Термидориада

Покой для несчастного наследника

Весь май 1789 года Генеральные Штаты спорили из-за принципа голосования. Депутаты всё больше расходились во мнениях, всё громче становились их перепалки, всё серьёзнее звучали взаимные обвинения сторон, всё больше находилось противоречий, всё больше забывалась цель созыва — демонстрация единства нации.

Но короля сейчас не заботили никакие противоречия в рядах депутатов. В эти дни внимания требовал его высочество дофин Франции и наследник королевской короны отца, принц Луи-Жозеф Ксавье Франсуа.

Болезнь оказалась гораздо сильнее, чем полагали лейб-медики, — уже три года дитя боролось с туберкулёзом, и все три года борьба не имела успеха. Дофин то и дело содрогался в жуткой агонии, у него не проходил жар, ноги не подчинялись его воле, тело покрывалось ужасными пузырями.

Медики, в первый год болезни не поставившие верного диагноза — чахотку, — усугубили положение железными корсетами, в которые заковали принца Луи-Жозефа, чтобы исправить постепенно испортившуюся осанку — целый год его детскую спину терзали туберкулёз и металлические пластины.

С января прошлого года он сгорал от лихорадки, и помочь ему не представлялось возможным — туберкулёз деформировал кости, отчего позвоночник покрылся болезненными грыжами.

Король не смог выносить этого зрелища. Он обязал лейб-медиков сообщать ему обо всём, что происходит с его сыном, а сам удалился в самые дальние от спальни дофина покои, где пожелал молиться о выздоровлении в полном одиночестве. Здесь не было ни подушек, ни придворных священников — король стоял коленями на твёрдых досках, молясь до нестерпимых болей в ногах.

В покои без стука и полагающегося по этикету поклона вбежал лейб-медик в растрёпанном парике и не до конца застёгнутом камзоле.

— Ваше величество! Сир, дофин... он... он!.. — восклицал задыхающийся от одышки пожилой учёный муж.

— Что? Что случилось с дофином?! Говорите!

— Месье! Дофин более не бредит! Он просит вас оказаться подле постели, сир. Бред прекратился всего несколько минут назад, и я сразу же решился вам о том сообщить.

Король уже не слушал — он быстрым шагом, будто бы летя, шёл по коридору дворца. Неужели, случилось чудо? Да! Именно чудо, никак иначе выздоровление... нет, исцеление, дофина назвать нельзя никак. Король молился про себя, благодарил Бога за избавление сына от болезни. Радости не было предела.

В покоях принца царила гнетущая обстановка, у постели выстроились медики, склонившие головы, один из них отирал пот с лица дофина. У ног сына, схватившись за одеяло, рыдала королева Мария-Антуанетта. Король смутился, замер в проходе, но почувствовав уставший взгляд сына, подбежал к постели и опустился даже не на стул, а на одно колено.

— Папенька, это вы? — тихо-тихо произнёс дофин, попробовав вытянуть руки, чтобы обнять отца, но подлая болезнь отняла у него уже все силы.

— Я рядом, сын мой. Мне сказали, что ты хочешь меня видеть — чего же ты хотел? — ответил король, подхватив обессилившую руку сына.

— Папенька, господа медики не ответили мне — почему рыдает так матушка? Она чем-то расстроена? И почему вокруг собрались все эти люди? Почему святой отец так долго молится?

Король поднял глаза — у изголовья постели дофина и впрямь читал молитву священник. Людовик XVI прислушался и с ужасом узнал эту молитву — последний раз он слышал её ровно пятнадцать лет назад, когда умирал его дед, король Людовик XV. На глазах навернулись слёзы — как и сейчас, когда медики в бессилии наблюдали смерть дофина от туберкулёза, тогда всем уже было ясно, что жизнь Людовика XV унесёт оспа.

Смерть Людовика XV была нелепой и больше походила на кару за все его прегрешения, ведь заразила его оспой очередная молодая фаворитка, подосланная не желавшей мириться со своей отставкой мадам Дюбарри.

Но чем провинился маленький дофин? Король Людовик XV проживал дни в безумных растратах, охоте и окружении фавориток, он оставил своему преемнику, Людовику XVI, разрушенную и обанкротившуюся страну, но дофин?

Он был умён, для своих лет излишне серьёзен — все отмечали, что он стал бы одним из лучших королей Франции. И вот. Ему не суждено короноваться Людовиком XVII после смерти своего отца.

— Всё будет хорошо, сын мой. Эти люди... они хорошие. Они должны тебе помочь, скоро всё закончится, дитя моё...

— И мне больше не нужно будет носить железный корсет?

— Не нужно будет больше никогда носить железный корсет, клянусь тебе, сын мой.

Король прижал руку сына к своим губам, и замолчал, не пошевелившись.

— Папенька, вы плачете? — спросил с удивлением дофин.

— Прости меня, Луи-Жозеф... прости...

— За что, папенька?

