Такая любовь

Глава 1

Дмитрий Вересов

Такая Любовь

1

Михаил, старший сын купца первой гильдии Шполянского Льва Эмильевича, был по окончании гимназии отправлен в Петербург, обучаться у знаменитого адвоката Оскара Осиповича Грузенберга, доброго знакомца отца.

Григорий, младше Михаила на год, чуть не плакал от зависти.

— Вот Миха, вот счастливчик, в столице жить будет!

Отец только усмехался в усы:

— Не чепурься, Гриня, вот закончишь с медалью – будет тебе столица, да такая, что Мишка обзавидуется.

И весь год Гриша усердно корпел над учебниками, ибо твердо знал — батя слово держит. И вот когда он, трепеща от волнения, подал отцу маленькую, но увесистую медаль с фигурой Минервы под горделивым словом «Преуспевающему», тот подбросил золотой кругляшок на ладони, вгляделся опытным взором и проговорил:

— Однако ж, все по-честному, девяносто девятая проба… Что ж, похвально. Завтра утром пойдешь в женскую гимназию, спросишь мадам Нонжар…

— Зачем это?

— А затем, что в твоем знании наук я уверен, а вот французский у тебя недостаточен.

— Но у меня высший балл!..

— Для Екатеринослава он, может, и высший, а вот для Парижа…

— Парижа?!

— Парижа-Парижа. Едешь ты, братец, держать экзамены в знаменитую Политехническую Школу. Нельзя, чтобы ты там осрамился…

Перед самым отъездом Гриши пришло письмо от старшего брата. Михаил почтительно извещал, что в Школу Правоведения поступать не будет, а намерен учиться в Военно-Медицинской академии, куда его берут на казенный кошт.

— Вот видишь, мама, Мишка станет доктором и вылечит тебя, — заявил Гриша.

— Ай-вэй, Мойшенька, конечно, хороший сын, добрый сын, но, чует моё сердце, не доживу я…

Мать зашлась кашлем, поднесла ко рту платок. На белоснежном полотне проступили капли крови.

— Рехия, милая, тебе нельзя волноваться, — забеспокоился Лев Эмильевич. – Может, капелек? А хочешь, спустимся в сад. Вечер дивный, нежаркий.

— Нет, хочу отдохнуть… А вы ступайте.

Когда отец с сыном вышли из спальни, Гриша проговорил тихо и задумчиво:

— А Мишка-то, похоже, выкрестился. В военные заведения нам, евреям путь закрыт.

— Он взрослый мальчик, как решил – так решил. Только не вздумай при матери ляпнуть. Это убьет ее.

Сам Лев Эмильевич был человеком совершенно нерелигиозным, ни кашрут, ни день субботний не соблюдал, в синагогу заходил только переговорить с нужными людьми. Не всем в городе это нравилось, но Шполянский был достаточно богат и влиятелен, чтобы недовольство было сколько-нибудь явным. Молчала и набожная Рехия, хотя откровение небрежение устоями со стороны беспредельно любимого и почитаемого мужа крайне огорчала ее. Лев видел терзания жены, но до объяснений, что сущность Единого Создателя непостижима и стоит неизмеримо выше всех религий мира, не снисходил – подобный тезис не для простеньких мозгов полуграмотной Рехии.

Предстоящий отъезд младшенького она переживала тяжело: не ела, не спала, много плакала, много молилась. Но в последний день словно встряхнулась, поднялась ни свет ни заря, напекла пирожков, поджарила курочку – любимому Герцеле в дорогу. Просилась проводить его до самого Киева, муж и сын насилу отговорили. Так что отправился Гриша в сопровождении Семена Циперовича, старшего приказчика Шполянского-старшего.

В Киеве Семен посадил Гришу в международный вагон на Варшаву. Там это вагон прицепили к поезду до Парижа. На Северном вокзале, в полном соответствии с инструкциями, Гриша взял таксомотор и доехал до улицы со смешным названием Шерш-Миди, где располагался мужской пансион мадам Нирман.

