Тепло

Надежда

«Со мной всё в порядке», — он говорит это слишком часто и будто пытается убедить в этом не столько собеседника, сколько себя. Убедить в том, что просыпаться уставшим и со странной ломотой в теле — нормально, с трудом вести тренировки у новобранцев — тоже. Он улыбался сослуживцам в ответ на обеспокоенные взгляды после короткого кашля и отвечал простое: простыл. Ему верили. Всегда с натяжкой и настороженными взглядами. Все, кроме хрупкой и слишком упрямой девушки. Окита часто чувствовал её взгляд на себе и всё понять не мог: внимательный он, пристальный или ещё какой, название которого он пока не знал. Или не хотел знать.

В тот день её тонкие пальцы ухватили его за руку, а он даже не смог воспротивиться. Наконец понял, как она смотрела: встревоженно. Своим звонким, чистым голоском убеждала в необходимости, по его мнению, невозможного.

«Окита-сан, вам надо пройти обследование. Вдруг это что-то серьёзное?» — с какой-то детской серьёзностью твердила она. А он только и мог вытирать вспотевшие от нервов и долгого ожидания ладони о хакама, твердя себе: «Нет, какие глупости. Это не может быть серьёзно. Всего лишь кашель, он скоро пройдёт.» А вслух говорить ей обидные вещи и почти сразу извиняться. Он ценил её заботу, но затащить его в лечебницу, право, было лишним.

А затем крик. Душераздирающий, пробирающий до самых костей. Это был тот несчастный с перебинтованной рукой, что зашёл каких-то пять минут назад. Окита шумно сглатывает. Он не хотел бы разделить его участь.

«Я пойду», — звучит так просто, выглядит трусливо, а по его мнению необходимо. Он придёт. Сам. Позже, как-нибудь в следующий раз. Может быть.

***

«Здоровые люди кровью не кашляют», — доктор непреклонен в своём диагнозе и даже немного груб. Он моет руки в тазике с водой, а затем берётся за кисть и начинает записывать, спрашивать, ругается и даже несильно бьёт его тряпкой, о которую только что вытирал руки.

Оките не страшно. По крайней мере не так, как было в этой чёртовой Икеда-е, когда горячая жидкость с металлическим привкусом пошла горлом во время кашля. Тогда ужас и осознание приближения смерти накрыли его с головой, а сейчас просто обидно, так что доходит до глупых возмущений и возгласов.

«Почему это случилось именно со мной?», «Как это Вы не знаете?! Вы же врач! Должны уметь лечить!»

А доктор лишь пожимал плечами, насыпал травы в белый конвертик и рекомендовал вести образ жизни старика, отказавшись от всяких активностей. Смеялся со своего удачного сравнения, будто это было смешно. А на следующий раз всё повторялось, только лишь с той разницей, что доктор считал неизменность в его состоянии добрым знаком. Жив и то хорошо.

***

«Я умру?»

«Нет», — этот доктор в белом халате и с коротко стриженными, на западный манер, волосами говорил слишком уверенно. Взгляд у него внимательный и сосредоточенный, так что замечал он каждую мелочь. Пальцы его быстро бегали по предмету, названному клавиатурой, и на экране немедленно появлялось множество чётких, незнакомых кандзи. Окита думает, что в них кроется причина такой уверенности.

— И Вы знаете, чем оно вызывается? — любопытству Соджи нет конца, он даже подаётся чуть вперёд.

— Палочка Коха. Наиболее изученный из видов микобактерий.

Он говорит это, не отвлекаясь от заполнения полей на экране, так заученно и просто, будто его спросили, встанет ли солнце поутру. А потом он, видя некоторое замешательство пациента, как можно более доступно поясняет сказанное, а затем демонстрирует снимок лёгких. Окита мало что понимает в этом, но слушает внимательно и старается вникнуть. Ему странно, что органы, так надёжно спрятанные за кожей и костями, можно столь легко сфотографировать и потом столько всего узнать.

— А какие лекарства мне принимать? — Соджи ловит себя на мысли, что этот вопрос он уже как-то задавал, но с большей надеждой. Теперь он словно проникся невозмутимостью и спокойствием врача. Он смотрит на Окиту долго, словно перебирая наименования всех существующих ныне лекарств. Соджи уверен, что сейчас их, должно быть, очень много.

— Лечение займёт много времени. От полугода и более. Но препараты это ещё не всё, — он выдерживает совершенно не нужную сейчас паузу. — Измените образ жизни на время лечения — будет толк.

А потом Окита не может не морщиться, второй раз выслушивая о правильном питании, сне в хорошо проветриваемой комнате, прогулках на свежем воздухе и, конечно, полном отказе от тренировок. Предложенная взамен лечебная физкультура даже обижает его звание фехтовальщика. Дыхание и зарядка? Он шутит? Окита готов закатить глаза, но сдерживает себя.

— Также я бы рекомендовал пройти весь курс лечения в тубдиспансере, что на...

— Нет возможности, — доносится ровный голос со стороны входа.

Окита оборачивается и вглядывается в тёмную часть кабинета, откуда, словно тень, такой же тёмный в европейской форме выходит Хиджиката, и дальше они сами ведут разговор, решают его ближайшее будущее, а он, словно малый ребёнок, вынужден сидеть и ждать, не решаясь вмешаться. Это бесит.

— Так, а что за лекарство? — Соджи, наконец, улучает момент тишины и спрашивает. Его сильно разочарует, если это будут вновь травы и порошки. Однако ответ превосходит ожидания, и он даже не знает рад или нет.

— Антибиотик внутривенно, потому что так эффективнее, — доктор отвечает сразу, а потом уходит в подробности. Соджи старается слушать внимательно, но быстро понимает, что теряет нить разговора, запутавшись во всех мудрёных иностранных названиях. Но Хиджиката более чем сосредоточен и спрашивает много, уточняет и даже то, что должно бы спросить самому Оките.

«Как это — внутривенно?»

Ответ не радует и заставляет мурашки пробежаться вдоль тела. Соджи потирает руку на сгибе локтя, откуда совсем недавно брали кровь, кидает испуганный взгляд на замкома, но тот только кивает, мол, надо. И даже не пытается уговорить врача как-то это заменить. Хотя, впрочем, выпить таблетки ему также представится возможность. Будущее же дома оказывается ещё менее радужным и протестным: «я не хочу», пресекается жёстким «а жить хочешь?».

И только уже находясь в палате, много позже, пережив то самое «внутривенно», успокоившись и способный более-менее бесстрастно смотреть на установленный в вену катетер, видеть капающее откуда-то сверху лекарство, Окита может подумать надо всем, что с ним произошло. Вспомнить, как улыбался сослуживцам и врал себе о том, что всё в порядке, проходя стадию отрицания. Как кричал на доктора и называл его шарлатаном, не понимая, что пройдёт ещё более двадцати лет, прежде чем далеко на западе будет выявлен возбудитель. И наконец поймёт, насколько судьба к нему благосклонна, раз дала возможность находиться сейчас здесь. Пусть одному и очень далеко от родного дома, разделяемый более, чем целым столетием с близкими людьми, он всё ещё мог верить и мечтать. А мечи... что ж, они его дождутся.