Эти детские глаза смотрели на Людовика XVI с искренним непониманием. Наследный принц, рождённый для того, чтобы унаследовать сильнейшую державу Европы, не понимал происходящего, да и не должен был понимать, как не должно ни одно дитя в его годах знать о том, что такое смерть, и как она беспощадна в своём выборе.

Луи-Жозеф впервые за последние сутки вновь осознал себя, почувствовал, что имеет контроль над своим телом — с недавних пор это стало настоящей редкостью, ведь грыжи не позволяли ему даже пошевелиться, каждый чих, а тем более кашель, доставлял жуткую боль.

— За всё, сын мой. Если держишь на меня обиду за что-либо, прости меня...

От этих слов ещё громче зарыдала королева.

— Папенька, я не в обиде на вас с матушкой...

Договорить наследный принц не успел — на лбу вновь проступил пот, веки сомкнулись, тело задрожало. Король уступил место медикам, а сам, мягко отняв от постели сына жену, тихо вышел.

Этикет запрещал королю и королеве присутствовать умышленно при смерти дофина. Медленно они добрели до покоев, упали на колени и принялись молиться о выздоровлении.

Король продолжал читать молитву, тогда как королева повторяла лишь «Аминь», когда это было нужно — слёзы не позволяли ей молиться внятно. Оба были подавлены, оба не знали, что их ждёт после смерти сына. Они молились несколько минут, а может и несколько часов — темнота за окном не давала понять времени.

Их молитву прервал всё тот же человек, что объявил королю о том, что его старший сын пришёл в себя. На этот раз он медленно и тихо вошёл, не скрипнув даже половицей, парик его был поправлен, а камзол аккуратно застёгнут, лицо приняло скорбное выражения.

Король и королева тут же обернулись к нему и застыли в надежде услышать хорошие вести.

— Ваши величества, сир и мадам... — наконец сказал он, промедлив немного у входа, — его высочество дофин Луи-Жозеф Ксавье Франсуа отошли к Господу... — скорбно произнёс он и, подчиняясь этикету, вышел, не смея нарушать покой королевской четы.

Королева Мария-Антуанетта вновь зарыдала. Людовик XVI тоже не смог сдержать слёз.

Клятва в зале для игры в мяч

На Францию опустился траур. О распоряжении короля приостановить работу Генеральных Штатов в связи с кончиной наследного принца сообщили аристократии и духовенству, но мятежное третье сословие осталось в неведении. Члены Национального собрания явились для продолжения работы. Разумеется, возмущению их не было предела — на двери зала висел замок, а караульные отказались что-либо объяснять депутатам, сославшись на приказ самого короля.

Ситуация достигла пика. Депутаты посчитали, что причиной запрета работы стало желание короля связать руки Национальному собранию. Слышались недовольные возгласы о том, что король не сможет заставить депутатов молчать.

Вдруг из толпы недовольных на ступени, ведущие ко входу в зал малых забав, вскочил депутат Жозеф Гильотен. Он поднял обе руки, окинул взглядом собравшихся и криком попытался их успокоить. Сначала в общем гомоне ни слова нельзя было различить в его обращении, но постепенно депутаты стихли и обратили на него своё внимание.

— Депутаты от третьего сословия! Члены Национального собрания! Мы с вами представляем едва ли не всю французскую нацию! И что же? Мы не сможем найти для себя места, чтобы изъявить королю волю этой самой нации?! — кричал Гильотен, и слова его встретили восторженным гулом.

— Король боится нас, депутаты! Но мы его — нет! Да здравствуют Генеральные Штаты! Да здравствует Национальное собрание! Да здравствует третье сословие! — воскликнул из толпы депутат Жан Байи.

— Вперёд, депутаты! Мы не будем ждать подачек короля! Мы — нация! Мы имеем право собираться везде, где только пожелаем, и наши решения во всяком случае будут совершенно законными! — продолжал граф Мирабо.

Под одобрительный гул они вошли в первую же дверь — за ней оказался зал для игры в мяч, старинную французскую забаву, из которой два столетия спустя родится теннис. Откуда-то принесли стол и две скамьи. Самые красноречивые из присутствующих принялись писать слова клятвы, которую решили произнести в качестве ответа королю Людовику XVI на то, что он лишил их зала малых забав.

Пером управлял известный нотариус Жан-Батист Бевье, подле него сидел молодой юрист из Арраса Максимилиан Робеспьер, граф Мирабо стоял рядом с Бевье, напротив выкрикивал что-то Гильотен, рядом с сидящим Робеспьером, упёршись руками в стол, стоял Байи. И вот, дописав последнее слово, Бевье передал бумагу президенту Байи, и тот, вскочив на стол, громогласно прочёл то, что только что составили все они вместе:

— Национальное собрание! Принимая во внимание то, что мы призваны создать Конституцию королевства, обеспечить возрождение общественного порядка и поддерживать истинные принципы монархии, мы заявляем, что ничто не может помешать нам продолжать свои обсуждения в любом месте, где нас вынудили обстоятельства, и, наконец, где бы ни собирались его члены, там существует Национальное собрание!