***

Если Михаил и по облику, и по характеру был точной копией отца, высокого, статного, похожего больше на польского князя или гвардейского полковника, чем на еврея купеческого звания, то Григорий пошел в мать. Тоненький, большеглазый (мы, живущие в ХХI веке, увидели бы в нем большое сходство с Дэвидом Теннантом, блистательным «Доктором Кто» и демоном Кроули), тихий, упорный, бережливый. Щедрое ежемесячное содержание, высылаемое отцом через банк Ротшильдов, оставалось почти нетронутым. Канцелярские и гигиенические принадлежности, капустно-овсяные табльдоты у мадам Нирман, биточки в студенческой столовой, иногда – чашечку кофе на Иль-Сен-Луи… Обязательная форма – темно-синие мундирчики и панталоны кирпичного цвета – избавляла от необходимости модно одеваться, а плотная программа Школы почти не оставляла времени на парижские соблазны. Помимо точных, естественных и инженерных наук кадеты, по давней традиции именовавшие себя «иксами», изучали географию, историю, философию и латынь. В расписании также находилось место шахматам, гимнастике, фехтованию, стрельбе, а по пятницам первогодки ходили в Манеж заниматься верховой ездой. За Шполянским была закреплена муругая кобылка Гайа, изящная и своенравная. Прожив первые восемь лет в деревенской колонии Веселая, Гриша в лошадях понимал, и к середине первого занятия всадник и лошадка подружились.

И это был его единственный друг. Имелся еще сосед по комнате, сын варшавского виноторговца Лешек Жижморский, упростивший себя до почти французского Алексиса Жиморо, но назвать того другом язык не поворачивался. Шляхетская спесь и обидчивость уживались в длинном, вертлявом и рыжем Алексисе со склонностью к ядовитым сплетням и подловатому шутовству. По-французски он объяснялся через пень-колоду, понимал и того хуже, так что Грише приходилось растолковывать ему смысл лекций, а заодно решать уравнения, чертить чертежи, учить грамотно пользоваться шпаргалками. За эти услуги сосед удостаивал его своего снисходительного покровительства, стал называть «пти-Грегуар», иногда угощал кофе с капелькой ликера, просвещал по части карт, выпивки и женщин. Когда же, исключительно благодаря Гришиному уму и сообразительности, они успешно сдали теоретическую механику строгому профессору Лапуэнту, Жиморо решил отблагодарить приятеля практическими занятиями.

В игорном доме Гриша после долгих колебаний решился поставить на зеро пять франков – и внезапно выиграл. Не поддаваясь на уговоры Жиморо, продолжать не стал. Неожиданно свалившееся богатство внесло коррективы в дальнейшие планы, и вместо кабачка на Сен-Мишель два «икса» направились к «Максиму», где тут же заказали «левиафан» шампанского, а на закуску – тюрбо и эскарго. В этом выборе был определенный риск, так как ни один из них не знал, что это собственно, такое. Тюрбо оказалось всего-навсего жареной камбалой, а эскарго и вовсе виноградными улитками. Есть эту гадость Гриша предоставил Алексису, себе же заказал обыкновенный бифштекс. Отужинав, приятели взяли фиакр и рванули в «Фоли-Бержер» смотреть канкан. Там от выпитого шампанского, навязчивой музыки, резких запахов духов и пота, мелькания толстых ляжек танцовщиц Грише стало дурно и, по совету Алексиса, он взбодрился абсентом. Когда они доехали до последнего пункта программы – «веселого дома» на бульваре Распай, его совсем разморило, и ночь он провел в полном беспамятстве на диванчике в передней у сердобольной мадам.

Неделю Жиморо потешался над его фиаско и все подначивал повторить поход в заведение. Потом ему стало не до смеха – распух и потемнел мужской агрегат, каждый поход в туалет сопровождался адской болью. Гриша вызвал врача, врач – карету скорой помощи. Беднягу увезли в клинику, мадам Нирман учинила Грише допрос с пристрастием, после чего выставила в мансарду, а комнату подвергла глубокой санитарной обработке.

Гриша благодарил Создателя за избавление от беды… и, стыдно признаться, от назойливого и в общем-то малоприятного соседа. «Нехорошо так думать, нехорошо, — внушал он себе. – Надо бы сходить проведать… Если через три дня не объявится – так и сделаю».

Жиморо не объявился. Зато пришла мадам Нирман.

— Грегуар, можете возвращаться в свою комнату. Его вещи я убрала в кладовую. Да, и у вас новый сосед.

— Спасибо, мадам, но нельзя ли мне остаться здесь?

— Но… здесь нет отопления.