Антибиотик

— Соджи.

Шаги, тихий голос, а затем звук закрытия раздвижных дверей сёдзи. Пускай комнатку освещает всего одна догорающая свеча, пускай пришедший высок, и мальчик даже не видит его лица, лишь низ хакама и тёмные носки, он понимает, кто пришёл, уже сразу по голосу, знает, что у него в руках, и может перечислить, даже не открывая глаз. Поднос со стуком ставится на пол, а его плеча осторожно касаются. Такое бывает редко, почти как в детстве, когда он был совсем маленьким, а сестра долго не решалась его будить по просьбе родителей — она сидела и смотрела, а затем трогала так же осторожно и звала. Сейчас он старательно притворяется спящим, не реагирует на тихий зов и лёгкое тормошение, лежит с закрытыми глазами. А тогда ворочался, подставляя лицо солнечным лучам, довольно потягивался и улыбался сестрёнке. Сейчас он тоже часто улыбается, но понимает, насколько улыбка выглядит фальшивой и неискренней.

— Соджи. Я сейчас одеяло сорву. Не спишь ведь, — уже более строго говорит пришедший, и это действует. Парень открывает глаза, щурится, словно разбуженный кот, чуть ли не закрывает лицо «лапой» и смотрит недовольно на разбудившего его человека. А тот будто его не замечает: уже отвернулся к подносу и занялся приготовлениями. Соджи их не любил и никогда не смотрел. Вот только не слушать он не мог: как шуршит упаковка, как ломается стекло, как рвётся ткань, как откручивается пузырёк с резким запахом... Соджи не мог не морщиться, не мог не прятать нос в сгибе локтя. В довершение, это резко пахнущее будет потом щипать. Он знает, слишком хорошо знает, что произойдёт дальше. С этого начинается каждый его день.

— Поворачивайся. Почему ты заставляешь об этом постоянно напоминать? — в голосе сквозит привычное недовольство. Из-за всего этого Хиджикате-сану тоже приходится вставать раньше обычного. Казалось бы, какие-то жалкие минуты, но они оба могли бы досмотреть свои сны.

— А может сегодня...

— Поворачивайся.

Попробовать стоило. Он всегда пробовал. Сначала фукучо сомневался, но всё равно брал себя в руки и отвечал «нет» — всегда оставался шанс, что он разрешит пропустить на этот раз. Теперь же, когда прошёл месяц и улучшения явно видны, он не дослушивает до конца, обрывает на полуслове и даже слышать не хочет о том, что раз полегчало, можно прекратить. Нельзя. А Соджи кажется, что на нём уже живого места не осталось. Колоть просто некуда. И сейчас... Ему остаётся лишь недовольно коситься, а после резким движением сбрасывать одеяло, поворачиваться на живот, утыкаясь лицом в матрац, вспоминать один момент и наконец откидывать подол юкаты. Это происходит так часто, что он уже забыл о неловкости. Только боль. От её ожидания он сразу напрягается и рефлекторно дёргается, стоит мокрой ткани пройтись по коже.

— Спокойно. Ещё не колю.

Впрочем, и это не надолго. Соджи вздрагивает всем телом, стоит игле впиться в мышцу: как всегда неожиданно, как всегда невозможно подготовиться, как всегда... Ай! Мальчишка сдерживает крик, закусывает рукав юкаты, но не может удержаться от болезненного стона. Лекарство всегда ощущается как свинец, буквально вгоняемый внутрь мышцы. Оно поступает медленно и неохотно, преодолевая сопротивление напряжённого тела, смешивается с густой красной жидкостью внутри. Пусть так. Окита порой согласен на многое, только бы эта жидкость не шла горлом. Он слабо дёргается и издаёт невнятные звуки.

— Терпи. Сам просил медленно.

Да, просил, в самом начале, после того, как один раз было быстро. Соджи не хочется об этом вспоминать. Тогда чудом удалось не кричать, но сдержать слёз уже не мог. Он прятал лицо в складках рукавов и сиплым голосом просил так больше никогда не делать. И Тоши не делал, прислушивался к нему и даже иногда медлил, давая время настроиться, тоже в самом начале.

Окита хотел бы привыкнуть. Со временем должно быть легче? Почему-то так не получилось. Он только всё больше ненавидел себя за позорные мысли о побеге, за трусость, за просьбы сделать перерыв, за...

— Ну, вот и всё. Держи.

Соджи шумно выдыхает, наконец выплёвывает противную ткань. Он даже не морщится, когда щиплющая тряпочка соприкасается с ранкой. Она совсем маленькая, словно от комариного укуса, а Соджи казалось, как минимум, от вспарывания кожи катаной. Фукучо смеялся с таких сравнений и порой трепал его за плечо. Вот и сейчас почему-то не уходит, а с чем-то ещё возится на своём подносе. Оките хочется сказать, что сейчас не вечер, жара у него нет, и никаких противных лекарств он пить не будет: не нужно. Буквально под нос на развёрнутой бумажечке ему кладут небольшой рисовый пирожок. Соджи не может сдержать уже искренней улыбки.

«Спасибо», — прохрипел он, но ответом ему послужил лишь стук закрывшихся дверей.

Революция (1917)

— Ну что, казак? Навоевался?

Голос у Тоши весёлый, а сам он улыбается. Не спеша входит в просторную белую комнату. Он до сих пор не мог привыкнуть к такому количеству света и ярких вещей в местных домах. Так много белого, траурного для них цвета, в первые дни ощущалось очень странно: рубахи на мужиках, платки и кофты на девушках и женщинах, украшенные лишь замысловатым вышитым узором. Белые стены домов... От того, наверное, комнаты, несмотря на большое количество в них громоздкой мебели, выглядели более большими и просторными. Иллюзия света и не более. Сейчас, поздней осенью, он тонкими солнечными лучами проникал сквозь маленькие окошки. Ноябрь... А уже так зябко, словно январь у них. Хиджиката проходит в комнату и запирает за собой дверь. К ним тоже пришлось привыкать. Чёрные, большие и скрипучие, они словно были своеобразными вратами в местный ад. Они не идут ни в какое сравнение с их бумажными, светлыми, сквозь которые проникал каждый лучик света. Хиджиката не признавался себе, что слишком уж скучал по подобным мелочам.

— Давай! Просыпайся! Ко мне, давеча, — вот, он уже начал говорить как местные, — не труп принесли, а живого человека.

Фукучо тормошит полутруп за плечо, вызывая этим болезненный стон. Что ж, он не единственный на сегодня будет. Слышится вялая возня в постели, какие-то тихие местные ругательства, а затем из-под складок одеяла появляется весьма помятая, в некоторых местах окровавленная, моська. Пострадавший несколько долгих мгновений смотрит на спину пришедшего, вслушивается в звук рвущейся ткани. Зачем? Что он делает?

— Холодно, — говорит на родном языке, не имея ни желания, ни сил переводить на местный. Да и смысла в этом особого... нет.