Примите решение, что в настоящий момент все члены этого Собрания будут давать торжественную клятву никогда не расходиться и собираться там, где этого требуют обстоятельства, до тех пор, пока не будет утверждена и принята Конституция королевства. Твердые намерения, как и то, что эта клятва принята, всеми членам, каждый в частности, подтвердит своей подписью. Таково наше непоколебимое решение! — зачитал президент Генеральных Штатов так, что слова его слышались и на улице.

Спустившись, Байи схватил перо и подписался под словами. Последовали подписи собравшихся. Депутаты ликовали, обнимались, слышались радостные победные возгласы. Радовались все, кроме одного. Он сидел в углу залы и молчал, будто бы погружённый в глубокий сон.

— Депутат Мартен-Дош! — наконец вызвал его Байи, протягивая перо.

Рука президента Генеральных Штатов тряслась от величественности момента, и тому полной противоположностью был Мартен-Дош. Депутат встал, поправил одежду, сделал шаг вперёд и, высоко подняв голову, заявил:

— Город Кастельнодари послал меня сюда не оскорблять и предавать монархию! Я протестую против принятия клятвы!

Весь зал тут же смолк в гневном изумлении. Чувствуя, как сотни депутатов уже мысленно расправляются с Мартен-Дошем, Байи ответил:

— Вынужден просить вас, господин, воздержаться и не противостоять желанию Национального собрания — примите клятву. Примите клятву, благодаря которой французский народ получит столь необходимую и желанную конституцию!

— Я не могу поклясться участвовать в собраниях, какие не будут дозволены его величеством.

Подойдя к ошеломлённому Байи, он взял у него из рук перо, подписался своей фамилией и добавил маленькую приписку рядом. Ещё раз осмотрев окружающих, он вновь принял горделивую позу и поднял голову вверх.

— Я объявляю Национальному собранию, что господин Мартен-Дош подписался: «Противник»!.. — воскликнул Байи, прочитав приписку.

Тут же зал наполнился осуждающим гулом, кто-то из депутатов даже выхватил кинжал. Незадачливого «противника» удалось вывести через чёрный ход, а клятва была приняла полутысячей голосами. Её украшал теперь длинный список из подписей, одна из которых портила всё, как та самая ложка дёгтя в бочке мёда. «Мартен-Дош. Противник» — выглядели эти слова, как настоящий вызов, как протест против самоволия и беззакония, которое творило теперь Национальное собрание.

Король пришёл в ярость, когда узнал о произошедшем. Он тут же повелел лишить депутатов и этого зала. Однако Национальное собрание, со свойственной той эпохе преданностью сказанным словам, продолжило заседания, но на этот раз уже в соборе Святого Людовика, который королю было бы не под силу закрыть от них.

Король и его депутаты перестали слышать друг друг

Крик Бастилии раздался

1789 год. Жаркий июльский день. Утро.

В окружённую восставшими парижанами Бастилию направляется делегация. Штурмовать окружённую рвом крепостью никто не желал, а потому созданный населением столицы комитет решил склонить коменданта к добровольной сдаче оружия.

Маркиз де Лоне принял делегацию радушно, пригласил отобедать, будто за стенами не кипела многотысячная толпа. Непринуждённый разговор затянулся настолько, что восставший Париж посчитал отправленную делегацию арестованной силами защитников Бастилии.

Едва пробило полдень, разгорячённая толпа выломала малые ворота и ворвалась во внешний двор тюрьмы. Гарнизон крепости тут же поднял мост, раздались призывы стрелять по воротам.

В ход пошли все пять пушек, которые накануне восставшие забрали из Дома инвалидов. Заряжены были даже две серебряные пушки, когда-то подаренные королём Сиама ещё Людовику XIV. Украшения, никогда не задумывавшиеся как оружие, начали стрелять.

Защитники Бастилии поднимать белый флаг не спешили, да и новую делегацию переговорщиков впускать тоже не собирались. Тогда в толпе прозвучала идея стрелять по бойницам. Вчерашние сапожники и портные навели одну из пушек на узкое окно. Выстрел.

Пролилась первая кровь защитников крепости. В ответ королевская гвардия открыла огонь по толпе с башен — теперь потери понесли и бунтовщики. Толпа взревела, на улицы высыпало ещё больше людей.

Толпа у стен крепости росла с каждой минутой. Из окон выбрасывали столы и стулья, комоды и секретеры, тумбы и табуреты — ближайшие к Бастилии улицы перегородили баррикады.

Кругом стоял ужасный шум, продираемый иногда криками и лозунгами. «Слава третьему сословию! Долой Бастилию! Долой коменданта де Лоне!» — восклицали особенно ревностные жители столицы. Повсюду мелькали красно-синие флаги Парижа. Предложенные Демуленом кокарды из листьев деревьев образовывали собой зелёную волну, бившуюся о стены жилых домов, церквей, лавок.

Всего день назад, двенадцатого июля, город замер в страхе перед королевской армией, стягивавшейся к Версалю. Теперь же парижане вели ожесточённую борьбу, не задумываясь о последствиях. Четырнадцатого июля они хотели одного — вооружиться, чтобы защищать свой город.

