Тайные письма

Вызов дамы

Если верить фрейлинам королевы Анны, среди ста шотландских гвардейцев короля Карла не нашлось бы человека более безобразного и угрюмого, чем Гилкрист Грэм.

Ни в замке Амбуаз, ни за его пределами, не было ни одной дамы, чьей благосклонности он когда-либо добивался. Ни одна, даже самая ослепительная красавица, не могла бы похвастаться тем, что этот дикарь попросил у нее вуаль, чтобы закрепить на своем шлеме или копье во время турнира; никогда и никому он не говорил комплиментов и даже, – хотя в это трудно было поверить, не становился в церкви возле чаши со святой водой, чтобы коснуться руки желанной дамы.

– По правде говоря, это и неудивительно, – говорила Катрин де Гравиль, которой однажды выпало несчастье иметь своим спутником в небольшой поездке пресловутого шотландца. Тот молчал на протяжении всего пути, не произнес ни единого, даже самого незамысловатого мадригала и смотрел куда угодно, но только не на нее. – Он так отталкивающе уродлив, что сам, должно быть, сознает это. Обладай он куртуазными манерами, это было бы попросту смешно!

О да, Гилкрист был чудовищно уродлив. Его лицо было так жестоко изувечено шрамами, что глядеть на него, правду сказать, было жутковато. И вечная молчаливая угрюмость не прибавляла ему шарма. Так что все фрейлины были солидарны с Катрин в оценке шотландца, и язвительные насмешки над бедным малым пресекала лишь королева:

– Оставьте в покое несчастного молодого человека! Гилкрист Грэм верно служит нашему дому, он не раз спасал жизнь короля в итальянском походе и достоин только похвалы, но никак не пустых насмешек досужих сплетниц!

Королева всегда была милосердна к тем, кто обижен судьбой; хромота, от которой она страдала с рождения, рано научила ее добросердечию и мудрости. И фрейлины пристыженно замолкали, – до следующего раза…

Юная Лоранс де Рие никогда не принимала участие в этих разговорах, но боль и обида терзали ее сердце каждый раз, когда дамы принимались состязаться в остроумии, насмехаясь над шотландским стрелком. Она не призналась бы в этом даже на исповеди, но ее сердце было отдано Гилкристу с самой первой встречи.

Безобразен, уродлив? Да надо быть поистине слепой, чтобы не заметить, насколько он притягателен. Самый высокий из всех гвардейцев, а плечи так широки и сильны, что их защита надежнее, чем самая неприступная крепость. Длинные, густые, темные локоны обрамляют гордое, мужественное лицо, а шрамы свидетельствуют о доблести, которую он так часто доказывал в бою и на турнире.

Кто способен без труда расщепить выстрелом ореховый прут на расстоянии семидесяти шагов? Кто не раз выбивал из седла самых прославленных рыцарей королевства? Он, Гилкрист Грэм, воин, который не знает поражения и неудачи. Под его бело-красно-зеленым дублетом бьется отважное и благородное сердце, равных которому не найти во всей Франции. А если его манеры далеки от куртуазности и не рассыпает он ни комплиментов, ни улыбок дамам, то ей нравится в нем и это.

Лоранс не была особенно застенчивой, да и жизнь при дворе, где все заняты только любовью и развлечениями, этому отнюдь не способствовала. Но как, не уронив достоинства, дать понять шотландцу, что она была бы счастлива, если бы он решился искать ее расположения? Конечно, чужестранец-наемник не пара ей, дочери маршала, но как быть, если сердце выбрало Гилкриста? К несчастью, он выказывал ей не больше внимания, чем всем остальным фрейлинам, – то есть, не замечал вовсе. И как исправить это положение, Лоранс не знала.

Однажды король играл в мяч в зале, устроенном в старом рву замка, а королева, ее дамы и несколько пажей, стоя на невысокой галерее, наблюдали за игрой. Среди них была и Лоранс; заметив, что Гилкрист стоит у стены под галереей, совсем близко от нее, она отважилась на решительный шаг. Облокотившись о балюстраду, стянула перчатку с увлажнившейся от страха ладони и, словно бы случайно, уронила вниз, к ногам своего героя.