— Конечно холодно, — фукучо, а теперь просто лекарь, усмехается и тянется за близстоящим стулом. Высокие столы и стулья — единственная нужная мебель, оценённая им почти сразу. Земляные полы летом тоже холодные, но не так, как сейчас. Ноги порой просто отмерзали, без носков... сидеть на полу было бы исключительно плохой идеей.

— Мне тебя в лихорадке и без сознания принесли. Думал, помрёшь, а нет... Только жар.

Он садится на стул, который уже поставил у изголовья постели, нагло откидывает одеяло и трогает чужой лоб.

— Ещё не прошёл. Чуть позже травы выпьешь. Должно полегчать. А пока задирай рубаху. Боевые раны посмотрим.

Тоши встаёт, отходит к столу смочить белую ткань, оставляя парня на несколько минут наедине со своими мыслями, даже можно сказать воспоминаниями. Он слышал, знает, что произошло на хуторе: как старики расправлялись с пленными, как смилостивились над ними и не расстреляли. Много в станице об этом гутарили, сокрушались, что не погнали этих нехристов по посёлкам, чтобы народ им мог в глаза посмотреть, лично расправиться, злость выместить.

— Да, какие там боевые...

Голос у «казака» совсем сиплый, а сам он, кажется, покраснел пуще прежнего. Тоши отмечает боковым зрением, как тот неторопливо завозился, скидывая тёплое одеяло, без которого, кажется, в этом суровом климате с наступлением холодов выжить просто невозможно. Когда Хиджиката поворачивается, парень уже поднимает белую рубашку, и взгляду открываются ярко-красные полосы запёкшейся крови. Он ещё немного медлит и приспускает штаны. Верх ягодиц тоже помечен красным. Тоши не может сдержать ухмылки, глядя на это.

— Даже смотреть в глаза мне не хочешь.

Он садится и начинает промокать пропитанной водкой тряпкой раны. Подобный алкоголь здесь дешёвый и градусов в нём больше, чем в их саке. Хиджиката пьёт его с трудом.

Слышится болезненное шипение, видно, как «пациент» ногтями впивается в матрац. Ничего, заслужил. Но явно не ожидал продолжения.

— Тише, тише. Я ведь только начал, — сказал он специально деланно ласковым тоном, будто издеваясь. — Зато живой. Попадись ты мне такой в Бакумацу, даже разбираться бы не стал. Или сам прикончил, или самому шанс предоставил.

— Да уж лучше... сеппуку твоё, ай!

Он явно стискивает зубы, чуть елозит ногами по кровати. Постельное бельё собирается где-то в ногах в большие складки. Потом поправлять будет...

— Поосторожней можно? Я всё же ещё живой!

— Тебе ещё перебинтованным день-два ходить. Терпи.

Уже новый, чистый кусочек тряпки касается верха ягодиц. По коже бегут мурашки... Тошизо мельком глядит на поясницу. Ничего. Но всё равно бить настолько сильно — неправильно. Видно же, что чисто физически слабее всех этих казаков. Не выдержит.

— А знаешь, это довольно удобный вариант пополнения отряда. Жаль, я раньше не знал о таком способе. Даже наши, самураи, — он хмыкает, не думая, что подобное название применимо к подлым выходцам из Чошу, — жить хотели. Возможно им стоило подарить второй шанс и заодно мозги на место вставить, чтобы против законной власти не шли.

Тоши слабо похлопал по скрытой одеждой части мягкого места. Тот угрюмо молчал и никак это не комментировал. И вообще, он сегодня очень тихий. Не столько из-за жара и поганого самочувствия, сколько из-за подбитой гордости. Конечно, дома вершить революции и общаться с важными людьми, иностранными торговцами, создавать собственную компанию, а здесь сидеть в холодном сарае и слушать звуки хлёстких ударов, ожидать, когда окажешься на месте товарища.

— Приподнимись.

Хиджиката тянется за чистой, длинной тряпкой. Те, перепачканные в крови, уже валяются на столе. Позже выкинет.

— Меня... Когда поправлюсь... На фронт отправят?

Приподнялся на локтях, повернул голову и наконец посмотрел прямо в глаза Хиджикате. В его взгляде был заметен страх.

— Нет. Они мне оставили тебя на честное слово. Это их война, революция... А ты полез в неё, непонятно зачем. Отвоевался уже. Хватит.

Движение за движением, медленно алые щиплющие полосы скрываются за белой тканью. Парень слегка морщится.

— Останешься со мной тише воды, ниже травы. Таков уговор был. А иначе, — он усмехнулся, — я знаю, как тебя успокоить.

Кедр

— Уложи его на колени.

Раз — запах у Кондо терпкий. Соджи утыкается носом ему в грудь и старается втянуть в себя как можно больше этого запаха. Прикрывает глаза, пытаясь понять, с чем он ассоциируется: с кедровыми орехами и хвойным лесом, со старым дубом и пожелтевшими листьями, с маленькой, прыгающей с ветки на ветку, рыжей белочкой. Соджи украдкой улыбается своим мыслям.

— Как прошёл день?

Два — шум разрываемой упаковки и стиснутая ткань домашней рубашки в маленьком кулачке. Это зажмуренные глаза и прижатие из последних сил к большой тёплой груди. Соджи чувствует, как чужая рука ложится ему на плечи и прижимает в ответ.

— Ммм? Нормально.

Два с половиной — шуршание где-то за спиной продолжаются, а затем комнату наполняет отвратительный запах спирта. Окита хочет его не слышать и закрыть нос. Он перебивает родной лесной запах, и тот почти не ощущается. Мальчику становится обидно почти до слёз.

— Укладывайся.

Три — это страх, почти невыносимая душевная боль, когда мягко отстраняют от груди и смотрят в глаза долго, будто стараются усмотреть там что-то ещё, кроме страха. Соджи смотрит в два чёрных омута напротив и не понимает, как можно быть таким спокойным. Мальчик непроизвольно сглатывает, когда слышит тихое «ложись», и почему-то не может ослушаться. У Кондо взгляд спокойный и понимающий. Он говорит, что ему тоже это всё не нравится, но надо. Соджи неохотно пятится и медленно ложится на чужие колени: он пока не жмурится, а только лишь разглядывает цветок на постельном белье. Он видит каждый изгиб, каждую неосторожную складочку.

«Почему всегда так долго?» — это три с половиной. Мальчишка чувствует, как поддевают резинку шортов и трусов, тянут вниз почти до уровня колен. Воздух неприятно холодит кожу. Мальчик безуспешно старается расслабиться, как всегда советует сделать Тоши.

— Я ещё не колю.

Четыре — это ложь. Соджи утыкается носом себе в руку, чтобы не слышать запаха спирта. Жмурит глаза. По тёплой коже несколько раз резко проходятся холодной мокрой ваткой. Кажется, он готов сбежать, сейчас же рвануть и убежать куда глаза глядят: в тот самый лес, спрятаться за дуб и даже белке велеть не выдавать его! Мальчишка не может: держат его крепко, словно заковали в стальные оковы. Ни шелохнуться, ни дёрнуться. Соджи не понимает, откуда в Кондо столько силы.

— Чш-ш-ш.