А единственным местом, где можно было найти порох, была именно Бастилия. Ушло время, когда в её застенках содержались Генрих Конде, Николя Фуке, Вольтер, Бомарше, кардинал де Роган, Маркиз де Сад и Железная маска — истории их заточения будоражили умы, прибавляли мрачности и таинственности обветшавшей за многие века существования цитадели.

Когда-то её стены нависали над воротами предместья Сент-Антуан, одним лишь видом грозя всякому входившему в столицу наказанием за нарушение порядка. Теперь же всё обстояло иначе.

Глубокие трещины, сколотые и выпавшие кирпичи, ржавые решётки на окнах, облупившаяся штукатурка — Бастилия походила не на жестокого бесстрастного стража, а на покрытого шрамами старика, в молодые годы наводившего ужас, а теперь вызывавшего лишь жалость.

Ныне в знаменитой королевской тюрьме сидело лишь семеро заключённых: четверо из них попались на жалком фальшивомонетчестве, одного приговорили к заключению за убийство, а двое оставшихся и вовсе были умалишёнными — с великими узниками они не имели ничего общего.

К вечеру к Бастилии собралось уже восемьдесят тысяч человек. Восставшие принялись обстреливать цепи, удерживавшие подъёмный мост. Коменданту не осталось ничего, кроме как сдать крепость и надеяться на милость толпы.

Маркиз приказал передать бунтующим записку с условиями капитуляции гарнизона крепости через щель в воротах. Получив бумагу, — что стоило целой человеческой жизни несчастного, что поскользнулся на доске и разбился насмерть во рву — лидеры восстания, члены «постоянного комитета», согласились с требованиями сохранения жизней оборонявших Бастилию гвардейцев.

Ворота опустились, толпа ворвалась в тюрьму и вынесла оттуда весь порох, все боеприпасы, выпустила заключённых. Коменданта арестовали и повезли к Гревской площади. Аристократ де Лоне хорошо знал историю этого места.

Здесь, перед фасадом парижской ратуши, была сожжена грозной инквизицией мистик Маргарита Поретанская.

Здесь сначала был повешен, а затем и сожжён, кальвинист Анн Дебур.

Здесь смерть нашёл невольный убийца Генриха II, граф де Монтгомери.

Здесь четвертовали тело повешенного перед тем убийцы Генриха III Жака Клемана.

Здесь казнили убийцу следующего короля, Генриха IV.

Здесь четвертовали и неудачно покусившегося на жизнь Людовика XV Дамьена.

И вот снова площадь перед городской мэрией стала местом казни — толпа волокла по брусчатке бездыханное тело старшины Парижа Жака де Флесселя. В его кабинете члены «постоянного комитета» обнаружили неотправленную в срок записку для коменданта де Лоне: «Я развлекаю парижан кокардами и обещаниями; продержитесь до вечера, и вы получите подкрепление».

Восставший Париж, и без того напуганный возможностью ввода королевских войск, не мог предательства — комитет постановил судить обоих в Пале-Рояль. Не пытаясь сопротивляться, де Флессель вышел без охраны к толпе, надеясь оправдаться и найти снисхождение, но тут же был застрелен неизвестным в висок. Под общее одобрение убили и маркиза де Лоне — отрубленные и насаженные на пики их головы долго ещё носили по улицам города.

***

В Версаль новости пришли на следующий день. В восемь часов утра герцог де Лианкур, по обыкновению пробудивший короля, счёл необходимым сообщить монарху о случившемся в соседнем Париже, не забыв в красках и подробностях рассказать Людовику XVI о казни коменданта Бастилии и судьбе купеческого старшины столицы:

— Но ведь это же бунт! — воскликнул король.

— Нет, сир, это — революция... — тихо ответил герцог, продолжая помогать королю совершать туалет.

Крик Бастилии раздался — Великая французская революция началась...

Хлеба! На Версаль!

Октябрь. Четыре месяца, как отгремел штурм Бастилии.

С рассвета шёл дождь, дорога на Версаль превратилась в грязное месиво из глины и песка.

Оголодавшие от дефицита хлеба, отчаявшиеся от несправедливости и жаждущие увидеть короля, женщины шли наперевес с ружьями. Дорога от Парижа до королевской резиденции заняла пять часов, но никто ни разу не пожаловался. По пути толпа росла. В строй вставали дети, мужчины-крестьяне, старики и старухи. Они распевали песни, угрожали дворянами виселицей и грозились завершить начатое в июле дело.

К четырём часам дня перепачканные в грязи и изнеможённые дорогой парижане заполнили площадь перед Версальским дворцом. В зал заседания Учредительного собрания явились два десятка женщин во главе с отставным военным Майяром. Они ходили среди скамей, садились на места отсутствующих депутатов, продолжали петь песни и без перерыва скандировать одно лишь слово: «Хлеба!»

На трибуну поспешил подняться Майяр, почувствовавший себя лидером революции такой же величины, как Мунье и Мирабо:

— Простой народ Парижа требует только одного: хлеба! — крикнул он, и остальные с новой силой проскандировали это слово. — Мы требуем, чтобы король наказал тех, кто виноват в отсутствии в Париже хлеба и муки! Пусть король прикажет наказать мельников и некоторых членов Собрания, которые в сговоре с аристократами морят наш город голодом!