— Это ничего. Весна теплая…

— Как угодно. Но оплата останется прежней.

Это Гришу устраивало. Никто не мешал заниматься, а из открытого окна так сладко пахло сиренью…

Экзамены за первый курс он выдержал блестяще и удостоился похвалы декана. Он шел по набережной Сены в прекрасном настроении. Увидев в витрине бутика модный бархатный сюртучок, решил вознаградить себя за долгие месяцы лишений. Услужливый приказчик уговорил его прикупить пару лаковых штиблет, шелковую сорочку и ярко-желтый шейный платок. Все это Гриша примерил в магазине и остался настолько доволен, что решил тут же прогуляться в обновках и попросил упаковать форменный мундир и полусапожки. Таким вот щеголем он и явился в пансионат, где его встретила встревоженная мадам Нирман.

— Грегуар, мне телефонировали из госпиталя Амбруаза Парэ. Мсье Алексис совсем плох, он просил, чтобы вы пришли, как только сможете.

— Да-да, конечно… Вас не затруднит отнести это в мансарду?

Он передал мадам Нирман пакет из магазина и отправился ловить таксомотор.

***

— Привет, пти-Грегуар, — прошелестел иссохший бронзовый лысый индеец с ближайшей койки. И только тогда Григорий понял, что перед ним лежит Жиморо.

Он осторожно присел на табуретку, стоявшую возле кровати.

— Здравствуй, Лешек.

— Придвинься поближе. Я уже не заразный. Вылечили, как видишь… — Индеец ухмыльнулся и тут же закашлялся.

— Что произошло?

— Впрыскивали какую-то новомодную плесень. Она убила микробов, а заодно угробила печень и желудок. Такие дела… Умираю от любви. Хотя какая там, к черту, любовь! Знаешь, что такое настоящая любовь?

Гриша озадаченно молчал.

— В тумбочке, в верхнем ящике, мой бумажник. Там фотография. Достань.

Гриша достал карточку. С плотного картонного прямоугольничка ему улыбалась ослепительной красоты светлоглазая брюнетка.

— Дай сюда. – Лешек долго смотрел на фотографию, потом приложил ее к сухим губам.

— Кто это? – тихо спросил Гриша.

— Анна. Не Ханна, а именно Анна. Она просила, чтобы ее называли именно так… Из-за нее меня и услали в Париж…

— Как так?

— Отец не хотел, чтобы я водился с циркачкой, а когда узнал про нашу тайную помолвку…

— А она?

— Не знаю. Может, ищет меня, а может, решила, что я ее бросил… Сделаешь для меня одну вещь?

— Все, что скажешь.

— Зайди в Сан-Сюльпис, найди там отца Стефана, попроси его придти сюда. Это мой духовник… а эти мерзавцы отказываются посылать за ним, говорят, здесь свой кюре… Ты извини, я понимаю, что твоя религия…

— Моя религия не при чем. Я все сделаю.

— Спасибо… Теперь иди, я устал…

Гриша поднялся.

— Буду молиться за тебя, Лешек… Да, и ты спрашивал про настоящую любовь. Мне кажется, я знаю. Она такая красивая, у меня все плыло перед глазами, стоило лишь взглянуть на нее. Но она была возлюбленной Мишки, моего брата… Она уехала, а потом уехал он. Не думаю, что они теперь вместе…

— Найди ее. Как ее зовут?

— Ревекка.

— Библейский вы народ… — Жиморо засмеялся и тут же завыл от боли… — Иди, иди…

***

Изнутри собор Сан-Сюльпис казался еще больше, чем снаружи. Лишь по периферии вокруг нефа лепились маленькие, невысокие ниши, каждая со своим алтарем, со своими плитами и надгробиями, со своими статуэтками и барочной живописью, замещающей в здешних церквах иконы. Гриша, от христианства далекий, не знал, как они, эти ниши, называются – в голове вертелись какие-то «притворы» и еще почему-то «базилики».

В центре зала стоял огромный ларь со свечками.

Ему вспомнилось, как Мишка, приехавший на лето из Петербурга, рассказывал про экзальтированных барышень, бегавших на Смоленское кладбище писать записочки какой-то Ксении Блаженной. «Ксюшенька, помоги сдать анатомию!.. Ксюшенька, сделай так, чтобы поручик Петров-Второй на меня посмотрел…»

Ксюшенька, помоги мне…

Чувствуя себя полным идиотом, он подошел к ларю, взял свечу, бросил в щелочку для монет положенные пятьдесят сантимов.

