Танцуй, танцуй (женский рассказ)

Глава 1

Кричащие афиши на входе в клуб, подсвеченные разноцветными лампочками, зазывали и обещали. Нечто волнующее и... невнятное. Павел так и не понял, в чем же "фишка" этой программы. В зале царил традиционный полусвет-полумрак, гремела музыка, под которую на круглой сцене в центре сменяли друг друга почти неодетые девушки. Компания Костиных друзей расположилась у самой сцены, в перерывах между номерами торопились произнести очередной тост, пожелать, как водится, юбиляру "еще столько же лет...". Павел начинал скучать и уже мысленно ругал себя за то, что "повелся" на Костины обещания чего-то экстраординарного. Уж лучше бы Костя организовал шашлыки на даче!

Внезапно музыка смолкла. Стало тихо. Даже бильярдисты в соседней комнате притихли и на цыпочках вышли в зал. Свет погас. Откуда-то потянуло холодным воздухом, словно порывом ветра открыло окно.

— Вот, сейчас, — прошептал Костя на ухо Павлу. — Я уже два раза видел. Прошлый раз одного деда увезла скорая. На них шикнули. Издалека постепенно нарастала барабанная дробь, но вдруг остановилась, словно отряд барабанщиков замер, не решаясь приблизиться. В полной тишине мужской голос глухо прошептал: "Потанцуй, Саломея, потанцуй для меня, я исполню любое твое желание''. Снова зазвучали барабаны. Голый ритм то быстрее, то медленнее, то тише, то громче. Почти осязаемый, почти видимый. И в такт им, на все лады глухой мужской голос повторял одно и то же: "Потанцуй для меня, Саломея!"

Внезапно его голос поднялся до крика, до стона страсти, и слепящий белый луч ударил в середину танцевального круга. Там, в белом его пламени, сидела согбенная фигура, похожая на большую темную птицу.

Павел невольно вскрикнул и вскочил с места. Удар барабана и стон. Она встала, вскинула голову. Темные кудри волной спадали по спине, продолжением темного плаща. Зал охнул единым порывом. Снова удар, снова стон, более длительный. Девушка взмахнула руками, словно раскрывая крылья, замерла, запрокинув голову. Мгновение неподвижности вдруг разразилось бешеным ритмом барабанов и все того же крика-стона: "Танцуй, Саломея!"

Дальнейший танец смел, уничтожил все вокруг: девушка двигалась в бешеном нечеловеческом ритме, изгибаясь невероятным образом, вокруг вился ее плащ и змеились длинные волосы. Было видно, что под плащом она совершенно обнажена, но рассмотреть в этом вихре движения ее тело было невозможно. Кто-то в зале закричал. Послышался звон стекла. Зал в забытье скандировал в такт стонам невидимого мужчины: "Танцуй, Саломея!" Она упала на спину, изогнувшись в призывной позе страсти. На мгновение открылось зрителям все ее великолепное, ослепительно сияющее тело. И в следующий миг она перевернулась, сгруппировалась, скрылась под своим плащом, скрылась под покровом волос.

Тишина. Тьма. Зал взорвался, нет, не аплодисментами — ревом. Включили свет. Сцена была пуста.

Костя вытер пот со лба. Павел огляделся: зрители постепенно приходили в себя. Только сейчас он обратил внимание на то, что в зале почти нет женщин. А мужчины... они медленно обретали способность дышать, чувствовать, говорить. Павел с трудом перевел дыхание.

— Ну, что я тебе говорил? — спросил Костя с гордостью, будто это он сам научил девушку этому танцу. — Сила.

Павел молчал, потрясенный. Нет, не в том смысле, что другие мужчины, сраженные волной невиданной, недоступной им чувственности. Павел испытывал нечто другое: он видел Силу. Нечеловескую, нездешнюю. Темную. Эта Саломея была и не была той девушкой, которую он встретил в парке. Провинциалочка Сола, приехавшая за счастьем в столицу могла стать и светлым ангелом, и мстящим демоном. Кем же она стала?

Музыканты в зале заиграли что-то медленное, расслабляющее. Зрители вернулись к напиткам и еде, на круге танцевало несколько пар. Павел выбрался из-за стола.

— Ты куда? — спросил Костя. — К ней не пустят.

Но Павел не слышал.

В коридоре, ведущем к гримерным и администрации, ему преградил дорогу здоровенный детина:

— Вы куда?

— Мне надо поговорить с Саломеей, — твердо сказал Павел.