Это боль. Она начинается с неожиданного укола и не прекращается, кажется, целую вечность. Пять — это крик. Соджи не слышит ничего и никого вокруг. Только этот громкий, пронзительный крик, медленно перерастающий в монотонный вой. Это слёзы. Солёные капли градом капают с глаз, бегут мокрыми дорожками по щекам, и мальчик даже не знает, как их остановить. Остаётся только глотать, давиться ими и собственным криком, полузадушенно кашлять. Ему хочется дёргать ногами, но их крепко держат. Соджи чувствует себя совсем бессильным перед этой болью.

Шесть — это пустота. Пустота и обессиленость. Он не понимает, в какой момент острая игла сменяется проспиртованой ваткой, а дикая боль — мягкими массирующими движениями. Пропускает момент, когда вместо стальных оков оказываются ласковые поглаживания по спине. Шуршание сменяется возьнёй где-то в прихожей, а затем хлопком входной двери. Мальчик не понимает момента, когда продолжает плакать просто по инерции, а не из-за боли, когда она становится тупой и будто бы отдалённой.

— Всё закончилось, всё.

Семь — это тепло. Когда слёзы, наконец, перестают капать, а мокрые дорожки начинают подсыхать, когда уже обратно натянули шорты и снова осторожно усадили на колени. Это неудобное ёрзание и остаточные всхлипы. Это крепкие объятья и ласковые поглаживания по плечу. Это родной голос, который шепчет что-то успокаивающее и предлагает пойти выпить чаю. Окита кивает совсем слабо и просит пойти через пять минут. Он хочет ещё посидеть так, подышать этим терпким запахом леса.

Профосмотр

Окита не успевает ничего сказать или возразить, как лист из рук вырывают совершенно наглым образом. Порой бесцеремонность Сакамото просто раздражала, хотелось высказать ему всё, но приходилось себя сдерживать. Порой эти моменты, как сейчас, оказывались полезны. Соджи безмолвно наблюдает, как Рёма быстро пробегает по строчкам взглядом и с каждой секундой всё больше теряет к листку интерес. Он явно ожидал чего-то другого. Как минимум засекреченных документов правительства, а не формального листка прохождения профосмотра. Он поднимает взгляд и смотрит на Соджи несколько разочарованно, будто спрашивая: ну, и чего ты на него так смотрел, будто на древние письмена? И не вдомёк ему было, что для парня все эти мудрёные названия специалистов были не понятнее древних рун.

Ещё при лечении туберкулёза он знатно удивился, что его ведут не просто к врачу, а специалисту с мудрёным названием «фтизиатр». И сердце, на удивление всё ещё бьющееся, проверял совершенно другой доктор. И не ограничилось всё простым щупанием пульса. Нет. Его вынуждали раздеться и прикрепляли странные, слегка тянущие кожу, штуки к груди, а после к ногам и рукам, но уже другие. Велели лежать спокойно. Наверное, хотели попросить ещё и не дышать, но, к сожалению, у трупов пульс отсутсвует. Тогда он так и не понял, что это было, а Хиджиката никак не прокомментировал. Живой? Вроде. Хорошо, пошли дальше. Он вообще там разговаривал только со специалистами, а самому Соджи лишь изредка кратко пояснял, что его ждёт. Почему-то этого хватало. Соджи думает, что если бы его начали жалеть или нечто подобное, он бы не выдержал и обязательно психанул. Хиджиката это понимал и не обострял ситуацию. Теперь всё это пройти предстояло вновь, но теперь одному. Страшно? Скорее непонятно.

— Что значат эти названия? — спрашивает Окита непривычно тихо, будто боится показаться смешным или глупым. Но Рёма только смотрит на него слегка удивлённо.

— Не знаешь? — Соджи качает головой.

— Странно... И зачем тебя фукучо в поликлинику таскал, раз не профосмотр... — бормочет, а затем резко вскидывается и улыбается. Он явно предвкушает что-то весёлое. Соджи уже предчувствует подобие страшилок. Он никогда не забудет то, как Сакамото с ухмылкой описал забор крови из вены, который на практике оказался не страшнее комариного укуса. Хиджиката тогда только сказал не воспринимать слова Сакамото всерьёз.

— Так, где карандаш? Подпишу человеческие названия. — Он с этим листком идёт в комнату. Там уже включает свет и садится за низкий столик, манит Соджи к себе поближе.

— Кто у тебя тут? — он быстро пробегает взглядом по листку. — Офтальмолог, — на этом слове его заметно передёргивает. — Ммм, глаза. Зрение. Табличка в одном конце кабинета, ты в другом. Искра, буря — он чуть приподнимает свои очки. — Хирург... Тот чувак, который при необходимости тебя разрежет, но так добрый дядька. Пока ты у него не на столе. Вопросы и живот пощупать максимум. Психолог... Смотри не скажи там чего лишнего, если не хочешь, чтобы и психиатру показали. — Он быстро надписывает человеческие названия над мудрёными терминами, не забывая добавить: сотрёшь же потом. — Так... С кардиологом вроде знаком. Сердце... Господи, это кто? — он всматривается в два иероглифа, пытаясь вспомнить их правильное прочтение. — Эндо... Не суть. Я его помню. Вопросы и вот здесь потрогает. — Рёма прикасается к месту на чужой шее почти возле самых ключиц. Чёрт... Сколько у человека этих органов? — Невропатолог... Рефлексы и вопросы. И руки могут попросить показать. Ты только объясниться не забудь. А то реально как у наркомана.

— У кого? — Соджи на мгновение выпадает в осадок.

— Люди, которые вкалывают себе психотропные вещества. Всё это плохо, неправильно, и ты никогда так не делай бла-бла-бла... Но объяснить врачу, что это от капельницы не забудь.

Соджи кивает, думая, каким надо быть мазохистом, чтобы добровольно колоть себя иглой. Его пробирает дрожь.

— Дальше. Уролог. Вопросы интимного характера и осмотр половых органов. Ото... Я это не прочту. Кто вообще эти названия придумал? А, тут подписано. Ещё мельче, блин...

— Стоп, уролог что?..

— Ммм? Осмотр и вопросы, — всё ещё пытаясь разглядеть мелко написанное чтение над кандзи. Порой он ненавидел компьютеры с возможностью выбирать шрифт. — Отоларинголог. Фиг прочтёшь. Чего ты на меня так смотришь? — Взгляд у Соджи слегка шокированный. На лице буквально написано: какого чёрта? Они не офигели там?

— Так ведь... В порядке всё. С девушкой в Бакумацу то давно не был, а здесь с медсёстрами максимум общался.

— Вспомнить бы, когда я последний раз О'Рё целовал просто... — совсем тихо говорит себе под нос, но быстро отгоняет ненужные мысли. — Всем плевать, с кем ты и когда. Профилактика. Без осмотра никто не подпишет. Там ещё анализ на флору могут взять. — Соджи и этого вполне достаточно, и он буквально молится, чтобы Сакамото не вдавался в жуткие подробности. Тот будто специально говорит пренебрежительно и просто. Пять минут, и свободен? Да. Но эти пять минут ты запомнишь до конца своих дней. Соджи шумно сглатывает.

— Я понял.