Он медленно двинулся вдоль ниш.

Ксюшенька, помоги мне…

Зажег свечу от соседней, поставил рядом с другими, прямо, крепко вжав в углубление.

Ксюшенька… или кто там еще… дай мне увидеть Ревекку!

Он поднял голову и тут же увидел старушку в черной шляпке.

Она сидела в первом ряду выставленных, словно в театре, стульчиков перед пустой белой стеной. Голова ее была опущена, руки молитвенно сложены, губы что-то шептали.

Взгляд его пополз вверх по белой стене.

И остановился.

Наверху, почти под самыми сводами он увидел деревянный барельеф.

Держа в руках младенца и попирая босой ногой голову змея, стояла на огромном яблоке Ревекка.

Она чуть заметно улыбалась ему.

Только, конечно, это была не Ревекка, а Дева Мария.

Но это уже не имело значения.

Зайти в банк. Взять денег на билет до дома. Расспросить отца. Расспросить Маргулиса, отца Ревекки. Узнать где она. Ехать к ней.

Быстрым шагом он вышел из храма, так и не дождавшись отца Стефана…

***

— Один момент, месье. Сейчас принесу требуемую сумму.

Гриша кивнул.

— Это черт знает что! Третий месяц нет перевода!

Русская речь заставила его обернуться.

Темноволосый мужчина в светлом костюме был очень зол.

— Надо связаться со Стокгольмом, узнать, с чего они тянут вола за бейцы, — энергично отозвалась кудрявая дама в модном платье с высокой талией и украшенным искусственными розами лифом.

— Злата, либхен, кель выражанс! Здесь тебе Европа, а не крыжопольский базар.

— И шо? Или кто-то что-то поймет?

— Я тебе уже объяснял, что дело не в Стокгольме. Это все чертов Горький с его Капри. Все свои гонорары спускает на эту проклятую школу! Нет, я обязательно нажалуюсь Старику, когда он вернется.

— Надо понимать, поход в «Тур-д’Аржан» отменяется, и мы зря прихорашивались? – насмешливо проговорила вторая дама, помоложе.

От звука ее голоса Гриша вздрогнул и непроизвольно выкрикнул:

— Ревекка!

Все трое удивленно взглянули на него.

— И шо это тут за херувимчик? – поинтересовалась Злата. – Назови себя, юноша.

— Я… я Гриша. Брат Михаила Шполянского.

— Да? И хто такой Михаил Шполянский?

— Ну…

— Я знаю этого мальчика, — сказала Ревекка, — хоть он и сильно подрос с нашей последней встречи.

— Надо же, Гриша, — мужчина улыбнулся. – Тезки. И откуда ты, Гриша?

— Я… из Политехнической школы. А так — из Екатеринослава.

— Еще и земляк! Ну, давай знакомиться, — мужчина протянул крепкую жилистую руку. – Зиновьев, Григорий Евсеевич. Это Злата, моя супруга. Ревекку ты уже знаешь.

Гриша выдохнул, как перед прыжком в воду.

— Вы говорили про «Тур-д’Аржан»? Пойдемте же, я угощаю…

— А он мне нравится, — Зиновьев похлопал Гришу по плечу. – Ну что, дамы, поехали кушать.

***

В родной Екатеринослав Гриша попал только через два с половиной года, вызванный телеграммой отца. Еле успел на похороны матери. Прибыл и Михаил. Хоть тот и был в цивильном, выправка и речь выдавали в нем человека военного. Братья встретились как чужие, и сказать им друг другу было нечего.

Гришу неприятно резануло, что на поминках распоряжалась худосочная белокурая немка, которую отец запросто называл Варей. Кто это такая, он выяснять не стал, пусть у отца будут свои тайны. В конце концов, у самого Гриши в багаже – семьсот экземпляров запрещенной газеты «Искра» и несколько писем для товарищей по партии.

2

Нэпмана трясло.

Посеревшие пухлые щеки колыхались, как потревоженный студень. Похожие на жирных червяков пальцы судорожно теребили снятый картуз. Колени подгибались, так что пришлось опереться о дверной косяк. Пересохшие губы беззвучно шевелились.

