. Он упомянул рыбака Пеппе и его дочь Рациеллу, описал, как погибла Ли.

— Почему она это сделала? — спросил Сальвато.

— Помнишь, что сказал тебе Константин? Влюблённые совершают безумства. Но по-другому они поступить не могут.

Вскоре показался рыбацкий посёлок, названный в память о Святой Лючии. Совсем рядом виднелся островок с древними развалинами, а на берегу — городская стена. Их впустили в ворота. Нао медленно приблизился к могильной плите, вокруг которой стояло несколько человек. К камню подошла женщина средних лет:

— О, дева Партенопа! Неаполис всегда будет помнить благодать пения, которую ты принесла нам. Твоё имя будет нашим именем и через десять веков.

Женщина запела страстным, проникновенным голосом:

Деревце я как-то посадила, В трудах его растила и с любовью. Но ураган сломал и ствол, и ветви, А листья все покрылись желтизной.

Упали фрукты, горькими все стали, Недавно были слаще и нежнее, И сердце шепчет: «Дай тому внимание, Чья жизнь горька — любовь тому нужнее».

И горькой, как ты есть, тебя люблю. Тебя люблю, а ты приносишь смерть... 5

Певица перешла ко второму, а потом и к третьему куплету. Каждый заканчивался всё тем же рефреном: «Тебя люблю, а ты приносишь смерть...» Сальвато слушал заворожённо. Одна мысль мучила его: «Любовь и смерть, смерть и любовь. Они всегда вместе? Любовь приносит смерть? Ли полюбила иноземца и выбрала смерть, когда он уплыл, даже не вспомнив о Нао. Почему? Любовь творит безумства — так сказал Константин. Зачем она нужна, эта любовь?»

— Пойдём домой, — заныла маленькая Нина.

— Ты устала? — спросила Ника.

— Нет, но здесь скучно. Дяди и тёти о чём-то поют...

— Тебе не нравятся песни?

— Они непонятные...

— А давайте наймём лошадку с повозкой и поедем на холм Воммеро? — предложил Нао.

Эта идея Нине понравилась, и вот они уже ехали вверх по Нфрашкате — тропе, скрытой от солнца переплетающимися ветвями. Казалось, за полвека тут ничего не изменилось — те же поросшие кустарником склоны, то же серое осеннее небо, то же море далеко внизу. Нао подошёл к домику Джанни и толкнул покосившуюся дверь. Пусть не с первого раза, но она отворилась, и Нао зашёл внутрь. Он поднял глаза, но увидел над головой лишь неприветливые облака. Тогда он постучал в соседний дом. На стук вышел пожилой мужчина.

— Где хозяева вон той хижины?

— У такой развалюхи каждый прохожий — хозяин, — буркнул старик. — Кто нужен-то?

— Карло, Джанни, Наннина.

— Эка, хватил. Карло умер ещё, почитай, до твоего рождения. Откуда ты про него знаешь-то?

— А Джанни?

— Хороший был лаццарони, добрый. Но выпить вина любил. Когда Наннина померла от чумы, мы с ним месяц не просыхали. Но и он уже совсем постарел, еле ходил. Вниз к морю не спускался, боялся, что обратно не заберётся. Вот так жил, жил и умер.

— А дети?

— Все разъехались. Девчонки замуж повыходили, приезжали сюда, но редко. Сыновья, говорят, собираются в дальний поход, чтобы освободить Святую землю от сарацин. На плащи кресты нашивают. Да только они не за святым делом идут, а просто деньжат подзаработать. И неизвестно, вернутся ли...

Ещё одна связь с прошлым утрачена. Как беспощадно время на этой планете!

На следующее утро Сальвато спросил у Нао:

— Там, у могилы Ли, всё время кто-то поёт?

— Я был там несколько раз, и да, всегда пели.

— Я хочу увидеть место, где она погибла.

— Хорошо. Завтра поплывем на Капри.

Вечером Нао погрузился в воспоминания, подробно рассказывая о первых годах на Терре, о жизни в домике рыбака Пеппе и его дочери Рациеллы.

— Когда я узнал, что у неё есть жених Луиджи, — вспоминал Нао, — я подарил ей на свадьбу мнемовизор. Это была последняя встреча с ней, — добавил он с грустью.

Сальвато порылся в своих вещах и достал серебристый обруч, который когда-то отдала ему старшая дочка Сишельгайты.

— Вот этот? — спросил он отца.

— Такой же. Я подарил здесь два мнемовизора, и оба — на свадьбу. Первый Рациелле, второй — Сишельгайте.

— Один — дочке рыбака, а другой — герцогине, — улыбнулась Ника. — Никакого разнообразия.

— Так получилось, — смутился Нао, — впрочем, у меня не было выбора. Второй из них вернулся к нам.

— Вот бы завтра узнать о судьбе первого, — задумчиво произнёс Сальвато. Он провёл рукой по идеально гладкой поверхности и почему-то сунул мнемовизор в свой походный мешок.

На следующее утро субмарина заплыла в Лазурный грот. Нао специально выбрал тот же путь, что и тогда, почти шестьдесят лет назад. Голубой свет всё так же струился от входа, причудливо отражаясь в воде. Пока Нао прятал субмарину, Сальвато прыгнул в воду и вскоре вынырнул с белой головой в руках.

— На дне полно обломков статуй, — крикнул он, отфыркиваясь и поднимая находку над водой.

— На острове с древности стояли виллы императоров, которые приезжали из Рима отдыхать. А в воду сбрасывали всякий хлам.

Поднявшись по туннелю на поверхность, они пошли вдоль берега по направлению к дому, где когда-то жили Пеппе и Рациелла. Сальвато представил себя на месте отца рядом с девушкой и только горько вздохнул: как же давно это было!

Но к морю действительно выбежала юная красавица и, сбросив почти всю одежду, с криком восторга прыгнула в воду, ещё тёплую, несмотря на середину осени. Наплескавшись вдоволь, она выбралась на берег и, ничуть не смущаясь незнакомцев, стала натягивать на влажное тело короткое платье. В её волосах блеснул серебристый обруч.

— Рациелла! — в один голос вскрикнули Нао и Сальвато.

Девушка удивленно оглянулась на них:

— Я вас не знаю.

— Откуда у тебя мнемовизор?

— Мнемо ... что?

— Вот этот обруч в волосах.

— От бабушки. Его подарил ей знакомый маг. Эта штука рассказывает сказки и истории о чудесном мире, где по небу ходят три разноцветные луны.

— Четыре луны, просто одна маленькая и бледная, — буркнул Нао.

— Тебя назвали в честь бабушки? — осмелел Сальвато.

— Да, как ты догадался? Бабушка говорила: «Вот умру, а мой маг вернётся. Скажешь ему, что Рациелла без него скучала». Ты, случайно, не маг? — засмеялась девушка. Лучезарная улыбка делала её особенно привлекательной, и Сальвато опустил глаза.

— Так бабушка умерла? — вмешался Нао.

— Давно уже, — помрачнела Рациелла, — а почему ты спрашиваешь? Может, это ты — маг моей бабушки?

— Ну да, это я.

— Молод ты ещё для мага.

— Маги не стареют, — как-то невесело ответил Нао. — Разве ты не знаешь? — Он вдруг приблизился к девушке, снял обруч с её головы, проделал с ним какую-то манипуляцию и надел обратно.

— Закрой глаза и слушай.

Все застыли, глядя на Рациеллу, только маленькая Нина бегала по колени в морской воде, высматривая красивые камни.

Наконец, девушка медленно сняла обруч и протянула его Нао.

— Я не понимаю этого. Странный фантазм, и голоса поют на непонятном языке. Верни сказки. Я их с самого детства смотрю. Каждую ночь — новые, и они всё не заканчиваются.

Тут Сальвато, поборов смущение, шагнул к Рациелле и серьёзно спросил:

— Хочешь, я буду твоим магом?

При этих словах он вытащил из мешка свой мнемовизор и протянул его девушке. Та застыла в растерянности. Потом пробормотала:

— Он рассказывает другие сказки?

Она взяла и надела на голову обруч вместо того, который вернулся к Нао полвека спустя.

— А где твой отец? — спросил Нао.

— Я его никогда не видела, — ответила Рациелла как-то безразлично.

— А мать?

— Дома, вас проводить?

— Я помню дорогу.

— А дедушка Джиджи?

— Вы и о нём знаете? Он нанялся в войско Гвискара ещё до моего рождения и не вернулся...

— Пошли.

И Нао первым зашагал по дорожке в сторону дома, где его когда-то приютил рыбак Пеппе.

Мать Рациеллы звали Марией. Она радушно встретила нежданных гостей, но, когда зашёл разговор о её муже, на лице женщины отразились смешанные чувства.

— Он был немолод, но я его очень любила, — начала она. — Он поражал воображение. Казалось, он не от мира сего. Плохо говорил на нашем языке. Иногда бормотал что-то непонятное, иногда подолгу молча смотрел, словно выпытывал что-то взглядом.

— Как вы познакомились?

— Я тогда ещё совсем девчонкой была, жила с мамой. Он остановился у нас на ночлег, хорошо заплатил. Назвался Орбетелло, но не всегда откликался на это имя — как будто забывал, как его зовут. Сказал, что ищет своих друзей — мужчину и молодую женщину.

Мария задумалась, что-то вспоминая, а потом продолжила:

— Он увидел вот этот обруч и замучил мою маму вопросами. Но она не хотела рассказывать о своём маге. Орбетелло не верил её отговоркам, переспрашивал, смотрел на неё пристально и будто бы прислушивался. В конце концов мама все-таки рассказала о девушке, которая когда-то давно бросилась со скалы в море, и о том, как её похоронили в Неаполисе. На следующий день Орбетелло уехал.

— На чём уехал?

— Ну на чём тут можно уехать? Наверное, нанял лодку у Гранде Марина.

— А потом?

— Орбетелло вернулся через несколько лет и снова донимал маму Рациеллу вопросами, но ничего нового не узнал. Он оставался грустным и каким-то растерянным. Прожил у нас больше месяца. Я к тому времени уже повзрослела и, когда он снова собрался уезжать, вдруг почувствовала, как тоскливо мне будет без него. Тогда я спросила, не могу ли поехать с ним.

— Смело. А как выглядел этот Орбетелло? — спросил Нао.

— Чуть выше тебя, постарше, чуть плотнее. Длинные, очень светлые волосы...

— И родинка — вот тут? — Нао ткнул пальцем себе в середину лба.

— Да, точно! Ты его знаешь?

— Возможно. И что было потом?

— Он согласился взять меня с собой. Не сразу — было видно, что его мучают какие-то сомнения.

— И?..

— И начались чудеса. Мы отправились в Неаполис, в Беневенто, в Бари, в Мельфи, ещё в какие-то дальние города и страны, о которых я никогда не слышала. И везде он расспрашивал о своём друге.

— А на чём вы передвигались? — вмешался Сальвато. — У Орбетелло был свой корабль? А по суше как?

— Не на корабле и не по суше. Я же говорю: начались чудеса. Орбетелло давал мне выпить какую-то жидкость, я засыпала, а просыпалась уже в Неаполисе или в Бари.

— Он был магом? — спросил Сальвато.

Рациелла подняла на него глаза, но ничего не сказала.

— С каждым днём я любила его всё больше, — продолжала Мария, — сначала только душою, а потом и телом. Он не сразу захотел этого. В Неаполисе я отвела его в церковь, чтобы получить благословение. Священник долго о чём-то расспрашивал Орбетелло, а потом сказал, что должен сначала его окрестить, а обвенчать — на следующий день. И запросил тройную цену, не объяснив почему.

— Значит, он был некрещёный? — снова вмешался Сальвато. — Сарацин, что ли?

— Где ты видел сарацина со светлыми волосами? — не выдержала Рациелла.

— Он не был сарацином, — отрезал Нао. — Продолжай!

— В Мельфи он напал на след, — продолжила Мария, — искал какого-то Ардуйна. Но тут я сказала ему, что у нас будет ребёнок. Он был не то чтобы счастлив, но явно доволен. Отвёз меня к маме, но в этот раз не усыплял — сказал, что нельзя. Просто завязал глаза и куда-то отнёс. Мне казалось, что мы летим — всё быстрее и быстрее. Я, конечно, пыталась подглядывать, но вокруг стояла кромешная тьма, хотя было утро. Потом Орбетелло снова поднял меня на руки, куда-то отнёс и снял повязку. Я была дома.

— А потом? — спросил Нао.

Мария погрустнела.

— Потом он сказал: «Береги ребёнка. Его тебе подарили звёзды». Красиво так сказал. И ушёл. Больше я его не видела. В положенный срок родилась девочка...

Воцарилось молчание. Рациелла тихо сидела в углу, занимаясь рукоделием, и, казалось, вообще не интересовалась разговором. Но из-под длинных ресниц она раз за разом бросала взгляд на гостей, который подолгу задерживался на Сальвато, после чего её глаза снова опускались к работе.

Вдруг Сальвато вскочил и подошёл к Рациелле. В его руке была розовая лента из нетканого пластика, которую он обнаружил в субмарине и зачем-то сунул в карман. Эта лента использовалась в чисто технических целях, но была почти неотличимой от тонкого шёлка, а по прочности и долговечности намного превосходила любой материал на Терре. Сальвато молча собрал волосы Рациеллы в хвост и повязал их лентой, а затем так же безмолвно отошёл. Розовая лента в волосах девушки красиво сочеталась с серебристым обручем.

Ника, Нао и Мария изумлённо провожали его взглядом, но тоже не проронили ни слова.

— Сколько лет твоей дочке? — наконец спросил Нао.

— Уже шестнадцать.

— Неполный цикл, — пробормотал он.

— Что?

Но на этот вопрос Марии никто не ответил.

— Отец, — спросил Сальвато, когда они возвращались в Лазурный грот, — кто такой этот Орбетелло?

— Он с Наолины, из Комитета дальнего поиска. Там его называли Оро. Похоже, он разыскивает меня на Терре. Интересно, зачем?

— А на чём он возил Марию?

— Думаю, у него был унитранс — субмарина с функцией передвижения по воздуху. Мне такой не дали.

— Его же все увидят!

— У нас велись работы по расфокусированной светоимитации. С этой функцией унитранс почти незаметен, похож на быстро летящее облачко. А в темноте не виден вообще.

В субмарине они плыли домой молча, каждый занятый своими мыслями.

«Оро ищет меня, но зачем? — думал Нао. — Помочь вернуться на Наолину или у него другая цель? Не стоит ли его остерегаться? Оро поставил эксперимент межзвёздного зачатия, и он удался. Теперь он попытается забрать Рациеллу на Наолину, чтобы там проанализировать результат. Может быть, и Марию тоже? Хотя ему нужен только генотип матери, а его он сможет получить и здесь».

Ника не столько думала, сколько прислушивалась к мыслям Нао и Сальвато. У неё это уже получалось довольно сносно. Так, Нао встревожен информацией об Оро, и не знает, как её расценить. Он даже стал сомневаться, нужно ли возвращаться на родную планету. А Сальво... о боже!..

Сальвато поначалу вообще не мог связно мыслить. Он вспоминал глаза девушки, её тонкую, но уже не совсем детскую фигуру и резкие, но грациозные движения. Подсознательно он даже не допускал, что может больше её не увидеть. Потом он стал обдумывать, под каким бы предлогом улизнуть от родителей и снова явиться на Капри. И вдруг чёткая мысль молнией пронзила его мозг. «Она дочь Оро, значит она из нашего рода, хотя бы наполовину. И если она унаследовала... но это станет понятно лишь лет через десять».