— Возвращаемся. Отоло... Лор, короче. Уши, горло и нос. Если со слухом всё в порядке, то подпись в кармане. Не особо — придётся задержаться. Так... Всё. — Он, наконец, вручает ему несчастный листочек с надписями карандашом и хлопает по плечу. — Так, терапевта ты и так знаешь. Свободен. — Он уже собирается уходить, как вдруг останавливается, наклоняется и совсем тихо шепчет: — И кровушка, конечно. Два раза.

Тубдиспансер

Окита не думал, когда соглашался на лечение, что всё будет... так... странно? Он даже не мог подобрать слово, чтобы правильно описать происходящее. Ожидание привычного одиночества, мерзких настоек из трав и чаёв, которыми его обязательно бы пичкали, даже несмотря на новый уровень медицины. Соджи был уверен почти на сто процентов, что за внешней новизной и некой красотой скрывается гнилая сущность. Вот только спустя уже неделю оказалось, что действительно лечиться намного сложнее, чем формально пить чаёк из трав, прекрасно осознавая, как он «хорошо» помогает.

Соджи накрывается одеялом почти с головой и сворачивается в клубочек. Тепло. Мягко. Но в то же время невыносимо страшно перед завтрашним днём, в котором всё повторится вновь. На каждое неосторожное движение тело отзывается как-то уж слишком неохотно, а в некоторых местах и вовсе болезненно. И болезненно не потому, что оно слабо, и все силы забрала гадкая болезнь, а потому, что такое лечение. Когда Соджи увидел подобие расписания, выданное в первый день медсестрой, он сначала подумал, что это — шутка. Разве не должен он как можно больше времени проводить в постели и отдыхать? Почему его день состоял из череды малоприятных процедур и только в выходные оставался лишь обязательный приём лекарств и инъекций? В тот день Оките впервые стало не по себе.

Соджи закрывает глаза и совсем с головой ныряет под одеяло, словно старается спрятаться от всего. Ночью в больнице тихо... Правда эта не та оглушительная тишина гостевого дома, от которой он часто не мог уснуть. Нет. Это тишина наполненная глухо отдающимися шагами в коридоре, треском ламп и шумом машин за окном. Абсолютно темно здесь тоже почти не бывает. Фонари с улицы светят прямо в окно. Оките сложно привыкнуть к постоянному освещению. Он старается его не замечать и уснуть как можно быстрее. Правда, ночные приступы никуда не деваются, и рука сама тянется к кнопке вызова медсестры. На прикроватном столике стоит коробка с салфетками, которые заканчиваются слишком быстро. Оките хочется за это извиниться, но добрая девушка говорит, что это лучше, чем потом отстирывать от крови пижаму и постельное бельё. Соджи её не понимает. Кажется, в этом нет ничего сложного.

Соджи сглатывает, чувствуя, как неприятно слюна проходит по раздражённому горлу. Здесь заставляют есть, то и дело грозясь поставить капельницу с питательными веществами и совсем её не убирать, только пакетики менять. Угроза действует. Хотя, стоит признать, здесь с пищей делают что-то странное, и её становится куда легче глотать. За это он искренне им благодарен.

Окита сжимает одеяло и наконец погружается в сон. На долго ли? Соджи не знает. Разбудит ли его очередной приступ удушающего кашля или то будет медсестра, проверяющая ночью его состояние, — не так важно. Пока что он хочет насладиться минутами забытья, пока всё не началось сначала...

Письмо

Хиджиката думает о том, что его здесь быть не должно, и вообще всё это слишком глупо и неправильно. Он не должен проезжать N-ое количество станций на метро, находясь будто в трансе, и всегда выходить на нужной, даже не запомнив толком её название. Он не должен несколько секунд стоять, в растерянности смотря по сторонам и думая, что ему дальше делать и куда идти. Это всего несколько секунд, чтобы дать задремавшему мозгу слегка взбодриться и продолжить работу. Всем людям нужны такие секунды, и он не винит себя в их использовании.

Подземные станции здесь — полностью одинаковые, совершенно ничем не отличающиеся. Сначала было сложно. Тошизо вспоминает, как много раз терялся и в итоге опаздывал. Люди здесь, как и дома, терпеть такого не могли. И он тоже. Но опаздывал. Потом привык и перестал. Также перестал с отвращением смотреть на людей, которые слегка припозднились на встречу к нему. В этом времени он, кажется, стал более снисходительным.

По завершении тех нескольких секунд он снова идёт будто на автомате, мозг не особо фиксирует дорогу. Тошизо даже кажется, что, задумайся он, где сейчас находится, то обязательно бы потерялся. Поэтому он не задумывается. Просто выходит на поверхность и идёт к большому белому зданию, видному уже издалека.

На улице идёт дождь, и Хиджиката думает, что, в принципе, мог сегодня не идти. Как и в прошлый раз, и в прошлый, и в позапрошлый. Идти только из-за того, чтобы передать небольшое письмо, сейчас так предусмотренно спрятанное в берсетку? До невозможности глупо. Но он понимал, что не может не приходить. Не может не заходить по дороге в комбини за небольшой вкусняшкой или фруктом. Здесь говорят, они полезные. В них витамины. Тошизо не спорит. Но также понятливо кивает на слова врачей о том, что нужно будет купить витамины в таблетках в аптеке. Это вторая точка его остановки. Не частой, к счастью, не частой, но остановки. Там по длинному рецепту фармацевт выдавала необходимое и, будто бы всё понимая без слов, сочувственно смотрела, или порой предлагала какие-то местные вкусняшки. Соджи пришёлся по вкусу гематоген. Это было даже забавно. Он пока ему не говорил, из чего его делают. В этом времени люди, казалось, могли сотворить еду из всего. Разве что не из воздуха.

Большое белое здание приветливо открывает перед ним большие механические двери, и тело окатывает волна тепла. Приятно. Приятно после холодной улицы зайти в тёплое помещение. Но только не в это. Тошизо предпочёл бы никогда не знать его расположения и адреса, но в реальности выходило, что он приходил сюда почти как к себе домой. Слишком привычно поднимаясь на шестой этаж, слишком привычно подходя к регистратуре и в который раз, с глупой надеждой, спрашивал можно ли с ним увидиться. Спрашивал, только чтобы услышать тихий вздох и привычный ответ: нет. И уставший, замученный взгляд. Хиджиката не возражает, только отдаёт пакет. Потом достаёт сложенное по старым традициям письмо. И написанное тоже старым, привычным языком от руки, кистью и тушью. Хиджикате стыдно, но за два года отсутствия практики в его письменную речь стали проникать современные грамматика и лексика. Только для Соджи они будут непонятны. Он это знает и старается писать как раньше, как привык. Он кладёт письмо на стойку регистратуры и просит обязательно передать ему. Девушка кивает и доброжелательно улыбается. Да, он каждый месяц приходит сюда только для того, чтобы передать это письмо.

Завтрак

— Что это?.. — голос у Соджи совсем тихий и хриплый. Почти сразу он слабо закашливается и прикрывает рот перепачканой в крови тряпкой. Хаджиме уже давно хочется её выкинуть и заменить на другую, вот только ненужного материала от хозяйки не допросишься. «В хозяйстве всё пригодится», — не переставая твердит старушка. А покупать новый материал как минимум глупо. Он уже через два часа станет не лучше... этого.