Все были так увлечены игрой, что ни фрейлины, ни находившиеся в зале приближенные короля, ничего не заметили. Но, прежде чем поднять нежданный знак внимания, шотландец посмотрел наверх, окинув замершую Лоранс вопросительным взглядом. И этого промедления оказалось достаточно, чтобы Амори де Шабо, самый хорошенький и любвеобильный среди пажей королевы, заметил происшедшее и мгновенно встрепенулся:

– Мадемуазель, вы позволите мне услужить вам? Я сейчас принесу вашу перчатку!

– Нет-нет, – поспешно отозвалась Лоранс и, перегнувшись через балюстраду, бесстрашно отчеканила, глядя сверху вниз в зоркие, синие глаза шотландца: – Мне угодно, чтобы мою перчатку поднял мессир Грэм. Если, конечно, это его не затруднит.

За спиной Лоранс изумленно ахнули фрейлины. Изувеченное лицо Гилкриста на секунду дрогнуло, утратив привычную невозмутимость. Склонив голову в поклоне, он поднял перчатку и направился к выходу из зала. Испросив позволения королевы, Лоранс вышла из круга перешептывающихся фрейлин и двинулась по галерее, чтобы встретить стрелка на ступенях лестницы. Когда его высокая, заслонявшая солнечный свет фигура остановилась перед ней, девушка уже была едва жива от бешеного сердцебиения и страха перед собственной смелостью.

– Ваша перчатка, мадемуазель, – Гилкрист со сдержанным поклоном протянул ей ее собственность, а синие глаза не отрывались от побледневшего девичьего лица, словно ища разгадки непонятной для него выходки.

– Благодарю, мессир, – Лоранс покачала головой, – но перчатка предназначается тому, кому бросили вызов. Мой вызов брошен вам, так что вы с полным правом можете владеть ею.

Если Гилкрист и был изумлен услышанным, то на сей раз никак не показал этого. И только по яркому блеску его глаз Лоранс смогла понять, что ее стрела попала в цель:

– Вызов? – негромко повторил он, бессознательно сминая в руке тонкую замшу. – И что же это значит, мадемуазель?

– Пусть сердце подскажет вам, если бессильны слова, – с трудом пересилив дрожь в голосе, ответила Лоранс и, одарив шотландца на прощание улыбкой и поклоном, ушла.

Она знала, что он стоит и смотрит ей вслед, точно завороженный, и ничто больше не имело значения: ни злые пересуды фрейлин, ни неодобрение ее государыни, ни собственная пошатнувшаяся добродетель. Сердце трепетало в груди от того, что она все-таки сумела пробудить от долгого сна душу своего рыцаря, и надежда расправила крылья, готовясь воспарить в небеса.

И когда несколько дней спустя, на ристалище, всадник в трехцветном дублете вдруг приблизился к ней перед решающим поединком и, откинув забрало шлема, решительно протянул копье, Лоранс обвязала свою вуаль вокруг древка и с нежностью улыбнулась, глядя в его суровое, изрезанное шрамами, но самое прекрасное на свете лицо.

Он принял ее вызов. Спасибо маленькой дамской перчатке, протянувшей нить между двумя одинокими сердцами. И пусть эта хрупкая связь становится крепче день ото дня, год от года, и ничто никогда не разрушит волшебной силы притяжения, созданной ее любовью…

______________________

*Анна Бретонская, супруга королей Карла VIII и Людовика XII.

**Карл VIII, король Франции (1483 —1498).

Тайные письма

Темноглазый молодой человек сидел в инвалидном кресле у окна, рассеянно листая книгу, лежавшую на укрытых пледом коленях.

– Вам письмо, сэр Марк, – камердинер, проскользнув в кабинет, почтительно склонился перед хозяином и протянул серебряный поднос, на котором лежал маленький конверт желтоватой веленевой бумаги. И прибавил многозначительно: – То самое письмо, сэр.