В тот день в Учредительном собрании председательствовал известный сторонник конституции Мунье. Он отдал распоряжение накормить всех демонстрантов, а сам, собрав делегацию из Майяра и ещё двенадцати женщин, лишь пять из которых допустили во дворец, направился на личную встречу с королём. Одна из этих пяти при виде Людовика XVI потеряла сначала дар речи, а затем и сознание.

Мунье принёс королю на подпись два документа: указ о пропитании и ту Декларацию прав человека и гражданина, отвергаемую королём ещё с августа. Монарх подписал указ и тут же приказал снарядить несколько телег с хлебом для отправки в Париж, но вот в необходимости подписания Декларации усомнился и попросил отсрочки под предлогом необходимости консультации с королевским советом.

После завершения заседания Мунье вновь попросил аудиенции у короля, но кроме Декларации прав человека и гражданина, на этот раз принёс и все остальные августовские указы, утверждая, что демонстранты требуют их немедленного подписания. Король попытался уйти от ответа, но выиграть даже лишней минуты времени не представлялось возможным, король более не мог противиться решениям Учредительного собрания — всё, что принёс на подпись Мунье, теперь вступило в силу.

В день пятого октября 1789 года во Франции навсегда в историю ушёл средневековый строй.

Тем временем между бунтующими и стражей короля произошло несколько стычек, даже открывали стрельбу. Прибывший маркиз Лафайет, прославленный в боях войны за независимость США и крайне уважаемый человек, запретил действовать без его указаний и направился сразу к королю, которого заверил, что ночь пройдёт без происшествий, и королевская семья сможет спать спокойно.

Всё так и вышло. Ночь действительно выдалась спокойной, однако уже в шесть часов утра толпа разгорячилась новыми слухами из дворца. В частности, люди узнали о предложении королю сбежать из Версаля. Молва тут же приписала эту идею королеве Марии-Антуанетте — «ненавистную австриячку» теперь видели ещё и главой аристократического заговора, целью которого, помимо травли голодом простого народа и захвата власти, оказалось похищение Людовика XVI.

Парижане открыли ворота дворца и вошли на закрытую от посторонних территорию. Никто не ожидал этого, ведь маркиз обещал полное спокойствие. У гвардии не было приказа на такой случай. В борьбе погибло два стражника, их головы тут же водрузили на пики, как в июле, и несколько раз пронесли перед главным фасадом дворца.

Уверенные в существовании аристократического заговора и разгорячённые новостями о «предательстве» Марии-Антуанетты люди ворвались в ещё только пробуждающийся королевский дворец. Они принялись крушить убранство, врываться в комнаты, разбивать окна в поисках ненавистной королевы.

Гвардия пыталась помешать людям, солдаты даже нацеливались на толпу, но или не успевали, или не могли выстрелить — при виде кричащей и обезумевшей от голода толпы они попросту столбенели и сдавались.

Мария-Антуанетта как раз неспешно совершала туалет, когда за дверью её спальни послышались возгласы: «Долой австриячку! Четвертовать предательницу!» — кричали парижане.

От расправы королеву спас только потайной ход, ведущий к покоям короля. В нижнем белье, непокрытых даже нижней юбкой фижмах, неумытая и растрёпанная, она успела захлопнуть дверь в тот момент, когда двери спальни не выдержали. Промедлив ещё мгновение, королева обрекла бы себя на мучительную и жестокую смерть.

К десяти часам утра проснулся маркиз де Лафайет, пришедший в ярость от того, что подчинённые его не разбудили. Он ринулся во дворец, приказал гвардии успокоить людей, а сам направился к монаршей семье. Люди тем временем требовали одного: увидеть короля и вернуть его в Париж.

Срочно прислуга привела наследного принца Луи-Шарля. Спешно оделась королева, взяла сына на руки. Вместе с семьёй и маркизом де Лафайетом король вышел на балкон.

— В Париж! — скандировали бунтующие.

— Друзья мои! Я поеду в Париж с женой и детьми! Именно любви моих добрых и верных подданных я доверяю то, что считаю самым ценным своим сокровищем! — прокричал король, что вызвало овации.

Слова его не были искренними. Эта толпа заставила его отречься от собственного абсолютизма и дворянства, а сейчас силой забрала в голодающий Париж.

Ещё со времён Людовика XIV Версаль был политическим сердцем Франции, но теперь весь порядок рухнул. Старая Франция уходила в историю, Старый режим трещал по швам, умер французский абсолютизм — Людовик XVI чувствовал, будто кто-то вытирает о его честь и достоинство ноги, но противостоять разъярённой толпе не мог.

Толпа же разразилась возгласами:

— Слава королю Луи Шестнадцатому! — кричали одни.

— Слава дофину Луи-Шарлю! — восклицали другие.

— Да здравствует королева Мария-Антуанетта! — отвечали третьи.