— Ген долголетия доминантен, — вдруг пробормотал Нао.

— Что ты сказал, отец? Это на каком языке?

Нао не ответил, но Сальвато уже понял, что его мысли не остались тайной.

А семилетняя Нина ни о чём не думала. Она устала за день и, тихо посапывая, спала на коленях у Ники.

Следующие дни прошли молчаливо. Каждый был погружён в свои мысли, и даже Нина заметила, что и мама, и брат как-то без энтузиазма играют с ней в привычные игры.

На четвёртое утро Ника с наигранной весёлостью спросила:

— Ну куда мы теперь? Снова на Капри?

Сальвато поднял глаза и с надеждой посмотрел на отца. Увы.

— На Тринакрию, сказал Нао. — Хочу перед отлётом пообщаться с Рожером, узнать о последних завоеваниях норманнов.

— А я хочу съездить в Бари к Боэмунду.

Нао прекрасно слышал, что мысли сына устремлены вовсе не в Бари, но не подал виду.

— Незачем тебе туда ехать. Боэмунда давно нет в Бари.

— А где он? Воюет? Я должен быть рядом с ним.

— Ничего ты не должен. Да, он воюет — с Рожером Борсой за земли в Апулии. И тебе не стоит вмешиваться в этот конфликт.

— Брат против брата?

— Они братья только по отцу, но после смерти Гвискара многое изменилось. Земли Роберта отошли к Рожеру Борсе, а Боэмунд остался почти ни с чем. Сишельгайта постаралась. Бастардам трудно получить наследство. Только земли в Греции отошли Боэмунду, но и их потом отвоевали ромеи.

— Не повезло Марку, — сказал Сальвато. — А Борса мне сразу не понравился. Только и умел, что деньги считать, а выпрашивал их у родителей.

— Боэмунд не смирился и начал войну за наследство отца, — продолжил Нао, — Борса сам не мог от него защититься и раз за разом просил дядю Рожера о помощи. Тот приезжал с Тринакрии мирить племянников.

— Ему-то зачем это нужно?

— Рожер-старший знает, что делает. Борса расплачивается за услуги землями отца, и владения покойного Роберта потихоньку переходят в руки Рожера, великого графа Тринакрии. Всё идёт к тому, что он мало-помалу станет самым могущественным правителем юга.

— А Марку так ничего и не досталось? — Сальвато с гордостью намекал, что на правах друга Боэмунда мог называть его этим именем.

— Немного. Он отвоевал небольшое княжество Таранто. Опасное местечко.

— Почему?

— Там живет кусачий и ядовитый паук, его так и называют — тарантул. И если эта гадина тебя укусит, то есть только один способ спастись от смерти — прыгать, бегать и кружиться что есть мочи, чтобы разогнать кровь. Получается очень веселый танец, который в честь паука назвали тарантеллой.

— Укушенному, наверное, не до смеха, — сказала Ника.

— Ладно, всем спать. Завтра утром отплываем, — скомандовал Нао. — Отвезу вас в Чефалу, а сам потом съезжу к Рожеру. Я хочу вернуть Отвилям крест Онфруа. Он для них так много значит, а на Наолине это будет просто кусок инопланетного металла. Пусть Отвили найдут для него более достойного владельца.

— В Гафлиду! — радостно воскликнул Сальвато, назвав арабским именем посёлок, в котором провёл первые годы жизни.

— Спать! — повторил Нао строго.

Но не вышло. По тропинке на холм поднималась группа молодых людей с какими-то странными палками и молотками. Ребята направились к тому дому, откуда по вечерам слышались песни.

— Интересно, которая из них Каролина? — спросил Сальвато, внимательно рассматривая нарядно одетых девушек.

Шедший впереди парень закричал «Щетаваяссе!», прижал одним концом к плечу палку, к которой были подвешены звенящие кусочки металла, а другой рукой начал остервенело водить по ней бруском с вырезанными на нём зазубринами. Шум получился знатный.

— «Щетаваяссе» означает «просыпайся, народ», — сказал Нао. — Мне показывал такую штуку один воин у Роберта.

Тут раздался совсем другой звук — немного напоминающий свист.

— Пойдёмте посмотрим, — предложила Ника.

У соседского дома молодёжь окружила мужчину постарше, который играл на удивительном инструменте. В высокий, но узкий барабан, затянутый кожей, через отверстие в центре мембраны был вставлен бамбуковый шест. Музыкант смачивал руку и водил ею по шесту то вверх, то вниз. Звук от трения передавался по бамбуку в полость барабана, где многократно усиливался.

— Как называется эта штука? — спросил Сальвато у одного из парней.

— «Путипу», — ответил тот, нисколько не удивившись появлению незнакомцев.

Молодёжь разбилась на пары и начала плясать, прыгая с ноги на ногу, меняясь местами и резко поднимая руки, чтобы сделать два хлопка над головой. К оркестру присоединился музыкант, стучавший тремя деревянными молотками. К средней кувалде были прибиты две деревянные дощечки-направляющие, между которыми скользили два других молота — ими музыкант наносил ритмичные удары по центральной неподвижной части инструмента.

— Это «триккабаллака», — сказал парень, не дожидаясь вопроса Сальвато, после чего высмотрел свободную девушку и присоединился к танцующим.

— А вот и тарантелла! — с восторгом крикнул Нао, пытаясь перекричать трио из триккабаллаки, щетаваяссе и путипу.

— Их всех покусали ядовитые жуки? — испуганно спросила Нина.

— Ну что ты! Им просто весело, — успокоил её Нао. — Тарантеллу в Неаполисе танцуют, не дожидаясь, пока тебя укусит тарантул. А ещё, её не только танцуют, но и поют!

Как будто в подтверждение его слов хозяин дома поднялся на возвышение. Ударные инструменты утихли, только путипу продолжал издавать завораживающие звуки. Юноша запел, и его друзья, среди которых выделялась одна голосистая девушка, тут же подхватили песню:

Ах, как пахнет сегодня Волшебством это море! Мир прекрасен и ярок, Почему, отчего — Не могу я понять.

Выходи, Лучиана! Ты с морскою ракушкой В волосах так прекрасна, Что я глаз не могу От тебя оторвать... 6

— Лучиана? — удивлённо спросил Сальвато. — Не Каролина и даже не Мария?

— Да нет, я думаю, это всё-таки та самая Карули. Просто мы теперь знаем, откуда она пришла. Помнишь возле Неаполиса посёлок Святой Лючии? Вот она оттуда.

Сальвато вздохнул. «Рациелла красивее», — прочёл Нао в его мыслях.

Глава 14

Наутро Сальвато исчез — комната была пуста. Его долго ждали, потом искали по окрестностям. Прошлись по соседним домам, спустились с Пузилеко до Марекьяре, задавая всем один и тот же вопрос. Наконец какой-то местный мальчишка сообщил, что рано утром спускался с удочкой к морю и видел, как «молодой синьор» быстрым шагом шёл в сторону Неаполиса, держа в руке какую-то красную ленту.

Нао в задумчивости вернулся в дом и решил осмотреть комнату сына. С этого нужно было начинать! На столе лежала записка: «Меня не ждите. В Чефалу доберусь сам через пять дней. Встретимся утром у церкви».

— Уезжаем! — сказал Нао. — Он большой мальчик, многие битвы прошёл. Доберётся.

— Но мы даже не знаем, что с ним случилось... — начала было Ника.

— Приедет — расскажет, — отрезал Нао. — Выходим!

В Чефалу они поселились в доме мусульманской семьи, которой Нао заплатил более чем щедро. На следующий день он отправился на местный рынок, где, как обычно, знали всё. Нао выяснил, что в прошлом году Рожер захватил город Энну, последний оплот мусульман на острове.

Всё было сделано в стиле Рожера, без излишнего разбоя и кровопролития. Энну осадили норманны, семью эмира захватили в плен, но содержали в комфорте и почёте. А самому правителю было сделано предложение, от которого тот не смог отказаться. Ему доходчиво объяснили, что если он оставит город Рожеру, то остаток своей жизни проведёт вместе с семьёй в достатке и уважении. Но не на Тринакрии, а в Калабрии, приняв крещение. А если откажется, то ангел смерти Азраил придёт за эмиром гораздо раньше, чем тот рассчитывал.

Рожер продумал всё до мелочей. Под вечер эмир, следуя тайному указанию Рожера, вывел из Энны свой отряд. Неожиданно в узком ущелье малочисленные воины эмира были окружены огромным войском Рожера. Пришлось сдаваться — от судьбы не уйдёшь. Позором такую капитуляцию арабы не считали. Энна тихо и мирно отошла к норманнам, а Рожер вернулся в Тройну.

«Ну что ж, в Тройну — так в Тройну, — рассудил Нао. — Узнаю, родился ли, наконец, у великого графа наследник».

Через пару дней он отправился в путь.

Рожеру было уже под шестьдесят. Снова явиться к нему под видом сына Ардуйна было бы странно: прошло слишком много лет, а Нао совсем не постарел. Пришлось потрудиться, чтобы изменить внешность. У ворот замка Нао попросил короткой аудиенции у властителя Тринакрии. Его не пустили. Но Нао проявил настойчивость и воспользовался привычным путём — по задней отвесной стене.

Забравшись в коридор замка через окно, он прошёл в знакомый зал. Рожер был не один: на Тринакрию впервые прибыл его племянник, Рожер Борса. По праву наследования дядя считался вассалом племянника, но на деле всё было наоборот. При любой проблеме Борса звал дядю на помощь, а череда неурядиц у недалёкого сына Гвискара только нарастала.

Оба Рожера изумлённо уставились на вошедшего, но Нао сразу взял быка за рога.

— Выполняя поручение моего друга Никколо, я возвращаю вот это, — он положил на стол фамильный крест Онфруа. — Мой друг уезжает на край света и не считает возможным взять реликвию с собой...

Рожер Борса вскочил и трижды ударил мечом по щиту. Вбежал стражник.

— Как этот человек попал в замок и почему он вошёл сюда без доклада?! — закричал Борса. — Немедленно заменить стражу, а прежних бросить в яму! И этого тоже! — ткнул он пальцем в посетителя.

Ни один мускул не дрогнул на лице Нао. Он невозмутимо ответил:

— Имею честь сообщить, что я воспользовался тем же путём, что и Никколо четверть века назад, когда помогал графу выбраться из окружения сарацин, — Нао поклонился безмолвствующему Рожеру-старшему. — Я поднялся сюда по задней стене замка.

— Но попасть в замок оттуда — выше человеческих сил! — крикнул Борса.

— Вы правы, норманны — плотные и приземистые — не смогут.

— Оставь в покое стражу, — сказал граф племяннику и обернулся к Нао. — Я не могу принять крест Онфруа — это против правил нашего рода. Так куда уезжает Никколо?

— В Русь, на родину своего отца Ардуйна.

— А разве в этой далёкой стране некому рассказать о славе братьев Отвилей, которые завоевали Апулию, Калабрию, Тринакрию, Салерно? Верни Никколо этот крест, и пусть он несёт весть о величии Отвилей на север и на восток!

В разговор робко вмешался Борса:

— У Никколо был сын Сальвато, что с ним сейчас?

— Жил с отцом в Неаполисе, а теперь... — Нао замялся. — Теперь не знаю где.

— Наверное, опять к этому бастарду Боэмунду подался, — со злобой прошипел Борса.

Нао не ответил.

— У Никколо есть достойный наследник, — сказал Рожер. — Это ведь тот парень, что в одиночку отправился в Палермо, когда мы готовились к штурму? Да ещё и предложил эмиру сдаться? Никколо должен им гордиться. А у меня наследника всё ещё нет...

— Никколо мне говорил, что твоя жена умерла.

— Две моих жены уже умерли... — мрачно произнёс Рожер.

Этого Нао не знал.

— Юдита родила мне четырёх дочерей и умерла молодой. Но мне нужен наследник! На кого я оставлю мою Тринакрию?! И я снова женился — на двадцатилетней Эрембурге из норманнского рода де Мортен. За десять лет она родила восьмерых детей, и семеро были девочками! Единственный сын, Годфри, — моя несбывшаяся надежда… — В глазах Рожера на короткий миг сверкнула радость, которую сменило невыразимое горе.

Рожер замолчал, встал и отошёл к окну. Остановился, всматриваясь в даль. Нао тоже молчал, боясь задать бестактный вопрос. Борса зашептал:

— Мальчик заболел проказой. Страшный, неизлечимый недуг. По древнему церковному чину его в гробу опустили в могилу, бросили горсть земли и провели отпевание. Потом вытащили и отправили в дальний монастырь к таким же, как он сам. Для людей он умер.

Граф вернулся к столу и сказал:

— Эрембурга умерла год назад.

В этот момент в дверь робко постучали.

— Войди, — пригласил Рожер.

Вошла высокая белокурая девушка в длинном тёмно-зелёном платье, поверх которого была накинута красная шёлковая мантия, заколотая драгоценной фибулой. Девушка поклонилась мужчинам и заговорила со странным акцентом, с трудом подбирая слова — то ли от смущения, то ли от плохого владения местным наречием.

— Прибыли высокие гости. Из Рима пожаловал сам папский легат.

— Что же папа Урбан хочет от великого графа? — спросил Борса.

— Ясно что, — ответил Рожер с усмешкой. — Ровно того же, что папа Григорий хотел от Роберта — военную помощь для похода на Рим. Эти священники никак не договорятся, кто из них главный, и бегут за поддержкой к норманнам.

— И ты поможешь Урбану?

— Посмотрим. Помогу, если папа согласится не вмешиваться в дела церкви здесь, у меня на Тринакрии. Я буду сам принимать решения от его имени. У меня тут и католики, и православные, и мусульмане, и лангобарды, и иудеи — каждый верит в Бога по-своему, ну и пусть! Лишь бы налоги исправно платили да не бунтовали. А папа начнёт науськивать одних на других — мне это надо?

Девушка повернулась к двери, видя, что мужчины обсуждают непонятные ей дела.

— Постой, — окликнул её граф, — я представлю тебя. Это Аделаида — моя третья жена. Дочь маркиза Манфреда дель Васто из Савоны.

— Где это — Савона? — спросил Нао.

— На севере, в земле лигуров, — пояснила Аделаида, — недалеко от порта Дзена. Знаете?

— Нет, — ответил Нао и почему-то кивнул.

— Я берегу Аделаиду, — продолжил Рожер, — не хочу, чтобы она умерла молодой, как Юдита и Эрембурга... Лекари говорят, что слишком юные жёны болеют после родов и даже умирают, а детей производят на свет слабых или ущербных. Ты ведь друг лекаря, скажи, это правда?

Нао молча кивнул.

— Мне уже пятьдесят семь, а Аделаиде — шестнадцать, но я могу ещё немного подождать. Ведь мне нужен здоровый наследник, великий преемник, который, может быть, даже станет королём! — яростно воскликнул Рожер. — Иначе для кого я завоёвывал Тринакрию, а теперь собираю земли Апулии и Калабрии?!

Борса покраснел и опустил голову. Дядя прибирал к рукам владения Роберта Гвискара, которые сам Борса был не в силах сохранить. Аделаида тихо вышла. Нао тоже встал, чтобы покинуть замок.

— Постой, — остановил его Рожер, — я даже не спросил твоего имени. Всё время хочу назвать тебя Никколо, так ты похож на него.