– Наконец-то! – сэр Марк схватил конверт, не сдержав нетерпеливого вздоха. Исходящий от бумаги знакомый аромат вербены коснулся ноздрей, и лицо сразу просветлело. Спустя мгновение, молодой человек бросил на камердинера испытующий взгляд: – Ты не нарушил договор, Уильямс? Ушел из рощи сразу, когда взял письмо?

– О сэр, я никогда бы не осмелился нарушить ваше распоряжение, – заверил камердинер. – Я ушел сразу.

– Хорошо, – кивнул сэр Марк, успокаиваясь. – Благодарю, Уильямс, ты можешь идти.

Камердинер едва успел прикрыть за собой дверь, когда сэр Марк надорвал дрогнувшими пальцами безликую облатку и развернул лист бумаги, исписанный изящным женским почерком. Аромат стал сильнее, – чуть горьковатая свежесть лимонной вербены словно оживала под пальцами, несказанно волнуя и без того замирающее сердце молодого человека.

«Мой дорогой друг, – жадно прочел он, – прежде всего, позвольте сказать вам спасибо за то, что вы неукоснительно соблюдаете тайну нашей переписки, заботясь о моей репутации. И за ту радость, которую доставляют мне ваши письма. Здоровы ли вы, все ли у вас благополучно? У меня все хорошо, как всегда. Вы снова спрашиваете меня, назову ли я вам когда-нибудь свое имя, и сможем ли мы наконец встретиться. Нет, друг мой, как ни хотелось бы мне открыться вам, время для этого еще не настало. Вы верно упрекнули меня в вашем последнем письме: я знаю вас, а вы меня не знаете, меня не гложет любопытство, которое испытываете вы; все верно, друг мой. Я знаю, что вы замечательный, достойный только восхищения молодой джентльмен, мужественный, великодушный, умный. А в отношении меня вы создали в воображении некий возвышенный образ, имеющий очень мало общего с реальностью. Признаться, я отчаянно боюсь, что когда вы узнаете, что ваша таинственная незнакомка обычная, ничем не примечательная девушка, каких множество, то разочарование будет неизбежно. Поэтому прошу вас, отложим разговор о нашей встрече до лучших времен. Кто знает, может быть, когда-нибудь мне достанет храбрости открыться вам. И никогда больше не смейте сомневаться в моем отношении и не называйте себя калекой. Для меня вы всегда будете сильным человеком, который стойко переносит посланное ему судьбой испытание, и я верю, что стойкость эта будет вознаграждена...»

Он продолжал читать, не замечая, что улыбается с нежностью и ироничному рассказу о визите сердитой тетушки, и детски-восторженным строчкам о забавной выходке любимого котенка, и серьезным рассуждениям о новом романе сэра Вальтера Скотта. Все, что было написано рукой его незнакомки, находило в сердце самый живой и глубокий отклик, да разве могло быть иначе?..

Вздохнув, сэр Марк отложил прочитанное письмо. Его просьба снова осталась гласом вопиющего в пустыне. Неужели Она никогда не назовет своего имени? Вот уже четыре месяца, с тех пор, как было получено первое письмо от незнакомки, он день и ночь терзался вопросом: кто эта девушка, которая писала ему, рискуя своим добрым именем? Кто этот ангел, решивший подарить нежданное счастье калеке, жизнь которого давно утратила всякий смысл?

Сэр Марк почти не знался с соседями. Жалостливых взглядов, которыми провожали его окрестные жители во время редких прогулок в экипаже, было более чем достаточно, чтобы не желать тесных знакомств. Он намертво замкнулся в себе с тех самых пор, как это несчастье произошло с ним; книги и животные, – вот единственные друзья, которые у него есть, других ему не нужно. Но письма этой девушки, сначала робкие, потом все более теплые и дружеские, источающие живой ум и очарование искренности, что-то перевернули в душе, вселив в нее несмелую надежду. Кто-то нуждался в нем – в таком, какой он есть, кто-то думал о нем, и эти мысли были полны нежности и уважения, а не опостылевшей жалости.