Ещё час назад эти же люди всерьёз угрожали сделать из печени королевы паштет, а теперь…

Король отдал приказ собирать экипажи. Ближе к полудню собралось Учредительное собрание, слово взял Мирабо, лидер революции. Он заявил, что Собрание неотделимо от короля и должно переехать вместе с ним.

Вслед за принятием этого предложения Версаль из центра европейской политики вновь стал охотничьим домиком короля.

То действительно пришла революция

В час дня шестого октября процессия медленно выдвинулась из Версаля в Париж.

Людовик XVI, Мария-Антуанетта и Луи-Шарль ехали в одной карете, оставшиеся ещё во Франции члены королевской семьи следовали за ними, далее шли телеги с хлебом и зерном, после — стражи дворца, а замыкали колонну повозки с некоторыми депутатами Учредительного собрания. Версальский дворец вмиг опустел, что расстраивало королеву, с тоской и грустью всматривающуюся в окно экипажа.

За окном оставались пожелтевшие деревья знаменитого сада Версальского дворца. Увядающая, горящая золотым пламенем природа навевала ей воспоминания о прошлой жизни.

Королева вспоминала безудержные кутежи с мадам де Полиньяк, казавшиеся теперь милыми занудные речи мадам д’Арпажон о необходимости соблюдать этикет, радость рождения первенца, горечь от потери сначала дочери, а затем и сына — теперь всё это осталось в прошлом, и карета везла её в совершенно новую жизнь.

С чем она в неё вступала? С тревогой на сердце, с чувством безысходности и одиночества, с ощущением всемирной злобы по отношению к ней. Она боялась, и страх её произрастал из событий этого утра — парижане почти смогли устроить над ней самосуд, когда она жила в часе езды от Парижа. Чего теперь им будет стоить избавиться от королевы, живущей на соседней улице?

— Матушка, а куда же мы едем? — прервал размышления дофин, слегка тряся её за худощавую руку.

— В плен, дитя моё. Отныне нас будут держать в плену Парижа...

— Дорогая супруга, я решительно прошу вас не сгущать красок и не пугать невинное дитя. Мы являемся королевской семьёй, а не арестантами-каторжниками, как вы имели возможность передать ребёнку, — обратился к королеве Людовик XVI, по обыкновению в дороге изучавший молитвенник.

— Дорогой супруг, оглянитесь! Мы силой гонимы из прекрасного Версаля в тёмный Париж. Мы бессильны, безвластны и беспомощны, пусть и остаёмся правящей четой!

Колонну сопровождала Национальная гвардия. Всем гвардейцам на штыки насадили буханки хлеба, чтобы продемонстрировать богатство державы и силу власти короля. И всё же отличия от тюремного конвоя оставались незначительными.

Король отложил молитвенник, сдвинул свои очки на кончик носа и с укором взглянул на королеву.

— Дорогая супруга, я понимаю всецело ваше беспокойство, что имеет все основания, но желаю напомнить вам: я всё ещё король и сюзерен Франции, а вы и только вы — её прекрасная и мудрая королева. Некоторая смена дворца даже не повредит нашей семье. К тому же в свете последних событий король должен быть ближе к народу, верно?

— Папенька, я не хочу в Париж. Я хочу в Сен-Клу. Вы можете приказать им отвезти нас в Сен-Клу? — спросил Луи-Шарль.

— Невинное дитя! — сказала Мария-Антуанетта и подняла сына на руки. — Я бы тоже хотела уехать в Сен-Клу, но наши стражники этого бы не допустили.

— Дорогая супруга, я вновь прошу вас прекратить запугивание нашего сына. Мы обязательно поедем в Сен-Клу, но не сейчас. Я клянусь, что в наступающем году мы встретим Пасху именно в Сен-Клу. Нужно лишь немного подождать, а чего стоит самому дофину Франции всего лишь немного потерпеть?

Луи-Шарль кивнул, широко улыбнулся и прильнул к окну. Он не печалился, не чувствовал угнетения, как его мать, а лишь по-детски искренне радовался необычной поездке, какую никогда ещё не совершал.

Мария-Антуанетта нервничала. Она не понимала, как смог её муж-король смириться с тем унижением, какое приходится переносить королевской семье. Ей было невдомёк, почему всесильный французский король скромно читает молитвенник, когда его в одну ночь лишили всего: родного дворца и спокойствия семьи. Королева оставалась большей монархисткой, чем сам король.

— Как вам удаётся сохранять спокойствие? У вас сейчас без всякого зазрения совести отняли не скипетр и не дворец, а целую Францию! Признайтесь же, наконец, что вы в смятении, а оттого и не знаете, как себя следует вести! — повышая голос, говорила Мария-Антуанетта.

Король снял очки, убрал их в карман. Лицо его оставалось расслабленным и умиротворённым.

— Вы ожидаете от меня оправдания, дорогая супруга? Что ж, его не последует — вы совершенно правы. Меня предали, осмеяли и вывезли против воли из Версаля. Голову мою ныне занимают томные думы о будущем, и я боюсь, что сделанные мною выводы вас огорчат, а быть может, и оскорбят... — полушёпотом сказал король.