— Меня зовут Нао, — впервые на Терре он представился своим настоящим именем.

— Никогда не слышал такого имени, — ответил граф, — ну да неважно. Ступай и передай Никколо, что у меня будет великий наследник. И даже в далёкой и непонятной Руси о нём узнают. А крест Отвилей пусть бережёт.

Глава 15

Сальвато вошёл в свою комнату и начал собираться, чтобы утром отплыть на Тринакрию. Он приблизился к лежанке и остановился как вкопанный. Сердце забилось вдвое быстрее: на постели лежала яркая лента — та самая, которую он повязал на волосы Рациелле перед прощанием.

Откуда она здесь?!

Сальвато бережно поднёс к губам полоску материи, ещё недавно касавшуюся волос девушки. И вдруг заметил нечто странное. На ленте чёрным углём было коряво нацарапано: «Неаполис, завтра утром, у надгробия».

Проворочавшись в постели полночи, но так и не уснув, Сальвато вскочил с первыми лучами осеннего солнца. Не подумав о родителях, он схватил меч, подхватил котомку и устремился в сторону города. Сальвато шёл быстрым шагом вдоль моря, минуя рыбацкие посёлки — Марекьяре, Марджеллину, Святую Лючию… Несмотря на ранний час, ворота города уже были открыты, и торговцы тянулись с товаром к рыночной площади. Молодого воина в норманнском платье впустили без лишних вопросов.

В предрассветном сумраке по улице двигалась вереница из двух десятков женщин в темных одеждах, нараспев повторявших молитву. Процессия остановилась возле дома, шедшая впереди трижды громко стукнула в дверь и выкрикнула:

— Просыпайтесь! Сегодня пятая суббота Мадонны! Каждая согрешившая, выходи!

В тот же миг из дверей выскользнула худенькая фигурка с лицом, скрытым под капюшоном, и присоединилась к шествию. Подождав ещё немного, женщины направились дальше — замаливать грехи и призывать новых грешниц.

Сальвато задумчиво подошёл к надгробию Ли и присел на камень напротив. Было ещё слишком рано, однако почти сразу к могиле приблизился молодой мужчина с красными от бессонницы глазами. Он постоял, вглядываясь в громаду Везувия на другой стороне залива, и запел:

Спит гора в блеске лунного света. Так хороша, прекрасней не бывает! Моя душа, что лаской не согрета, Страдая, о свидании мечтает.

Не плачешь ты, но плакать заставляешь, Ночью где ты бываешь? Я люблю, Я люблю! Ночью и днём будь со мною, молю! 7

Сальвато слушал песню, и перед его глазами стояла Рациелла. «Ночью где ты бываешь?» — шёпотом повторил он вслед за влюблённым певцом. На соседний камень присел старик, поставив рядом плошку для милостыни.

— Хорошо поёт, а?

…вокруг меня всё спит и умирает, Но я не сплю — любовь ведь пробуждает… —

продолжил певец. Закончив песню, он понуро ушел.

— Иди, твоя очередь! — сказал старик и усмехнулся. — Спой, это тебе поможет.

Такого поворота Сальвато никак не ожидал. Но почему бы и нет? Способность к импровизации досталась ему с генами предков с поющей планеты. Он подошёл к надгробию и запел:

Хочешь узнать секрет мой, Рациэ'? Подойди, подойди…

В сердце хранить всё это силы нет! Как мне быть, как мне быть?

Ты покраснела? Хочешь ведь узнать? Только ты, только ты…

Мама твоя не станет укорять. Приходи, приходи… 8

Несмотря на ранний час, один за другим подошли четверо слушателей. Сальвато осмелел и начал второй куплет. Неожиданно двое из них крепко схватили его за руки, третий вырвал меч, а четвёртый заткнул рот вонючей тряпкой. Сальвато попытался вырваться, но у его горла сверкнул нож, и незнакомец приказал не дёргаться. Он выдернул из кармана Сальвато алую ленту и завязал ему глаза. Пленник почувствовал, как ему связывают ноги, грузят на телегу и куда-то везут.

«Значит, нужен живым, а то убили бы сразу. Кому я понадобился? А вдруг придёт Рациелла, а меня нет?» — при этой мысли Сальвато инстинктивно дёрнулся, но получил увесистый пинок в бок. Пришлось смириться.

Везли недолго. Потом снова куда-то потащили. Вдруг путы с рук спали, но прежде чем он понял что к чему, захлопнулась дверь и лязгнул замок. Сальвато сорвал повязку с глаз, прикоснулся к ней губами и только после этого развязал ноги.

Он находился в каменной комнате с убогой деревянной лежанкой. Больше вокруг ничего не было, а дверь заперли наглухо. Сальвато лёг навзничь и попытался думать, но никаких мыслей в голову не приходило. Тогда он убрал алую ленту за пазуху, поближе к неспокойному сердцу, и попробовал уснуть. Но и это не получилось. Так прошло несколько часов…

Наконец дверь лязгнула, вошли два вооружённых охранника, сковали руки Сальвато цепями — он не сопротивлялся — и повели по коридору какого-то замка. Его втолкнули в комнату и усадили на грубо сколоченную скамью. Пленник поднял глаза, и они встретились со взором человека, сидевшего напротив.

Это был мужчина среднего возраста со светлыми волосами и большой родинкой посреди лба. Он не отрываясь смотрел прямо в глаза Сальвато — то ли выведывая что-то, то ли, наоборот, пытаясь донести какую-то мысль. Это продолжалось несколько минут. В какой-то момент Сальвато показалось, что он начинает разбирать отдельные мысли — про отца, про мать, а ещё…

— Так, мысли мы не понимаем. Ладно, перейдём на речь, — процедил мужчина.

— Кто ты такой? — спросил Сальвато, глядя исподлобья. — И что тебе от меня нужно?

— Нужен твой генетический материал. А я, — тут мужчина усмехнулся, — можешь считать меня советником герцога Неаполиса.

— Какой ещё материал? Нет у меня никакого материала, только эта лента, но она моя!

Советник захохотал, вытирая слёзы рукавом. Отсмеявшись, он развалился в кресле и начал объяснять, глядя на Сальвато как на нерадивого школьника.

— Ты — сын Нао и Ники. Правильно? Чистокровный наолянин. Единственный, кто родился и вырос на Терре. Или уже не единственный? — советник бросил на пленника свой пронизывающий взгляд.

Сальвато замотал головой, но как обмануть того, кто умеет читать мысли?

— Понятно, есть сестра. Маленькая. Пусть пока подрастает, со временем найдется применение и ей. Сейчас мне нужен ты.

— Зачем?

Советник дважды звякнул в колокольчик, открылась дверь, охранник ввёл девушку и тут же вышел. Сальвато поднял на неё взгляд и похолодел — это была Рациелла!

— Негодяй, отпусти её!

— С какой это стати? Она моя дочь.

Будто пелена спала с глаз Сальвато. Перед ним был тот самый Оро из наолинского Комитета дальнего поиска. Но что ему нужно?

— Послушайте, детки, — усмехнулся Оро, — мне нужен ваш ребёнок.

— Какой ещё ребёнок? — возмутился Сальвато. — Нет у меня ребёнка, да и Рациэ’ ещё совсем юна…

Девушка удивленно подняла на него глаза, услышав своё имя в короткой, ласковой форме. Впрочем, Сальвато вообще впервые назвал её по имени.

— Нет ребёнка — значит будет, — резко оборвал его Оро. — Генетически ты наолянин, хоть и родился на Терре. Твоя любимая — наолянка наполовину, ваш ребёнок будет нашим на три четверти. Он мне нужен для изучения смешения генотипов. Я заберу ребёнка на свою планету для исследований, да и её, пожалуй, тоже, — Оро указал на девушку.

— С чего ты взял, что она — моя любимая? — покраснел Сальвато.

— Ты, верно, забыл, что я легко читаю мысли? И ты бы умел, если бы вырос на нашей планете. Кстати, могу тебя обрадовать, — хохотнул Оро, — она отвечает тебе взаимностью. Так что у вас всё быстро получится…

Оро позвонил в колокольчик, вошли два стражника.

— Этого надёжно запереть, оковы снять. Девчонку — в её комнату. На кухне закажите хороший ужин на двоих. Вместо вина — воду. Вечером отнесите ужин к ней и приведите туда парня. Рядом поставьте вооруженную охрану на всю ночь. Внутрь не входить.

Вечером стражники втолкнули Сальвато в комнату Рациеллы. На столе был накрыт сытный ужин. На стенах горели факелы, в углу полыхал камин, распространяя по комнате приятное тепло. У стены стояла широкая, аккуратно застеленная кровать.

Сальвато, не евший с раннего утра, накинулся на еду. Рациелла ограничилась парой виноградин. Ужин прошёл в напряжённом молчании. Девушка прекрасно знала, что делает мужчина, оставшись один на один с привлекательной женщиной. Закончив трапезу, Сальвато присел на постель и долго оставался без движения, о чём-то думая. Рациелла безмолвно и неподвижно стояла у каменной стены. Через какое-то время молодой человек подошёл к двери и попросил стражника вывести его.

Когда он вернулся, девушка уже сидела на краю постели, всё в том же напряжённом ожидании. Сальвато подошёл к ней и тронул за плечо. Рациелла напряглась ещё сильнее и подняла на него испуганные глаза. Улыбка тронула губы Сальвато и он произнёс:

— Он что, думает, что я кролик, чтобы размножаться в неволе?!

От неожиданности Рациелла прыснула. Напряжение вмиг растаяло, и они оба затараторили.

— Как ты тут оказалась?

— Орбетелло неожиданно приехал к матери и сказал, что забирает меня.

— И она отпустила?

— Она обрадовалась, когда его увидела. Потом растерялась, пыталась возразить, но с ним были стражники. Напоследок он крикнул ей, что вернёт меня невредимой. А ты как здесь?

— Меня обманули, — он достал ленту и показал девушке.

— Дурачок, я же не знаю букв.

— А где мы?

— Это замок герцога Неаполиса.

— Нам нужно отсюда выбраться.

— Но как?

— Пока не знаю. Надо будет подумать. Он станет водить меня сюда вечер за вечером.

— А потом?..

— Ну, это уже от нас зависит — от того, что мы придумаем.

— Он умеет читать мысли, как же утаить наши планы? — задумчиво спросила Рациелла.

— Значит, вблизи от него не нужно о них думать.

— Но как? Я не умею скрывать свои мысли.

— Нужно думать о чём-то другом.

— Но о чём же?

— Слушай… А ты можешь думать так, будто мы всю ночь занимались любовью? И настоящие планы скроем, и он решит, что всё идёт по его указке.

— Не знаю, нужно как-то потренироваться, — предложила Рациелла. — А ты умеешь читать мысли? Ты же наолянин?

— Только немного — я ведь вырос на Терре. Отец пытался меня научить.

— Давай попробуем, — предложила девушка без тени смущения.

Рациелла села на кровать и зажмурилась. Сальвато расположился на скамье напротив и пытался прислушаться к её мыслям. Ему хотелось заглянуть в её глаза, но они были закрыты. Тогда его взгляд скользнул ниже, следуя изящному изгибу шеи, опустился ещё немного и замер. Через некоторое время щёки юноши порозовели, он встал, подошёл к Рациелле и положил руку на её плечо. Она открыла глаза и подняла на него взгляд.

— Получается у меня?

— Кажется, да, — хрипло ответил он.

— Здорово. — Рациелла ничуть не смутилась. — Теперь ты попробуй, а я буду слушать. Вдруг я тоже смогу… Я ведь тоже наолянка, хоть и наполовину. И сказки из обруча я понимала.

— Плохая идея, мои мысли сейчас и так нетрудно понять. Не хочу превращаться в кролика в неволе. Лучше давай думать, как нам отсюда сбежать, пока нас никто не подслушивает.

Они ещё долго шёпотом обсуждали побег. Потом у них стали слипаться глаза, и они уснули на разных концах одной постели.

Глава 16

Нао спрыгнул с коня и вбежал в домик, где его ждали жена и дочь.

— Он приплыл?

Ника лишь грустно покачала головой.

— Вы ходили к церкви каждое утро?

Ника не ответила — этот вопрос можно было и не задавать.

— Я плыву в Неаполис!

— А мы?

— Оставайтесь пока в Чефалу.

— Отец, мы с тобой, — протянула Нина, — я скучаю по Сальвато.

— Нет, опасно! Хотя…

Если придётся что-то срочно предпринимать, семье лучше быть вместе.

— Хорошо, собирайтесь.

Втроём они вернулись в домик на Пузилеко. Утром Нао уже шагал в сторону Неаполиса, вооружённый лишь коротким кинжалом, спрятанным под одеждой.

Возле надгробия Ли сидел старик. Нао опустился на камень, раздумывая, как искать сына. Мимо прошёл мужчина средних лет и вдруг прыснул со смеху. Нао гневно взглянул на него и вскочил с камня.

— О нет, синьор. Не сердитесь. Это к вам не относится. Просто я все время смеюсь, не могу жить без этого…

Он подошёл к надгробью, состроил несколько смешных гримас и запел на весёлый мотив:

На свет я появился С пороком от рожденья, Искал-искал спасенье, Но не ушла беда.

Всегда, без перерыва Я остаюсь весёлым, А грустным или квёлым Я не был никогда!

И по любой причине смеяться я хочу! Ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха… Как сделаю ошибку, так сразу хохочу. Ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха…

Нао не мог сбросить с себя напряжение, а старик оживился, слушая песню. Мужчина снова скорчил рожу и запел второй куплет:

Смеюсь, когда все плачут, Когда беда случилась, Когда проголодался, Смеюсь и просто так…

И, кажется, от смеха Проходят все тревоги, Смеюсь — не будьте строги, — И дальше будет так! 9

Старику явно нравилась дурацкая песенка, он даже начал подсмеиваться в тон припеву, а когда смехоголик закончил петь, крикнул:

— Браво! Вот так и надо жить. Смеяться над горем и бедами. Не то что эти влюблённые меланхолики.

— И часто тут влюблённые распевают? — подал Нао голос.

— Да, почитай, каждое утро. Прошляются ночь напролёт в поисках своей девушки и бредут сюда горе песней заливать.

— А не видел ты тут парня в норманнской военной куртке? Это мой сын… брат, то есть… Пропал куда-то.

— Светловолосый?

— Да, да!

— Со странной красной лентой?

— Возможно.

— Дней десять назад?

— Ну, примерно.

— Нет, не видел, — испуганно прошамкал старик, но Нао уже услышал его мысли: «Его схватили четверо мужчин».

Нао встал, подошёл к старику, бросил несколько монет в его миску для милостыни. Потом достал кинжал, но спросил миролюбиво:

— Куда увели его те четверо?

Этим он совсем озадачил старика. Тот махнул рукой в сторону города и шёпотом добавил:

— Увезли на богатой телеге… Не выдавай, что это я проболтался…

«Скорее всего — в замок герцога… Давненько я там не был».

Через час Нао, спрятав кинжал среди камней, стоял у ворот замка и убеждал охрану, что идёт наниматься на кухню. Обыскав, его впустили.

— Что умеешь готовить? — спросил главный повар замка.

— Разное… Кальмары по-русски…

Повар поднял на него глаза. Нао уже собрался объяснять, где руссы ловят кальмаров, но повар был в курсе.