— Слушаю вас, — не поднимая головы, произнес уполномоченный.

— Я… Я пришел сразу как вызвали… Налоги плачу исправно, меня фининспектор в прошлом месяце проверял, на крестьянский заем подписан, к Советской власти всей душой…

Уполномоченный что-то строчил, не глядя на посетителя. Затуманенный взгляд нэпмана различал лишь аккуратный косой пробор, верхнюю дужку очков, расстегнутый кожаный реглан.

— А если вы насчет того клятого вагона, так я уже все вашим товарищам изложил… Это все железнодорожники гниды… Не ту накладную подсунули, а я подмахнул не глядя. Хватился только когда на склад с обыском пришли. Я так вашему старшому и объяснил – ошибка это, недоразумение, на кой мне чужая мануфактура? Я же честный коммерсант, вот те крест…

Уполномоченный неожиданно расхохотался.

— Крест, говоришь? И давно ты покрестился?

Нэпман вздрогнул.

– Простите, я не…

Гэпэушник поднял голову и в упор посмотрел на него.

— Ты, Наташка, я смотрю, совсем з глузду зъихав…

— Ой… — глаза нэпмана округлились. – Гриня, ты?

— А то! Присаживайся, не маячь в дверях. — Натан Фарб сделал два робких шага вперед и присел на краешек венского стула. – Закуривай.

Григорий Шполянский протянул через стол пачку «Пушки».

Натан дрожащими пальцами вытащил папиросу, попытался прикурить, чиркнул вхолостую, потом и вовсе сломал спичку. Григорий поднес ему огоньку. Через две-три затяжки Натан чуть успокоился.

— Большим начальником стал, да, Гриня? — проговорил он, оглядывая кабинет.

— Средним, Наташка, средним. Большой начальник – большие хлопоты. А оно мне надо?

— А к нам теперь – насовсем?

— Проездом.

— И шо, по мою душу? Так я вже объяснял за мануфактуру…

— Твоя мануфактура меня не интересует.

— Тогда шо?

— Скажи, когда ты последний раз видел Льва Эмильевича, моего отца?

— Тю! Дык в самом начале Империалистической, на свадьбе евонной… Ну, потом пару раз мельком — они в Черный Лес съехали, в городе он нечасто появлялся…

— Погоди-погоди, какой еще свадьбе?

— Он на Варьке-лютеранке женился, ты не знал?

— Я был далеко…

Далеко… В 1916 Зиновьев с помощью немцев переправил Григория в Швецию, в помощь Урицкому. В контакте с Парвусом они организовывали проезд большевистского руководства из Швейцарии в Петроград. Сопровождая Ленина на конспиративную квартиру, он встретил там Ревекку… В черной кожанке с красным бантом в петлице, с маузером на крутом бедре она была невообразимо притягательна. «Бекка, милая, я так скучал по тебе», — прошептал он в прихожей. «После, Шполянский, после», — сурово отвечала она, но губы и глаза говорили совсем другое…

— А в восемнадцатом на город двинулись петлюровцы, и Лев Эмильевич в одиночку…

Григорий слушал вполуха – эта версия была ему известна, причем из нескольких источников.

— Кто-то видел тела? Опознал?

— Ну о чем ты говоришь? Люди гутарят, дом дотла сгорел, десяток горелых трупов нашли на пепелище, еще пяток дохлых гайдамаков – на дворе.

— Где похоронили? Как?

— Как-как! Кверху каком… В байрак стащили, землицей присыпали – и все тебе церемонии. Времечко-то веселое было…

В начале веселых времен Гриша и Ревекка были направлены в наркомат по иностранным делам, который возглавлял Урицкий. А когда столицу перенесли в Москву, Моисея Соломоновича поставили во главе Петрочека, созданного на месте грозного ВЧК Дзержинского. Он забрал с собой Григория, а Ревекка напросилась сама – в конце концов, она боец революции, а не пишбарышня, пусть и на комиссарском пайке. На новом месте Ревекка работала с арестованными, Григорий – с бумажками. В известном доме в начале Гороховой он занял самый дальний угловой кабинет, откуда почти не слышались крики, стоны, а порой и выстрелы. Им выделили четыре комнаты в роскошной генеральской квартире. В оставшихся трех проживала Женька Шаховская – княгиня и авиатрисса, подруга Распутина, немецкая шпионка, приговоренная к расстрелу и помилованная, кокаинистка и полная психопатка – со своим гаремом смазливых революционных морячков. В ЧК Женька и ее «жоржики» специализировались на арестах и экспроприациях. С каждого удачного «дела» они тащили в дом дорогие вина и закуски, наряды и кружева, золото и драгоценности, которыми Женька щедро делилась с Ревеккой. Пару раз перепало и Грише – соседка одарила его усыпанным бриллиантами зажимом для галстука и непонятно где добытым орденом Андрея Первозванного.