Сэр Марк поднес письмо к губам, снова вдыхая слабеющий аромат лимонной вербены. Какая Она? Он никогда не поверит, что его милая незнакомка может быть заурядной, что бы она ни утверждала в своей скромности. Смутный, но притягательный образ, рожденный этим тонким, горьковатым ароматом, давно уже будоражил его воображение: ворох русых волос, разметавшихся на ветру, влажно-синие глаза, взгляд которых смотрит прямо в душу; молочно-белая кожа, чуть-чуть отмеченная милыми веснушками, и солнечная улыбка, способная преобразить самый хмурый день. Но даже если она совсем не такова, даже если нехороша собой, – хотя его сердце отказывалось в это верить, он готов был принять любую реальность, которую подарит ему Господь. Лишь бы Она доверилась ему, открыв свое имя. Как жаль, что он связан обещанием, и не может начать поиски, – только на этих условиях Она согласилась продолжить переписку. Переписку, которая стала смыслом его жизни…

Подъехав к письменному столу, сэр Марк положил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернила, и быстрые строки начали без промедления усеивать бумагу:

«Моя дорогая! С каждым днем ваши письма становятся для меня все большим счастьем и все большей мукой. Вы знаете, отчего это так, не можете не сознавать, насколько вы стали мне дороги. Я просыпаюсь и засыпаю с мыслями о вас, и думаю о вас весь день. Даже когда дела отвлекают меня, я постоянно ловлю себя на том, что мысленно разговариваю с вами, забыв обо всем. Я не смею ни на чем настаивать, – лишь бы только вы продолжали писать мне, лишь бы только вы не пожалели о своем поступке. Но знайте: для меня нет и не будет никого ближе, никого лучше вас, дорогая. Я всегда буду ждать вас, сколько бы лет ни прошло…»

…День уже угасал, и все сумрачнее становилось в тисовой роще, когда темное женское платье мелькнуло среди деревьев. Боязливо оглянувшись по сторонам, незнакомка остановилась возле старого тиса, сунула руку в зияющее дупло и облегченно вздохнула, нащупав конверт. Спрятав письмо за раструб перчатки, она торопливо пошла прочь, и горьковатый запах вербены рассеялся вместе с ней, словно его и не было.

Она шла по тропинке, думая о том, как вернувшись домой, закроется в своей комнатке, и будет читать бесценные строки, написанные рукой любимого, а сердце, еще сильнее, чем сейчас, будет замирать в груди, мечтая о несбыточном.

И с каждым прожитым днем боль и раскаяние все более жестоко станут терзать ее душу. Ей не повернуть время вспять, не вернуть тот день, когда она своим безрассудным письмом нарушила покой этого юноши, который ей дороже всех на свете. Только бы Господь проявил к нему милосердие, позволив все забыть!.. Забыть… когда-нибудь, когда она найдет в себе мужество прекратить эту преступную игру с его и своим сердцем.

Когда-нибудь, мысленно пообещала она, и печальная улыбка коснулась ее поблекшего лица, – лица женщины, которая прожила на свете уже больше полувека.

Перчаточник

Он узнавал ее легкие шаги еще до того, как распахивалась дверь, и девочка с медно-рыжими косами, улыбаясь, переступала порог лаборатории.

Каждый раз Аженор пытался сдержать невольную улыбку; но так трудно было скрыть радость, когда маленькая Диана, как солнечный луч, озаряла своим появлением тесную комнатку.

Вот и сегодня он оставил наблюдение за исходившей паром ретортой, освободил табурет, заваленный грудой манускриптов, для маленькой госпожи, и она села, аккуратно расправив на коленях черное платье. Спросила, как обычно:

– Я не помешала тебе, Аженор? Что ты делаешь?

– Нет, ты не помешала мне, синьорина, – тоже, как всегда, ответил он, прислонившись к краю рабочего стола, где сохли, ожидая обработки, тщательно очищенные стебли растений. – Я готовлю эфирное масло из эвкалипта. Твой отец говорит, что оно пользуется большим спросом.

– Да, я узнаю этот запах, – Диана забавно сморщила носик. – Так пахло от костра, где горели чумные трупы. Это было давно, но я помню. Мне больше нравится запах розмарина, глицинии и фиалки. Как то ароматическое масло, которое ты сделал для меня.