— Хм, слышал про такое блюдо от деда. Один паренёк готовил, но потом уехал в Салерно…

— Это был мой дед. Наш семейный рецепт…

— Приготовишь утром, посмотрим.

— Сколько порций? — деловито спросил Нао.

«Интересно, остался ли экстракт салины или придётся плыть на космолёт?» — думал Нао, чуть ли не бегом возвращаясь на Пузилеко.

Экстракт нашёлся.

Нечего было и думать о том, чтобы пронести на кухню замка оружие, поэтому Нао ограничился тем, что спрятал биопистолет за отворотом высокого ботинка.

Он готовил кальмаров и прислушивался к болтовне и к мыслям поварят. Те обсуждали герцога и его нового советника, которого они считали сумасшедшим.

— А ты видел девушку, которую советник держит в комнате возле своих покоев? Вот красавица…

— Нет, не видел. Он завёл себе куколку? — хмыкнул второй поварёнок.

— Не похоже. Третьего дня я носил ей ужин, а потом к ней привели какого-то молодого норманна.

— Я ж и говорю, что он извращенец, — наверное, подсматривает в щёлку.

— Да зачем ему подсматривать? Он же советник герцога! Может и в открытую смотреть. И зачем только Сергию такой советник?

— Мне говорили, что герцог посылал его в Восточную империю и он там все вопросы быстро разрулил. После этого Сергий зауважал его и наградил по-королевски.

— А у нас говорят, что он в Византиду на ковре-самолёте летал. А то как бы он за шесть дней туда-обратно управился?

— Так нужно его свиту расспросить, — подал голос Нао.

— Тише, про свиту нельзя, — шёпотом ответил поварёнок, — вся свита куда-то исчезла.

— Как исчезла? — изумился Нао.

— Да никто и не знает. Ночью уехал со свитой, в другую ночь вернулся один, но с важными бумагами от императора.

— Да как же он кораблём один управлял? — продолжал расспросы Нао.

— Так корабля тоже никто не видел. Тут дело тёмное, и лучше бы ты, парень, не лез в него.

— А герцога зовут Сергий? — переменил тему Нао.

— Ты что, с луны свалился? — удивился поварёнок. — Не знаешь, как нашего герцога зовут? Или ты не местный?

Нао кивнул:

— Ну да, я с Тринакрии. Только вчера приплыл.

— А, понятно. Наш герцог — Сергий Шестой, племянник Сергия Пятого. Тот долго правил, лет тридцать или сорок, но своих детей так и не завёл. Вот Неаполис племяннику и оставил.

Когда-то Нао готовил своих кальмаров для герцога Джованни, сына Сергия Четвёртого. История города проходила перед его глазами, а он оставался всё таким же. Почти…

— Ваше высочество, позвольте предложить вам отведать легендарное блюдо, которое так нравилось вашему прадеду…

Герцог поморщился. Упоминание предков ему было неприятно, ведь он не был прямым продолжением династии герцогов Неаполиса. Косо взглянув на тарелку, в которую положили фаршированных кальмаров, герцог покосился на пустое кресло по соседству и спросил:

— Где мой советник? Он странно себя ведёт последние дни — то опоздает, то вообще не приходит. Быстро приведите его!

Через четверть часа Орбетелло вошёл в зал вальяжной походкой, уселся на свой стул и с подозрением покосился на блюдо с фаршированными кальмарами. С брезгливым видом откусил немного, пожевал и застыл с открытым ртом. Сделал ещё несколько движений челюстями. Привкус салины, знакомый каждому наолянину, на Терре знали лишь двое.

— Кто это готовил?! — закричал он.

— Повар, наверное, — ответил герцог.

— Приведите повара!

Сергий удивился, но сделал знак стражнику, и тот выбежал из залы.

— Что-то не так с этим блюдом? По-моему, очень вкусно. Меня хотят отравить?

— Ну, это вряд ли…

Вернулся стражник, волоча за шкирку повара с выпученными глазами.

— Это ты готовил?!

— Я…

— Не лги! — взгляд Орбетелло сканировал мозг несчастного повара, выворачивая его наизнанку. — Так, ясно… Где тот парень? На кухне?!

Орбетелло выскочил из зала под изумлённым взглядом Сергия. Кальмары по-русски стыли на тарелке…

«Тот парень» уже давно был не на кухне. Нао стоял в коридоре верхнего этажа, спрятавшись за выступом стены. Прошёл стражник и постучал в какую-то дверь. Его впустили. Четверть часа спустя дверь снова открылась, вышли двое и не спеша пошли по лестнице вниз. Одним из них был всё тот же охранник, но кого же он сопровождал?

Когда шаги затихли, Нао приоткрыл дверь, которую даже не заперли, вошёл и оказался в пышных покоях. На рабочем столе он увидел золотую византийскую монету — гиперперон, изготовленный на монетном дворе императора Алексея Комнина. На аверсе монеты был изображён сам император, держащий скипетр и державу — символы власти у православных. Нао взял монету в руки, любуясь блеском золота, и перевернул её. На обратной стороне был изображен Иисус с нимбом вокруг головы, с поднятой правой рукой и со священной книгой в левой.

Нао прикоснулся к изображению книги в самом центре монеты и почувствовал, что оно шевельнулось. Присмотревшись, он понял, что нажал на кнопку включения мнемобанка новейшей модели, который был искусно вмонтирован в монету.

Хозяин покоев определился — вряд ли в замке было много комнат, в которых валялись инопланетные гаджеты. Нао сунул монету в карман, вышел в коридор и тут же снова бросился в укрытие. По лестнице поднимался поварёнок с блюдами на подносе, а за ним шёл матёрый охранник, который загремел ключами, отворяя соседнюю дверь.

Как всегда в мгновение стресса, интуиция подсказала Нао единственно верное решение. Он выхватил из кармана биопистолет, сделал два выстрела, втолкнул падающих поварёнка и охранника в проём двери и сам влетел в комнату следом за ними. Крикнул ошарашенному Сальвато:

— Что застыл? Помогай!

Вместе они втащили в комнату парализованные тела и захлопнули дверь. Перепуганная Рациелла замерла в углу комнаты.

— Ты убил их? — спросила она.

— Встанут как миленькие через пару часов, — ответил Нао. — Но карьере охранника я положил конец. Надеюсь, его не казнят за то, что упустил важных заключённых.

— Он нас упустил? — вмешался Сальвато. — Как это?

— Очень просто. Ты сейчас переоденешься в платье охранника, а девушка — в поварёнка.

— Её зовут Рациэ’…

— Я знаю, самых красивых девушек на этой планете зовут Рациелла, — улыбнулся Нао.

— Тебе нравилась её бабушка? — серьёзно спросил Сальвато.

— Вечер воспоминаний пока отложим, — ушёл Нао от ответа. — Торопитесь.

Сальвато стащил верхнюю одежду с парализованных пленников, и они с Рациеллой быстро переоделись. С оружием Сальвато теперь вполне мог сойти за охранника, а Рациелле пришлось натянуть капюшон, чтобы скрыть лицо и длинные вьющиеся волосы.

— Что теперь?

— Спускайтесь по лестнице, по дальней, в том конце замка. Внизу вы увидите водовод. Это широкий жёлоб, по которому ключевая вода стекает с холма и бежит дальше к морю. Из него берут воду для замка. Залезьте в водовод и уходите по нему, но не к морю, там вас будут искать, а наверх, на холм Воммеро.

— А дальше? — спросил Сальвато.

— Придумай сам, как уберечь свою любимую. — Тут Рациелла покраснела и опустила глаза. — Но помни, что у тебя есть ещё мать и сестра. Не найдут вас, будут искать их.

— Я отвезу всех на Тринакрию, укроемся там.

— Решай сам, ты уже не маленький.

— А как же ты?

— А я останусь тут и задержу погоню.

— Он тебя убьёт.

— Да неужто? А зачем?

Действительно, зачем?

Через четверть часа Сальвато и Рациелла уже поднимались по водоводу. Влага была холодной, но поток — неглубоким, почти везде не выше колен. Иногда жёлоб превращался в тоннель, пробитый в скале, — в этих местах приходилось идти согнувшись или даже ползти на четвереньках, глядя вперёд на свет в конце тоннеля.

Чем дальше они шли, тем мельче становилась вода. Наконец, жёлоб закончился, и они оказались близ вершины холма. Сверху открывался вид на залив, всё побережье которого было усеяно рыбацкими лодками. На севере, возле острова, который издревле называли Низида в честь богини возмездия, ровными рядами стояли военные корабли, готовые в любую минуту отплыть для исполнения этого самого возмездия.

Но любоваться окрестностями было некогда. Беглецы, спускаясь и поднимаясь по склонам, быстро добрались до Пузилеко и вбежали в домик.

Ника вскочила навстречу сыну, её лицо осветила радость, которая сменилась удивлением при виде девушки, а потом — огорчением из-за того, что с ними не было Нао.

— Потом всё расскажу, — бросил Сальвато, поцеловав мать. — Нужно спешить. Собираемся!

Нина не отходила от брата и бросала украдкой любопытные взгляды на Рациеллу. Но та сама подошла к ней и протянула руку.

— Привет. Я Рациэ’. Будем дружить?

— А я Нина. Будем! Мы уже родственники?

— Пока ещё нет, — ответила старшая с хитрой улыбкой, и обе расхохотались.

Когда гладь моря разверзлась, выпустив огромную серебристую рыбу, Рациелле стало не по себе. Впрочем, внутри она осваивалась не дольше, чем её бабушка много лет назад.

Оказалось, что Сальвато уже умел сносно управлять субмариной. Когда лодка начала под водой удаляться от берега, Рациелла спросила:

— Мы плывём на Тринакрию? Рыбаки рассказывали, какой это большой и благодатный остров. Ты был там?

Сальвато раз за разом незаметно поглядывал на девушку, и его сердце наполнялось радостью и предвкушением счастья — ведь они были вместе и на свободе!

— Я родился на Тринакрии и долго жил там ребёнком и подростком, но туда мы не поплывём, — сказал он твёрдо. — Отец будет думать, что мы на Тринакрии, а Оро умеет читать мысли. Мы направимся в противоположную сторону. Поплывём на север и как можно дальше.

— А мама?! — вскрикнула Рациелла.

— А Нао?! — одновременно с ней спросила Ника.

Но у Сальвато были ответы на все вопросы.

— Мария любит Оро, и мы не убедим её, что он опасен. Твоя мать не должна знать, где мы. Если Оро надумает навестить её, он сразу поймёт, что она не поможет ему в поисках. И отстанет.

— Но мама будет волноваться!

— Я успел зайти к нашему голосистому соседу и заплатил ему, чтобы он сплавал на Капри и передал Марии, что ты в безопасности.

— Он просто прикарманит твои деньги!

— Если он привезёт ответ, то получит ещё столько же. Конечно, нас он не застанет, но деньги будут ждать его в доме на видном месте.

Рациелла наклонилась и прикоснулась губами к щеке Сальвато. Тот вздрогнул — это был их первый полупоцелуй, хотя пока он выражал только благодарность.

— Теперь отец. Он опытный и сильный мужчина, хоть и похож на юношу. А со мной — три слабые женщины. В конце концов, я просто выполняю его поручение.

Теперь Сальвато удостоился поцелуя в другую щёку — от матери. «Он умён, заботлив и предусмотрителен. Им можно гордиться».

Субмарина изменила курс и направилась на север.

Глава 17

Нао запер комнату, в которой лежали полураздетые парализованные слуги, и укрылся в нише под лестницей. Пока ищейки Оро не напали на след детей, не стоило показываться.

Он включил трофейный мнемобанк и закрыл глаза. Нао хотел разобраться, с какой целью Оро прибыл на Терру. Но сначала прибор честно рассказал, куда исчезла его свита после визита в Византиду.

Советник начал с того, что отобрал дюжину неглупых мужчин из знатных семейств. Это само по себе было непростой задачей. Затем он пригласил всех в городок Путеоли на ужин, чтобы обсудить детали миссии. В лучшее вино добавили сильное наолинское снотворное. Ночью Оро в одиночку затащил спящих красавцев в просторный унитранс, поднял корабль в воздух и взял курс на восток.

Пробудившись утром, двенадцать знатных жителей Неаполиса с трудом пытались скрыть изумление: они обнаружили себя на берегу широкого пролива, впадавшего в Скифское море. Их уже ждали три повозки, а советник герцога нетерпеливо и раздражённо напоминал каждому его задачу в переговорах с императором.

Через четыре дня нужные документы были подписаны, и советник снова собрал свиту на торжественный ужин. Никто уже не удивлялся, когда людей снова потянуло ко сну. Каждый предвкушал волшебное возвращение в Неаполис и щедрую награду. С этими приятными мыслями они и погрузились в забытье. Но это был последний сон в их жизни: Оро хладнокровно выбросил тела из унитранса в прохладные волны Скифского моря.

Эта история ужаснула Нао. Было немыслимо даже представить, что подобное мог совершить уроженец Наолины. Но теперь Нао понимал, с кем имеет дело: этому существу человеческие чувства были неведомы, а люди служили лишь орудием достижения своих целей. Будь то даже собственная дочь, не говоря уже о сыне Нао. Что ж, предупреждён — значит вооружён.

Нао продолжал сидеть на полу в темной нише. Ни Оро, ни его ищейки не появлялись, и он вернулся к изучению похищенного мнемобанка, полагая, что теперь-то уж точно имеет на это моральное право.

То, что он узнал дальше, ошеломило его ничуть не меньше. Оказалось, что всё население Наолины делилось на уровни осведомленности. Нао, как и подавляющее большинство, относился к первому уровню. Оро находился на третьем, но даже он не ведал, сколько всего ступеней в этой иерархии знаний и кто стоит на её вершине.

Более того, при переходе на второй уровень наолянам полагалось освоить технику сокрытия мыслей. Это было необходимо, чтобы оградить рядовых соплеменников от непосильных для них знаний.

Вскоре Нао понял, что Оро живо интересовали все предыдущие визиты на Терру: и сивиллы, и Нао с Ли, и родители Ники. Кроме того, Оро плотно занимался вопросами межпланетных перекрестных браков и выведением потомства. Похоже, это было его личной инициативой.

«Хочет прослыть прародителем межзвёздной цивилизации. Неуёмные, однако, амбиции», — сделал вывод Нао.

В замке началась суматоха. Кто-то искал Нао, кто-то звал пропавшего стражника. Когда принесли запасные ключи от комнаты Рациеллы, охранника нашли — правда, в совершенно беспомощном состоянии. Переполох от этого только усилился: исчезли пленники, о существовании которых мало кто знал.

— Что за дочка? — изумился герцог. — Ты поселил в замке дочь без моего ведома? Да ещё с женихом? И они от тебя сбежали?!

Оро не удостоил герцога ответа и сам бросился на поиски. На одной из лестниц он наткнулся на Нао, который ожидал его с невозмутимой улыбкой.

— Где твой сын? — долетел мысленный вопрос.

Нао не владел техникой сокрытия мыслей. Он изо всех сил пытался думать о чём-то отвлечённом, но у него это плохо получалось.

«Ясно. Сбежал вместе с девчонкой. Собирается на Тринакрию. В Чефалу или даже к Рожеру», — прочитал Оро его мысли.

Впервые в жизни Нао оказался в оковах. Через несколько часов руки уже сильно затекли и болели. Оро появился лишь под вечер. Нао ухватил обрывок его мысли и с облегчением понял, что погоня не увенчалась успехом. В душе он испытал гордость за сына.