Подруги методы Урицкого не одобряли, считали, что шеф слишком уж миндальничает с контрой, не дает обрушить на головы буржуев всю мощь пролетарского гнева. Законность развел, запретил меры физического воздействия, бессудные расстрелы. И только после убийства Володарского стал пожестче – но недостаточно, недостаточно… Однако, когда самого Урицкого прямо на Дворцовой площади застрелил «народный социалист» Леня Канегисер, Ревекка и Женька ворвались в одну из подвальных камер с табельными наганами и воплями «Вот вам за товарища Урицкого!», укокошив шесть человек из числа первых заложников и ранив еще несколько. Жертв было бы больше, если бы революционных валькирий не скрутили свои же. На другой день их привели к новому председателю ПЧК Бокию Глебу Ивановичу, который, мягко пожурив их за «эксцесс» и напомнив про холодную голову, горячее сердце и чистые руки, пригласил обеих к себе на ужин. Нежнейший судак со спаржей, ароматные настойки, вместо привычного кокаина – кальян на духоподъемных азиатских травах. Неспешная беседа об общих знакомых – целителе Бадмаеве, художнике Рерихе, – о Тибете, Шамбале, тантрическом сексе… От теории плавно перешли к практике. Такие практикумы повторялись два-три раза в месяц.

Гриша прекрасно понимал характер этих «ночных авралов», но решил сделать вид, будто ничего не замечает: он боялся как окончательно потерять Ревекку, так и впасть в немилость у начальства. Но долго так продолжаться не могло...

— … Я и брату твоему Михе за отца твоего рассказывал. Было это в восемнадцатом годе. Он тогда с махновцами в город зашел. И был с ним еще Лева Задов, ну мордатый такой, он еще к вам из Юзовки погостить приезжал. Он теперь в Одессе при вашей конторе в больших чинах. Миха тоже там, доктором…

— Знаю! – с неожиданной злостью выкрикнул Григорий.

…Именно брат стал причиной его расставания с Ревеккой.

Когда Бокия вернули в Москву, он, в качестве особо ценных сотрудников выписал с собой Ревекку Шполянскую и Евгению Шаховскую. Григорий не имел никакого желания присоединяться к их тройственному союзу, но и на прежнем месте оставаться не мог. На место Глеба Ивановича назначили Варвару Яковлеву. Эта морщинистая, прокуренная гарпия, в свои сорок выглядевшая на все шестьдесят, вызывала у Шполянского омерзение и ужас, поскольку чертами лица, манерой двигаться и говорить, общим складом личности она была вылитая Ревекка, точнее, желчная на нее пародия, выполненная злым и талантливым карикатуристом. Иметь такую в начальницах? Да лучше застрелиться.

И Гриша отправился в Москву вслед за женой. Место ему нашлось в орготделе центрального аппарата ВЧК, на приеме входящей документации. Спустя неделю он как бы случайно оказался возле служебного автомобиля Бокия, как раз когда хозяин выходил из него.

— Товарищ Шполянский? Здравствуйте.

— Глеб Иванович, вот, — Григорий вручил Бокию сложенный вчетверо листок бумаги. – Из Петрограда, от Яковлевой.

— Мне?

— Нет, но о вас. Адресовано Дзержинскому.

Бокий развернул листок, принялся читать.

— «Выкачивал деньги из заложников, которых после получения выкупа переправлял через финскую границу… Нарушая служебную дисциплину, сожительствовал с сотрудницами ЧК...» Гриша, но ты же понимаешь, что все это чушь, клевета безумной старухи… Особенно про Ревекку. Варвара сама меня безуспешно домогалась, теперь вот мстит…

— Глеб Иванович, я не могу не передать этот документ в секретариат Феликса Эдмундовича. К тому же, зная Варвару Николаевну, не сомневаюсь что аналогичное письмо направлено в Совнарком, а возможно и лично товарищу Ленину.