– Розмарин с миндальным маслом, – кивнул Аженор, машинально потирая давно зажившее клеймо на большом пальце левой руки. – Аромат свежести и чистоты…

И несбывшихся надежд, прибавил мысленно.

Он позволил Диане взять каменную ступку, чтобы растирать лепестки роз, а сам приступил к нарезке стеблей лаванды, и разговор продолжился.

Девочка рассказала ему о том, как провела день: слушала мессу в церкви Санта-Кроче, где похоронена мать, потом немного погуляла с маэстрой Карлоттой, своей воспитательницей, по набережной Арно. А возвращаясь домой, видела нарядное шествие юношей и девушек, встречающих Calendimaggio*, – их сопровождали такие милые и смешные шуты и жонглеры! Но было очень ветрено, и маэстра не позволила ей любоваться праздником слишком долго.

– Как бы я хотела остаться там, – вздохнула Диана. – Только чтобы я была взрослой, в красивом платье, и чтобы у меня был жених. И чтобы он любил меня. Так же, как ты, или даже больше.

Аженор невольно остановил движение ножа и обернулся. Девочка смотрела в никуда, мечтательно улыбаясь.

– Так и будет, синьорина. Тебе только девять, наберись терпения. Придет время, и твой отец изберет для тебя самого красивого и доброго супруга, который будет очень любить тебя и сделает счастливой.

– Отец? – ее улыбка угасла. – Ты же знаешь, ему нет до меня дела. Девочки никому не нужны.

Аженор решительно повернулся, отложив нож и, опустившись перед девочкой на корточки, осторожно взял ее за острые локотки:

– Это не так. Просто мужчины не умеют выказывать любовь так, как женщины, но отец любит тебя, поверь мне.

Диана грустно улыбнулась и порывисто обняла его:

– Как бы я хотела, чтобы моим отцом был ты!

Аженор молча погладил ее по голове.

Чьи-то осторожные, едва слышные шаги прошелестели за дверью лаборатории и он, мягко разняв обнимающие его руки, поднялся.

Дверь со скрипом приоткрылась, и колючие глазки маэстры Карлотты настороженно блеснули в дверном проеме. Прищурившись, воспитательница с подозрением оглядела Аженора.

– Диана, немедленно за мной, – холодно отчеканила она. – Почему ты снова здесь? Барышне не место среди рабов!

– Прошу прощения, маэстра… – заученно ответила Диана, подавив тяжелый вздох, и покорно вышла из лаборатории.

Аженор молчал. Оправдываться не имело смысла. Воспитательница была в своем праве: что делать дочери господина в комнате его раба?

– А ты совсем забылся, как я посмотрю, – прошипела та, прежде, чем уйти. – Если я еще хоть раз увижу тебя рядом с синьориной, расскажу хозяину, ты понял? Знай своё место, каторжник!

Когда маэстра увела Диану, на ходу продолжая выговаривать ей за неподобающее поведение, Аженор добавил в реторту сок измельченных стеблей, потом разложил на рабочем столе припрятанный кусок тонкой кожи и взял остро заточенный нож. Перчатки будут хорошим подарком маленькой синьорине. Кожа отменна; кожевник долго не хотел уступать приглянувшийся обрезок за те несколько флоринов, что удалось скопить.

Увы, господин, которому приносило немалый доход парфюмерное искусство его раба, был не слишком щедр. Но теперь Аженор сможет осуществить задуманное. К счастью, еще не забыто первое ремесло, а ужасный запах дубленой кожи исчезнет, когда он пропитает перчатки розмариновой эссенцией. Работа не мешала мыслям, и он снова вспоминал, перебирая в памяти давние годы…

Он родился в Провансе, в солнечном городке, наполненном ароматами цветов, будучи бастардом дворянина, не признавшего его. Маленького наследства, оставшегося после матери, десятилетнему Аженору хватило для того, чтобы поступить в ученики к перчаточнику-парфюмеру.