Нао и Оро сидели напротив и смотрели друг другу в глаза. Последняя их встреча лицом к лицу была на Наолине больше трёх циклов назад, когда Комитет по дальнему поиску утверждал кандидатуру Ли для полёта на Терру.

Нао заговорил первым.

— Ты не хочешь отпустить меня? Зачем я тебе нужен?

— Я должен доставить тебя на Наолину со всей собранной информацией.

— Но я и сам собирался туда...

— У Комитета на этот счёт возникли сомнения, и теперь дело поручено мне.

— Ты на Терре уже лет двадцать, почему только сейчас?

— Нет, я прибыл два года назад… во второй раз.

Нао замолчал, обдумывая услышанное.

«Доставить со всей информацией… мнемобанки…» —Оро смотрел на него, безошибочно считывая мысль за мыслью.

— Так, — заговорил он. — Значит, мнемобанки старух тоже у тебя. Вот почему я не нашёл ничего в Куме…

Нао вздрогнул. При нём нельзя было ни о чём думать. Оро осклабился в ответ.

— Зачем тебе Сальвато и его девушка?

— Для исследований. Меня интересует смешение генотипов при межзвёздных связях.

Нао сглотнул, осознав чудовищный замысел соплеменника.

Скрещивание разумных существ по программе исследовательского проекта… Сводить тех, кто не любит и чужд друг другу. Оро сам начал этот эксперимент, и вот уже родилась и выросла Рациелла…

«А разве на Терре делают не то же самое? — подумал Нао. — Только проект у них другой — наследование власти. Рожеру скоро шестьдесят, а его третьей жене — шестнадцать… Стерпится — слюбится?»

— И ты заберёшь их на Наолину?

— Или построю лабораторию здесь. Я ещё не решил. И хватит об этом.

«Всё ты решил, но они скрылись, и ты понятия не имеешь, где их искать», — понял Нао и внезапно ощутил спокойствие и радость, несмотря на гнетущие оковы.

Дверь комнаты распахнулась, вошёл герцог в сопровождении сына и двух слуг. Все знали, что юный Иоанн станет наследником, и уже очень скоро Сергий назначит его соправителем.

— Собирайся, мы едем в монастырь на горе Кассино, — сказал герцог советнику.

— Что мы там забыли? — недовольно спросил Оро.

— Переговоры. Дезидерий умер, но с монастырём всё равно приходится считаться. Орбетелло, ты наладил отношения с Византидой, они даже сделали меня протосебастосом — говорят, очень почётный титул, — усмехнулся Сергий. — А теперь ты должен договориться с монахами. А потом — с норманнами, но с этими ребятами будет потруднее. Кстати, в Кассино едет Рожер Борса — владелец всех земель вокруг Неаполиса. Так что можешь погнаться за обоими зайцами сразу.

— Борса — владелец на словах, — не удержался Нао. — У норманнов рулит его дядя с Тринакрии.

Сергий перевёл на него удивлённый взгляд.

— Кто это? Новый повар, что ли? Ты его всё-таки разыскал? А почему в оковах? Тебе так не понравились кальмары? А ведь все хвалили…

Оро ничего не ответил, но сделал слугам знак освободить руки Нао.

— Откуда ты знаешь про Рожера? — спросил Сергий.

— Я был недавно у него в Тройне. Борса тоже был там. А потом приехал папа Урбан из Рима, но я уже уезжал.

— И зачем тебя туда понесло?

— С поручением.

Сергий смотрел на Нао с недоверием.

— Зачем туда едет Борса? — спросил Оро у герцога.

— Сопровождает мать. Она больна, говорят, при смерти.

— Гайта умирает?! — воскликнул Нао.

— Ты знаком и с герцогиней Сишельгайтой? — удивился Сергий. — Ничего себе у меня повара!

— С самого её рождения. Я был её учителем.

Герцог захохотал, покрутив пальцем у виска:

— Ты ещё мальчишка, а ей под полтинник. Чему ты мог её научить?

— Он старше, чем кажется, — задумчиво обронил Оро.

— Борса во всём слушается мать. Ты можешь помочь в переговорах? — герцог уже забыл, что собирался поручить эту миссию Орбетелло.

— Она герцогиня, а я повар. Как я могу на неё повлиять?.. И я давно её не видел, с тех пор как мы везли тело Роберта в Венозу…

В этот момент Нао понял, что судьба предоставляет ему шанс избавиться от Оро.

— Так о чём нужно попросить герцогиню? — деловито спросил он.

— Мне нужно, чтобы норманны не вмешивались в дела Неаполиса. Мы же, со своей стороны, готовы оказывать им почтение, платить разумную ренту и предоставлять воинов на оговорённый срок.

— Хорошо, я поговорю с Гайтой, — ответил Нао, не имея ни малейшего представления, как это осуществить.

Древний монастырь на горе Кассино. Место, где святой Бенедикт основал старейший монашеский орден. Влиятельный игрок в политике всего Италийского полуострова. Скорбное место упокоения великих людей. Три года назад монахи прощались тут с папой Дезидерием, а Нао — с великим лекарем Константином Африканским.

Теперь Нао снова здесь, ожидая встречи с умирающей Сишельгайтой и боясь этой встречи. Был последний день зимы, когда прибыла повозка из Салерно. Рожер Борса помог матери выйти и повёл её к воротам монастыря. Нао тихо стоял у входа, во все глаза глядя на так постаревшую Гайту.

Рядом с ним в глубокой печали стоял монах в надвинутом на глаза капюшоне. Вдруг он тронул Нао за руку и хриплым старческим голосом спросил:

— Ты видел эти глаза?

Нао удивлённо повернул голову. Монах стащил капюшон. Он был стар. Очень стар. На его голове почти не осталось волос, а подслеповатые глаза смотрели так, будто уже не хотели видеть этот мир.

— Ты кто? — спросил Нао.

— Амато из Монте-Кассино.

Нао вспомнил. Они трижды встречались в Салерно — после рождения Гайты, перед её свадьбой и после завоевания города Гвискаром. Последний раз Нао видел Амато здесь, в монастыре, когда сопровождал Дезидерия.

— Да, я видел её глаза, — ответил он. — Это глаза измученной женщины, которая поняла, что власть и слава — ничто перед неумолимым течением времени.

— Ты не прав, её глаза прекрасны.

— А ты нашёл своё сердце, потерянное среди пути? — вдруг спросил Нао.

Амато поднял на него просветлевший взор:

— Нет ещё, но уже недолго осталось.

Они помолчали.

— Амато, — сказал Нао, прерывая паузу, — тогда, в Салерно, ты пообещал дать мне почитать твои рукописи.

— Хорошо, приходи завтра в мою келью.

В первый день весны Нао почтительно вошёл в комнату летописца. Драгоценные рукописи были сложены стопкой на его столе. Рядом на постели лежал Амато. Он не дышал.

Через несколько дней Нао получил разрешение посетить Сишельгайту.

— Кто здесь? — из глубины полутёмной кельи раздался низкий хриплый голос, знакомый и незнакомый одновременно.

Нао молча подошёл к постели пятидесятилетней герцогини. Её большое тело, некогда сильное и стремительное, теперь лежало беспомощной грудой под покрывалом из драгоценной материи, которую сама Сишельгайта привезла в дар монастырю вместе с сорока пятью фунтами серебра.

— А, это ты, учитель? Я рада тебя увидеть напоследок. Всё произошло так, как ты говорил, — я стара и беспомощна, а ты всё так же молод и красив. Девчонкой я была влюблена в тебя… А Ника и твой сын тоже здесь?

— Нет, я их потерял.

— Ну, найдёшь. Ты всё можешь.

Они замолчали.

— Учитель… — Гайта первой нарушила тишину. — Ты мог бы оказать мне ещё одну услугу?

Нао вопросительно посмотрел на неё.

— Это про моего сына, Рожера, которого все зовут Борса. Дурацкое прозвище. Он не глуп, но слаб и нерешителен в бою и в делах. Он унаследовал все земли Роберта в Калабрии, Апулии и на Тринакрии, но он не сможет их удержать. Рожер, младший брат Роберта, вовсю хозяйничает на Тринакрии, Боэмунд, мой пасынок, оттяпал Таранто. И это только начало.

Гайта замолчала. Нао пытался прочитать в её мыслях, о чём она может его попросить, но герцогиня, похоже, сама ещё не решила. Наконец она снова заговорила.

— Придумай, учитель, как куда-нибудь отправить Боэмунда. Дать ему большую цель, но подальше отсюда. Он в душе завоеватель. Как Роберт. Пусть захватит земли скифов или отправляется на восток, но не в Византиду, а ещё дальше, откуда нет возврата…

— А что там дальше? — спросил Нао.

— Святая земля.

Гайта замолчала. Нао ждал продолжения, но герцогиня спала. Странная просьба, как её выполнить? Идей не было, но вдруг у Нао появилась уверенность, что он сможет что-нибудь придумать.

Гайта очнулась от короткого неспокойного забытья, будто бы и не засыпала.

— Поможешь Рожеру?

— Сделаю всё, что в моих силах… Могу я тоже обратиться с просьбой?

— Проси, учитель, но силы мои и власть на исходе…

— Рожер Борса ещё тут, в Кассино. Попроси его, чтобы он не трогал Неаполис в ближайшие годы. Пусть заключит союз с герцогом Сергием. Этот город дорог мне, ведь там покоится Ли… А я займусь Боэмундом.

Сишельгайте было всё равно, кто покоится в Неаполисе и кто такая Ли. Она просто кивнула — ей было несложно выполнить такую просьбу.

— Учитель, — вдруг голос Гайты стал ещё ниже и печальнее. — Моих дней на этом свете осталось немного. Я хочу попросить, чтобы ты не покидал монастырь до моей кончины и навещал меня каждый вечер, пока не найдёшь моё тело бездыханным…

— Я готов оставаться на горе Кассино столько, сколько будет угодно Вашему Высочеству. Но скажите настоятелю, что такова ваша воля. Чтобы меня не увезли отсюда насильно.

— Кто может посметь?

— Герцог Неаполиса и, особенно, его советник Орбетелло.

— Проблемы с советником?

— Я решу свои проблемы…

— Ну, как знаешь…

Орбетелло мысленно чертыхался, активировав на всякий случай технику сокрытия мыслей.

«Герцог возвращается в Неаполис, я должен сопровождать его. Я не могу ослушаться — покровительство Сергия мне ещё нужно, да и замок герцога — прекрасная штаб-квартира. А умирающая старуха не хочет отпускать Нао. Как бы не упустить его».

Оро вызвал двух своих помощников.

— Я отбываю в Неаполис, а вы пока остаётесь тут. Вас поселят в монашескую келью вдвоём, только без баловства! — он зыркнул на слуг. — Я скажу, что вы решили примкнуть к братьям Кассино. Как только старуха умрёт, Паоло стремглав скачет ко мне в Неаполис, а Пьетро глядит за поваром в оба глаза.

— Какая старуха? — переспросил Паоло.

— Ты что, тупой? — толкнул его локтем Пьетро. — Герцогиня Сишельгайта.

— А вдруг она не умрёт?

— Умрёт, не сомневайся, — вмешался Орбетелло.

— А что с поваром? — переспросил Пьетро.

— Я должен знать о нём всё: куда ходил, что делал, с кем встречался. Если покинет монастырь — незаметно следовать за ним!

Гайта умерла через сорок дней.

Монахи переодели грузное тело в самое пышное платье и отнесли в портик рядом с церковью святого Петра, который был заблаговременно украшен сине-красными гербами Отвилей. Тело опустили в саркофаг и закрыли тяжёлой плитой. Сверху поставили лампады и зажгли в них огонь. Он будет гореть денно и нощно в память о той, которая пожертвовала целое состояние на помощь монастырю.

Нао с грустью смотрел на эту процедуру, вспоминая Гайту в разные годы её жизни — первую улыбку новорождённой, учёбу, взросление, замужество, рождение детей, военные подвиги, смерть и похороны мужа и последние печальные дни в монастыре. Целая жизнь. А он почти не изменился.

Вдруг кто-то осторожно дёрнул его за рукав. Рядом стоял монах неопределенного возраста в бенедиктинском балахоне, закрывавшем голову. Он жестом предложил следовать за ним. Почему-то Нао подчинился. Они прошли по длинным коридорам древнего монастыря, потом спустились по крутой винтовой лестнице в подвальный уровень. На перилах был такой толстый слой пыли, что Нао не решался прикоснуться к ним, думая, сколько лет тут никто не появлялся.

Стоило им скрыться в проёме, как ещё один человек тихо приблизился к лестнице, заглянул вниз, прислушался и тоже стал спускаться.

Монах продолжил путь по узкому коридору подвала, пока не оказался в тупике.

«Куда он меня ведёт и зачем?» — думал Нао, послушно следуя за ним.

Только теперь бенедиктинец заговорил тихим голосом:

— Я исполняю волю покойной герцогини. Тут скрыт вход в подземный тоннель, который приведёт тебя в город Кассино, что под горой, в полутора милях отсюда. Так ты скроешься от твоих врагов.

Только сейчас Нао понял, что вход в тоннель закрыт большой «пробкой», сколоченной из грубых деревянных досок. Хорошо согнувшись, туда можно было протиснуться.

— Ты готов бежать?

Нао кивнул. Всё своё он имел при себе, потому что из личного имущества у него остался только биопистолет, спрятанный в подкладке плаща. Всё остальное отобрали ещё в Неаполисе.

Вдвоём они с трудом вытащили «пробку» диаметром фута в три. За ней открылся проход, полого уходивший вниз: городок Кассино, в отличие от монастыря, находился на равнине.

— Из Кассино ты можешь отправиться на юг к Неаполису, или на север к Риму, или на запад к морю возле Гаэты. Вот это тебе поможет.

Монах вложил в руку Нао кожаный мешочек с вензелем Сишельгайты, в котором позвякивали монеты.

— Куда ближе?

— Гаэта. Но там неспокойно.

— Что так?

— Герцог Ринальдо правит в Гаэте, не вылезая из загородного замка Понтекорво. В городе он не показывается. Жители Гаэты ненавидят его. Зреет бунт, но пока заговорщики боятся, потому что Ринальдо — верный вассал князя Капуи, могущественного норманна Джордано. Но всё говорит за то, что это ненадолго.

— Почему?

Монах недовольно передёрнул плечами, но всё же ответил:

— Джордано стар и болен. Он перестал помогать Боэмунду в его войне с Рожером Борса. Для него уже готовят склеп рядом с Сишельгайтой, ведь он был женат на её сестре, а Гвискару приходился племянником. Всё. Иди, моя миссия исполнена, — монах решительно прервал разговор.

Нао поблагодарил его и нырнул в тоннель, а бенедиктинец, кряхтя, начал ставить заслонку на место. Из-за выпуклости стены за ними наблюдала пара любопытных глаз.

Глава 18

Нао сразу решил, куда направится дальше. Конечно, в Гаэту — древнее морское государство, где вот-вот должен был разразиться бунт!

Выбравшись из потайного тоннеля, он стоял, жмурясь от яркого солнца и пытаясь определить направление на юго-запад. Сориентировавшись, Нао двинулся в сторону городка Кассино, чтобы купить там лошадь, благо деньги у него теперь были.

Но тут кто-то набросился на него сзади. Незнакомцев было трое, не меньше. Вероятно, они прятались за большим валуном с правой стороны дороги, а сейчас пытались связать Нао верёвками.