— Да-да, спасибо, что предупредил, я твой должник…

Буквально через пару дней Бокий срочно убыл на борьбу с Колчаком, а Ревекка и Женька получили предписание прибыть в Особый отдел Южного фронта.

Во время успешного наступления Красной армии у бывшей княгини случился роман с товарищем Лацисом, и она осела в Киевской ЧК, где через год с небольшим погибла в пьяной перестрелке с сослуживцами. Ревекка же дошла до Крыма, где с азартом занялась ликвидацией остатков белогвардейской сволочи, не успевшей сбежать за границу.

Занималась она этим недолго и вскоре была отправлена назад, в Москву. Сделано это было по жалобе Розалии Землячки, вконец озверевшей от излишне ретивой и инициативной помощницы.

Ревекка вернулась полной маньячкой. С лихорадочным придыханием, с нездоровым блеском в глазах, с неровным пунцовым румянцем на щеках она восторженно рассказывала мужу, как наматывала на швабру кишки из распоротых животов, как раскатывала в царской карете по бульвару, выложенному связанными приспешниками кровавого барона Врангеля, как лично расстреливала из пулемета мальчишек-кадетов… Гриша слушал ее с ужасом и ловил себя на мысли, что никогда еще красавица-жена не была так прекрасна, так дьявольски восхитительна в своем безумии.

Гриша обхватил Ревекку за плечи, принялся покрывать ее горячечное лицо жаркими поцелуями.

— Погоди, погоди, дурень, мне надо умыться…

— Не надо, умоляю… Этот запах… паровозного дыма, пороха, крови, смерти… он так возбуждает…

Она высвободилась из объятий мужа, посмотрела на него со странной, блуждающей улыбкой. Григорий опустил руки.

— Что?..

— А вот у Михаила, брата твоего, на этот счет было иное мнение.

— У Мишки? Но… у тебя с ним было так давно, в другой жизни, и ты была другой, и пахло от тебя сиренью и яблоками…

— В другой жизни, говоришь? Ха-ха. Десять дней назад мы встретились с ним в Симферополе. Отужинали, потом он натаскал дров, воды из колодца, растопил титан… Мы блаженствовали в горячей ванне, а потом провели незабываемую ночь… И вот что я скажу тебе, Гришенька – как мужчина ты и мизинца своего братика не стоишь…

— Другой стал город, совсем другой, — рассуждал между тем Натан. – И люди уже совсем не те. Нет больше богатых и уважаемых – кто сбежал, кто помер от естественных причин, кого ваши в расход пустили. Старого Вольфа Маргулиса помнишь? Младшенькая у него была такая краля, с ней еще Миха ходил… Рива, кажется. Не знаешь, что с ней стало? – Григорий молчал. – Так вот, чекисты расстреляли все его семейство, а детишек малых отдали в коммуну на перевоспитание…

— А твое семейство, стало быть, помиловали?

— Нам просто свезло. Папашу арестовали в пятнадцатом году за подпольное производство и продажу водки. Его освободила революция. Так что теперь он – жертва царского режима и даже получает от Советской власти воспомоществование в три червонца…

— Ну, привет ему. Чаю хочешь?

— Ваш чекистский чаек? Писю сиротки Хаси? Я вас умоляю. Дай мне полчаса, я тебе такой чай подгоню – мечта! Турецкий, крепкий, ароматный.

— Спасибо, не надо.

— А табачку правильного? А то твоя «Пушка»…

— Я же сказал – нет.

— Понятно… Слушай, насчет той мануфактуры. Может, пособишь по старой дружбе, а то меня тут по вашим инстанциям затаскали – то милиция, то прокурор?..

— А охранную грамоту лично от Дзержинского тебе не надо?

— А что, можешь? Неплохо было бы…

— Слушайте, гражданин Фарб, — Григорий резко сменил тон. – Даже у хуцпы есть пределы. Так что, если не хотите у нас задержаться, идите на все четыре и сами разбирайтесь с вашей мануфактурой… Пропуск давайте!