Долгие годы учения; наконец он подмастерье, но дорога в мастера и возможность открыть свое дело, закрыта. Он давно превзошел своего мастера, но для получения этого звания нужно было заплатить цеху крупный взнос, а денег не было, ведь работать на себя подмастерье не мог.

Оставаться вечным подмастерьем было тяжко, и однажды у него случилась ссора с мастером, окончившаяся трагедией. Сердечный приступ, падение, удар виском об угол стола и смерть. Никто не поверил Аженору, что не его рука нанесла роковой удар.

Галеры; два года, проведенных на цепи у весла, работа до изнеможения под палящим солнцем, ударами бича и проклятьями. Задыхаясь от жажды, терпя голод, не имея возможности даже пристойно справить нужду. Он был почти счастлив, когда встреча с берберскими пиратами положила конец каторге, но его злоключения на этом не кончились. На невольничьем рынке его купил флорентийский купец; так он стал рабом во второй раз.

На сей раз его ремесло помогло ему избежать непосильной работы: хозяин, отец Дианы, высоко оценил искусство, с которым он готовил душистые масла и притирания. Диана тогда была совсем маленькой, и кто знает, отчего она потянулась именно к нему, рабу своего отца, мрачному нелюдиму. Но за годы, проведенные здесь, она стала ему так же близка и необходима, как и он ей. Недавняя смерть ее матери еще больше сблизила их, и он страдал при мысли о том, какой удар нанесет ей скорая женитьба отца. Если б только он мог взять на себя эту боль… Но он мог только быть ее другом и изредка делать маленькие подарки.

…Перчатками Диана осталась очень довольна:

– Ах, как здорово пахнет! – она приложила ароматную перчатку к лицу. – Куда лучше, чем от той надутой синьоры, которая сегодня была у нас в гостях! – и вдруг расплакалась.

Будущая мачеха. У Аженора сжалось сердце. Но чем он мог помочь? Она прижалась к нему, заливая горькими слезами кожаный фартук, и он молча обнял ее, не зная, как и чем утешить. А потом оба вздрогнули от неожиданности, услышав визгливый вопль:

– Да как ты смеешь прикасаться к барышне, грязный раб! – стоявшая на пороге маэстра тряслась от гнева. – Прочь руки! Я немедленно расскажу синьору о том, что ты совращаешь его дочь!

– Уходи! – подняв голову, закричала Диана. – Я тебя ненавижу!

Попытки увести ее ничего не дали, не помогли и уговоры Аженора. Когда женщина с лицом, расцарапанным разъяренной воспитанницей, убежала, Диана, всхлипывая, вцепилась в его руки:

– Отец тебя накажет, да? Что же делать? Это я во всем виновата!

– Не вини себя, синьорина, – мягко сказал он. – Любое наказание можно пережить.

– Я была такой глупой! – она зарыдала еще горше, чем прежде. – Плакала из-за мачехи… Да пусть мой отец женится хоть сто раз, лишь бы тебя не тронули!

Когда вошли двое вооруженных слуг, Диана побелела. Аженор погасил нагревающий реторту огонь и, ободряюще улыбнувшись девочке, пошел впереди своих сбиров. Те молчали, смущенные присутствием барышни. Ступени подвальной лестницы; такой длинной прежде, такой короткой сейчас. И маленькая ладошка сжимает его пальцы, сжимает упрямо, несмотря ни на что…

– Иди, синьорина, – тихо сказал он, увидев своего надменного господина, стоявшего посреди внутреннего двора. – Иди, мое сердечко, все будет хорошо.

Она не верила, и даже грозный окрик отца не заставил ее повиноваться. Маэстра и две служанки увели ее силой. Заплаканное личико напоследок промелькнуло перед ним, затихли рыдания за дверями палаццо…

Его поставили на колени, и он в последний раз поднял глаза к небу, вглядываясь в серп луны, блеснувшей среди облаков.

Она была такой юной, беззащитно-тонкой и невыразимо прекрасной.

_____________

*Calendimaggio – праздник встречи мая, пышно отмечавшийся в средневековой Европе.