— Скажите же, не мучите моей души!

— Нам придётся пойти на уступки, моя королева. Нас вынуждает жизнь вернуться к теме, что столь вам неприятна — мы должны связаться с графом Мирабо...

— Немыслимо!

— Дорогая супруга, дослушайте. Мы могли в Версале жить, позабыв имена тех, чьи голоса ревели на заседаниях Учредительного собрания. В Париже же мы, как вы успели заметить, беспомощны — вокруг нас соберутся все противники нашего с вами счастья. Нас вынуждает само Провидение вступать в контакт с нашими же предателями...

— Неужели, совершенно никак невозможно избежать этого общения? — обессилев спросила королева.

— Дорогая супруга, — обратился к ней король и взял за худощавые руки, — я тоже мыслил, будто бы можно. Если вы говорили с герцогом Лианкуром, то должно быть, осведомлены о том, что я назвал события вокруг Бастилии бунтом, пусть герцог и посчитал их революцией...

— Разумеется, я часто общалась с ним, но о ваших разговорах никогда не справлялась...

— И вот, моя королева, я продолжал уничижительно считать день четырнадцатого июля бунтом, но сегодня наконец осознал, насколько был прав герцог — то действительно пришла революция...

Король вновь надел очки и открыл молитвенник. Королева попыталась что-то спросить, но передумала, осознав смысл слов короля. Она взяла вновь на руки сына, придвинулась к окну и вместе с ним принялась разглядывать прилипающие к окну листья. Королева ненадолго позабыла об утренних событиях, но вскоре вновь впала в уныние.

***

В Париже короля встретили бурными овациями.

«Слава королю! Слава нации!» — кричали парижане, когда на ступенях ратуши мэр Байи вручил Людовику XVI символические ключи от столицы. И всё же дворец Тюильри оказался не готов к приёму королевской семьи. Ставший героем для народа маркиз де Лафайет посчитал это своей оплошностью, а потому из вежливости подошёл украдкой к королеве, пока её супруг приветствовал парижан:

— Прошу простить, ваше величество, что дворец в столь неприглядном состоянии, но я клянусь вам, что вскоре всё будет подготовлено! — сказал он, склонив голову.

— Не знала, что король назначил вас смотрителем моего гардероба... — фыркнула в ответ королева.

Двор теперь готовился жить противоречиями, и никто не мог сказать в точности, к чему эти противоречия приведут Францию.

Лучшая ученица Марата

Тяжёлая дверь скрипнула, в узкую тёмную камеру вошёл Шарль Сансон. Под мышкой он держал табурет, из кармана жилетки торчали ножницы и бритва. За его спиной стоял помощник Жак, державший в руках зеркало.

Зимой этого года Сансон казнил короля Людовика, готовился к казни королевы Марии-Антуанетты, над которой уже шёл суд. И вот ещё один громкий процесс, ещё одна громкая казнь, совершенно неожиданная.

С застеленной сеном койки поднялась девушка в бледно-голубом платье. Каштановые волосы немного торчали из-под грязно-белого чепца. Чуть приподнятые брови оставались неподвижными, веки — наполовину закрытыми, бледные губы — сомкнутыми.

Он ожидал увидеть загнанного в угол, бьющегося в истерике человека, готовившегося расстаться с жизнью и того не желавшего. Спокойствие заключённой побудило юного Жака осторожно спросить:

— Шарлотта Корде?

— Да. Месье палач с ассистентом, полагаю? — спокойно ответила арестантка.

— Гражданин палач, — поправил Сансон.

Корде лишь пожала плечами.

Сансон в два шага оказался на середине камеры и поставил на пол табурет. Корде осторожно села, сняла чепец, распустила длинные вьющиеся волосы и, увидев бритву в кармане палача, сказала:

— Могу я попросить месье только остричь меня? К чему брить голову, которой я вот-вот лишусь?

Сансон, потянувшийся к карману за ножницами, замер. Можно ли? Никаких инструкций об этом ему не давали, значит?.. В ответ он лишь кивнул и принялся точить ножницы о собственный ремень.

— Могу я просить ещё об одном одолжении?

Палач снова замер.

— Я бы хотела говорить. Вам не помешает мой рассказ?

Она держалась столь гордо и даже дерзко, что Великий Сансон снова лишь кивнул.

Когда первая прядь упала на пол, Корде заговорила.

***

Я очень благодарна вам за то, что имею возможность рассказать всё так, как было на самом деле. Вы наверняка подумаете, что я не в себе и что следовало рассказать это на заседании Революционного трибунала, но зачем? Моё деяние — дорога на эшафот, что бы я ни сказала. Да вы и сами знаете об этом как никто другой.

И всё же, зачем я начала свой рассказ? Пожалуй, хочется, чтобы хоть кто-то узнал правду.

Когда я задумала то, что сделала? Не так давно, чтобы посчитать меня заговорщицей. Месяц назад я своими глазами увидела тех, кем восхищалась: Барбару, Петиона, Валазе и других. Их, настоящих сынов Франции и борцов за свободу, изгнало из Парижа это чудовище Марат. Тогда-то я и решила избавить от него народ.