Нэпман Фарб Натан Исаевич, пятясь, с поклонами, вышел из кабинета. Григорий закурил очередную папиросу, снял очки, протер усталые глаза… Да, похоже, никаких прямых свидетельств гибели отца нет, только слухи… Тоже результат…

… Несколько ночей он провел у товарища по работе, не в силах оставаться под одной крышей с Ревеккой. Потом вернулся – крепко присушила его эта ведьма, намертво… Из своих источников, надежных и многочисленных, он знал, что после Бокия Ревекка вступала в связь с Аграновым, Стекольниковым, Склянским, одно время сожительствовала с Коллонтай, пару раз кувыркалась с Троцким, утешала Раскольникова после его расставания с Ларисой Рейснер, сделала несколько заходов на Сталина. Генсек ее не понял, точнее, понял, но совсем не так, как рассчитывала Ревекка.

Григорий узнал об этом из распечатки телефонного разговора, полученной от человека Бокия, ныне начальника Спецотдела ГПУ, ведавшего, в числе прочего, правительственной связью.

«Сталин:

Феликс, как думаешь, на данном историческом отрезке нам нужны нимфоманки в ЧК?

Дзержинский:

Думаю, не нужны. Что касается конкретно данной особы, можем предложить выбор – Соловки или Сухумский заповедник профессора Иванова.

Сталин:

Нет, Феликс, у гражданки к этому делу явный талант, а таланты надо беречь и использовать по назначению. Переведи-ка ее в аппарат Коминтерна, пусть поработает с нашими иностранными товарищами…»

Ревекка с головой ушла в новую работу. Без устали принимала вышеозначенных товарищей, моталась с ними по загранкомандировкам. Теперь они виделись редко, и после каждой «близости» Гриша, памятуя о несчастном Жиморо, долго и тщательно подмывался раствором марганцовки.

В марте 1927-го после двухмесячного отсутствия она позвонила в дверь.

Григорий запахнул халат, вышел из кабинета в прихожую и замер.

В легком норковом палантине, с искрящимися снежинками на высокой меховой папахе она была чудо как хороша.

— Ну, здравствуй… – пробормотал Григорий. – Раздевайся. Чаю, кофе, коньяку, горячую ванну?

— Я на минуточку. Только передать привет от твоего папочки.

— Отец давно мертв.

— Неправда твоя, Шполянский. Живехонек и даже нисколько не состарился. Я-то его сразу узнала, а он меня нет. Назвался Джей Кэтсби. Мы встретились в «Метрополитен-Опера» на Манхэттене. А потом — устрицы, бутлегерское шампанское, упоительная ночь в «Карлтоне»…

— Ты врешь!

— Золотой перстень с головой волчицы?

— Ты могла его видеть в Екатеринославе!

— Красивый шрам в виде буквы А прямо под попой?

— Тебе Мишка мог рассказать про шрам!

— Компрометирующая фотография из моего номера? Мне ее отдали – нью-йоркский гангстер им неинтересен, им нужны другие персоны.

Ревекка не лгала, на фотографии был запечатлен Лев Эмильевич дезабилье. И да, он нисколько не изменился за эти годы…

И все же, все же… надо было исключить малейшую возможность совпадения. Воспользовавшись оказией, Григорий вписал себя в состав выездной комиссии на строящийся Днепрогэс и на пару дней заглянул в родной Екатеринослав. В день возвращения он получил пакет от Бокия. Да, в Нью-Йорке действительно проживал некто Джей Кэтсби, он же Кац, уроженец Варшавы, не последняя фигура в мире организованной преступности. Летом 1927 года Кэтсби умер от ран, полученных в перестрелке с местной полицией.

***

Григорий долго смотрел на спящую Ревекку. Она разметалась во сне, полные алые губы чуть шевелились, под бело-розовой кожей отчетливо проступали голубоватые жилки – артерии, вены. Он знал, что в последнее время она не могла заснуть без морфия, знал, где она хранит флаконы и шприц. Остальное, в общем-то, дело техники. А для верности можно оставить в шприце немного воздуха…

После похорон – торжественных, с речами, оркестром, гробом, покрытым кумачом – Григорий вернулся в опустевшую квартиру, сжег в тазу все фотографии с Ревеккой, потом долго сидел на полу, рядом с кучкой пепла, раскачивался и выл по-волчьи.

Сквозь воздушный тюль занавесок пробивался яркий свет полной луны.