— К ней нельзя. Ни под каким предлогом, ни по какому поводу.

— Нельзя так нельзя, — покладисто согласился Павел. — Но, вы не могли бы передать ей пару слов? На словах.

Верзила равнодушно молчал. Павел достал из кармана зелененькую бумажку, протянул. Тот даже не пошевелился. Павел достал еще. Это было все, что он имел из наличности, но Павел надеялся, что 200 долларов за одно предложение хватит. Верзила взял деньги.

— Скажите ей: здесь доктор Айболит. Верзила заржал: - Чего?

— Здесь доктор Айболит. А дальше — как она скажет.

— Вась, — крикнул охранник кому-то, — иди постой, мне надо.

Его сменил точно такой же — крупношкафный и безликий детина. Павел ждал. Охранник вернулся через минуту:

— Иди. У тебя пять минут. Через пять минут приду. И смотри, ежели что.

— Убьешь, — согласился Павел.

— Не-а. Изуродую. И отпущу, чтобы мучился. Давай.

Она сидела в кресле у большого зеркала, подперев голову рукой, и медленно пила апельсиновый сок. Волосы связаны узлом на спине, на плечах мещанский розовый халатик в цветочки. Не обернулась, смотрела на Павла в зеркале врубелевскими глазами.

— Сола, — прошептал Павел...

Она все так же молчала, потягивая сок. Непонятное раздражение вдруг вспыхнуло у Павла в груди. Он снова вспомнил, как она не приняла его стремление помочь, вспомнил глупую парочку, тапочки и туфли на сиденье своей машины:

— Ну и чью же голову приносят тебе на блюде? — едко спросил Павел.

— Или, может, гонорар? Это лучше.

После такого танца у всех не то, что стоит, столбняк нападает!

Сола молчала.

— Почему ты сбежала? Я предложил тебе выход — нормальную работу, жилье. А ты — сбежала, босиком. Потянуло в стрип-бар? На фига я покупал те тапки? Что ты молчишь? Объясни толком!

Ответом ему была тишина. В дверь постучали:

— Эй. Доктор. Тебе пора.

Павел вышел, так и не услышав от Соломеи ни слова. Она даже не обернулась к нему, просто смотрела из зеркала, попивая свой дурацкий сок.

Он понял, что не может сейчас вернуться к друзьям, продолжить вечеринку, слушать музыку, вести легкий разговор, что-то жевать и пить. Вновь возникло ощущение неправильности происходящего, где-то допущенной неуловимой ошибки. Нарастало раздражение на ночную птицу Солу, сменившее восторг, охвативший его во время ее танца. Это она, она, поступала неправильно! Нарушала покой и разрушала бытие. Будоражила воображение, отнимала силы, ничего не давая взамен.

Ее переменчивые глаза: то ясные, то сумеречные, то чистые, то грешные, манили куда-то, но не понять, куда, обещали нечто, чему не давали названия, упрекали в чем-то, но не объясняли, в чем же вина... Ее тело пьянило, и одновременно хотелось ему молиться, как божеству, и становилось страшно от желания им обладать и немыслимо больно от невозможности просто прикоснуться.

Павел не пошел домой. Квартира показалась ему камерой, склепом, клеткой. При мысли о закрытой двери, о замкнутом пространстве квартиры накатывали тошнота и удушье. Он бродил по городу, не различая улиц, не помня, кто он и куда идет. Под утро забился в какой-то дальний парк и уснул, свернувшись на грязной, полусломанной скамейке. Ему снился голос, он укоризненно говорил: "Эх, ты, ну что же ты..." Снился чей-то плач или стон, тяжелое дыхание, как во время любовных утех, и чистый смех, будто сыпали стеклянные шарики в хрустальную посуду. Потом ему приснилась Тишина. Именно так, с большой буквы, и у Тишины был цвет. Не черный, а мутно-серый, вязкий. Как может цвет быть вязким, ведь это качество материальной субстанции? Но он был именно вязким, прилипал к рукам и ногам, утягивал куда-то в глубину.

Затем все эти фантасмагории разом исчезли, и над Павлом склонилась небритая рожа.

— Живой али нет? — спросила рожа.

Павел разом проснулся и сел. Рожа

была вполне реальна и сидела на обшарпанном теле.

— Живой, — разочарованно протянул бомж и побрел в кусты, что-то недовольно бормоча под нос. Не обломилась-де добыча.