Я знала, на что иду. Знала, что мой подвиг не пройдёт бесследно для моих родных, хотя никто из них не был причастен к совершённому. Чтобы не оставлять семью на растерзание, я написала отцу, что уезжаю в Англию, что пережду революцию там. Теперь, когда мне довелось побывать на заседании трибунала, понятно, что это не спасёт никого от ареста, но быть может, убережёт от суда и казни.

Собрав все деньги, какие только нашлись, я наняла экипаж и приехала в Париж. Боже, всего неделю назад я была ещё в родной Нормандии, а теперь сижу в ожидании встречи с гильотиной и веду беседу со своим палачом!

***

Шарль Сансон недовольно фыркнул. Какая же это беседа, если мадемуазель Корде вела рассказ одна? Да и могла ли получиться беседа? Фукье-Тенвиль, обвинитель Революционного Трибунала, строжайше запретил говорить с приговорённой к казне. Впрочем, Великий Сансон, казнивший когда-то короля и королеву, не горел желанием говорить с обвиняемыми — на душе становилось совсем тяжело.

***

И вот, попав в столицу, я сразу же принялась искать Марата. Сначала обратилась в Национальный Конвент, но, как оказалось, чудовище давно там не показывалось из-за болезни. Знали бы, каких трудов мне стоило попасть к нему на приём!

Сначала я обивала пороги кабинетов в попытках узнать, где он жил. Когда же наконец-то узнала, начала писать чудовищу письма. Первое письмо отказалась принять его жена, на второе сам он не ответил. Лишь с третьей попытки я связалась с ним. Он согласился принять меня в семь часов пополудни.

Днём я купила в Пале-Эгалите нож, спрятала его в платье. Да-да, в этом самом платье, вот здесь — он висел на красной ленте на шее и прятался под корсажем.

И вот передо мной был он. Человек, вообразивший себя Богом, не меньше! Он решил, что может выбирать, кому умереть ради блага других! Он был мне противен, ненавистен настолько, насколько мог бы быть! Чешущийся, обсыпанный красными пятнами, постоянно вздрагивающий, сидящий в ванне, где плавали частички его собственной кожи.

— Итак, вы здесь, но зачем? Вы написали письмо, но не указали своего адреса. Вы явились сюда без предупреждения, но не были пущены на порог. И всё равно вы добились своего. Неужели ваши сведения столь ценны?

Он говорил возвышенно, но сам рассматривал меня, подобно хищнику. Этот взгляд заставил взволноваться. Я постоянно представляла себе, как буду действовать, но наяву всё было совсем иначе.

Выхватив из кармана передника сложенный листок, я протянула его чудовищу.

— Здесь имена депутатов-жирондистов. Они скрываются в Кане. Я думаю, что этот список поможет покарать предателей…

Я цедила слова, проклиная себя и собой восхищаясь. Что меня ждало? Верная смерть. Не нужно быть гением, чтобы понимать это. Смерть Марата мне бы никто не простил. И всё равно я была тверда в своём решении.

Хищный оскал на его лице сменился интересом. Мокрыми пальцами он забрал у меня список и развернул его.

— У вас прекрасный почерк.

Это он заметил, в отличие от ножа, за которым я потянулась, стоило ему уткнуться в бумагу.

— Что ж, вот ты и попался, Барбару… благодарю, гражданка. Вы показали себя истинной дочерью Французской республики. Как только негодяи будут схвачены и казнены, Республика отблагодарит вас!

Он поднял восторженный взгляд на меня и увидел… лезвие. Марат всё понял. Всё.

Это продлилось всего мгновение, но мне хватило его, чтобы запомнить… лицо. Сидя в ванной, из которой бы никак не смогло выбраться, чудовище впало в отчаяние, тут же отразившееся на его лице. Я не жалею о том, что собственными руками оборвала свою жизнь в двадцать четыре года. Это лицо того стоило.

Удар. Он взвыл, как раненый зверь, схватил меня за воротник. Растерявшись, я вырвала нож и ударила ещё раз, снова попав в грудь. Ещё мгновение, и всё было кончено. Марат обмяк и разжал пальцы.

Я услышала вздох. На пороге ванной стояла жена чудовища, закрывшая руками рот. Я сделала шаг навстречу ей, затем второй. Несчастная попрощалась с жизнью и зажмурилась. Лезвие ударилось о деревянный пол — единственной виной этой женщины была любовь к тирану, а за это пусть её карает Бог.

***

На эшафоте Корде вела себя так же хладнокровно, как и в камере: держала спину ровно, не плакала и не причитала. Наоборот — с интересом рассматривала гильотину, даже попросила Сансона отойти, когда тот загородил ей вид.

Преисполненная гордости, она легла под лезвие и улыбнулась.

Интересно, понимала ли она, что стала лучшей ученицей ненавистного Марата? Что своими руками она воплотила его идею, убив одного ради благополучия миллионов?