— Завтрак. Тебе ведь сложно глотать, — Сайто тоже отвечает тихо, будто боясь кого-то или что-то потревожить. Он поддерживает Окиту, помогая ему сесть ровнее. Снова не может не отмечать теплоту его тела. Он хоть иногда бывает холодным? Всё тело, а не окоченевшие руки и ноги от жара? Бывал. Когда-то.

Сайто берёт пиалу, сегодня она наполнена странной белой субстанцией. Жидкая, с небольшими комочками. Сверху плавает небольшой кусочек масла. Он и сам, до того как попробовать, не был уверен, что это можно есть или пить. Во всяком случае, небольшая деревянная ложка для супа была туда вложена. Он наблюдает, как Соджи с интересом рассматривает её, размешивает почти растаявшее масло и даже принюхивается. Хаджиме не может сказать, что у неё есть какой-то конкретный запах. А вкус... Лично ему хватило одной ложки, чтобы понять, какую кашу он никогда больше есть не будет. Оно было... жирным? Или, скорее, противным? Сайто не знает, как правильно описать это чувство. Большое количество молока вместе с белой крупой сделало это блюдо почти отвратным и вызывающим рвотные позывы. Лично у него. У Окиты может быть иначе.

— С молоком. Оно полезно. Говорят. Глотать легко, это как вода, почти. Ешь. Пока тёплое. — Сайто кажется, что употреблять это надо в холодном виде. Может быть, было бы не так противно.

Соджи ещё с минуту смотрит на неё, не решаясь попробовать. Только по тарелке размазывает ложкой. Сайто его понимает.

— Тебе нужно хоть что-то нормально поесть, а не те крохи риса.

Соджи понятливо кивает и наконец пробует. На его лице нет никаких эмоций, хотя Сайто почти сразу скривился. Он долго держит её во рту, явно боясь проглотить. Однако глотается она совсем легко, мягко обволакивая горло своим теплом. Ещё одна ложка, а затем ещё и ещё. Сайто смотрит на него, почти как на героя. Столь спокойно есть эту гадость он бы не смог. Миска опустевает неожиданно быстро, только остатки он будто бы заставляет себя съесть.

— Вкусно. Очень. Спасибо, — Соджи улыбается слабо, но искренне. Передаёт чуть подрагивающими руками пиалу обратно. Сайто даже не сразу понимает, что её надо забрать. Вкусно? Не шутит? А его чуть не стошнило. Насколько же разные вкусы, или это чувствительность организма к молоку?

— Будешь... это и дальше есть?

Соджи уже лёг обратно и смотрел на него немного устало. Кажется, даже такое простое занятие отнимает у него много сил. В рассветном полумраке заметен слабый кивок.

Мишутка

— Дядя, ты боишься?

Соджи чувствует, как за рукав его ухватывают маленькие воробьиные пальчики и слегка дёргают, привлекая внимание. Он также думает, что детей обмануть невозможно, и они будут видеть тебя насквозь, что бы ты ни говорил, кого бы из себя ни строил и как бы ни уподоблялся каменному изваянию, практически лишая себя всяких эмоций. Мечник только тихо вздыхает и слабо улыбается ребёнку, присаживаясь, чтобы быть с ним на одном уровне. Выпрямиться потом будет сложно.

— Почему ты так решил?

А ребёнок — мальчик лет пяти. Стоит чуть склонив голову и с интересом смотрит на него, откровенно разглядывает. Наверняка подмечает крайнюю худобу, которая напугала здешних врачей, и впалые щёки, и блестящие на свету от температуры глаза. Соджи сначала боялся напугать детвору подобным внешним видом, а потом плюнул. Зато на странном западном празднике за чудище без грима сошёл. Было весело.

— Ты постоянно смотришь на время.

После подобных слов Соджи чуть поднимает голову и глядит на часы высоко на стене. Понимать по ним — первое чему научил его Хиджиката в этом времени, до сих пор считавший опоздание страшным позором.

И правда. Соджи только сейчас понимает, что не сводил с них взгляда последние минут сорок, буквально отсчитывая минуты до девяти часов. Ходил по коридору, фактически из угла в угол, стараясь на что-нибудь отвлечься, что-то поделать, но только не оставаться в палате, смиренно ожидая своей участи. А этот мальчишка заметил. Отчего-то подошёл и завёл разговор. Значит, его так просто было раскусить, только немного понаблюдав.

— Хочешь сказать, ты не боишься?

— Не боюсь.

Соджи на секунду даже кажется, что в голосе у ребёнка проскользнули нотки обиды, и вот-вот он вызовет его на поединок за неосторожно сказанные слова. Но ничего подобного не происходит, а ещё через пару мгновений мальчик просто убегает не сказав ни слова. И правда обиделся? Или надоело смотреть на живого, во всех смыслах, мертвеца? Оките даже становится слегка грустно. Этот ребёнок явно здесь дольше него, прибывшего буквально на днях. И странно будет жителю современности бояться таких мелочей как инъекция и капельница. Так же, как для него странно плакать и вырываться во время обработки ран жгучим алкоголем. Он усмехается и осторожно поднимается, немного держась за стену. Забавно получается. Дикарские методы лечения для него самое обычное дело, а тонкая игла — кошмарный сон. Хиджиката шутил, что это как комарик, а он верил, даже не подозревая, насколько эти слова далеки от правды. Он, всё ещё немного держась за стену, бредёт обратно в палату. Всё-таки идти сложно, но не ходить он не мог. Необходимость соблюдать постельный режим его всегда угнетала и сейчас, поняв, что этого делать не нужно, он пользовался каждой возможностью встать и пройтись. Даже вечером, когда перед глазами уже плывёт от температуры. Хиджиката советовал ему говорить медсестре, если совсем плохо, не молчать, но он до сих пор не мог пересилить себя и признаться в слабости. С ним всегда «всё хорошо».

— Возьми.

Мальчик прибегает к нему в палату, когда Соджи уже залез под одеяло и смиренно ждал последние десять-двадцать минут до прихода медсестры, чтобы, наконец, пережить последние на сегодня пытки и погрузиться в спасительную тьму. И то ненадолго, рискуя вернуться в реальность из-за удушающего кашля или той самой девушки, которая придёт ночью проверить его состояние.

Он кладёт самураю на грудь мягкого необычного зверя и стоит, выжидая реакции или благодарности. А Соджи берёт игрушку и начинает с интересом рассматривать. Чудная. И что за зверь такой? Настолько же легендарный, как нуэ Хиджикаты? От воспоминаний о том разговоре на губах сама собой появляется слабая улыбка.

Зверь этот коричневый, с короткой «шёрсткой». Брюхо большое, словно у сумоиста, а лапки наоборот не особо. Выражение мордочки доброе.

— Кто это? — Окита интересуется искренне и с таким же искренним удивлением смотрит на него ребёнок.

— Медведь. Ты не знаешь? Он живёт в лесу, далеко, на Хоккайдо, любит мёд и умеет лазать по деревьям. А ещё… он очень сильный, — это мальчик произносит почему-то тише и опустив взгляд куда-то в пол. — Если его обнять крепко-крепко и зажмуриться, то он поделиться своей силой.