Павел взглянул на часы и вскочил: 12.00! Затем вспомнил, что сегодня суббота и что он выходной, но облегчение не наступило. Проверил карман: невероятно, но бумажник на месте. И как же его не обчистили? Павел вышел из парка, тормознул машину и почему-то назвал адрес ночного клуба. Водитель хмыкнул, наверное, внешний вид Павла наводил на определенные размышления.

Разумеется, клуб был закрыт. Павел обошел вокруг дома, заметил еще один вход, и эта дверь не была заперта. Более того, на двери висела табличка: "Администрация". В коридоре было темно, но где-то в глубине помещения слышались голоса. Павел пошел на голос. В комнатке с табличкой "бухгалтерия" ("Надо же, все как в обычной конторе!" — подумал Павел) сидел уже знакомый Павлу детина и востроносая дама неопределенных лет, из тех, кому всегда "за..". Парочка попивала кофеек и обменивалась несмешными анекдотами.

— О! Доктор, ты что, забыл чего? — детина узнал Павла.

— Забыл. Адрес Саломеи. Только денег у меня сейчас нет при себе.

— Слушай, а что за вид у тебя? Вроде ночевал на вокзале.

Павел ничего не ответил. Детина усмехнулся:

— Не тушуйся парень, после ЕЕ танцев и не такое с людьми бывало. Ты еще легко отделался. Вчерашнее шоу

было... не на полную силу, полегоньку. А денег мне твоих не надо. Нет у нас ее адреса. Такое условие было.

Востроносая тетка согласно закивала: нет адреса.

Павел поверил, вздохнул:

— Что же, вечером приду.

— Не стоит. Уехала она. Вдруг уволилась и уехала. Босс вопил часа полтора, аж клиенты занервничали, в зале слышно стало. Его понять можно: это же золотой источник! А Сола слушала молча. Босс утомился, меня позвал, я ее самолично на вокзал отвез.

— И куда она уехала? — голос Павла дрогнул.

— А понятия не имею. Пока я ее сумку доставал из багажника да за стоянку расплачивался, она исчезла. То ли

тачку тормознула, то ли в маршрутку вскочила. Там как раз рядом маршрутка отправлялась. Да ведь ночь была, не видно ни фига. Меня босс чуть не убил.

Охранник помолчал, переваривая вновь ночные события. Потом добавил, ни к кому не обращаясь:

— К лучшему это. От таких танцев можно крышей двинуться. Сила-а-а. А когда пришла наниматься — никто бы не подумал: так девчонка как девчонка, смазливая, лохматая. Босиком! Я в тот день дежурил. Представляешь, паря, в городе — босиком?

— Представляю, — буркнул Павел. — Пока, спасибо за информацию.

В квартире стоял полумрак: окна плотно зашторены. На полу, на самой средине комнаты лежало большое пышное, кудрявое перо. Сердце Павла гулко застучало, зачастило. Он вытер ладонью глаза, отгоняя наваждение: опять! Свет, нужен свет! Выключатель щелкнул, но свет не зажегся. Павел подошел ближе, присмотрелся, наклоняться ниже не стал: словно что-то его удерживало. Края пера трепетали, как под дуновением ветра. Но выглядели немного странно: посеревшими, неровными, будто обуглившимися. Павел прошел к окну, не сводя взгляда с видения, нащупал штору. А перо под его взглядом слегка задрожало, его края стали мягко осыпаться. Так осыпается пепел от прикосновения, теряя форму, обращаясь ни во что. Павел, наконец, отдернул штору...

Комнатные тапки... разбросанные с позавчера газеты... недопитая бутылка минералки... танцующие на солнечном луче пылинки... Почему ему кажется, что где-то совсем недалеко выбивают ритм невидимые барабаны? И шуршат, разворачиваясь, крылья нездешней грустной птицы, что вновь отправилась в путь на поиски своей судьбы?

Комнатные тапки... разбросанные с позавчера газеты... недопитая бутылка минералки... танцующие на солнечном луче пылинки...

Где же ты, Сола, одинокая душа, печальная птица? Вернись, дай заглянуть еще раз в твои полуночные глаза и обрести то важное, чему не нахожу имени, но лишь оно несет в себе смысл быть....

Саломея — иудейская принцесса, падчерица Ирода Антипы. Один из персонажей Библии (однако, там она не упомянута под собственным именем). Известна своим мастерством танца, который очаровал Ирода так, что он согласился выполнить любое ее желание. Саломея потребовала убить пророка Иоанна Крестителя, и ей была принесена на блюде его голова.