— Дьявол, кто вы такие?!

Однако нападавшие, изо всех сил удерживая руки Нао, не издавали ни звука. Он дёрнулся, но лишь получил сильный тычок в спину. И тогда из-за другой скалы, слева, вальяжной походкой вышел Оро.

— Бегать вздумал? От меня не убежишь, — тон Оро был насмешливым, но, на удивление, миролюбивым. — Развяжите его и отойдите, — скомандовал он слугам. — А ты садись, и поговорим. И не вздумай глупить!

Оро достал дальнобойный биопистолет, опустился на придорожный камень и положил оружие рядом с собой, взглядом указывая Нао, где тому стоять. Разговор он начал по-наолински, комбинируя слова с мыслями.

— Послушай, Нао. Ты неплохо провёл на Терре три цикла, шестьдесят местных лет. Ты мне нравишься. Я предлагаю тебе стать моим младшим партнёром. У меня большие планы на ближайшие пятьдесят циклов, и мне нужен надёжный помощник. У нас всё получится, мы станем легендой всей Галактики.

Нао удивлённо смотрел на Оро, не слыша мыслей, которые тот успешно скрывал.

— Что у нас получится?

— Мы доставим на Наолину мнемобанки сивилл и всю собранную тобой информацию. Это будет нашим триумфом. Тебе откроют второй уровень осведомлённости, а мне — четвёртый или даже пятый.

«Твоя-то в чём заслуга?» — подумал Нао. Мысль дошла до Оро, но ничуть его не смутила.

— Нам предоставят огромные ресурсы, и мы вернёмся сюда. Привезём приборы и летательные аппараты. В пяти тысячах альтов к северо-востоку я присмотрел место для лаборатории. Там леса и невысокие горы, богатые ресурсами, а ещё большая река. Правда, климат там суровый: в холодное время вода превращается в белый порошок и сыплется с неба, а река покрывается скользким настом.

«Тоже мне, удивил белым порошком, — мысленно усмехнулся Нао. — На Тринакрии, когда я спасал Рожера и Юдиту, всё было усыпано снегом…»

— Те места почти не заселены, не то что здесь. Живут малочисленные племена. Мы наберём из них рабочую силу для постройки комплекса лабораторий.

«Ну и как ты заставишь их на тебя работать?» — пронеслось в голове у Нао.

— Они живут впроголодь. Будут вкалывать как миленькие за вкусную, сытную еду и вино, которое мы завезём отсюда.

— Зачем на Терре комплекс лабораторий? — Нао впервые подал голос, подкрепив им мысленный вопрос.

— Ты ещё не понял? Мы создадим межзвёздную цивилизацию. Первые пять или шесть циклов уйдут на генетические исследования. Вы с Никой нарожаете полноценных наолян. Сальвато с Рациеллой дадут потомство, которое получит три четверти наших генов. А я понаделаю полукровок. Дикарки там высоки, светловолосы и белокожи. Буду совмещать приятное с полезным, — хохотнул Оро.

Нао постепенно осознавал масштаб его дьявольского замысла. Колония межзвёздных потомков с разными сочетаниями генотипов. Подопытные люди... Оро продолжал с горячностью — видно, давно хотел кому-нибудь похвастаться своими планами. Как всякий наолянин, он поставил себе задачу и теперь будет настойчиво добиваться её выполнения.

— Астрономы Наолины нашли ещё несколько планет с человекоподобным населением на ранней ступени развития. Их отдадут нам для экспериментов. Будем изучать, как сочетаются гены. Нужно накопить большие массивы данных для анализа. К чему приведут близкородственные связи? Если начнут рождаться уродцы — будем их усыплять. Безболезненно… хотя какая разница. Интересно реверсное сочетание. Привезём девушек с Наолины в возрасте первого-второго цикла для встреч с местными самцами… Думаю, им понравится. У всех сивилл на Терре были любовники. Что там кумская Сивилла тебе рассказывала про Аполлона? Ничего? А ведь у неё дома остался муж, его не взяли на Терру из-за болезни. И он всё ещё жив. Но лучше Аполлон в объятиях, чем любимый на другом конце Галактики.

Эти слова изумили Нао. В его голове не укладывался образ юной сивиллы, жившей вместе с мужем на Наолине.

Оро тоже замолчал, раздумывая, стоит ли продолжать, но всё же решился.

— У нас будут толпы воинственных, но туповатых мужчин, мы снабдим их настоящим оружием. Идеальное пушечное мясо.

— Какое мясо? — не понял Нао, но Оро не услышал вопроса.

— Стареющая Наолина против огромной воинственной армии Терры. Кто победит?

— На Наолине самые продвинутые технологии, тут таких нет… — промямлил Нао.

— Единственные стóящие технологии — военные. А они у нас будут. Унитрансы, плащи-невидимки, лазерное и ядерное оружие…

Нао внутри уже весь кипел. Это были не мысли, а чистые, клокочущие эмоции, и Оро не замечал их. Вслух Нао лишь тихо произнёс:

— Но на Терре есть любовь…

— Любовь? — осёкся Оро. — Что это такое?

— Любовь — неведомая, страшная сила, которая управляет людьми, заставляя их делать немыслимые вещи. Из-за любви погибла Ли. Если любишь кого-то, ты не сможешь лечь в постель с другой… или с другим.

— Да брось ты. Мы ещё не знаем, какой разум спроектировал человеческий род и разбросал его по разным планетам. Но в проекте «хомо сапиенс» стремление к продолжению рода было заложено как доминирующая, основополагающая сила. Стоит тебе увидеть красивую самку, и ты задвинешь свою «любовь» подальше, пока не получишь удовлетворение. Давай слетаем к белокожим дикаркам, и ты быстро забудешь Нику…

— Нет!!!

Того, что произошло дальше, не ожидал никто.

Нао распрямился, словно сильно сжатая пружина, и в долю секунды преодолел расстояние до Оро, пытаясь вцепиться ему в горло. Но тот успел выхватить биопистолет и прицелиться. К счастью, Нао вовремя прыгнул за спину врага и укрылся за большим камнем. Электромагнитный заряд не смог пробить толщу скального грунта. Нао мгновенно выхватил из внутреннего кармана монашеской хламиды свой старенький биопистолет, выглянул с другой стороны скалы и выстрелил. Оро обмяк и повалился на землю.

Слуги, увидав, что хозяин упал, стремглав бросились к месту схватки с мечами наперевес. Заметив, как неуклюже они держат оружие, Нао усмехнулся: «Спасибо, Онфруа, за твои уроки!» Навыки, приобретенные полвека назад, никуда не делись. Молниеносные кругообразные движения одновременно обеими руками — и двое слуг грохнулись навзничь, а Нао поймал в воздухе выскользнувшие из их рук мечи. Третий нападавший, бежавший следом, испуганно замер.

— Не бойся, советник скоро встанет, — сказал ему Нао. — И вы двое, поднимайтесь и подойдите ближе. Вы честно делали свою работу, хоть и неумело. Я заберу ваши мечи в качестве трофеев, а жизнь вам оставлю. Снимайте ножны.

Один из слуг пытался бежать, но самый слабый заряд парализовал его ноги на четверть часа. Наконец все трое приблизились к Оро.

— Не волнуйтесь, ваш хозяин скоро оклемается, — повторил Нао, — что мне только с ним теперь делать? Хотя…

Вдруг спокойствие на лице Нао сменилось испугом. Оро лежал лицом вниз, а вокруг его головы растекалась лужа крови. Падение несостоявшейся «легенды Галактики» оказалось стремительным: перед выстрелом Нао он рванулся к нему навстречу. Падал Оро с размаху, и его лоб встретил острую кромку скалы.

«Я его убил или это несчастный случай?» — эта мысль, не имевшая ровно никакого значения, первой пришла Нао в голову.

Слуги начали креститься.

— Не нужно, — сказал Нао. — Душа его, если, конечно, она у него вообще есть, устремится в неведомые вам дали.

Он достал несколько монет из кошелька Гайты и бросил их слугам.

— Похороните его в чистом поле. Не на кладбище. И крест не ставьте — он был не вашей веры.

Нао повернулся и усталой походкой, опираясь на два трофейных меча как на посохи, пошёл в сторону Кассино, чтобы отыскать кого-нибудь, кто согласится за умеренную плату отвезти его в мятежную Гаэту.

Глава 19

Рациелла быстро освоилась в субмарине. Её только удивляло, что огромная «рыба» изнутри такая гладкая и что в ней есть удобные сиденья, каких она никогда в жизни не видела. Девушка чувствовала себя как в сказке — наподобие тех, что мама рассказывала ей в детстве.

Они плыли на северо-восток, время от времени поднимая перископ, чтобы осмотреться. На берегу попадались посёлки. Сальвато сбавлял ход, прикидывая, смогут ли ищейки Оро отыскать их на таком удалении от Неаполиса.

Приближался вечер первого дня плавания, и беглецы решили, что рулевому пора отдохнуть. Впереди показался остров, но, приблизившись, они увидели полоску земли, соединявшую его с берегом. За ней, несмотря на сумерки, угадывалась большая лагуна, в которую на манер языка вдавалась узкая коса.

Сальвато оставил субмарину на мелководье возле острова, и все выбрались на сушу, с удовольствием разминая ноги. Их окружала ночная тьма, и лишь серебряный свет луны позволял различать силуэты друг друга.

— Устроим тут ночлег? — предложила Рациелла.

— На косе среди лагуны виднеется посёлок. Может быть, там удастся найти дом и уже не нужно будет плыть дальше? — возразила Ника.

Сальвато задумался. Как единственный мужчина в их маленьком отряде, он должен был принимать решения и не мог позволить себе допустить ошибку.

— Мама, останься с Ниной. А мы с Рациэ пойдём и разузнаем, что к чему.

Он взял девушку за руку и повёл вперёд по еле заметной тропе. На берегу они сразу увидели крепостную стену на высоком холме и начали подниматься к ней.

— Стой, — воскликнула Рациелла, — нам незачем туда карабкаться!

— Почему?

— Ты разве не видишь, что там одни развалины? Не думаю, что в них кто-то живёт. Разве что дикие звери.

Они осмотрелись. Внизу на ночной лов вышли рыбаки: закинули в море огромные сети и собирались тащить их к берегу. На подмогу спешили женщины — тянуть сети с уловом было тяжёлым трудом. Глядя сверху, Сальвато разглядел двух девчонок, которые спрятались за утёсом, явно отлынивая от работы. К ним он и направился, не замечая недовольного взгляда Рациеллы.

— Мария, посмотри, кто к нам спускается. Как будто белокурый ангел с небес, — шепнула одна из них.

— Белла, никогда не знаешь, кто из них ангел, а кто дьявол, — ответила вторая. — Да он ещё и под присмотром.

Обе прыснули, но Сальвато уже приблизился, и девушки изо всех сил старались сохранять серьёзный вид.

— Уважаемые синьорины, — смущённо начал Сальвато, — неизвестно ли вам, удастся ли в вашем замечательном городе купить или снять жильё для четырех человек?

Девушки не выдержали и снова захохотали.

— Мария, меня впервые в жизни назвали уважаемой синьориной! — воскликнула одна.

— Белла, а я никогда раньше не слышала, чтобы нашу деревню именовали замечательным городом!

Сальвато стал пунцовым, а Рациелла, пихнув его локтем в бок, окинула девчонок испепеляющим взглядом. Потом холодно отчеканила:

— Цыц, пигалицы! Вы слышали, какой вопрос вам задал герой войны с сарацинами? Отвечайте!

— Белла, Мария! — донёсся окрик от берега. — Куда вы опять запропастились, дурные девчонки! А ну-ка быстро помогать, не то без завтрака останетесь!

Девушки встрепенулись, собираясь бежать, но всё же успели ответить.

— Да, конечно! — сказала Белла. — У нас можно найти небольшой домик. Спросите возле церкви.

— А как поселитесь, уважаемый синьор, — добавила Мария, опасливо косясь на Рациеллу, — заходите в гости! Добро пожаловать в наш Орбетелло!

— Куда?! — в один голос воскликнули Сальвато и Рациелла, но девчонок уже и след простыл.

— Это просто совпадение, — предположила Ника, — не может быть он отсюда родом!

— Откуда он родом, мы хорошо знаем, — ответил Сальвато. — Но он вполне мог устроить тут своё логово, а сам назвался благозвучным именем посёлка.

— Он, возможно, здесь никогда и не был, — предположила Рациелла, — а название где-то услышал, и оно ему понравилось, потому что похоже на его настоящее имя.

Сальвато задумался, а потом озвучил свой вердикт.

— Мы не останемся здесь — я не могу допустить ни малейшего риска. И ещё: я не желаю слышать это имя каждый день. Утром поплывём дальше!

Никто не возразил. Хорошо ведь, когда в семье есть тот, кто принимает важные решения.

В середине следующего дня береговая линия стала плавно загибаться на запад. Ещё через несколько часов Сальвато обнаружил, что плыть дальше некуда: прибрежные скалы перегородили путь.

— Море кончилось? — спросила Нина.

— Сейчас разберёмся, — успокоил её Сальвато.

Но всё оказалось не так плохо. Просто в море выдавался мыс прямоугольной формы, примерно миля на милю размером. Его вполне можно было обогнуть, но Сальвато предложил выйти на берег, размять ноги и осмотреться.

— Значит, легенда такая, запоминайте, — заговорил он. — Вы трое — моя старшая сестра, моя невеста и племянница. Отец погиб в Неаполисе в разборке с бандитами, а мы, спасаясь от его врагов, уходим на север — пешком и на попутных повозках. Я ищу жильё для всех и работу для себя.

— А в Неаполисе есть бандиты? — испуганно пискнула Нина.

— Они везде есть, — ответила Рациелла, — но ты не бойся, с таким братом тебя никто не тронет.

— Оденьтесь во всё самое простое и неприметное, что у вас есть, — продолжил Сальвато. — Возьмите небольшие котомки. Вон там пустынный берег. Быстро вылезаем, и я спрячу субмарину.

Все четверо выбрались на сушу и постарались принять вид отдыхающих путников. Сальвато ещё возился с пультом, когда показались два рыбака, которые тащили сети к своей лодке.

— Что это? — испуганно спросил один из них, указывая рукой на субмарину, которая ещё не полностью скрылась в толще воды.

Сальвато быстро нажал на кнопку пульта, и «рыба» исчезла, оставив на поверхности лишь бурление и пузыри.

— Где? — воскликнул второй. — Что ты там видел, Паоло?

— Вон там, Бернардо. Что-то большое и блестящее.

— Дельфин, наверное, здесь же много дельфинов в море плавает. Ты ведь знаешь, Паоло, как это место называлось исстари?

— Да знаю, Бернардо, — Порт Дельфинов. Какой-то древний умник придумал.

Сальвато прислушивался к болтовне рыбаков, но понимал её с большим трудом. Выговор был странным, половина слов искажена, а вторая — незнакома. Хорошо ещё, что он уже немного научился улавливать чужие мысли. Приблизившись к рыбакам, Сальвато спросил:

— А как ваше селение называется теперь?

Оба с интересом посмотрели на него:

— Как странно ты говоришь. Ты не местный?

— Мы из Неаполиса, но нам пришлось бежать.

— Неаполис… Да, слышал, — сказал Бернардо. — Город, где все поют и поклоняются сирене.

— Он самый. Так как называется это место?