— Поэтому ты не боишься?

— Хай.

Соджи даже тихо смеётся с этого уверенного, немного гордого, почти солдатского «да». Мальчик явно считал, что ему уже ничего не страшно, раз решил отдать важную вещь ему.

— Я тебе её завтра отдам, хорошо? Представляю, как они-фукучо будет смеяться, когда придёт и увидит её здесь.

Соджи почти не лукавил в своих словах. Может, откровенно ржать Хиджиката-сан и не стал бы, но без пары шуток «какой же ты ещё ребёнок» точно бы не обошлось. А на фоне его возмущений, что не надо его в детское отделение, это выглядело бы особенно забавно, и понимал это даже Соджи.

— Хорошо. — Мальчик кивает, а затем осторожно и несколько неловко проводит маленькой ручкой по его выпирающему плечу, имитируя поглаживающие действия, будто кота поймал и гладит осторожно, боясь, что тот сейчас же уйдёт, убежит.

— Не переживай. Это не надолго. Мама говорит, что тут всё время не держат. Потом можно будет лечиться дома и сюда только раз в неделю приходить.

— Ммм, вот как. Это хорошо.

Соджи действительно думает, что это здорово, но про себя в отчаянии смеётся. Нет, дети его ещё не успокаивали, не подбадривали. Обычно он мастерил для окрестной детворы вертушки из дерева, пускал и наблюдал, как они всей гурьбой мчатся за ней, поднимают, раскручивают и снова бегут, порой чуть не сбивая с ног прохожих. А теперь вот… Сидит рядом с ним один и рассказывает, скрашивает, так сказать, время ожидания. Сидит до тех пор, пока не приходит медсестра и не забирает его, говоря, что пора пить лекарство и спать. Режим-с. Соджи не может сдержать улыбки, видя, как парнишка тяжело вздыхает и неохотно плетётся к выходу.

— Я завтра к тебе сам приду.

И после этих слов мальчишка будто бы становится веселее. Желает ему доброй ночи и спешит к себе в палату. А медсестра говорит уже ему самому настраиваться и готовиться, она придёт через несколько минут. Окита кидает взгляд на чудного «мишку» и думает, что в этот раз должно быть не так страшно.

Девица

— А там... Девушка стояла. Я смотрю на неё... и глаз не могу отвести. Думаю, что такая красавица забыла здесь. И не страшно ей... одной. Стоит она возле колодца и на меня... смотрит. Прядь выбившуюся так за ухо заправляет. Я смотрю... А косы её распущены, ниспадают на плечи. И дальше не увидел. Длинные наверняка... И волосы светлые. Почти белые... Она в длинной рубахе одной. Или то платье. Наши так не ходят, нет... И улыбается. Ласково так, зазывающе...

Сакамото замолкает на время и переводит взгляд на трепыхающийся огонёк свечи. Глаза его блестят и будто бы слезятся. Он не может смотреть долго и начинает бегать взглядом по избе, будто ища что-то. Я старался проследить за ним, но он всего на секунду цеплялся тёмных углов, словно что-то высматривал в них, а затем уходил вновь. Казалось, Рёма вот-вот вскочет, чтобы проверить, действительно ли там никого нет, но он сидел, только шумно дыша и то и дело сглатывая слюну, при этом слегка морщась.

— А потом... Голос её. Она шептала моё имя, а я всё удивлялся, откуда она его знает. Не называл же... вроде. И голос её слышится будто отовсюду. И шепчет, вроде, так ласково, рукой к себе манит. Слышно так хорошо было, словно вот рядом стояла, хотя разделяло нас шагов десять, если не больше...

Сакамото порывисто встаёт, но тут же падает на лавку обратно. Жмурит глаза, стараясь прийти в себя. Так сидит с минуту, а затем встаёт вновь, но осторожней. Преодолевает расстояние до стола тоже медленно, будто боясь споткнуться и упасть. Только подходит и хватается за кружку. Простая вода. Он пьёт её быстро мелкими глотками и вновь же сильно морщится. Это вызывает опасения. А после опускает стакан обратно на стол и слабо закашливается. Рот прикрывает ладонью, а позже ею утирает мокрые губы.

— А я иду к ней, словно завороженный. И будто бы сопротивляться не могу. Или не хочу. Ноги не гнутся, и походка получается наверняка очень странной... со стороны. А она смотрит на меня и начинает смеяться. Смех у неё звонкий и чистый, словно утрянняя роса. Ладошкой ротик маленький прикрывает, как наши... делали. И я сам начинаю улыбаться... Шаг ускоряю...

Он вновь замолкает и как-то зябко ёжится, трёт руки одна о другую. Ещё минуты две так сидит, а потом приближает их ко рту и начинает дуть. Кажется, помогает это слобо. Он переводит на меня какой-то слишком уж беспомощный взгляд, будто просит ему их погреть.

«Подвигайся», — одно слово, а он уже рядом. Стоит только дотронуться до его рук, чтобы понять, насколько они ледяные. А ведь в избе вполне тепло, печка растоплена. Я поднимаю взгляд на его лицо и замечаю, как алеет на щеках румянец. Отпускаю его руку и тянусь попробовать лоб. Только поднимаю руку, а он уже в мгновении ока оказывается на другой стороне лавки.

— Сакамото, подойди, — собственный голос звучит спокойно. Сил ругать или даже кричать почему-то нет. Применять силу...

— Оставьте, Хиджиката-сан...— он нервно отмахивается, руками подпирает голову и взглядом утыкается в пол. Молчит ещё несколько мгновений, а затем продолжает так отрывисто, то и дело шумно втягивая носом воздух. Я замечаю, как он обнимает себя за плечи и начинает растирать их, словно стараясь согреться.

— И добегаю до неё, а она всё смеётся. И не могу понять, надо мной она смеётся или просто так... Я чувствую... Злиться начинаю. Хочу схватить за руку её. А она отбегает, так же звонко смеётся. Играет... со мной. — Сакамото шумно сглатывает, вновь замолкает. На время перестаёт растирать плечи, застывает. — А я... я... Бегу за ней и сам не понимаю, почему таким важным кажется её в поймать. Когда, наконец, догоняю... За руку хватаю, за запястье... И сам не понимаю, что происходит. Она... морщинами начинает покрываться быстро. Ручка её. Вот только была гладкая, чистая, белая... А на глазах становится рыхлой, морщинистой... Я видел вспухшие синие вены... Взгляд на её лицо поднимаю. — Вновь молчание. Он отнимает руки от плеч и закрывает ладонями лицо. Снова. Головой слабо трясёт, будто стараясь скинуть навождение...

— Рёма. — Я уже сам встаю и подхожу к нему. Руки на худые плечи кладу. Он горячий. Тепло тела чувствуется даже через хлопковую рубаху. — Посмотри на меня. Ты не здоров.

Он убирает руки от лица и глядит меня. Взгляд рассеянный и будто бы совсем потерянный. У него даже нет сил, чтобы в своей привычной манере возражать мне. Я осторожно кладу руку ему на лоб. Горячий, словно натопленная печь. Кажется, я почти обжёгся.