Одержимая

Вывеска придорожной гостиницы мелькнула на горизонте как нельзя более кстати: хляби небесные снова разверзлись, и хлынул проливной дождь. Шевалье Ив де Грумениль пришпорил увязающую в грязи лошадь, стремясь как можно скорее добраться до крыши над головой.

Вот и двор гостиницы; хозяин уже ждал на пороге с низким поклоном, отдавая дань уважения молодому дворянину в мундире конных гренадер Короля-Солнце.

– Я останусь здесь до утра, – сказал Ив, проходя в дом. – У вас есть свободная комната?

Хозяин поспешил заверить, что и комната, и ужин будут немедленно готовы для гостя, а это было все, чего желал сейчас Ив. Сбросив промокший плащ и шляпу, он небрежно откинул со лба темные волосы, завившиеся от влаги в спутанные локоны, и огляделся.

Зал почти пуст: похоже, непогода и бездорожье удерживали дома и путешественников, и обитателей этих мест. Только одно почтенное семейство вкушало ужин за длинным столом, и шевалье учтиво поклонился. Сурового вида пожилой мужчина, похожий на дворянина средней руки, немолодая, но приятная дама, а также… Ив непроизвольно расправил плечи, – прелестная хрупкая девушка с нежным цветом лица и задумчивыми карими глазами.

Ни сам шевалье, ни его поклон не остались незамеченными: пожилая чета не менее учтиво поклонилась в ответ, продолжая трапезу. А когда Ив прошел к пылающему очагу, чтобы согреться в ожидании ужина, дамы проводили его заинтересованными взглядами. И у девушки при этом так очаровательно дрогнули крылья тонкого носика и приоткрылись в безмолвном выдохе пухлые губы, что Ив почувствовал себя польщенным. Однако более существенных знаков внимания не последовало.

В молчании закончив свой ужин, семейство отправилось на покой, но поднимаясь по лестнице, девушка осмелилась бросить на шевалье осторожный взгляд, который он тут же перехватил.

– Мишель! – немедленно окликнула мать свое замешкавшееся чадо.

Вздрогнув, девушка поспешила за родителями, а Ив разочарованно вздохнул. Он не был дамским угодником, готовым волочиться за каждой юбкой, но в этой барышне было что-то удивительно трогательное и волнующее. К тому же, он ей явно понравился, – Ив это чувствовал. Но время было упущено, и знакомство не состоялось. Ах, будь он решительнее!..

Шевалье поужинал уже без особого аппетита, удовлетворившись половиной жареной пулярки, горстью цукатов и стаканом сансеррского вина. Мысли о кареглазой Мишель все не выходили у него из головы и, поднявшись после ужина наверх, он не сразу вошел в отведенную ему комнату.

Дрожащая полоска света под дверью соседнего номера остановила его. Вдруг изнутри чуть слышно скрипнула половица, и шевалье затаил дыхание.

Кто-то стоял за дверью, тихо, как мышь, явно прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Ив подождал еще немного, но ничего не происходило. Он мысленно назвал себя дураком и вошел в свой номер.

Разделся и лег, но сон долго не шел к нему. Вспомнились матушкины мечты о том, чтобы единственный сын наконец женился и оставил службу, обосновавшись в их маленьком замке в Нормандии.

Ив закрыл глаза, и ему представились увитые плющом башни Шато-Грумениль в нежно-розовом рассветном сиянии. Совсем скоро он увидит их, и беленые известью маленькие домики в окружении яблоневых садов, ощутит ни с чем не сравнимый, пропитавший все вокруг аромат яблочного сидра…

Ах, этот аромат! Неужели всему виной именно он? Он, и дождь, который стократ усиливает все запахи. Ив вспомнил полный пугливого любопытства взгляд Мишель. Кто знает, возможно, матушка была все-таки права, говоря: «Запах твоих волос – великий дар. Есть люди, которых богиня Венера при рождении целует в макушку, даря им частичку своей силы. И эти люди всегда будут желанными для многих. Ты один из них. Твой аромат способен свести с ума любую женщину».