— Да почти так же, как в старину… Портофино. Маленький рыбацкий посёлок.

— А здесь можно найти работу, чтобы прокормиться? — Сальвато кивнул в сторону своей семьи.

— Чего её искать? Вон море, — ответил Бернардо. — Купи лодку, лови рыбу да продавай в городе. На лодку-то деньги есть?

— На лодку хватит. Может, даже и на жильё останется. А где город?

— Вон там, — вмешался Паоло, махнув рукой на запад. — Дзена — главный город земли лигуров. На книжной латыни — Дженова. Большой город, торговый, морская держава.

— А как бы нам тут хижину отыскать?

— Есть одна развалюха. Прежний хозяин умер, а дети его живут в Дзена. Отведу вас вечером, обустроитесь. В город весточку пошлю с оказией. Приедет хозяин — о цене договоритесь. Вы надолго к нам?

— Пока не знаю. Может, на месяц, а может, и на год.

Всё наладилось на удивление просто. К вечеру у беглецов уже была крыша над головой, хотя потребовалось немало усилий, чтобы тут можно было нормально жить.

Бернардо помог сделать лодку и обучил Сальвато морскому делу: как ходить под парусом при попутном ветре и как лавировать при встречном. Потом он показал, как обращаться с сетью и прочей рыбацкой снастью. Сальвато учился быстро, а Бернардо брал недорого за свои уроки.

Уже через пару недель Сальвато гордо притащил первый самостоятельный улов. Рациелла приготовила из рыбы обед, за которым предстояло решить, как доставлять улов на рынок.

— По воде до Дзена — миль двенадцать, — прикинул Сальвато. — Хорошо ещё, если ветер попутный, а если нет? На вёслах уйдет часа четыре.

— Мне бабушка рассказывала про своего отца, — вспомнила Рациелла. — Он всегда возил рыбу на тележке с осликом.

— Отец мне тоже рассказывал, — задумчиво ответил Сальвато. — Если бы он не увидел тогда ту пропахшую рыбой телегу, то не встретил бы твою бабушку. Сберёг бы Ли от смерти, никогда не познакомился бы с Никой, а нас с Ниной просто не было бы на свете. Каждое действие в настоящем, даже самое простое и маленькое, приводит к грандиозным изменениям в будущем.

— Какой ты умный, сынок, весь в папу…

Сальвато поперхнулся.

— Но ты не совсем прав. Когда Нао встретил телегу Пеппе, в душе Ли уже горел огонь любви, невиданный на Наолине, а Сивилла уже сделала всё, чтобы Нао нашёл меня. Так что вы с Ниной неизбежно появились бы на свет — может, годом-другим раньше или позже. Ваши рождения — из числа тех событий, что записаны на небесах.

Сальвато не нашёл что ответить, помолчал и вернулся к делу.

— Если сейчас купить лошадь и телегу, то денег почти не останется, — рассудил Сальвато. — Я хочу сплавать в Дзена, чтобы проверить, так ли это далеко. Рациелла может составить мне компанию.

В глубине души ему просто хотелось похвастаться, как здорово он научился ходить под парусом.

— Я тоже хочу в Дзена, — пискнула Нина.

— Не в этот раз, — возразила Ника.

Девочка надула губы, но подчинилась.

После бегства из Неаполиса Сальвато и Рациелла оставались хорошими друзьями, но не более того. Сальвато относился к девушке как к сестре. Мысль о том, что она могла бы стать его женой, сразу пробуждала неприятные воспоминания о заточении во дворце герцога и о мерзком требовании Оро. Эти думы вставали непреодолимым барьером на пути к дальнейшему сближению.

Рациелле исполнилось семнадцать — возраст взрослой женщины по меркам Терры. Но девушка уже примеряла к себе иные стандарты. Ведь она вполне могла унаследовать от отца способность жить очень долго, почти вечно.

Ветер был попутным, и под парусом они добрались до Дзена часа за полтора. Нашли рынок, долго бродили, расспрашивая про цены на рыбу и другие товары.

— Ой, какой милый! Как его зовут? — Рациелла замерла перед ушастым серым осликом.

— Асинелло, — ответил торговец, молниеносно придумав животному имя.

— Давай его купим! — Девушка умоляющим взглядом смотрела на Сальвато. — А вон там продаются тележки!

Цена оказалась подходящей, и вскоре Рациелла уже обнимала нового четвероногого члена семьи, шутливо дёргая его за длинные уши, пока Сальвато изучал хитрости ослиной упряжи. Вдруг он выпрямился, замер, хлопнул себя ладонью по лбу и негромко выругался. Рациелла удивленно уставилась на него.

— Вот я осёл! Я же не могу погрузить ни осла в лодку, ни лодку на осла! Как же мы вернёмся?

— Мне уже загадывать желание, стоя между двумя ослами? — рассмеялась Рациелла. — Давай сделаем так: ты поплывёшь на лодке, а я поеду на тележке!

Столь быстрое решение проблемы понравилась Сальвато. Мысль о возможном риске лишь на миг мелькнула в его голове и тут же исчезла.

— А ты справишься с ослом? — спросил Сальвато, не сразу осознав, что главный риск крылся вовсе не в этом. Ему стоило бы быть умнее: юная красавица, одна на незнакомой дороге, да ещё плохо понимающая язык лигуров…

— Я умею, меня мама учила!

Сальвато на миг задумался, но быстро принял решение.

— Хорошо, так и сделаем. Но только полпути — до Буджаску. Жди там меня у моря и размахивай красной лентой. Ветер встречный, я доберусь позже тебя.

Переход от Дзена до Буджаску занял больше времени, чем весь утренний путь в город. Пришлось спустить бесполезный парус и взяться за вёсла. Наконец измученный Сальвато разглядел недостроенную церковь Богородицы, покровительницы коммуны Буджаску, и удвоил усилия. Но каменистый берег оставался пустынным, и никто на нём не размахивал алой лентой.

Ждать было бесполезно — очевидно, что-то случилось. Сальвато привязал лодку цепью к коряге и бегом бросился обратно в город. Наолинские гены делали его невероятно выносливым и быстрым. Меньше чем через час Сальвато преодолел весь путь до рынка в Дзена. Торговля подходила к концу, народу оставалось немного. Сальвато дважды обошел площадь — Рациеллы нигде не было. Но возле деревца топтался ослик, который никак не мог освободиться от упряжи, чтобы отдохнуть в тени.

Ослик был тот самый! Но где же хозяйка?

Подошёл пожилой мужчина с кувшином воды, чтобы напоить животное.

— Старик, где та девушка, что была с ослом?

— Она попросила приглядеть за ним, а сама ушла, — старик махнул рукой в сторону города.

— Она была одна?

— Нет, с нею было двое мужчин.

Сальвато похолодел. Потом схватился за рукоять меча.

— Что за мужчины?

— Не знаю, но по рынку ходили глашатаи и зазывали молодых девушек на работу служанками во дворец Дориа.

— Дориа? Кто это?

— Неужели не знаешь? Ты приезжий?

— Да, я из Неаполиса.

— Тогда слушай. Как-то в Дзена пришёл пилигрим по имени Ардуин, который направлялся из Нарбонна в Святую землю, чтобы сражаться с неверными за Гроб Господень. Он сделал остановку в доме богатого торговца — графа Коррадо де Вольта, но очень скоро забыл и про Святую землю, и про неверных.

— Почему? — заинтересовался Сальвато.

— В то время граф уже умер, и в замке жила его вдова и её дочка Ория. Заезжий Ардуин тут же влюбился в красавицу Ориетту, и она не устояла — да, видать, не очень-то и возражала, — ухмыльнулся старик. — Старшего сына Ардуина и Ории зовут Ансальдо Д’Ориа, то есть сын Ории, — ему уже двадцать пять, он любимец семьи, и ему прочат большое будущее. Может быть, он даже станет консулом!

Выслушав этот ликбез, Сальвато воскликнул:

— Где их дворец? — И уже собрался бежать.

— Возле старого порта Рипа-Марис, — буркнул старик. — Постой! Ты, конечно, идиот, что оставил девочку одну, но я не думаю, что ей грозит опасность. В замке Дориа набирают служанок, а не гарем. Дориа — уважаемое семейство и гордится своей честью. А теперь иди. Увидишь чёрного орла с окровавленными лапами и клювом на жёлто-белом фоне. Это их герб. Не ошибёшься.

В замок Сальвато не пустили, и он остался ждать у ворот. Тревога за Рациеллу смешивалась со злостью из-за её необдуманного поступка. О своей глупости он старался не вспоминать. Наконец красная лента мелькнула у выхода.

— Ты тут? Почему? — удивлённо спросила Рациелла. — А я устроилась на работу в замок! Завтра с утра…

Она смотрела на Сальвато и чувствовала, что он не рад её удаче. Молча они шли в сторону рынка. И тут Сальвато взорвался:

— Это ты почему тут? Ты давно должна быть в Буджаску! Почему же ты здесь? Почему я должен бегать по всей земле лигуров, разыскивая тебя? Как ты могла нарушить наш уговор?! Тупая девчонка! Одна в незнакомом городе! Что ты знаешь о местных нравах?!

— Ну-у-у… Нам же нужны деньги…

— А спросить у меня?

— А кто ты мне вообще?!

Тут девушка поняла, что брякнула лишнее, взяла Сальвато за локоть и тихо проговорила:

— Если бы я не поторопилась, взяли бы другую служанку…

Сальвато выдернул руку и ничего не ответил. На рынке он забрал ослика, кинув старику мелкую монету за услугу. Копыта застучали по дороге вдоль моря. Оба молчали.

Миновали Буджаску.

— А твоя лодка? — Рациелла попыталась завязать разговор, но Сальвато не ответил и лишь так хлестнул ослика поводьями, что тот удивлённо повернул голову и передёрнул длинными ушами. На глазах девушки появились слёзы, но Сальвато продолжал упорно молчать. Мысли в его голове сменяли одна другую.

Проехали Сои и Камуджи — маленькие прибрежные посёлки. До Портофино оставалось недалеко. Возле Рапаллу Сальвато свернул на тропинку вдоль берега моря.

Доехав до дома, он соскочил с тележки и, не говоря ни слова, побежал обратно в Буджаску. «Ну ещё шесть миль — подумаешь, мало ли я сегодня бегал?» — фраза тупо крутилась у него в голове…

Уже стемнело, когда лодка Сальвато, лавируя против ветра, медленно приближалась к Портофино. Ветер усиливался, справляться с рулём и парусом было всё труднее. Лодку сносило в открытое море. Вдруг Сальвато увидел на высоком берегу стройную фигурку, размахивающую красной лентой. В сгущающейся тьме она казалась едва заметным призраком, но лента ярко выделялась на ночном небе, выписывая замысловатые зигзаги.

«Я и не знал, что этот материал обладает ночной люминесценцией», — пораженно думал он.

Засмотревшись на девушку, Сальвато на секунду утратил бдительность. Парус повернулся поперёк ветра, лодка сильно накренилась, мачта затрещала и обломилась. Посудину резко качнуло. Ноги Сальвато заскользили — он перевалился через борт и плюхнулся в прохладную морскую воду. Красные зигзаги над высоким берегом Портофино исчезли.

Сальвато не терял самообладания и в более сложных ситуациях. Спасать нужно было и собственную жизнь, и драгоценную лодку. Волны немного утихли. Сальвато ухватился за мачту, которая, хоть и плавала в море, всё ещё не полностью отделилась от борта. Держась одной рукой, другой он достал нож и начал перерезать верёвки, на которых болтался парус. Его нужно было сохранить: заменить мачту будет дешевле, чем покупать новое полотнище.

Втянув отрезанный парус в лодку, Сальвато снова ухватился за мачту, чтобы передохнуть. Его изумлению не было предела, когда он увидел, что совсем недалеко от него за ту же мачту держится кто-то ещё. Несмотря на сгустившуюся тьму и облепившие лицо мокрые волосы, он узнал Рациеллу.

— Ты тут? Почему? — этот вопрос он сегодня уже задавал.

— Ты пришёл спасать меня днём, а я приплыла спасать тебя ночью…

— Спасать? Меня? — Сальвато расхохотался, но тут же поперхнулся солёной морской водой.

Наконец он втолкнул девушку в лодку и влез сам. Вдвоём они окончательно отделили обломок мачты, и Сальвато взялся за вёсла.

На берегу он долго стоял, вглядываясь в тёмное, всё ещё неспокойное море в надежде увидеть, куда унесло мачту. Наконец махнул рукой и повернулся к Рациелле. Девушка сидела на камне, вся мокрая, обхватив плечи руками, чтобы хоть как-то согреться. Она дрожала всем телом и громко всхлипывала.

— Ты что?

— Я дура! Полная дура! Идиотка! Это всё из-за меня!

— Если тут и есть идиот, то это точно не ты. Как я только мог оставить тебя одну!

— Но ведь всё хорошо, лодка цела.

— В основном да…

Сальвато поднял Рациеллу с земли и обнял, пытаясь согреть. Так они простояли довольно долго. Наконец он нарушил молчание:

— Пошли домой.

Рациелла кивнула.

— Пообещай мне три вещи.

— Какие?

— Ты не будешь работать служанкой у семейства Дориа.

— Да!

— Ты станешь моей женой.

— Да!!

— И ты всегда будешь меня слушаться.

Девушка подняла глаза на Сальвато, улыбнулась сквозь слёзы и спросила:

— Прямо-таки всегда-всегда? С чего это вдруг?

Это было произнесено тоном, одновременно покорным, ласковым и ехидным, так что оба они расхохотались. Потом побрели в сторону хижины, обнявшись. Вдруг в душе Сальвато зазвучала мелодия, он не сумел удержать её внутри и тихо запел:

Любовь нашел я в Портофино, Я в сказки верю до сих пор … Судьба сплела мне паутину — Для сердца вечный приговор … [10]

— Мама, Рациелла станет моей женой. Но всё должно быть по законам Терры, мы ведь оба родились тут. Где можно найти священника, чтобы обвенчать нас?

— На берегу стоит часовня, где проходят службы по католическому обряду.

Вдвоём они отправились к церкви Святого Георгия.

— Обвенчать смогу, — ответил священник. — Приходите на следующей неделе.

После венчания к молодожёнам подошёл старик. Он тащил какой-то тяжёлый предмет, завёрнутый в старую парусину.

— Несколько дней назад, — начал старик надтреснутым голосом, — там, на обрыве, я увидел девушку. Если только она мне не померещилась… Был шторм. Девушка махала рукой, взывая к кому-то в море, и от её руки разлетались яркие искры.

Старик замолчал и закрыл глаза, вспоминая увиденное.

— Это видение заворожило меня. Я не мог спать всю ночь, вспоминая девушку над морем. Наутро я взялся за работу. Я стар. Всю жизнь я ваял фигуры из камня. Наверное, это моя последняя работа. Посмотрите, она без воска.

Старик развернул парусину и вытащил искусно выточенную фигурку женщины с двумя руками, протянутыми в сторону моря.

— Девушка на берегу была так похожа на вашу жену…

— Вы сказали, что она без воска? — спросил Сальвато.

— Под воском, или мы его ещё называем «серой», мастера прячут свои ошибки, следы от неверного удара инструмента. «Без серы» — «senza cera» — означает «без лжи». Искренне.

— Спасибо, — Сальвато кивнул и протянул руки к каменной фигурке.