— Не нужно, Хиджиката-сан. Она... Это всё она. Не беспокойтесь. Не надо. Только лицо её увидел и обомлел... Жар меня прошиб. Заместо молодого личика старушечье, испещрённое глубокими морщинами. Глаз, кажется, не видел... Они были настолько маленькими и прикрытыми сморщенными веками. Глянул на рот... Заместо маленького, аккуратного... Большой и беззубый почти. Только два зуба... гнилых. Я... вырваться хотел. Не мог... Она в руку мою вцепилась. Ногти свои пожелтевшие, наполовину чёрные, впила... в меня. Там... Наверняка остались следы... Только посмотри. — Он судорожно начинает закатывать рукав на правой руке. Но на запястье нет никаких следов. Даже намёка, покраснения. — Как же... так. Я ведь видел. Чувствовал...

— Тише, тише. У тебя жар. Сильный жар. Тебе надо отдохнуть. Давай. Я дам тебе лекарство и поспишь.

— Но... Я видел её. Прикасался и... слышал. А потом... Она засмеялась. И смех её был такой скрипучий. Никогда не слышал этого прежде... Она... отпустила меня. Только когда меня начало трясти от страха... Я побежал. Сюда. И жарко так... стало... А сейчас... Холодно, почему-то. Ты не мог бы... дров ещё подкинуть?

— Хорошо. Но чуть позже. Сейчас иди в постель. Накроешься одеялом. Станет теплее. — Мне и самому странно с ним говорить так мягко. С чего бы? Вроде не заслужил. Но выглядел настолько напуганным, что я боялся его спугнуть. Кажется, стоит сказать что-то резко, как он вырвется из рук и убежит. Забьётся в тот дальний угол. Рёма молчит долго, пустым взглядом смотря на меня. Не тороплю его. Сейчас это не нужно. Только и улавливаю еле заметный кивок.

— А ведь она... Она кричала мне что-то вслед... Говорила, что ещё придёт. Когда услышу стук в окно. Отпереть... Она девицей красивой вновь станет... Обещала мне... Голос её... Со всех сторон слышал, но всё бежал. — Он говорит быстро и всё с большим страхом на меня смотрит. Хватает мою руку, крепко сжимает. — Хиджи... Тоши. Не надо. Не пускай её. Она заберёт меня. Я знаю. Не надо. Пожалуйста. Я... я знаю кто это была. Дочка... иродова. Она обязательно придёт. Ты только не открывай.

Рёму даже жалко. Он глядит на меня словно затравленный зверь. Судорожно сжимает мою руку своими дрожащими, совсем ледяными. Даже погладить его хочется. Не нужно. Не стоит. Не поймёт. Я только киваю сдержанно, серьёзно смотрю ему в глаза.

— Не пущу. И здесь буду, только за лекарством схожу. Давай. Иди ложись. — Я мягко высвобождаю руку и поднимаюсь. Выхожу из комнаты в сени и только слышу тихие шаги, скрип кровати. Возвращаюсь уже с пузырьком из тёмного стекла, где-то наполовину заполненного настойкой. Она горьковата, но Сакамото глотает ложку без сопротивлений. Только морщится. Снова. Надо будет ему горло завтра глянуть, когда свет хороший будет.

— Хиджиката-сан. — Он хватает меня за рукав.

— Что?

— Не гасите свечу, пожалуйста. Мне кажется, она придёт, как только потушат свет. А так пусть думает, что не спим. — Он говорит, и с каждым словом голос его становился всё тише, пальцы медленно отпускали рукав. — И... ты ведь обещал остаться... — взгляд прячет и рукав совсем опускает.

— Хорошо. Я здесь буду, только отнесу, — чуть приподнимаю пузырёк. — А ты ложись. Отдыхай. — Мягко улыбаюсь ему, кладу руку на плечо и чуть сжимаю. И снова выхожу, слыша за спиной только громкое дыхание, шебуршание одеялом и тихий скрип. Я знаю, когда вернусь — он будет уже спать.

Бегство

Хиджиката никогда не думал, что ему в этой жизни придется бежать. Бежать сломя голову, менять лошадей каждые пятьсот вёрст, называться разными именами, скрывать своё лицо за соломенной шляпой и больше никому не доверять. Тошизо привык идти до конца, готовый умереть или совершить прекрасный обряд ухода из жизни, после чего смело смотреть в глаза Кондо. А по факту выходило, что он, как какой-то трус из последних сил цеплялся за свою ничтожную жизнь, до одури боясь второй раз посмотреть в глаза костлявой. Он ненавидел себя и презирал, думал, что совершит сеппуку при первом же удачном случае, однако тот всё не подворачивался. Столько раз заносить вакидзаси и не мочь даже прикоснуться к собственной горячей коже. Воровато оглядываться и думать не наделал ли лишнего шума. Самоубиваться на постоялом дворе — новый вид мазохистского удовольствия. Он не смог им насладиться. Всё сидел, вглядываясь в еле заметное собственное отражение на лезвии и прислушиваясь к чужому тихому дыханию.

Тецу. Этот «волчонок» слишком верно нёс службу, слишком преданно ему заглядывал в глаза и почему-то не презирал за принятое малодушное решение бежать из страны. Бежать без оглядки, забыв собственное имя и прошлое. Порой Хиджикате казалось, что он действительно умер там… на поле боя. А это, всё это его личное небытие… Ему так казалось почитай уже не один месяц. Каждый день Тошизо проживал будто в бредовом сне, пока не оказался в чужой стране, пока не почувствовал, не ощутил на физическом уровне страх. И не за себя, а за другого, как это бывало когда-то… Раньше.

Первые несколько часов он мог только наблюдать и спрашивать, будто от всего отстранившись. Он смотрел, как полноватая женщина бегает и кудахчет вокруг его спутника. Ему были непонятны такие волнения, однако чёткий страх зарождался где-то глубоко в душе. Тошизо с умным видом слушал рекомендации пришедшего лекаря, а сам всё больше начинал беспокоиться. Этот дурачок… Почему он не мог ограничить время проводимое на улице? Он слушает каждое его слово, а сейчас ведь даже встать не может. Только смотрит на него грустно-виноватым взглядом, как бывало раньше смотрел Окита. На душе становится тоскливо и он спешит уйти за чаем. Тёплое питьё — чуть ли не главное и единственное, чем он может помочь. Кружки здесь у людей большие, не то что у них — один глоток. Приятный травянистый запах разноситься по комнате. Оките бы понравилось. Да. И малиновое варенье, так великодушно отданное хозяйкой. Тецу ей неожиданно пришёлся по сердцу. Пусть и кликала она его Тимуркой. В этом было что-то забавное.

— Ты должен пить. Тогда поправишься.

И он пьёт, не смея возразить. Через силу, глоток за глотком, будто это не чай, а горькая настойка. Впрочем, порошки лекарь тоже прописал. К концу дня он смотрит на ту кружку почти с нескрываемой ненавистью. Но Тошизо только грубовато поглаживает его по плечу и уверенно кивает, мол, надо.