Ив только краснел в ответ. Свести кого-то с ума ему пока не довелось: все его женщины были так ветрены, и увлечения быстро проходили, никому не разбивая сердца. Но однажды он шутки ради спросил: «На что же похож этот запах, матушка?» Та рассмеялась: «Пожалуй, он точь-в-точь как яблочный сидр. Такой же сильный и опьяняющий…» Ив грустно улыбнулся, вспомнив эти слова, и заснул.

В середине ночи он проснулся от ощущения какой-то помехи. Машинально повернулся на бок, и сон мгновенно испарился, когда рука наткнулась на лежавшее рядом неподвижное тело. Рывком сев на постели, Ив схватился было за кинжал и тут же ошеломленно замер.

Огонь в камине давал не так много света, но его оказалось достаточно, чтобы разглядеть ту, что безмятежно спала в его постели, облаченная лишь в ночную сорочку. Это была Мишель.

– Бог и все его ангелы… – вырвалось у шевалье.

Заколотившееся сердце тут же растерянно сникло. Как она попала в его постель, и куда, черт возьми, смотрела мать этой девушки? Быть может, Мишель выходила ночью и перепутала комнаты, не заметив, что в кровати лежит кто-то еще? Или ему устроили бесчестную ловушку? Но в то, что такие почтенные на вид люди способны на подобную низость, не верилось.

Как же быть? Отнести ее на руках в номер? А если проснется мать и поднимет крик? Нет, уж лучше он сам разбудит глупышку. Встав, шевалье запалил свечу и оделся. Присел на краешек постели, и застыл в нерешительности, глядя на спящую девушку.

Как она очаровательна! Он не был бы мужчиной, если бы остался равнодушен к ее невинной прелести. Мишель тихо посапывала, свернувшись клубочком, каштановые волосы рассыпались по подушке, тени от густых ресниц темными полукружьями лежали на нежных щеках. От тоненькой фигурки исходило такое умиротворение, что будить ее казалось преступлением, но Ив все-таки решился.

Ему пришлось долго трясти Мишель за плечо, прежде чем та распахнула глаза, и личико ее исказилось ужасом при виде молодого человека. Ив поспешно накрыл ладонью ее дрожащий рот:

– Тихо, мадемуазель! Вы в моем номере, и как вы сюда попали, я не знаю. Поэтому не стоит кричать, клянусь честью, я не сделаю вам ничего дурного. Вы мне верите?

Страх постепенно ушел из расширившихся глаз девушки, помедлив, она кивнула. Ив неохотно убрал ладонь, и Мишель вжалась в спинку кровати, до подбородка натянув одеяло:

– Отвернитесь, пожалуйста, сударь! И позвольте мне уйти…

– Не раньше, чем вы объясните, как попали сюда, – возразил Ив, стараясь не подавать вида, как растрогал его ее нежный голос.

– Простите! Я не могу, сударь. Если кто-то узнает, что происходит со мной…

Ив решительно не понимал, но его любопытство не становилось от этого меньше.

– Я никому вас не выдам, клянусь честью. Говорите, и ничего не бойтесь.

– Я одержима дьяволом, – собравшись с духом, всхлипнула Мишель. – Я хожу во сне. Мои родители скрывают это, но если кто-то узнает… Меня сожгут на костре!

– Пресвятая Дева, – выдохнул пораженный Ив. – Бедняжка… Что же нам с вами делать?

– Вы меня не боитесь? – изумилась Мишель, явно ожидавшая ужаса или отвращения.

– Чего же мне бояться? Моя сестра тоже ходила во сне, но никто из близких никогда не считал ее одержимой. У нее это прошло с возрастом, пройдет и у вас, милая мадемуазель.

Он деликатно отвернулся, когда она пошла к двери, ежась от стыда в своей сорочке.

– Простите меня, – вдруг услышал он. – Это все ваш аромат, сударь, он такой… волнующий. Мне кажется, если бы не он, я бы не пришла сюда. Но прошу вас, не говорите никому, что я была здесь! Мои родители не переживут, если я буду опозорена и никто не возьмет меня замуж…

– Что ж, – тихо сказал Ив, чувствуя, как сладко сжимается сердце. – Тогда это сделаю я.