— Нет, я принёс её не для того, чтобы отдать вам. Пусть она останется стоять тут, где плещет море — иногда ласковое, иногда жестокое. А когда дождь и ветер сотрут черты каменной девушки, найдётся другой мастер, который сделает новую фигуру и поставит её на этом же месте. Пусть она всегда стоит тут в память обо всех женщинах, которые не дождались из моря своих мужей, сыновей, отцов и братьев.

— Я дождалась! — воскликнула Рациелла.

— Вижу, — улыбнулся старик одними глазами.

Глава 20

Нао сидел у могилы Ли и смотрел на двуглавую гору на противоположной стороне залива. Над вершиной клубился дымок.

Что делать дальше? Оро погиб. Сальвато увёз Нику и Нину в неизвестном направлении, прихватив вдобавок свою девушку. Долг велит доставить мнемобанки с историей Терры на Наолину. Но как бросить семью в неведении?!

Нао переводил взгляд с горы на море, потом на небо, на побережье и снова на гору. Он ждал, когда придёт решение, но инсайт никак не включался.

К надгробью подошёл парнишка с кувшином в руках. В таких обычно разносили прохладную пресную воду по домам или продавали прямо на улицах — весьма востребованное ремесло в жарком Неаполисе среди молодых лаццарони.

Приглядевшись, Нао увидел, что кувшин расколот: воду в такой не нальёшь.

Юноша бросил бесполезный сосуд наземь и, чуть не плача, пронзительно запел:

Будь проклята вода, что этим утром, Всю жизнь мою несчастьем отравила! Кувшин в осколки мой разбила... Что ж делать мне теперь, бедняге? Помочь мне смогут только маги... 11

Ходьба по жаре с кувшином воды была изнуряющим занятием, но к вечеру у водоносов обычно набиралась немаленькая горстка монет. Утрата кувшина, если купить новый не на что, грозила потерей единственного средства к существованию.

Нао дождался, пока юноша закончит петь, подошёл к нему и протянул немного денег.

— Возьми вот. Купишь себе новый кувшин.

— Спасибо, синьор. Чем я могу быть вам полезен?

Нао не ожидал такого вопроса.

— Послушай, э-э-э… а дай мне совет!

— Совет? Да легко! А что случилось?

— Я приехал из далёкой страны, и теперь мне нужно возвращаться. Но…

— Ясно, ясно, — перебил его малый. — Дело в женщине. Ты влюбился и не можешь её покинуть, а она не хочет отсюда уезжать. Или не может. Так?

— Хм. Ну, примерно…

— Ясно. Не ты первый, не ты последний. Слушай: ты мужчина и должен делать своё дело. Ну а девушки? А девушки — потом. Не одна, так другая. Ты молодой ещё и не знаешь, какие они бывают хитрые.

Парнишка прочистил горло и задорно запел:

Друзья мои, вы девушкам не верьте, Когда они кокетливо вздыхают. Они хитры, коваhны в слове, в жесте. Чтоб обмануть, лукавство в ход пускают

И с красивым-красивым враньём, Со всяким-разным тра-ля и бла-бла, Если брёвна не смазать сперва, То дела не пойдут никогда!

Они не блещут красотою слога, В них нет добра, очарованья, сказки. Как обобрать вас, думают с порога, Тут же притворно в ход пускают ласки.

И с красивым-красивым враньём, Со всяким-разным тра-ля и бла-бла, Если колокол без языка, То не звон, а лишь скрип и тоска. 12

Нао слушал, недоумевая.

— Ты это поёшь про любовь?

Парень захохотал.

— Ну какая любовь? Это просто предостережение для молодёжи, чтобы не делали глупостей. С девчонками нужно держать ухо востро. Сам не заметишь, как в их сети угодишь!

— А любовь? Расскажи мне про любовь. Что это такое? Вот девушка умерла из-за любви, — Нао кивнул в сторону надгробия, — а другие, говорят, ради неё совершают невозможное…

Рука паренька уже поднялась, чтобы покрутить пальцем у виска, но его взгляд встретился со взором Нао, и рука замерла на полпути.

— А, так ты про это? Это нельзя объяснить словами. Пока сам не испытаешь — не поймёшь… — Юноша замолчал, о чём-то задумавшись.

— А знаешь, на твои деньги я куплю не один кувшин, а два! Один для работы. А второй — самый красивый и самый лёгкий. Я поеду в своё село и тайком занесу его в один дом…

Нао смотрел на него вопросительно.

— Послушай! — воскликнул водонос и снова запел:

Крестьянка, идёшь набрать воды, Умираю я, но не знаешь ты… Увы, увы… Умираю я, все мысли — ты.

Идёшь с кувшином, стройна осанка — Ты королева, а не крестьянка. Увы, увы… Умираю я, все мысли — ты. 13

— Понял? — спросил паренёк.

— Нет! — радостно воскликнул Нао и почему-то кивнул. — А умирать-то зачем?

Нао ничего не понял из путаных объяснений юноши, но ответ для себя получил. Он тут же поставил себе задачу из трёх пунктов.

Во-первых, выполнить свой долг — отвезти на Наолину всю собранную информацию: от Сивиллы до неудавшегося проекта Оро.

Во-вторых, добиться повторной экспедиции на Терру и во что бы то ни стало отыскать свою семью.

И в-третьих, всё-таки постараться понять, что же такое любовь.

В домике на Пузилеко он нашёл свой пульт управления космолётом, но пульта от субмарины нигде не было. Очевидно, Сальвато увёз семью именно на ней.

На столе Нао оставил записку, в которой сообщил о своём решении. Надежды на то, что эти строки кто-нибудь прочитает, оставалось немного.

После этого он добрался до острова Энария, купил утлую лодочку и в ночной тьме на вёслах поплыл туда, где в пучине был скрыт космолёт. Корабль послушно поднялся из глубин, и лодочка осталась одиноко качаться на волнах.

В кабине Нао сел за пульт связи и отправил короткое сообщение: «Возвращаюсь». Не дожидаясь ответа, он поднял космолёт в ночное небо Терры. Но ответ пришёл, не менее лаконичный: «Ждём».

Шло лето девяносто первого года по эре Ли.

Песни Терры

Песни Терры можно послушать на сайте автора. Поиск по коду песни.

[1]. Lu focu di la pagghia pocu dura — В огне солома быстро догорает. Код: L151.

Народная сицилийская песня. Джан Кампионе записал её под названием «Песня извозчика» (Cantu di carritteri). Но чаще её называют по первой строке.

Песня о короткой любви, которая длилась «меньше часа», как «вспышка на сковороде», которая быстро вспыхивает и быстро исчезает. В отчаянном финале просвечивает вся боль, разочарование и смирение из-за потери любимой.

2. Jesce Sole (13 век) – Выйди, Солнце. Код: J12.

В основе песни лежит четырёхстишье из «Сказки сказок» («Cunto de li cunti») Джамбаттиста Базиле (1566-1632). Есть свидетельства, что текст может восходить к 13-му веку, и является самым старым известным текстом на неаполитанском языке.

Музыка песни, скорее всего, написана в 20-м веке со стилизацией под средневековье и была использована Роберто Де Симоне в спектакле «Кошка-Золушка» по одному сюжету из "Сказки сказок".

Мем «Jesce sole» с разными вариациями часто возникает в неаполитанском быту и в песнях разных эпох, вплоть до 21-го века.

3. Piscatore 'e Pusilleco (1925) — «Рыбак из Пузиллеко». Код: P117.

Песня Эрнесто Тальяферри на стихи Эрнесто Муроло, которые были частыми соавторами.

Пузиллеко (Позиллипо по-итальянски) - холм в Неаполе, немного более удаленный от центра города, чем холмы Вомеро и Каподимонте.

Когда эта песня была написана, рыбаки, поющие по ночам, уже отошли в прошлое, став "багажом" литературы и неаполитанского фольклора.

Тем не менее, эта чудесная песня, благодаря живости и яркости стихов и впечатляющей мелодии, стала практически "народной", присоединившись к напевам столетней давности. Это уже "маньеристский" Неаполь. После этой даты все остальные песни, написанные в такой форме, кажутся уже надуманными и фальшивыми, потому что только вдохновение Муроло, поддержанное нотами Тальяферри, смогло явить чудо и на мгновение показать нам пейзаж XIX века, достойный художников "Позилиппской школы".

4. A Marechiaro (1885) – В Марекьяро. Код: M93.

Песня Франческо Паоло Тости на стихи Сальваторе Ди Джакомо, самого известного поэта золотого века неаполитанской песни. Морская серенада, воспевающая красоту вод Марекьяро в свете луны. Упомянутое в песне окошко существует до сих пор и стало туристической достопримечательностью. Говорят, что мелодия была «подслушана» Франческо Паоло Тости у одного флейтиста, который постоянно повторял её, настраивая свой инструмент.

Марекьяро (дословно: «Чистое море») - прибрежное местечко прямо у основания холма Позиллипо. В легенду о том, что Тости никогда не был в Марекьяро я не верю. Не так уж и далеко - за час-полтора можно от центра города даже пешком добраться.

5. Canzone appassiunata (1922) — «Страстная песня». Код: C45.

Поэт-музыкант E.A.Mario вдохновился на написание этой чудесной лиричной песни, ставшей одной из самых оригинальных неаполитанских песен, натолкнувшись на старинные стихи неизвестного автора в сборнике Молинаро дель Кьяро. Песня носит архаичный характер, богатый аллюзиями и аллегориями: розовый кустик любви засыхает, несмотря на все заботы влюбленного, который плачет над своей потерянной любовью, сопровождаемый трогательной мелодией.

6. Tarantella luciana (1913) — «Тарантелла лючианы». Код: T132.

Пожалуй, вторая по популярности (после «Влюблённого солдата») песня композитора Энрико Каннио. Автор текста — поэт и драматург Либеро Бовио.

Лучиана - жительница прибрежного посёлка Санта Лючия, который находился в центре Неаполя, возле Замка Яйца (Кастель д'Ово). Сейчас от посёлка осталась одноименная улочка, поднимающаяся от замка в сторону пьяцца Плебешито.

7. Tu ca nun chiagne (1915) — «Ты, которая не плачет». Код: T132.

Песня Эрнесто Куртиса на стили Либеро Бовио. Одна из самых красивых неаполитанских песен.

"Горой" автор называет Монте Сомма, левый пик Везувия. На самом деле Сомма - остатки доисторического вулкана, внутри которого возник Везувий десятки тысяч лет назад. Везувий стал немного ниже Монте Сомма в результате страшного извержения 1631 года, когда вулкан потерял около 150 метров своей высоты.

8. ‘Na 'Mmasciata (1865) — «Послание». Код: N28.

Песня написана поэтом Эрнесто Дель Прейте (которого считают родом из Мондрагоны, к северу от Неаполя) на изумительную музыку Пьетро Лабриолы.

Эта песня была очень популярной, и до сих пор некоторые старые неаполитанцы вспоминают её первую строку, полную двусмысленности.

В это время авторы уже начали подписываться полными именами и, имена авторов этой песни постоянно появлялись в антологиях и журналах.

'Nа 'Mmasciata - это послание любви, которое должно быть тайно доставлено получателю посланником. Но в этой песне страсть так сильна, а огонь так горит, что отправитель (любящий) становится послом самого себя, забывая про тайну.

9. 'A Risa (1895) — Смех. Код: A137.

Уникальная песня, при исполнении которой нужно уметь виртуозно смеяться под музыку. Песня сочинена и впервые исполнена Берардо Канталамесса.

Считается самой первой итальянской песней, записанной на грампластинку.

10. Love in Portofino (1958) — Любовь в Портофино. Код: L152.

Песня Фреда Бускальоне и Лео Чоссо. Итальянский текст чередуется с ключевой фразой на английском языке. Портофино — курортное местечко неподалеку от Генуи.

Карьера певца и композитора Фреда Бускальоне была яркой и короткой. Пережив заточение в американском лагере для интернированных, он после войны вернулся в родной Турин, в 1949-м году создал свою группу, с которой выступал в ночных клубах. В 1955‑м году его первые пластинки разошлись миллионными тиражами.

Через год с небольшим после создания "Портофино" Фред погиб, врезавшись на своем форде лилового цвета в грузовик. Это случилось в Риме в предрассветные часы, говорят, прямо напротив американского посольства. Певец возвращался после встречи с друзьями, среди которых была 19-летняя Мина Мадзини, с которой он обсуждал планы сотрудничества.

11. Sia maledetta l'acqua (1537) — «Будь проклята вода». Код: S183.

Виланеллы 16-го века часто несут второй смысл, иногда не совсем пристойный с точки зрения 21-го века, но легко понятный современникам.

Утраченный кувшин, о котором сожалеет девушка, на самом деле символизирует утрату чего-то более важного, потому что целомудрие пять веков назад ценилось выше, чем ныне. Слова «cicinnatella» нет в доступных словарях неаполитанского языка, но, согласно книге «Неаполитанская песня от начала и до наших дней», является вульгарным наименованием вагины.

Но не следует считать эту действительно красивую виланеллу какой-то пошлой или вульгарной. Просто пять веков назад было меньше ханжества, и люди легче называли вещи своими именами. На это можно обратить внимание, читая «Сказку Сказок» неаполитанца Базиле, вышедшую в 1630-е годы.

12. Amice, Non Credite A Le Zitelle (~1783) — «Друзья, не верьте девушкам.» Код: A247.

Народная песня, обработанная Джованни Паизиелло и включенная в комическую оперу «Le trame per amore» («Драмы от любви»). Либретто принадлежит Франческо Черлоне. Опера была впервые поставлена в неаполитанском Teatro Nuovo 7 октября 1770 года (на этот счет есть и другие мнения).

Джованни Паизиелло родился в провинции Таранто, но его творческая карьера тесно связана с Неаполем, куда он уехал учиться музыке в 13-летнем возрасте. Исключение составляют годы с 1776 по 1784, когда Паизиелло работал в Санкт-Петербурге по приглашению Екатерины II.

Вернувшись в Неаполь, Паизиелло стал придворным композитором уже на родине. После трагических событий Партенопейской республики (1799) Паизиелло был обвинен в предательстве и отстранен, но оказался не в тюрьме (как Доменико Чимароза), а в Париже, куда его в 1802 году пригласил Наполеон. Через несколько лет Паизиелло вернулся в Неаполь чтобы возглавить Королевский музыкальный лицей.

Джованни Паизиелло написал более 100 опер и был, в первую очередь, мастером музыкальной комедии, предшестенником Моцарта и Россини.

Францеско Черлоне - автор множества либретто для музыкальных комедий. Он часто писал на диалекте и переделывал или имитировал народные песенки. Постепенно они стали выходить за рамки спектаклей и обогащать историю неаполитанской песни.

13. Vilanella Ch'All'Aqua Vai (1560) — «Крестьянка, когда идешь за водой…» Код: V76.

Эта коротенькая незатейливая вилланелла — довольно яркий пример песни на "сельские" темы. Её автор, Джованни Леонардо Моллика по прозвищу "Арфист" (Giovanni Leonardo dell'Arpa) в совершенстве владел мастерством игры а арфе — в 16 веке это было модно среди мужчин. Его популярность проявилась к 1550-му году, а в 1553-м он обрел свой говорящий псевдоним.

Всю свою жизнь Джованни дель’Арпа пользовался покровительством герцогини Джоанны Арагонской, а позже её детей — сначала сына Маркантонио Колонна, в римском доме которого к нему относились как к родному, а после возвращения в Неаполь — дочери Джеронимы.